• Название:

    Лесков В. А. Сталин и заговор Тухачевского

  • Размер: 2.82 Мб
  • Формат: PDF
  • или

    Валентин Лесков

    СТАЛИН
    И ЗАГОВОР ТУХАЧЕВСКОГО
    Москва
    «Вече»
    2003
    УДК 882-3
    ББК 66.3(2Рос)8
    Л 50
    С лучшими книгами издательства «Вече»
    можно познакомиться в Интернете на сайте
    www.100top.ru
    ISBN 5-94538-388-0
    © Лесков В.А., 2003.
    © ООО «Издательство «Вече», 2003.

    Заговор маршала М.Н. Тухачевского и группы высокопоставленных командиров Красной Армии
    действительно существовал в 1930-е годы. Это реальность, а не плод больного воображения И.В.
    Сталина и его окружения или тем более следователей из НКВД. Историк Валентин Лесков
    раскрывает как внутренние, так и внешние движущие силы заговора, на богатом фактическом
    материале показывает малоизвестные стороны жизни и деятельности советских и зарубежных
    политиков, военных, дипломатов, разведчиков. Особое внимание уделено сторонникам полной
    реабилитации Тухачевского, действовавшим в период хрущевской «оттепели» и вновь
    оживившимся в ходе горбачевской «перестройки».

    ПРЕДИСЛОВИЕ
    Необходимо сказать несколько слов относительно обстоятельств появления
    настоящей работы.
    Интерес к личности Тухачевского и его друзей появился у автора после
    ознакомления с блестящей книгой, посвященной тайной кремлевской истории
    (Сейерс, Кан. Тайная война против Советской России. М., 1949). В те давние
    времена казалось невероятным и непонятным: почему столь крупные люди, все
    получившие от Советской власти, ринулись вдруг в крайне опасную
    политическую авантюру, когда им было положено по роду их деятельности
    заниматься только военными делами и защищать Советскую власть? Это казалось
    непонятным, невероятным, вызывало удивление, устойчивый интерес к
    названным лицам, несомненным героям Гражданской войны, и желание раскрыть
    целый «букет» тайн.
    Постепенно появлявшиеся документы позволили сформировать определенное
    представление о Тухачевском и его товарищах. Решающий толчок дал 1988 г.,
    когда в газете «Правда» (29. 04. 1988) появилась большая статья Б. Викторова
    «Заговор» в Красной Армии». Эта статья вызвала громадный интерес у читателей,
    но и большое разочарование. Она порождала множество вопросов, но ответов на
    них в статье не имелось. Виден был также ряд несомненных передержек, часто
    очень грубых. Тот, кто действует в интересах истины, не прибегает к
    подтасовкам!1
    6
    ГЛАВА 1. КТО ПРОИЗВОДИЛ ПОВТОРНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ?

    СТРАННЫЕ «ОШИБКИ»...
    Соловья за песни кормят
    Пословица
    С чего следует начать исследование? Конечно, с рассказа о жизненном пути
    «реабилитаторов» Тухачевского. Ведь только незапятнанные и безупречные
    люди, не имеющие личной корысти и не связанные родственными или
    фракционными отношениями с осужденной при Сталине военной группировкой,
    могут отличаться необходимой степенью добросовестности, только они
    заслуживают доверия.
    Биографическая справка Б. Викторова, генерал-лейтенанта юстиции в
    отставке (с 1982 г.), одного из главных «реабилитаторов», составлена отнюдь не
    лучшим образом. Почему-то она обходит ряд немаловажных вопросов: в какой
    семье автор родился2, в каком году закончил Всесоюзный заочный юридический
    институт, где работал до ухода в Красную Армию (1941 г.), какие посты занимал
    в армии во время войны и после нее3, какие имел награды и за какие дела. Все это
    весьма важные вопросы. Ибо необходимо знать; почему выбор Генерального
    прокурора СССР Р. Руденко, которому Н. Хрущев поручил новый разбор дела
    Тухачевского, проверку различных жалоб и писем, пал именно на него? Почему
    именно Викторова Руденко назначил заместителем Главного военного прокурора
    СССР (фамилия последнего опять почему-то не называется)? Почему именно ему
    и сформированной им группе следователей и прокуроров выпало проверять «дело
    Тухачевского»?
    Такие вопросы задавались уже в ответе на газетную публикацию Б.
    Викторова. В вышедшей позже книге «Без грифа «секретно». Записки Военного
    прокурора (М., 1990) Викторов от неприятных вопросов старается уклониться. И
    сообщает о себе лишь кое-что4. Из книги этой мы узнаем, что он пришел на
    работу в Прокуратуру по рекомендации Бюро райкома комсомола и начал службу
    народным следователем в Веневском районе Московской области (с февраля 1934
    г.). Последовательно занимал должности старшего следователя, нач.
    следственного отдела прокуратуры Тульской обл.; с начала войны — военный
    следователь и военный прокурор, имел дело лишь с воинскими и
    общеуголовными преступлениями (хулиганство, хищения, грабежи и пр.). Был
    военным прокурором Бакинского гарнизона (1946—1951). Близко общался и работал с М. Багировым (1896—1956, чл. партии с 1917), ближайшим соратником
    Берии, тогда первым секретарем азербайджанской компартии. Этот бывший
    учитель сельской школы во время революции и Гражданской войны стал
    активным военно-политическим работником, позже — видным чекистом
    Азербайджана (1921—1932), затем Председателем Совнаркома Азербайджана
    (1932—1933). Смешно, конечно, но Багиров
    7
    имел орденов больше, чем вознесенный до небес Тухачевский: пять (!) орденов
    Ленина, два (!) ордена Красного Знамени, два ордена Трудового Красного
    знамени, орден Отечественной войны, орден Трудового Красного знамени
    Азербайджанской республики. Имел, как положено, значок «Почетный чекист».
    При всем при этом являлся страшнейшим палачом собственной партии и народа.
    Был страшно суеверен! И больше всего боялся черной кошки, перебежавшей
    дорогу его машине!
    И вот с ним-то Викторов прекрасно и мирно работал, пользуясь его полным
    расположением. Разве это кое о чем не говорит?!

    Из Азербайджана — с прекрасными рекомендациями! — он переходит с
    повышением: военным прокурором Западно-Сибирского военного округа в чине
    полковника. А в начале 1955 г., когда у власти утверждается Н. Хрущев, новый
    Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко (1907—1981, чл. партии
    с 1936), давний соратник Хрущева, бывший прокурор Украинской ССР (1944—
    1953), назначает его заместителем Главного военного прокурора СССР5.
    По какой причине выбрали его, Викторов почему-то и в книге не объясняет, а
    это заставляет читателя делать некоторые предположения, для него не очень
    почетные, вопрос ставится так: как это удалось ему остаться чистеньким, если он
    часто общался с кровавым палачом Багировым?! Как это ему удалось, если он
    послушно выполнял все его указания и поручения?! Не составляет ли эта его
    деятельность (не говоря о других периодах жизни!) тот «крючок», на котором его
    держали Н. Хрущев и новый Генеральный прокурор СССР Р. Руденко? Не заставляли ли они его фабриковать фальшивые реабилитации, прикрываясь
    лицемерными рассуждениями о «глубоко объективных проверках», под угрозой
    собственного разоблачения?! Не из этого ли источника (страха за себя) идут
    карьеристские обобщения такого рода:
    «Мы видели (?), что самый главный виновник, организатор этих преступных
    деяний — И.В. Сталин. Пришло время (!), и его справедливо объявили
    преступником. (??) Нужен ли еще какой-либо суд нам? (И это говорит прокурор,
    ярый противник Особых совещаний! Браво! — В.Л.) Не сомневаюсь (!),
    преступления И.В. Сталина настолько тяжелы и доказаны (??), что ни у какого
    справедливого суда (буржуазного и «право»-троцкистского. — В.Л.) не может
    быть иного приговора: «Не может быть прощен».
    Подобным же образом Викторов, этот апостол прозападного «правосудия»,
    честит и Ворошилова: «Справедливость требует преступником объявить (!) и К.Е.
    Ворошилова. История советского правосудия не знает такого изобилия
    достоверных неопровержимых (?) доказательств, которые так неотразимо (?)
    изобличали бы подсудимого в преднамеренном уничтожении многих неугодных
    ему людей»6. Как г. Викторов торопится! Обратили внимание? Ни в каком
    гласном суде, с трансляцией по радио и телевидению, с непременным печатанием
    стенографического отчета, Викторов не предъявил этого «изобилия достоверных
    8
    доказательств», не доказал в открытом суде своих обвинений! И тем не менее без
    суда, который только и может объявить человека преступником, попирая обеими
    ногами ту самую презумпцию невиновности, о которой он, как и все ему
    подобные, очень любит порассуждать (!), он требует Сталина как можно скорее
    признать преступником! Такова «прокурорская принципиальность» этого
    воспитанника Багирова, лучшего друга Берии! С помощью такой
    «принципиальности» он быстро обрел чин генерал-лейтенанта (!), вошел в элиту
    хрущевской юстиции!
    И вот после всего прояснившегося Викторов хочет еще, чтобы читатели
    верили в его «честность и искренность»? Не слишком ли много он хочет?! Не
    больше ли оснований верить в другое: что он пропитан насквозь
    двурушничеством, махинациями и карьеризмом?!
    Есть ли основания сомневаться? Посмотрим, какие реабилитации он, по его
    словам, устраивал: 1954 г. — В.Ф. Пикина (бывш. секретарь ЦК ВЛКСМ,
    соратница А.В. Косарева); 1955 г. — ученики и соратники Бухарина (П.Г.
    Петровский, Д.И. Марецкий, А.Н. Слепков, Я.Э. Стэн); 1957 г. — участники
    знаменитого процесса 1937 г. (Л.П. Серебряков, Г.Е. Пушин, И.И. Граше, И.Д.
    Турок, Н.И. Муралов, О.Б. Норкин, И.А. Князев, М.С. Богуславский, М.С.
    Строилов); 1957 г. — А.И. Икрамов (Первый секретарь ЦК Компартии

    Узбекистана), В.Ф. Шарангович (Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии);
    1959 г. — Г.Ф. Гринько (нарком финансов СССР), И.А. Зеленский (председатель
    Центросоюза), В.И. Иванов (нарком лесной промышленности СССР); 1963 г. —
    Н.Н. Крестинский (первый заместитель наркома иностранных дел, один из друзей
    и единомышленников Троцкого!); 1965 г. — Ф.У. Ходжаев (председатель
    Совнаркома Узбекистана, этой республики чудовищного взяточничества и прочих
    преступлений); 1966 г. — С.А. Бессонов (советник советского полпредства в
    Германии). Все последние восемь лиц — участники знаменитого процесса
    Бухарина и Рыкова в 1938 г. Где стенографические отчеты процессов по
    реабилитации? Их нет! Следовательно, общее направление «реабилитации» не
    подлежит сомнению: реабилитировалась «право»-троцкистская оппозиция.
    Последняя — с помощью махинаций! — объявлялась «святой», «ни в чем не
    виновной», «собранием настоящих марксистов-ленинцев», посмевших себя
    противопоставить «тирану Сталину»! Все это, однако, совершенно не доказано! И
    процессы эти даже просто не транслировались по радио и телевидению! Не
    печатались судебные отчеты в газетах!
    Состав специальной группы для пересмотра дела по «вновь открывшимся
    обстоятельствам» Викторовым даже не перечисляется. Называются лишь два лица
    в качестве рядовых следователей (Н.Г. Савинич и Л.Н. Кожура) и их
    непосредственный начальник Д.П. Терехов, «имевший опыт работы не только в
    органах военной юстиции, но и в центральном военном аппарате»7. В той же
    книге, что уже называлась, дается еще одна важная деталь (с. 18): «В нее (т.е.
    группу. — В.Л.) вошли в основном выпускники (!) Военно-юридической
    академии последних лет,
    9
    взятые на работу в центральный аппарат. Новички не имели практического опыта
    (!), зато все они прошли фронт. Это были преимущественно строевые командиры,
    политработники (!), которые после окончания войны решили приобрести военноюридическое высшее образование. Среди них были два Героя Советского Союза:
    Б.С. Нарбут и А.Г. Торопкин. Командир саперной роты Нарбут обеспечил в июне
    1944 г. под непрерывным огнем противника 1010 рейсов через Днепр, захват и
    удержание плацдарма на правом берегу реки. Командир батальона капитан
    Торопкин штурмовал Сапун-гору». Да, понятно, такое слабо «оперенное»
    пополнение было очень удобно!
    Вот и все фактические данные, которые из писаний Викторова можно
    извлечь. Ясно видно, в чем заключалась и другая важная неправильность в
    исследовании самого «дела». Сначала следовало особым рядом фотографий
    показать следователей, каждый из которых «вел» дело определенного лица
    (Тухачевского, Якира, Уборевича и т.д.). Надо ясно указать, кто персонально
    отвечает за честность сделанных выводов. Умалчивать об этом, «темнить» и
    отделываться общей фразой о «тяжелом труде» и «горьком хлебе» этой работы —
    это значит подрывать к себе доверие. Надо также давать характеристики
    моральных и политических качеств следователей, указывать, кто является за них
    поручителем. И этому вопросу о следователях надо было посвятить особую
    статью. Ей надлежало идти перед статьей, посвященной самому Тухачевскому.
    Беглая скороговорка в столь важном вопросе о следователях рождает большое
    недоверие к публикации и ее конечному выводу. Ибо какая может быть гарантия
    в правильности и честности вывода, если неизвестно точно, кто производил
    разбор дела?! А что, если эти люди — флюгеры и карьеристы?! А может, они во
    всех отношениях продажны?! Может, они из породы тех, кто любит «заглядывать
    в рот» своему начальству, постоянно спрашивать: «Чего изволите?» Люди такого
    рода готовы «доказывать» что угодно, лгать и мошенничать без всякого

    смущения! Только бы им лично подняться вверх как можно выше! Глядишь, и в
    генералы выйдешь! Подлость, угодная начальству, у нас всегда высоко оплачивалась! История многих лет неоспоримо доказывает правильность подобного
    тезиса. И об этом неразумно забывать.
    Итак, для нового рассмотрения «дела Тухачевского» сформировали
    специальную группу военных следователей и прокуроров — людей, чьи
    биографии, честность и принципы никому в народе и партии не были известны. У
    всех имелось лишь то общее, что они «не имели в прошлом отношения к делам
    спецподсудности».
    И вот эти люди, тщательно отобранные, едва приступив к работе, сразу же
    делают очень странную при их квалификации ошибку: извлекая дело из архива
    (из какого — опять-таки не говорится!), они не обращают внимания на то, кто
    персонально отвечал за сохранность данного дела и в каком состоянии оно
    находилось. Группа расследования и ее начальство не считают нужным даже
    вкладывать в свое собственное
    10
    дело в качестве первого листа текст гарантийного свидетельства за подписями
    хранителя дела и директора архива, скажем, такого рода: «Свидетельствуем, что
    настоящее дело Тухачевского имеет в своем составе все те документы, которые
    фигурировали в нем после его закрытия в 1937 г., что документы из настоящей
    папки не изымались и не подменялись другими. Настоящее дело за период после
    1937 г. столько-то раз бралось на просмотр такими-то лицами, на основании
    таких-то разрешений и через столько-то дней (недель) возвращалось назад с теми
    же документами, согласно приложенной к делу описи». Данный текст свидетельства (такой по существу, а форма может быть и другая) чрезвычайно важен!
    Проверяющие должны иметь гарантию, — еще до начала расследования! — что
    папка содержит подлинные документы, что среди них нет фальшивок,
    изготовленных и вставленных задним числом, что из папки (кому-то в угоду!) не
    похищались какие-то важные документы
    Подобного рода опасения вполне понятны: чем дело важнее, тем больше
    оснований опасаться подлога и фальшивок, кражи важных документов, как и
    намеренно неправильного истолкования оставшихся. Для подобного рода мыслей,
    которые кое-кому могут показаться «беспочвенными подозрениями», есть все
    основания. Вот сам Викторов в третьем абзаце публикации пишет: «Первые
    страницы дела. Справки на арест: органы НКВД располагают данными о
    враждебной деятельности». О самой деятельности ничего конкретного А где
    санкции прокурора на арест? Нет санкций Не может быть! Ищем. Убеждаемся,
    нет! Как же это возможно?..»
    Действительно, «как возможно»? Дело, разумеется, не в пресловутой
    «Конституции», только что принятой! Во всякой стране, в определенных
    условиях, полицейские органы с формальностями и Конституцией не очень-то
    считаются. Это происходит и в сегодняшние дни! Даже самые элементарные
    права граждан и честных людей, как показывают публикации разных газет, очень
    часто попираются самым бесстыдным образом!
    Казалось бы, следователи и прокуроры, столкнувшись со странным
    исчезновением из дела Тухачевского прокурорских санкций на арест, должны
    были немедленно забить тревогу, призвать сначала к ответу и объяснению
    хранителя дела и начальника архива, получить от них на этот предмет письменное
    объяснение. Ибо кто же может поверить, что высших чинов Красной Армии
    могли хватать «просто так», без прокурорских санкций на арест?! Ведь
    подписывать их приходилось Вышинскому, а он, по распространенным
    заверениям, «всецело находился в руках Сталина». А Сталину не было никакого

    смысла арестовывать маршала и его товарищей, нарушая закон. Зачем ему так
    поступать? Ведь Вышинский находился «всецело в его руках», ведь он не посмел
    бы не выполнить указаний! А сам Сталин ничего не боялся.
    Так куда же делись эти прокурорские санкции, несомненно имевшиеся?
    Похищены? Тогда кем? Вышинским? А зачем? Не хотел их ос11
    тавлять в деле в качестве доказательства своего преступления? Но как он их
    сумел изъять?
    Выяснением этого вот вопроса следователи и прокуроры, работавшие под
    начальством Викторова, и должны были заняться прежде всего! А что сделали
    они? Ограничились лишь «недоумениями», «размышлениями» и «поисками» (где
    — не говорится!). Никакого вразумительного объяснения в виде оформленной
    справки, посвященной исчезновению этих прокурорских санкций на аресты, в
    свое дело в качестве второго документа Викторов и его коллеги не положили. И
    совершенно напрасно! Такое странное поведение не увеличивает к ним доверия!
    ГЛАВА 2. НЕКОТОРЫЕ ИЗ ВИДНЕЙШИХ КОМАНДИРОВ 20-Х И 30-Х
    ГОДОВ
    Смерть пришла, богатырь ушел, слава осталась. Какое счастье!
    Восточная мудрость
    Очень подозрительно выглядят у Б. Викторова сетования по поводу
    неосведомленности относительно жизни и боевого пути видных военачальников:
    «Скажу честно: а ведь мы мало что толком знали об этих людях! Гражданской
    войны, собственно, мы не видели. Потом, когда повзрослели, только и слышали:
    наша гражданская война, была ожесточенная битва с белогвардейцами, с
    интервентами, все эти победы принадлежат Иосифу Виссарионовичу Сталину.
    Среди героев гражданской войны чаще всего называли Ворошилова и Буденного.
    Распевали песни о них. Знали, конечно, Чапаева, Щорса, Пархоменко. Вот и все.
    А эти? Они-то что сделали?»
    Тут следует напомнить, что сам Викторов родился в 1916 г. Следовательно, в
    1920 г. ему было 4 года, в 1934 г. (год убийства Кирова) — 18, в 1937 г. — 21, в
    1941-м — 25. Конечно, трудно ожидать, чтобы Викторов много слышал о
    Тухачевском и его товарищах. Как правило, лишь с 10—12 лет ребенок начинает
    внимательно слушать разговоры взрослых о делах общественных, интересоваться
    тем, что занимает его близких. В возникновении интереса к армии и ее героям
    большую роль играют черты личного характера (честолюбие, воинственность),
    кинофильмы, книги, домашнее окружение, даже город, в котором живешь.
    Трудно поэтому поверить, чтобы с 1935—1937 гг. Викторов ничего не знал хотя
    бы о Тухачевском! Ведь его слава накануне скандального падения достигла
    зенита: он был самым молодым маршалом, и стал им вместе с Ворошиловым,
    Буденным, Блюхером (1889—1938), Егоровым (1883— 1941) в один день — 20
    ноября 1935 года. Позже них (1940) получил чин маршала Б. Шапошников
    (1882—1945). Газетная реклама Тухачевского была безудержной!
    12
    Из остальных семи командиров, осужденных вместе с Тухачевским, особенно
    широкую известность имели: командарм 1-го ранга И. Якир (1896—1937),
    руководивший Киевским военным округом (1925—1937), член ЦК ВКП(б), член
    Политбюро ЦК КП(б) У, и командарм 1-го ранга И. Уборевич (1896—1937) —
    командующий Белорусским военным округом (1931—1937), кандидат в члены ЦК
    ВКП(б), член Бюро ЦК Компартии Белоруссии. Первый пользовался громадной

    славой, как начальник знаменитой 45-й стрелковой дивизии, действовавшей на
    Южном фронте, командующий Южной группой войск 12-й армии, командующий
    группами войск на Польском фронте, организатор разгрома войск Петлюры. В
    1924—1925 гг. он являлся руководителем военно-учебных заведений РККА. За
    боевые заслуги имел 3 (!) ордена Красного Знамени и Почетное Золотое оружие.
    А Уборевич был командующим 13, 14 и 5 армий, действовал на Румынском
    фронте, против австро-германских оккупантов на Украине, на Северном фронте,
    на юге против Деникина, против поляков. Он уничтожил банды БулакБулаховича, опасного организатора сил контрреволюции. Уборевич имел тесную
    связь с Фрунзе в качестве его помощника на Украине (1921). Он же являлся
    военным министром Дальневосточной республики и ее главнокомандующим.
    Именно он отнял у белогвардейцев знаменитый Спасск («Дальневосточный
    Верден») и освободил от врагов Владивосток. Он же командовал Московским
    военным округом (1928—1930) и едва-едва не стал преемником Ворошилова на
    посту наркома обороны СССР, замещая его во время длительного отпуска (1930).
    Он же являлся некоторое время начальником вооружений РККА. Уборевич имел
    за боевые заслуги такие же награды, как и Якир. Знаменитый конник Котовский
    (1881—1925, чл. партии с 1920), командир кавалерского корпуса, служил именно
    у него. Уборевич являлся также командующим 3-й Кавказской армии (1925—
    1926), которой приходилось вести упорную борьбу с бандитизмом в горных
    аулах. Ему принадлежали капитальные труды: «Подготовка комсостава РККА»
    (1925), «Оперативно-тактические и авиационные военные игры» (1929), «Как
    должен работать командир полка» (1935).
    По сравнению с названными лицами широко прославленные Чапаев,
    Пархоменко и Щорс являлись, конечно, второстепенными фигурами. Все трое —
    лишь командиры дивизий, каких имелось очень много8. Щорс, командир
    знаменитого Богунского полка, потом 44-й стрелковой дивизии, освободитель
    Киева от петлюровцев, награжденный за это почетным Золотым оружием, мог бы
    много сделать. Но в 1919 г. в бою в районе Коростеня — всего в 24 года! —
    оказался убит. Но не врагом, а одним из «своих» — в результате политических
    интриг9. Столь необычная судьба, замечательный ум и отвага сразу сделали его,
    как греческого героя Ахиллеса, героем народных песен. Воистину, тот, кого
    любят боги, умирает молодым!
    Следует отметить, что решительно все биографические справки,
    представленные Б. Викторовым, чрезвычайно неудачны. В них нет необ13
    ходимых дат, показывающих движение по должностям (а это очень важный
    момент), не указывается конкретно, где и чем командовал каждый из
    «военачальников высокого ранга», не указывается круг друзей данного лица, да и
    круг подчиненных не очень-то называется.
    Больше того, в биографические справки вкрадываются подозрительные
    «умолчания» и передержки. Например, о Тухачевском говорится, что он в годы
    Гражданской войны командовал «фронтами». Такое утверждение создает
    искаженное представление о степени значимости Тухачевского. Его
    командование в этом плане имело на деле следующие этапы: 28. 12. 1918—19. 01.
    1919 г. — помощник командующего войсками Южного фронта (затем
    командующий 8-й армией); 31. 01. 1920—28. 04. 1920 г. — временно
    командующий войсками Кавказского фронта; 29. 04. 1920—04. 08. 1921 г. —
    командующий войсками Западного фронта (против поляков). Как видим,
    «командование фронтами» не занимало у Тухачевского слишком много времени,
    было эпизодичным. Всякого рода похвалы по его адресу, часто и в виде
    поощрения, всегда перемежались с угрозами ареста и даже трибунала. Ими

    грозили политический комиссар 1-й армии Калнин, член РВС Восточного фронта
    Кобозев, командующий фронтом Вацетис, даже сам Троцкий10.
    Не отмечается, что маршалом Тухачевский стал лишь в конце 1935 г.
    (согласно постановлению ЦИК СССР и Совнаркома СССР), т.е. маршалом он был
    вполне «свежеиспеченным»; что первым заместителем наркома обороны СССР он
    был не просто «до 11 мая 1937 г.», а лишь с апреля 1936 года, то есть он
    находился в указанной должности не пять или десять лет, а всего только 13 (!)
    месяцев. Эта кратковременность пребывания в столь важной должности, куда
    просто так не попадают, говорит о страшнейшем интриганстве, процветавшем «за
    кулисами». И, разумеется, «забывает» Б. Викторов отметить (вот она, его «добросовестность»!), что в период с февраля 1915 по август 1917 г. Тухачевский
    находился в немецком плену! Он, следовательно, в Первую мировую войну почти
    и не воевал, значит, военный опыт его был весьма скромный!
    Как он попал в плен? Об этом щекотливом моменте всегда умалчивали, дабы
    не подпортить «героическую» репутацию прославляемого маршала! Но вот,
    наконец, слегка копнули и этот сакраментальный эпизод. Что же обнаружилось?
    Картина вовсе не почетная, хотя Тухачевский явно старался ее приукрасить,
    чтобы спасти подмоченную репутацию!
    Он попал в плен в Карпатах 19 февраля 1915 г., в снежную ночь, когда
    бездарный командующий Сиверс позорно погубил свою 110-тысячную армию.
    Ночью, в метель, немцы прорвали фронт и внезапно напали на гвардейскую роту
    Тухачевского, спавшего в это время в окопе, завернувшись в бурку. Героическая
    версия маршала гласила: «Но когда началась стрельба, паника, немецкие крики,
    Тухачевский вскочил, выхватил револьвер, бросился, стреляя направо и налево,
    отби14
    вался от окружавших немцев. Но врывавшимися в окопы немецкими гренадерами
    был сбит с ног и вместе с другими взят в плен»11.
    Это кажется совершенно недостоверным. Стали бы немецкие гренадеры
    щадить его, если бы он убил или ранил их товарищей? Конечно нет! Они бы его
    тут же прикончили в горячке боя! Если же этого не случилось, то лишь по одной
    причине: увидав, что дело безнадежно, Тухачевский бросил свой револьвер,
    закричал по-немецки: «Мы сдаемся!» — постыдно поднял руки и велел сдаться
    остаткам роты. А последняя в этом бою, как говорят осведомленные люди, была
    «почти полностью уничтожена»12.
    Вот почему он сам уцелел: в виде благодарности за такую услугу! Хотя,
    возможно, немцы сгоряча и задали ему «трепку»!
    Для удивления нет места. Поручик Тухачевский пошел на фронт не воевать за
    Россию, как многие другие, а, по его собственным словам, просто делать карьеру,
    блестящую карьеру. Он твердо намеревался выйти в генералы — уже в 30 лет! И
    вот такая незадача, конец всем честолюбивым мечтам! Поскольку в настоящей
    отчаянной ситуации «светили» не генеральские погоны или хотя бы орден, а
    немецкий штык или пуля, он решил проявить благоразумие, утешая себя вполне
    понятной мыслью: «Из плена еще можно, брат, сбежать, а с того света уже не
    удастся».
    За то, что Тухачевский сдался сам, без серьезного боя, говорят два факта,
    совершенно неоспоримых:
    1. Он не получил ни одной раны, ни одной царапины;
    2. А вот его начальник, командир роты Веселаго, участник русско-японской
    войны, имевший за храбрость Георгиевский крест, тот действительно яростно
    сражался до конца. Его закололи штыками четыре немецких гренадера. На теле
    доблестного капитана позже насчитали более 20 (!) пулевых и штыковых ран13.

    В других биографических справках также кое-что «стыдливо» опускается: что
    Уборевич был в немецком плену (!) в феврале—августе 1918 г. (откуда бежал);
    что вместе с Якиром в 1927—1928 гг., — по распоряжению Правительства и
    своего наркома он учился в Академии германского Генерального штаба; что
    подполковник царской армии Корк (1887— 1937), командарм 2-го ранга,
    исполнял обязанности военного атташе в Германии и тоже учился там в
    Академии (вместе с Эйдеманом, Аронштамом, Тимошенко и Мерецковым), что
    комкор Путна (1893—1937) был не просто «военным атташе в Великобритании»,
    но и военным атташе в Германии, Японии и Финляндии, что он имел личную
    связь с крупнейшим троцкистом И.Н. Смирновым (1881—1936, чл. партии с 1899
    г.), поддерживавшим тайный контакт с Троцким, высланным за границу14 ; что
    Примаков (1897—1937) являлся открытым и яростным троцкистом, ведшим
    агитацию в пользу Троцкого не только в своей дивизии, но и в целом ряде
    волостей15; комкор Фельдман (1890—1937), солдат царской армии, друг
    Тухачевского, начальник его штаба в Ле15
    нинградском военном округе, имел постоянную связь с Пятаковым (1890—1937,
    чл. партии с 1910), одним из «твердых» троцкистов, первым замом Орджоникидзе
    в Наркомате тяжелой промышленности. Формально о связи Путны со
    Смирновым, Фельдмана с Пятаковым Викторов мельком упоминает, но обычному
    читателю эти имена уже ни о чем не говорят. «Социалистический Вестник» (1937,
    № 14—15, с. 23) добавляет к сказанному ту интересую деталь, что Фельдман
    являлся «старым одесским (!) большевиком» и, будучи соратником Тухачевского,
    успел побывать на должности начальника военного отдела Наркомтяжпрома
    СССР, то есть являлся важным связующим звеном между маршалом и С.
    Орджоникидзе, главой данного наркомата.
    Эта политика лицемерных умолчаний также очень подрывает доверие к Б.
    Викторову. Вывод же, венчающий биографические справки неподражаемым
    фарисейством, вызывает смех гомерический! Вывод таков: «Словом, перед нами
    яркие образы большевиков-ленинцев. (??) Усомниться в преданности этих людей
    советской власти, казалось, было совершенно невозможно».
    Следует Б. Викторова спросить:
    — Да какие же они «настоящие большевики-ленинцы»?! Что за фарс?! Из 8
    человек только один Примаков (!) вступил в партию в 1914 г., т.е. до Февральской
    революции 1917 г. Из 7 остальных: 1 (Корк) — в 1927,
    1 (Фельдман) — в 1920, 1 (Тухачевский) — в 1918, 4 — в 1917 (Путна —
    февраль, Уборевич и Эйдеман — март, Якир — апрель). Иначе говоря, за
    исключением Примакова, все они, как говорил Ленин, «мартовские большевики»,
    т.е. присоединившиеся к партии в условиях ее успехов и легальности, когда
    тюрьма за такую партийность не угрожала. Этой породе людей Ленин никогда не
    верил! И свое недоверие зафиксировал требованием отмечать в анкетах делегатов
    на партийных и советских съездах месяц вступления в партию в 1917 году!
    Итак, как видим отсюда, говорить о «настоящих большевиках-ленинцах» не
    приходится!
    Кстати, следовало бы прояснить еще один вопрос. Почему «настоящие
    большевики-ленинцы» не пожелали переправить своих родителей и
    родственников в СССР из буржуазного «рая»? Уж, конечно, хуже им здесь не
    было бы, поскольку их дети и племянники в РККА сделали блестящую карьеру!
    Что могло их в буржуазном мире так сильно удерживать?
    Особенно интересно замечание Примакова о связях Фельдмана с Южной
    Америкой. Такого не выдумаешь, фантазии не хватит! А проверить при
    необходимости легко: хорошо известно, что евреи через Одессу в массовом

    порядке, в поисках счастья, уезжали за океан в страны Нового Света! Казалось
    бы, надо дать этому странному пункту обстоятельный разъяснительный
    комментарий! Но, по своей твердой привычке, Б. Викторов опять проявляет
    «интересную забывчивость»! И после этого он еще претендует на доверие?!
    16
    Маленькое замечание следует сделать еще о Примакове. Хотя он и вступил в
    партию в 1914 г., он, видимо, с самого начала имел сильную
    предрасположенность к идеям Троцкого. Удивляться не следует. На Украине
    троцкизм был особенно силен. Троцкий и сам родом с Украины, сын
    сахарозаводчика. Первое советское правительство Украины возглавлял лучший
    друг Троцкого, член его фракции X. Раковский16. Видную роль на Украине играли
    и другие сторонники Троцкого (Пятаков, Бош и др.). Думать, что «грехопадение»
    Примакова случайно, нет оснований. Один из видных оппозиционеров
    (Ломинадзе, чл. партии с 1917) на XVII съезде партии говорил: «Случайно на
    оппортунистический путь люди не становятся. Случайных оппозиций в партии не
    бывает и не может быть». Эти слова, безусловно, относятся и к Примакову.
    Итак, можно ли усомниться «в преданности этих людей Советской власти»,
    зная, какие должности они занимали, какие ордена от правительства страны
    имели? Действительно, казалось бы, абсурдная ситуация: с одной стороны,
    Тухачевский имеет орден Ленина и Красного Знамени, Якир, Уборевич и Путна
    — по 3 (!) ордена Красного Знамени, Корк — 2, Эйдеман — 2, нет орденов лишь у
    Фельдмана, а с другой — все они — «враги народа». Как такое может быть?!
    Разве не глупость?! Не клевета?!
    Увы, ордена ни о чем еще не говорят! Ими награждают в армии не за
    преданность, а за военные подвиги, за успешное командование доверенными
    войсками. Но степень успешности командования означает просто карьеру, а в ней
    всякий командир кровно заинтересован17. Будь другая власть (царская), вся
    восьмерка, попав на руководящие посты, командовала бы столь же энергично и
    старалась отличиться. А старый режим отличал умелых и талантливых
    командиров, энергично продвигал их, прекрасно обеспечивал материально
    (деньгами, землей). Напомним, что маршал Егоров в царской армии был
    полковником, Корк — подполковником, Бонч-Бруевич, Свечин и др. были
    генералами. Точно так же многие офицеры и генералы получали ордена от царя, а
    потом с легкостью изменяли ему и монархии.
    Еще меньше доказывают «преданность» казенные речи с трибун (достаточно
    вспомнить речи Хрущева с прославлениями Сталина!). Эти речи — всего лишь
    непременное условие карьеры, одно из «правил игры»! Поэтому совершенно
    нелепо и смехотворно выглядит утверждение Тухачевского о его отношении к
    Троцкому и троцкизму: «Я всегда, во всех случаях выступал против Троцкого,
    когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых». Это ровно
    ничего не значит, так как ровно ни к чему не обязывает! Ведь и Хрущев выступал
    с пламенными панегириками в пользу Сталина, а после смерти последнего быстро
    обнаружилось, что он — остервенелый антисталинец18. Лицемерие Хрущева не
    знало никаких границ, но он, конечно, не составлял какого-то исключения.
    17
    Итак, оставим в покое нелепые разговоры о «преданности» и «настоящих
    большевиках-ленинцах». Посмотрим, что предлагает Б. Викторов своим
    читателям дальше.
    ГЛАВА
    ОКРУГОМ

    3.

    КОМАНДУЮЩИЙ

    ПРИВОЛЖСКИМ

    ВОЕННЫМ

    Кто сеет ветер, пожнет бурю.
    Пословица
    Тухачевский оставил Москву и отправился в Куйбышев, главный город
    округа, не сразу после своего смещения с поста первого заместителя наркома (11
    мая 1937). В день рокового смещения Ворошилов вызвал его к себе в кабинет,
    сухо объявил ему о новом назначении, велел сдать дела и выезжать немедленно19.
    От каких-либо объяснений он категорически отказался.
    То, что случилось, для маршала явилось неожиданностью, хотя чего-нибудь
    неприятного он ждал. По наркомату уже шли разные слухи, дискредитировавшие
    его. Личного общения с ним демонстративно избегали. Приказания исполнялись
    неохотно или под всякими предлогами саботировались. На посланное Сталину
    письмо с просьбой объяснить причину изменения отношения к нему — ответа не
    последовало. Как человек опытный в делах политики, маршал отлично понимал,
    что это означает.
    При таких обстоятельствах, с самым мрачным лицом и в очень плохом
    настроении, он отправился навестить больного Гамарника. Тот находился дома,
    но продолжал усиленно работать с помощью своих секретарей, непрерывно
    доставлявших ему служебные бумаги. С ним Тухачевский наедине обсудил
    ситуацию, а затем отбыл к себе на подмосковную дачу. Видимо, предлогом он
    избрал то, что «ждет ответа от Сталина».
    Конечно, там он не тратил времени впустую: ставкой являлась собственная
    голова! Надо было что-то предпринимать И он, ясное дело, предпринимал. Такой
    вывод следует даже из весьма скупого рассказа сестры. Она, как и другая сестра
    Тухачевского и мать, несмотря на привилегированное положение мужей, была
    совсем не в курсе дел брата. Зиму 1936 г. Арватова вспоминала так: «Никто (из
    домашних. — B.JI.) и заподозрить не мог, что над нашей жизнью собираются
    черные тучи»20. О последующем она рассказывает таким образом: «Перед
    отбытием (в Куйбышев. — В.Л.) маршал поехал на несколько дней на дачу в Петровское (!) — провести время с семьей. Туда мы и нагрянули вместе с мужем
    (Юрием Ивановичем Арватовым. — В.Л.) и Николаем Николаевичем (братом
    маршала. — В.Л.).
    И до этого в его служебной судьбе бывали назначения и перемещения. И ни у
    кого из нас не вызывало сомнений очевидное. Но когда я
    18
    увидела Мишу, поняла, что происходит нечто экстраординарное. Я никогда до
    того не видела его столь подавленным и удрученным. И обед за столом, обычно
    веселый и оживленный, происходил с ощущением неясного беспокойства. И
    самое удивительное, прежде приветливые женщины, обслуживающие маршала и
    его семью, были надменны и откровенно враждебны. Они тоже что-то
    чувствовали или знали уже о происшедших переменах. Больше я никогда не
    видела Мишу.
    Пришла и наша черная пора (арестована 14 июля 1937 г. — В.Л.). Моего
    мужа, военного летчика, героя гражданской войны, обвинили в присвоении
    орденов и шпионаже. Меня в том, что я была связной между двумя шпионами —
    братом и мужем. Позднее, года через два, подобрали мне формулировочку хоть и
    более жесткую, но и более «правдивую». Она обозначалась ЧСИР, что
    расшифровывалось — член семьи изменника Родины. Иначе говоря, 58 статья»21.
    Ясно, что после тревожного обеда (мужчины имели достаточно информации
    ввиду исключительной опасности положения) они уединились, отправившись на
    прогулку, чтобы не было подслушивания. И обсуждали ситуацию вполне

    откровенно. А затем Тухачевский дал им свои указания, и они тут же вернулись в
    город, чтобы встретиться с нужными людьми.
    13 мая вдруг позвонили из секретариата Сталина. И сообщили, что генсек
    Михаила Николаевича все-таки примет, сегодня. Действительно, 13 мая
    («зловещее» число, на которое Сталин предпочитал ставить всякие неприятные
    вопросы) он принял опального маршала. И в разговоре обнадежил и успокоил.
    Перемещение маршала в округ он объяснил необходимостью замять страшный
    скандал: ведь его, Тухачевского, порученец — арестован НКВД вместе со
    «знакомой» Кузьминой, как иностранные шпионы, вина их неоспоримо доказана.
    Тухачевский Сталину, понятно, не поверил. И какие-то действия продолжал
    предпринимать. Сомнительно, однако, что их сопровождал успех: противная
    сторона тоже действовала, имея большое преимущество, будучи официально
    признанной властью.
    20 мая, перед самым отъездом, маршал зашел в Наркомат, в партбюро,
    заплатить партийные взносы. Он был мрачнее тучи22. Сказал в разговоре, что
    сегодня уезжает. Некоторые верные друзья высказали желание проводить его. Он
    попросил, однако, проводы не устраивать. (Слишком бы напоминало проводы
    Троцкого в ссылку и грозило таким же скандалом, совершенно не нужным!) В тот
    же день Тухачевский отбыл, как частное лицо.
    21 мая, в первый день работы партийной конференции Приволжского
    военного округа, Тухачевский прибыл в Куйбышев. Вот тут-то и начинается
    самое интересное.
    По вполне официальным данным, еще 15 мая (когда маршал находился в
    Москве) был арестован его лучший друг, бывший начальник его штаба, а в то
    время заместитель командующего Московским воен19
    ным округом Б. Фельдман. Уже 19 мая (всего через 3 дня!) он дал показания
    против Тухачевского, как главы заговора, и рассказал в НКВД много
    «интересного». Конечно, Тухачевский, при его связях, тут же об этом узнал.
    Следовательно, оснований к тому, чтобы быть темнее тучи, имелось с избытком!
    Следственная машина, подгоняемая Ежовым, работала полным ходом.
    Одного за другим участников заговора, связанных с Фельдманом, Корком и
    другими крупными руководителями — оппозиционерами, подвергали аресту и
    отправляли на допросы. Заговор рушился буквально на глазах. Находить
    полноценную замену арестованным командирам становилось все труднее,
    появилось много колеблющихся, учащалось неповиновение.
    Тухачевский появился на заседании конференции к вечеру 21 мая. До этого
    он уже успел побывать в штабе округа и там провести совещание с командирами
    соединений23. При этом своему старому сослуживцу Я.П. Дзениту он предложил
    пост начальника штаба округа. Дзенита, бывшего в 1920 г. начальником
    разведотдела штаба Западного фронта, позже крупного штабного работника,
    генерал-лейтенанта, он знал очень хорошо. Тот имел крепкие антисталинские
    убеждения и вполне находился под влиянием своего начальника. Это явно
    чувствуется по его воспоминаниям. «Михаил Николаевич, — пишет он, —
    обладал счастливым даром: сразу находить общий язык с подчиненными,
    подключался к их работе и подключал их к своей»24.
    «Судьба сводила меня с ним неоднократно. На моих глазах протекала почти
    вся его практическая деятельность по подготовке и осуществлению наступления
    войск Западного фронта весной 1920 года. В том же году осенью я выполнял
    боевые приказы М.Н. Тухачевского как командир 12-й стрелковой дивизии.
    Затем, уже после Гражданской войны, меня назначили в одно из управлений
    Штаба РККА, и по характеру своей новой работы мне опять очень часто

    приходилось встречаться с тогдашним начальником этого высокого учреждения
    М.Н. Тухачевским»25.
    Дзенит вполне разделял взгляды маршала на генсека. Это видно из такой вот
    его реплики: «Сталин всегда с ревнивой предубежденностью относился к
    деятельности и мыслям Тухачевского. Михаил Николаевич не заблуждался на сей
    счет»26.
    И тем не менее даже Дзенит, при очень сложной и тревожной обстановке,
    решил, что следует держаться осторожно. И когда в конце совещания с
    командирами соединений (все уже разошлись) Тухачевский вдруг предложил ему
    занять пост начальника штаба округа, тот, несмотря на явную лестность
    предложения, ответил, что «предпочел бы пока остаться на должности командира
    дивизии». Во время разговора вдруг раздался звонок из Москвы. Маршал взял
    трубку. «От моего внимания не ускользнуло, что, разговаривая с Москвой,
    Тухачевский становился все более мрачным. Положив трубку, он несколько
    минут молчал. Потом признался, что получил недобрую весть: арестован началь20
    ник Главного управления кадров Фельдман. — Какая-то грандиозная провокация!
    — с болью сказал Михаил Николаевич»27.
    Дзенит, понятно, не знал, что маршалу была уже известна эта «новость»! Он
    знал ее еще накануне отъезда из Москвы! Но теперь имелись все основания
    думать, что Ежов эту «новость» сделал уже общим достоянием. Чтобы подорвать
    таким образом его репутацию, оттолкнуть от него людей, поставить перед
    необходимостью сдачи или немедленного выступления!
    С совещания Тухачевский отправился на конференцию. Сохранился еще один
    ценный фрагмент воспоминаний, принадлежащий генерал-лейтенанту П.А.
    Ермолину, бывшему в 1937 г. начальником штаба корпуса, который возглавлял
    Ефремов (1897—1942). О первом дне конференции он рассказывает так: «Это
    (замена Дыбенко Тухачевским. — В.Л.) казалось странным, маловероятным.
    Положение Приволжского военного округа было отнюдь не таким значительным,
    чтобы ставить во главе его заместителя наркома, прославленного маршала.
    Но вместе с тем многие командиры выражали удовлетворение. Служить под
    началом М.Н. Тухачевского было приятно.
    На вечернем заседании Михаил Николаевич появился в президиуме
    конференции. Его встретили аплодисментами. Однако в зале чувствовалась какаято настороженность. Кто-то даже выкрикнул: «Пусть объяснит, почему сняли с
    замнаркома!» (Ответ на реплику лицемерно опускается! — В. Л.)
    Во время перерыва Тухачевский подошел ко мне. Спросил, где служу, давно
    ли ушел из академии. Непривычно кротко улыбнулся: «Рад, что будем работать
    вместе. Все-таки старые знакомые».
    Чувствовалось, что Михаилу Николаевичу не по себе. Сидя неподалеку от
    него за столом президиума, я украдкой приглядывался к нему. Виски поседели,
    глаза припухли. Иногда он опускал веки, словно от режущего света. Голова
    опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши, лежащие на столе.
    Мне доводилось наблюдать Тухачевского в различных обстоятельствах. В
    том числе и в горькие дни варшавского отступления. Но таким я не видел его
    никогда. На следующее утро он опять сидел в президиуме партконференции, а на
    вечернем заседании должен был выступить с речью. Мы с нетерпением и
    интересом ждали этой речи. Но так и не дождались ее. Тухачевский больше не
    появился»28.
    22 мая, пробыв в новой должности всего два дня, Тухачевский был арестован
    сотрудниками НКВД (или, вернее сказать, «временно задержан»)29.
    ***

    Мы постепенно приближаемся к правде, продираясь сквозь громадные завалы
    умолчаний, лицемерия и самой бесстыдной лжи. В течение
    21
    десятилетий их сооружали шкурно заинтересованные лица и толпы «ученых»
    карьеристов. Казалось бы, Тухачевский давно умер (прошло более 60 лет), можно,
    наконец, сказать правду, хотя бы по некоторым вопросам, если уж не по всем!
    Куда там! Замалчиваются факты, даты, документы, реальные политические и
    дружеские связи30, подлинные причины личных недовольств и взаимных
    претензий, карьеристские поступки разных лиц, факты тайного доносительства,
    порожденные трусостью или желанием «свалить» конкурента. История
    намеренно «подчищается» и обезличивается, сводится к общим фразам,
    голословным заверениям и сомнительным прославлениям. Так, если говорят о
    Тухачевском, то его величают обязательно «человеком с твердым характером и
    независимостью суждений» — и, разумеется, доказательств никаких не дают. Или
    лицемерно именуют его «высоко образованным». А между тем отлично известно,
    что он имел за плечами всего лишь (!) Александровское военное училище, где
    учился меньше трех лет (1912—1914), вышел оттуда с уровнем знаний
    подпоручика, которые расширил лишь постепенно, путем самообразования и
    общения с теми генералами царской армии, которые перешли на сторону
    Советской власти. К ним, однако, никакой благодарности он не чувствовал. За
    период с 1920 по 1937 г. будущий маршал не удосужился даже закончить
    Академию им. М. Фрунзе, не говоря уже об Академии Генерального штаба! В
    1920 г. он, правда, оказался переведен в Генштаб и даже «причислен к лицам с
    высшим военным образованием», но это было лишь весьма условно и опиралось
    только на сильно раздутые успехи периода Гражданской войны, да еще на личное
    расположение высокого начальства (Троцкого, Склянского, Фрунзе и др.).
    Подобного рода лицемерные умолчания и махинации порождают к
    реабилитации Тухачевского глубочайшее недоверие. Ведь если бы «за кормой»
    все было чисто, не приходилось бы брать на вооружение такую сомнительную
    политику!
    Известно, что когда Тухачевский приехал в Куйбышев, в связи с назначением
    его на пост командующего Приволжским военным округом, его
    предшественником там являлся П. Дыбенко (1883—1938, чл. партии с 1912),
    бывший матрос, председатель Центробалта, герой Октября и Гражданской войны,
    видный военачальник, один из его личных друзей31. Естественно, они встречались
    и беседовали, ибо Дыбенко предстояло сдать ему дела. Известно и то, что он
    являлся свидетелем ареста маршала. (В лицемерных «Воспоминаниях» об этом,
    разумеется, умалчивается!) О чем же они тогда говорили? Что делали совместно и
    каждый в отдельности за время, предшествовавшее аресту Тухачевского? Ни в
    одной биографии или статье найти ответа нельзя. А где свидетельские показания
    Дыбенко, которые он давал руководству НКВД сразу после ареста маршала?! Их
    нет, их бесстыдно скрывают, стараясь читателей обмануть! Для прояснения того,
    что происходило в действительности, их следует немедленно опубликовать!
    Вместе с дру22
    гими показаниями, которые давались в НКВД другими работниками данного
    округа.
    А почему биографы Тухачевского избегают говорить о самом округе, его
    командных кадрах, о заместителе командующего, фигуре очень важной?
    Особенно интересно это замалчивание имени и дел последнего. Чем это заслужил
    он такую ненависть, такое нерасположение, что о нем и говорить не хотят?!

    Но, может, все дело в том, что просто мало данных? Ничуть не бывало!
    Данных более чем достаточно! А фигура — одна из интереснейших, и даже
    исключительных по героизму!
    Имя этого человека — Иван Семенович Кутяков (1897—1942). До своей
    гибели он был человеком исключительной известности и популярности.
    Последние же определялись количеством орденов и геройскими подвигами. В
    РККА высший орден Красного Знамени имели около 15 тысяч бойцов и
    командиров, два ордена — 300 человек, три — более 30, четыре — 9, 5 (!) орденов
    — всего два человека — Буденный и Кутяков32. Следовательно, Кутяков по
    количеству орденов Красного Знамени опережал даже очень разрекламированных
    Якира и Уборевича (те имели их по 3!). Легко поэтому представить, какой он
    имел в армии неформальный авторитет!
    Какова его биография? Кутяков родом из бедной семьи, а родился в селе
    Красная Речка Самарской губернии. При царской власти работал пастухом, в
    армию призван в 1916 г. Но в военных действиях Первой мировой войны почти не
    участвовал (сначала находился в качестве унтер-офицера в запасном пехотном
    полку в Астрахани и Царицыне, затем, как командир взвода, — на Румынском
    фронте).
    После Февраля 1917 г., всего двадцати лет, избран председателем полкового
    комитета. В декабре 1917 г. участвовал в работе II Всероссийского съезда
    крестьянских депутатов. Исполнял обязанности командира и комиссара
    Туркестанского полка, председателя волостного ревкома. Затем во главе
    красногвардейского отряда, им сформированного (200 человек), влился в полк
    Чапаева, ставший вскоре дивизией. В этой дивизии стал командиром бригады и
    близким другом своего начальника33.
    В 1918 г. Кутяков получил первый орден Красного Знамени за выдающуюся
    храбрость и распорядительность (Уфимская операция). После гибели Чапаева
    командовал его дивизией до ранения. Получил почетное революционное оружие,
    затем второй орден (1922), потом третий (1924) В 1923 г. окончил Военную
    академию РККА. Последующая служба имела такие этапы: помощник командира
    стрелкового корпуса (1925—1926), командир стрелковой дивизии (1927),
    командир и комиссар стрелкового корпуса в Витебске (1928). Кончил Курсы
    усовершенствования высшего начсостава РККА (1931). С апреля 1931 по декабрь
    1935-го — начальник корпуса Московского военного округа (МВО). С 1935 г. —
    член Военного совета при наркоме обороны. В августе 1935 г. присутствует на
    военных маневрах чехословацкой армии в составе военной делегации
    23
    (возглавляет ее Шапошников). Был делегатом III съезда Советов СССР и членом
    его президиума, избирался членом Совета ЦИК СССР (1935), участвовал в работе
    II чрезвычайного съезда Мордовской республики (ноябрь 1936). В начале 1936 г.
    прибыл в Куйбышев, чтобы занять пост заместителя командующего округом.
    Будущий маршал Г.К. Жуков знал Кутякова очень близко: по его словам, их
    связывала «близкая дружба». И отзывался он о нем так: «Знал я Ивана
    Семеновича более 20 лет и всегда восхищался им и как командиром, и как
    сильным и волевым человеком»34. Очень лестными были отзывы и других людей.
    Жена С. Вострецова (1883—1932, чл. партии с 1920), знаменитого героя
    Гражданской войны, командира корпуса, имевшего три Георгиевских креста за
    храбрость и четыре (!) ордена Красного Знамени35 , хорошо знавшая его в силу
    дружбы с мужем, отзывалась о нем так: «Его простота в обхождении, отсутствие
    рисовки, какой-либо позы (все же герой) сразу же располагали к себе. Его смех,
    громкий, раскатистый, какой-то открытый, делал его лицо добрым. А глаза, когда
    улыбались, всегда были с лукавинкой, хитринкой. Коренастая, ладно скроенная

    фигура говорила о физической силе, тренировке. Все эти внешние качества в нем
    привлекали, вызывали чувство симпатии»36.
    Бывший командир бригады И. Занин вспоминает так: «Все бойцы дивизии, от
    рядового до командира, непоколебимо видели в Кутякове преданного борца за
    советскую власть, а командиры особенно восхищались его природными
    способностями — настолько он был сообразителен, находчив, с такой здравой
    логикой, что даже приходилось завидовать»37 .
    Очень интересную черту выделяет в характере мужа его жена К.Т. Додонова,
    бывшая гимназистка, работавшая во время Гражданской войны в штабе
    чапаевской дивизии: «Требуя честности от других, он сам был во всем честен. Его
    боязнь — использование служебного положения — была беспредельной,
    болезненной щепетильностью»38.
    Сын же Кутякова Владимир Иванович выделяет в личности отца следующее:
    «Сколько я помню, он всегда чему-нибудь учился. У него уже была своя большая
    библиотека, а он продолжал выписывать академические издания. Книги он любил
    безгранично. Не меньшая страсть была у него к театру. Восхищался балетом,
    посещал Малый театр, но больше всего преклонялся перед оперным искусством.
    В Большом театре он не пропускал ни одной постановки. И всякий раз, когда я
    приезжал домой из Ленинграда, где учился в военно-морском училище, встречая
    меня, он говорил: «Сегодня ты пойдешь в театр. Я слушал эту оперу, а ты нет!»
    Если я начинал возражать, он нередко принимал артистическую позу и шутливо
    затягивал:
    О дайте, дайте мне свободу,
    Я свой позор сумею искупить!
    Отец любил эту арию и часто ее пел. А когда в нашем доме бывали чапаевцы,
    после долгих воспоминаний и серьезных разговоров, пелись
    24
    песни степные, Гражданской войны, о Чапаеве. Отец как-то затихал, опускал
    голову, пел с болью, обняв кого-нибудь за плечи. А когда песня обрывалась, он
    говорил: «Вот она жизнь». Но стоило кому-нибудь затянуть маршевую,
    победную, он преображался неузнаваемо. Любил он и веселую удаль.
    Но таких минут становилось у него все меньше и меньше: то он уезжал на
    учения, то спешил в издательство, то на конференцию какую-нибудь».
    Кутяков был искренне предан делу социализма. И сам о себе любил говорить:
    «Я всего лишь солдат моей партии и моего народа». Как выходец из деревни и
    бывший батрак, Кутяков охотно поддерживал связь с сельским миром (брат его
    продолжал жить и работать в родной деревне). Он признавал значимость
    коллективизации. И ничуть не сомневался в большом ее значении для страны в
    будущем. «Колхозный строй, — говорил Кутяков в 1936 г., — создаст такой
    твердый, крепкий тыл в нашей стране, что мы можем выдержать не только любую
    продолжительную войну, но и обеспечить Красной Армии возможность победить
    не только отдельно взятую какую-либо капиталистическую страну на востоке или
    западе (Германия или Япония), но и вести продолжительную борьбу со многими
    государствами»39.
    Как же, благодаря чему Кутяков погиб, почему он попал в списки
    военачальников, репрессированных в 30-е годы? Объяснение заключается (в
    самой общей форме) в близких отношениях с Тухачевским, которого он
    рассматривал как своего уважаемого начальника, с Эйдеманом и многими
    другими сторонниками опального маршала. Жена Вострецова, вспоминая
    события 30-х годов, в связи с подготовкой Кутяковым его военно-исторических
    книг (а он создал ряд книг очень интересных40), пишет: «Собирались главным
    образом у нас в номере, куда частенько наезжал и Борис Миронович Фельдман

    (друг Вострецова по Дальнему Востоку, начальник штаба Ленинградского
    военного округа). Приезжал и Иван Федорович Федько, тоже герой (4 ордена
    Красного Знамени) — помощник командующего. А уж Михаил Николаевич
    Тухачевский, отличавшийся особым хлебосольством, собирал своих боевых
    друзей у себя на квартире. Обсуждения, споры порой бывали горячими, критика
    дружеская, но порой острая — в спорах рождалась истина»41. Та же жена
    Вострецова замечает еще (с. 106), что к мнениям Тухачевского Кутяков «всегда
    прислушивался с особым вниманием».
    Успехи маршала в «обработке» и привлечении на его сторону людей
    удивления не вызывают. Он имел громкую славу, устойчивую репутацию,
    большой моральный авторитет, имел подход. Сестра Тухачевского Арватова так
    характеризует брата: «Понимал человека и обладал редким даром разговорить
    любого. Для него не было закрытых людей. И при всем том был Очень прост в
    общении»42.
    Итак, Кутяков являлся твердым военно-политическим сторонником
    Тухачевского. По прошлому считал себя учеником М. Фрунзе и В. Ча25
    паева, поскольку их дивизия входила в 4-ю армию М. Фрунзе и он поддерживал с
    ним тесные отношения. Поскольку Кутяков являлся старостой влиятельного
    чапаевского землячества, Тухачевский был очень заинтересован, чтобы привлечь
    его вместе со всеми соратниками на свою сторону. И это ему удалось. Уже
    отсюда ясно, что Кутяков пострадал не «просто так».
    Но в чем конкретно заключалась его вина? На этот вопрос можно ответить с
    полной уверенностью: выполняя секретные указания Тухачевского, он пытался
    завербовать в оппозиционную организацию еще некоторых высших командиров
    округа, без поддержки которых выступление являлось невозможным, и
    подтолкнуть войска округа к военному мятежу.
    Правильно ли такое утверждение? Чтобы ответить на данный вопрос,
    придется сначала вкратце описать сам округ и его командные кадры.
    Приволжский военный округ по тем временам считался второстепенным,
    поскольку являлся внутренним. Значительными военными силами он не
    располагал. Этому способствовала и недавно проведенная военная реформа,
    уменьшившая его размеры. В сентябре 1937 г. в военных маневрах участвовали 24
    тыс. солдат и офицеров, 105 танков, 29 самолетов, более 400 автомашин. Резерв
    вооруженных сил составляли войска ПВО (только в Саратове их числилось более
    10 тыс. человек), милиция и пожарная охрана! Лагеря Осоавиахима за лето
    пропускали до 3 тыс. человек. И работа по отбору и подготовке кадров велась с
    большой энергией.
    За все время существования до войны с Германией округ имел опытных и
    уважаемых командующих: Г.Д. Базилевича (1927—1931), командарма 1-го ранга
    Б.М. Шапошникова (1931—1932), командарма 2-го ранга И.Ф. Федько (1932—
    1935), давнего друга Кутякова, с которым они жили в одной комнате во время
    учебы в академии, командарма 2-го ранга П.Е.Дыбенко (1935—1937), маршала
    М.Н. Тухачевского (1937), комкора М.Г. Ефремова (1937), комкора П.А. Брянских
    (1937—1938), комкора К.А. Мерецкова (1938-1939)43.
    Кто входил в то время еще в руководство округом? Назовем некоторые
    важные фигуры: член Военного совета комиссар 2-го ранга А.И. Мезис (1933—
    1937), затем — Р.Л. Балыченко (1937—1938), начальник штаба Н.В. Лисовский,
    Н.Е. Варфоломеев, заместитель начальника штаба— В.Д.Соколовский44, П.С.
    Кленов, командующий ВВС Ф.А. Астахов, начальники тыла — Милуцкий, Н.А.
    Гаген, командир 12-го стрелкового корпуса — М.Г. Ефремов, командиры дивизий
    — Ф.И. Голиков, И.Б. Болдин, А.И. Баринов, Я.П. Дзенит и др.45.

    Будущий маршал А.М. Василевский служил в этом округе при Федько и
    Дыбенко (1935—1936) и как раз в 1937 г. закончил Академию Генерального
    штаба, став в Великую Отечественную войну выдающимся штабным работником,
    близким соратником И.В. Сталина. В своих воспоминаниях («На службе
    военной») будущий маршал писал, что он «с боль26
    шим удовольствием и удовлетворением» вспоминает два года работы «в составе
    замечательно подготовленного, дружного и работоспособного коллектива штаба
    окружного аппарата Приволжского военного округа того времени».
    В 1937—1938 гг. почти все руководство этого округа, за исключением
    нескольких «счастливцев», погибло от репрессий Ежова. Как эти «счастливцы»
    уцелели? Нетрудно догадаться, как и о том, что в округе происходило.
    В течение многих лет в округе на верхах шла свирепая и закулисная борьба —
    между сторонниками Сталина и его противниками. Последние старались
    прибрать к рукам округ, господствовавший на Волге, очень важный
    экономический и продовольственный район, что показала уже Гражданская
    война, где с 1933 г. работали две бронетанковые школы (Ульяновская,
    Саратовская). Начальником Политуправления этого округа в силу нового
    назначения стал Аронштам (1896—1937, чл. партии с 1915), бывший военком
    инспекции артиллерии и бронетанковых сил РККА, бывший член РВС и
    начальник Политуправления Белорусского военного округа, то есть правая рука
    Уборевича! Очень, конечно, интересное «совпадение»! Не мешало бы особой
    статьей и сборником документов пояснить, как он попал на эту должность,
    сколько на ней продержался, каким образом пал, какие показания давал в НКВД!
    Кто сыграл в победе Сталина в Куйбышевском военном округе самую
    главную роль? Сомнений нет: генералы Ефремов и Голиков. Именно они
    проявили в критические дни много ума, хитрости и храбрости (вполне могли
    убить из-за угла!) в изобличении местной оппозиции Тухачевского. Сразу после
    завершения «операции» они резко пошли «в гору». И в самый короткий срок
    сделали блестящую карьеру. Такую карьеру могли обеспечить лишь серьезные
    тайные заслуги — перед партийным и государственным руководством во главе со
    Сталиным.
    В таком выводе нет преувеличений. Это доказывают факты биографий
    названных лиц. Вот они:
    М.Г. Ефремов (1897—1942, чл. партии с 1919) — генерал-лейтенант (с 1940).
    Участник Первой мировой войны (закончил школу прапорщиков) и вооруженного
    восстания в Москве в Октябре 1917 г. А в Гражданскую войну командовал ротой,
    батальоном, бригадой, дивизией (Южный и Кавказский фронты), отрядом
    бронепоездов. После Гражданской войны — командир стрелковой дивизии и
    корпуса. Был военным советником в Китае (1927). Возвратившись, вновь
    командовал корпусом, затем руководил округами: Приволжским (с мая 1937!),
    Забайкальским (с ноября 1937), Орловским (с июня 1938), Северо-Кавказским (с
    июня 1940), Закавказским (с августа 1940). С января 1941 г. работал на посту
    Первого заместителя генерального инспектора пехоты РККА. В Отечественную
    войну — командующий армией и заместитель командующего фронтом.
    27
    Ф.И. Голиков (1900—1980, чл. партии с 1918) — маршал Советского Союза (с
    1961 г.). Участник Гражданской войны, в армии с 1918 г. Прошел обычный путь
    политического и военного работника. В Приволжском военном округе прослужил
    10 лет (1927—1936). Был командиром и комиссаром лучшего 95-го стрелкового
    полка, за успешную работу в 1933 г. награжден орденом Красной Звезды.
    Пользовался в округе большим авторитетом. Позже занимал посты командира 61-

    й дивизии (1933— 1936), механизированного корпуса (1937—1938). В 1938 г.
    переведен в Белорусский военный округ членом Военного совета. Его тяжелую
    руку испытал на себе маршал Жуков. С ноября 1938 г. — в Киевском военном
    округе, командует Винницкой армейской группой. С июня 1940 г. — заместитель
    начальника Генштаба, начальник Главного разведывательного управления (!). В
    Отечественную войну — командующий армиями и фронтами (Воронежским,
    Сталинградским, Брянским). С апреля 1943 г. — заместитель наркома обороны по
    кадрам! Оставил интересное литературное наследство, не все еще
    опубликованное46.
    Механизм разоблачения заговора, по нашему мнению, таков. Тухачевский
    поручил своему заместителю Кутякову завербовать в секретную военную
    организацию оппозиции двух авторитетнейших людей в округе — командира
    корпуса Ефремова и командира механизированного корпуса Голикова (без их
    участия не имелось ни одного шанса на успех задуманного дела). Последние
    притворились «сочувствующими», позволили себя «завербовать», связавшись
    предварительно с Ворошиловым и Ежовым. Потом, овладев секретами врагов,
    помогли чекистам схватить всю оппозиционную верхушку, с совершенно
    неоспоримыми доказательствами вины. Они же парализовали всякую
    возможность выступления.
    В силу этого Сталин не нуждался ни в каком «секретном досье» от Гейдриха!
    Собственные доказательства оказались ужасными и сокрушительными! Поэтому
    не приходится удивляться, что Тухачевский так быстро сдался, признал свою
    вину в организации и руководстве военным заговором.
    Становится также понятно, почему Кутяков, несмотря на прошлые подвиги и
    выдающиеся заслуги, так и не получил прощения (он скончался в лагере 23
    сентября 1942 г.). Несмотря на разразившуюся тяжелейшую войну с фашизмом,
    когда войска отступали и терпели страшные поражения, когда имелась явная
    нужда в опытных командирах, Сталин все-таки не простил Кутякова, не внял
    ходатайствам за него, не распорядился отправить его на фронт искупать кровью
    свою вину.
    О чем это говорит? Несомненно об одном: он считал его опаснейшим
    преступником, которому не может быть прощения. Ибо, благодаря прошлым
    большим заслугам, пяти (!) орденам Красного Знамени, Кутяков имел в армии
    слишком большой авторитет. Противопоставив себя Сталину и правительству, он
    создал для страны очень опасную
    28
    ситуацию, дал оппозиции шанс в борьбе за власть, в попытке совершить
    государственный переворот. Этого Сталин простить не мог. Как и чудовищного
    обмана! Вот почему Кутяков был схвачен, судим и погиб в лагере. Если верить,
    конечно, что его не расстреляли в 1937—1938 гг. «под горячую руку»!
    Генсеку пришлось, конечно, поломать голову: как быть? Кутяков, правая рука
    Чапаева, имел слишком громкую славу. И казнь его, в соединении с другими
    казнями, должна была произвести на солдат и офицеров удручающее
    впечатление, может быть, породить даже новую военную оппозицию — из страха.
    Такого, понятно, Сталин не хотел. Так что имелись серьезные основания,
    чтобы отправить его в лагерь. Возможно, имелось еще одно обстоятельство:
    Кутяков, припертый к стене своими «партнерами» по заговору (Ефремов, Голиков
    и др.), не стал запираться и уличил (!) Тухачевского и его единомышленников в
    заговоре. Это ему зачлось при вынесении приговора. Это же обстоятельство
    вызывает ныне злобу и «нерасположение» к Кутякову со стороны биографов
    Тухачевского.

    Так представляется дело в настоящий момент. Прояснить детали — задача
    будущего. Сейчас же вполне ясно одно: надо выпустить том всех работ Кутякова,
    его докладов, статей, писем; опубликовать полностью показания в НКВД и на
    суде; выпустить сборник воспоминаний и особую книгу под названием «Гибель
    Кутякова». Тогда не останется места для предположений и всяких анекдотов. А
    сейчас они имеют место. Так, Л. Разгон описывает арест Кутякова следующим
    образом, ссылаясь при этом на рассказ начальника маленького полустанка,
    сидевшего с ним в лагере (последний лично все наблюдал летом 1937 г.)47.
    В ту ночь чекисты на полустанке отцепили вагон Кутякова от поезда. И
    попытались его арестовать. Кутяков, ехавший из округа в Москву, пришел в
    неистовый гнев, схватил саблю и выбросил их из вагона прочь, а потом даже
    открыл по своим врагам стрельбу из пулемета, — бронированный вагон
    предназначался для поездок на фронт. Чекисты устроили с ним переговоры через
    начальника станции, старого бойца, участника Гражданской войны. По
    требованию Кутякова тот по телеграфу соединился с наркомом, сообщил о
    попытке ареста и спросил приказа: «Сдаваться ли?» Ворошилов ответил
    утвердительно, обещая «лично разобраться». Кутяков сдался и, благодаря такому
    «коварству» Ворошилова, попал в лагерь (туда же угодил и начальник станции,
    как ненужный свидетель).
    Все это очень подозрительно, слишком напоминает оппозиционные анекдоты
    К. Радека. И при том количестве лжи, с которой уже приходилось сталкиваться,
    внушает недоверие. Ибо ясно видна тенденция рассказа: он заострен против
    Ворошилова, изображая его «коварным» и «предателем лучших друзей»! Было бы
    лучше найти официальный рапорт чекистов об инциденте и опубликовать его
    вместе с прочими доку29
    ментами, имеющими отношение к суду и смерти Кутякова. Только тогда все
    разъяснится. И место сомнительнейших анекдотов займет историческая правда.
    ***
    Как же адвокаты Тухачевского изображают его прибытие в Приволжский
    военный округ, его деятельность там и арест? Весьма примитивно, неискренне и в
    самых общих фразах48. А многие, сочиняя прославляющие панегирики, вообще
    стараются обойти конец жизни маршала49 и отделываются лицемерными фразами
    типа: «Жизнь этого замечательного человека, выдающегося военного деятеля
    оборвалась в расцвете творческих сил, в пору полководческой зрелости». Или, что
    ничуть не лучше: «Коммунистическая партия, ее ленинский Центральный
    Комитет возродили память верных сынов народа, павших жертвами культа
    личности Сталина. Советские люди свято чтят (?) эти замечательные имена».
    Все это не вызывает никакого доверия, ибо не сопровождается документами и
    фактами. Весьма примечательны усилия Л. Никулина, который выдавался в
    определенных кругах как «величайший специалист» по Тухачевскому. Этот
    лауреат Сталинской премии (1952 г., за роман «России верные сыны», где
    изображается поход русской армии в Европу в 1813—1814 гг.) рисует такую
    картину ареста и пребывания его в Приволжском округе:
    «В Куйбышеве он (Тухачевский) переоделся (в своем вагоне. — В.Л.) в
    парадную форму и при всех орденах (!), как полагается, отправился в штаб
    округа. Предварительно его попросили заехать (!) в областной комитет партии.
    Нина Евгеньевна (жена. — В.Л.) ждала его долго, он не возвращался. Затем к
    ней явился смертельно бледный (!) Павел Ефимович Дыбенко и сказал, что
    Михаила Николаевича арестовали.
    Нина Евгеньевна вернулась в Москву. Спустя день-два она, мать и сестры
    Михаила Николаевича, братья Александр и Николай тоже были арестованы»50.

    Спрашивается:
    Разве можно верить почтеннейшему Льву Вениаминовичу, чей рассказ
    сплошная фигура умолчания? Ничего фактического не сообщается: ни когда
    Тухачевский выехал из Москвы, ни с кем ехал, какие разговоры вел в дороге, что
    читал, в какое время прибыл, кто встречал его на вокзале, что говорилось при
    этом, как он отправился в штаб (пешком, может быть? или на трамвае? Если на
    машине, то где рассказ шофера о том дне?!), кто и как передавал ему о
    необходимости заехать в обком партии, о чем Тухачевский говорил с Дыбенко и
    сколько раз, при каких обстоятельствах Нина Евгеньевна вернулась в Москву, что
    30
    стала там предпринимать, за что арестовали всех близких маршала? Вот ведь
    сколько вопросов! И ни на один нет ответа! И это при похвальбе автора
    относительно своей «осведомленности», при полной благосклонности Хрущева к
    реабилитации Тухачевского! Какое же может тут быть доверие?! Не слишком ли
    много хотят от читателей?!
    ***
    Лишь совсем недавно стало известно, как именно происходил арест
    Тухачевского. До сих пор это замалчивалось. Новые данные, правда, не вполне
    стыкуются со старыми. Кто-то, очевидно, вполне намеренно занимается
    дезинформацией.
    Новые данные принадлежат П. Редченко, служившему в охране
    Куйбышевского обкома партии. При переводе П. Постышева, кандидата в члены
    Политбюро ЦК ВКП(б), с Украины в город на Волге на пост первого секретаря
    обкома (март 1937), Редченко оказался назначен охранять его51.
    Автор воспоминаний допускает некоторые погрешности. Большая
    удаленность того времени сдвинула в памяти некоторые события. Тем не менее
    послушаем его рассказ: «Весной 1937 г. в Куйбышев приехал М.Н. Тухачевский.
    Он оставил на вокзале в салон-вагоне жену и дочь, а сам явился в обком партии
    представиться (!) Павлу Петровичу Постышеву.
    В приемной я был один.
    В кабинете находился секретарь Чапаевского горкома партии. М.Н. Тухачевский обратился ко мне. Я зашел к Павлу Петровичу и сказал:
    — Просит приема Тухачевский.
    — Одну минуту, — ответил мне Павел Петрович, — я кончаю и сейчас же
    приму Михаила Николаевича.
    Я вышел из кабинета и попросил маршала подождать.
    Не прошло и 10 минут, как в приемную ворвались начальник областного
    управления — старший майор госбезопасности Папашенко (правильно —
    Попашенко. — В.Л.), начальники отделов Деткин и Михайлов. Они переодели
    Тухачевского в гражданское платье и черным ходом вывели к подъехавшей
    оперативной машине»52.
    В рассказе две погрешности. Первая: Тухачевский прибыл в Куйбышев не
    «весной», а 21 мая. Вторая погрешность, большая: арестован он был не в день
    приезда, а на следующий день, после того как проработал уже день на военной
    партконференции. Хорошо было бы прояснить все детали. Пора, давно пора
    раскрыть Куйбышевский эпизод в биографии маршала! Сколько можно
    заниматься лицемерием?! Жаль, что нет уже работников НКВД, производивших
    этот арест! Они бы охотно поделились подлинными воспоминаниями!
    31
    ***

    Все-таки очень интересно отметить: ни один из казенных авторов, ни один из
    адвокатов Тухачевского не пожелал рассказать, как происходил арест маршала,
    хотя в их распоряжении находились все архивы. Видно, было что скрывать!
    Впрочем, и без них все устанавливается очень легко. Совершенно бесспорно:
    живой Тухачевский властям был не нужен, мертвый казался гораздо удобнее.
    Поэтому Ежов, конечно, дал приказ своим сотрудникам в Куйбышев живым
    маршала не брать, а инсценировать его смерть в возникшей перестрелке. Вместе с
    тем он прислал с нарочным ордер на арест.
    Получив ордер, начальник Куйбышевского управления НКВД майор
    Попашенко стал обсуждать ситуацию со своими заместителями, Деткиным и
    Михайловым53. Все очень хорошо знали дипломатию своего ведомства и
    склонность Ежова к разным «трюкам». Знали и другое: Тухачевский очень силен,
    метко стреляет, свою храбрость он доказал в период Гражданской войны.
    Поэтому можно было ожидать вооруженного сопротивления и перестрелки. Он
    вполне может успеть сделать три выстрела, что тогда? Один или двое из них
    будут убиты. А тот, кто уцелеет, попадет в лагерь — «за самоуправство и
    превышение власти». Сцену ареста в горкоме партии отрепетировали заранее, все,
    казалось, предусмотрели. И все же все трое трусили.
    Когда они вошли в приемную первого секретаря горкома, Тухачевский сидел
    на стуле у стены, дожидаясь, когда его вызовет Постышев.
    Попашенко шел впереди, выставляя бумажку ордера, точно щит, его замы
    топали позади, держа правые руки в карманах, где находились пистолеты со
    спущенным предохранителем.
    Подойдя к Тухачевскому на расстояние нескольких шагов, Попашеко поднял
    правую руку с ордером вверх.
    — Михаил Николаевич?
    — Да, в чем дело?
    — Вот ордер товарища Ежова! Вы арестованы!
    Тухачевский вскочил, вырвал правую руку из кармана, где тоже держал
    пистолет со спущенным предохранителем. Попашенко завизжал от страха
    (маршала еще не приходилось арестовывать!), бросился на пол и завопил:
    «Стреляйте! Стреляйте же!»
    Замы вырвали пистолеты из карманов и дрожащими руками (советских
    маршалов им тоже еще не приходилось арестовывать!) сделали два выстрела.
    Пули просвистели мимо головы и ударили в стену, так что посыпалась
    штукатурка. Каждый из них с ужасом ждал, что в следующий миг сам получит
    пулю. Но произошло невероятное: Тухачевский поднес пистолет к своему виску и
    выстрелил. Пуля царапнула голову, вырвала клок кожи, полилась кровь54.
    32
    Доблестные сотрудники Ежова бросились на маршала и, действуя рукоятями
    пистолетов, словно кастетами, свалили его на пол, отняли пистолет и надели
    наручники. Затем выволокли в соседнюю комнату, осмотрели голову, заклеили
    пластырем поверхностную рану, велели снять форму, переодели в хороший серый
    костюм и ботинки. Все документы рассовали по своим карманам, форму спрятали
    в сумку. После этого, не теряя времени понапрасну, вывели арестованного во
    двор и усадили в машину, на которой ему предстояло вернуться в Москву.
    Постышеву в двух словах Попашенко поведал о случившемся: «Порядок, мы
    арестовали его! Он хотел нам оказать сопротивление, а потом застрелиться».
    Потрясенный Постышев не стал углубляться в детали, но лишь сказал:
    «Скорее везите его и охраняйте как следует в пути. Чтобы чего-нибудь дурного не
    случилось».
    ***

    В день ареста Тухачевского (22 мая) среди офицеров в гарнизоне, городе и
    округе распространялись самые невероятные слухи. Почти каждый из командиров
    дрожал за самого себя. Каждый думал: «Арестом одного маршала, конечно, не
    ограничатся». Так оно и получилось.
    Сотрудники органов, тайно следившие за каждым шагом маршала, говорили
    командирам и горожанам, что Тухачевский — немецкий шпион, член
    контрреволюционной организации, что он отстреливался при аресте (!) и даже
    пытался улететь на самолете. Кстати сказать, Арватов-то как раз летчик! А лететь
    было куда: в Сибирский военный округ или к Блюхеру.
    Все поведение Тухачевского до ареста свидетельствует против него. Человек,
    ни в чем не виновный, не ведет себя так! Да и ясно, что за кулисами происходила
    подозрительная «возня». Сама краткость «воспоминаний» о пребывании маршала
    в Куйбышеве доказывает это.
    Оппозиция явно прилагала отчаянные усилия, стараясь сорганизоваться.
    Партийная конференция давала возможность легально собраться всем видным
    командирам, корпоративно связанным, обсудить опасное положение, взвесить
    шансы, сговориться о дружных действиях. Решающим моментом должна была
    стать обличительная речь командующего, арест несогласных и последующее
    вооруженное выступление.
    Ежов и его сотрудники такую попытку путча отнюдь не считали невероятной.
    И поэтому не дали возможности Тухачевскому выступить, но уже на второй день
    конференции арестовали его и отправили назад в Москву. Вслед за ним отправили
    часть его местных сообщников, из тех, кто был им выдвинут, кто вел в его пользу
    агитацию в гарнизоне, а на конференции — «недозволенные речи».
    Тухачевский возвращался в Москву под крепкой охраной. О чем он думал,
    глядя в окно машины, шедшей на большой скорости, в сопро33
    вождении двух других? Думал о доме, матери, жене, дочери, близких, о своей
    судьбе, бросившей его в страшный позор. Что там, в Москве, все потеряно,
    маршал мог не сомневаться. Он знал, что Сталин — человек редкой энергии, в
    борьбе врагов не щадит, что весь округ цепко держит в руках его новый
    начальник — маршал Буденный, знаменитый глава Первой конной армии55, что
    Ворошилов и Ежов в дружном согласии устраняют с постов его выдвиженцев,
    подвергая их арестам, что в Управлении кадров наркомата происходит чистка.
    По всему маршруту находились легковые машины с сотрудниками НКВД.
    Они придирчиво проверяли проезжающих по маршруту: нарком опасался, что
    приспешники, напав на след, постараются освободить маршала. Но все обошлось
    без неприятных инцидентов, и 24 мая, ранним утром, три черные машины в
    сопровождении тюремного фургона, куда Тухачевского пересадили на последней
    остановке, прибыли в столицу. Они подкатили к железным воротам гранитного
    дома на Лубянке, где их уже ждали.
    ГЛАВА 4. КАК АРЕСТОВАЛИ ЯКИРА И УБОРЕВИЧА?
    Мы сеем бури и ураганы и хотим, чтобы нас ласкали нежные зефиры?!
    Еврейский афоризм
    С событиями, происходившими в Куйбышеве и Москве, оказались тесно
    связаны другие, весьма интересные, — в Киевском и Белорусском военных
    округах.
    Якир уже практически находился в состоянии открытого мятежа. За кулисами
    он разворачивал самую активную деятельность, на происходившем тогда XIII

    съезде компартии Украины (27 мая — 3 июня 1937 г.). И ясно в каком духе, если
    из официального военного приказа, приуроченного к 1 мая 1937 г., вычеркнул
    общепринятую фразу: «Под руководством великого Сталина вперед к победе
    коммунизма!» Как должны были это расценить собственные войска в Киеве и
    Сталин в Москве?! Ясно, как!56 Что идет активная подготовка к бунту,
    подтверждение этому дали и последующие события: быстро нараставшее число
    всяких «бандитских акций» и отказ партийной конференции округа тихо
    прекратить свою работу. Конференцию удалось прикрыть после яростных дебатов
    (3 июня 1937 г.), арестовав всех «смутьянов».
    Якир имел в Киевском округе, конечно же, значительную опору. Этот округ
    являлся, наверное, ведущим по части иудейско-сионистс34
    ких (и троцкистских) руководящих кадров. О весе их красноречиво говорит
    следующий небольшой список имен и фамилий (данные ноября 1935 — июня
    1936): Иона Эммануилович Якир — командующий войсками Киевского военного
    округа; Яков Осипович Охотников — адъютант командующего (тот, кто однажды
    оскорбил самого Сталина рукоприкладством!); Лазарь Наумович Аронштам —
    начальник политуправления округа; Наум Иосифович Орлов — зам. начальника
    политуправления округа; Мордух Лейбович Хорош — еще один заместитель в
    политуправлении округа; Дмитрий Аркадьевич Шмидт (Давид Аронович Гутман)
    — командир 8-й механизированной бригады, любимец Якира, тот самый, что в
    1927 г. публично грозил Сталину «отрезать уши» (!); Илья Дубинский —
    командир 4-й танковой бригады57; Григорий Наумович Марков — помощник по
    политчасти командира корпуса военно-учебных заведений округа; Иосиф
    Борисович Певзнер — начальник отдела продовольственно-фуражного снабжения
    округа; Георгий Александрович Ахиезер — начальник санитарно-эпидемической
    лаборатории округа; Максим Григорьевич Маршак — заместитель военного
    прокурора округа; Григорий Григорьевич Белир — старший помощник военного
    прокурора округа58.
    В сговоре с Якиром находилась значительная часть партийно-советской
    верхушки Украины (во главе с первым секретарем С. Косиором, председателем
    Совнаркома В. Чубарем и председателем ЦИК Украины М. Петровским59. Этот
    сговор и совместные действия определенного рода и вызвали вскоре гибель
    двоих, устранение от власти третьего.
    Им противостояла в округе мощная группа, возглавлявшаяся С.К.
    Тимошенко. Тимошенко (1895—1970, член партии с 1919)— сын крестьянинабедняка, участник Первой мировой войны (пулеметчик), активный участник
    Гражданской войны в составе Первой конной армии — был командиром взвода,
    эскадрона, полка, бригады, дивизии, корпуса. Кончил Высшие военные курсы
    (1922) и Курсы командиров-единоначальников (1930). Побывал в должности
    заместителя командующего войсками Белорусского военного округа (август 1933
    — сентябрь 1935) и совершенно «не сошелся характерами» с Уборевичем. Тогда
    его перевели на ту же должность в Киевский военный округ, где он превратился в
    тяжелую и неприятную проблему для Якира.
    Заслуги Тимошенко были оценены: с июня 1937 г. он уже командует
    округами (Северо-Кавказским, Харьковским, Киевским). Возглавляет поход для
    освобождения Западной Украины после распада польского государства,
    молниеносно разбитого фашистской Германией (1939). В 1940 г. становится
    маршалом, Героем Советского Союза, новым наркомом обороны СССР. Активно
    участвует в войне с немецким фашизмом, занимая крупные должности. После
    войны вновь командует округами. Был награжден орденом «Победы», имел 4

    ордена Ленина, много других орденов и медалей. По количеству наград он,
    следовательно, далеко затмил Тухачевского и всех его товарищей60.
    35
    Ход событий все ускорялся. 28 мая Якир был вызван к телефону лично
    Ворошиловым. Тот предложил ему прибыть немедленно в Москву на заседание
    Военного совета. Нарком велел ехать поездом и запретил лететь самолетом.
    Командующий округом сказал: «Слушаюсь!» И выехал поездом, но в дороге той
    же ночью был арестован работниками НКВД. Они пересадили его в машину,
    чтобы сбить с толку возможную погоню, и под крепкой охраной повезли в
    Москву. Якир встретил арест молча, сжав зубы, и задал лишь один вопрос: «А где
    решение ЦК партии?» Старший в группе захвата ответил: «Приедете в Москву,
    там все решения и санкции покажут»61.
    Понятно, что об отъезде Якира и его аресте Уборевич узнал сразу: работала
    фракционная разведка. Что происходило в его владениях? У него в Смоленске, в
    доме Красной Армии в это время шла партийная конференция округа (27—29
    мая). Как и положено, «лучший друг Орджоникидзе» (так любили называть его
    сторонники, — они действительно находились в тесной дружбе!) сидел в
    президиуме. Его сторонники старались создать атмосферу «братского единения»
    и всячески прославляли своего командующего, называя его «общим любимцем»,
    подчеркивая, что он — кандидат в члены ЦК ВКП(б). Уборевич записывал в
    блокноте выступления ораторов и сам готовился к выступлению. Он уже знал, что
    Тухачевский и Якир арестованы, и ему предстояло решить важнейший вопрос:
    стоит ли сыграть ва-банк? или подставить голову без сопротивления?!
    В сущности, он тоже мог вполне считаться мятежником: с 20 мая 1937 г.
    приказом по наркомату числился уже командующим Среднеазиатского военного
    округа, но отбывать туда не хотел.
    За кулисами шла бешеная борьба. Партию Уборевича составляли старшие
    командиры, его выдвиженцы, разделявшие его военные и политические взгляды.
    Среди них находились: заместитель начальника штаба округа Б.И. Бобров (1896—
    1937, чл. партии с 1918), начальник артиллерии округа комкор Д.Д. Муев (1887—
    1937, чл. партии с 1918), начальник ВВС комкор А.Л. Лапин (1899—1937, чл.
    партии с 1917), начальник бронетанковых сил С.С. Шаумян (1900—1936),
    заместитель командующего округом комкор В.М. Мулин (1885—1938, чл. партии
    с 1906)62, командиры корпусов комкоры Л.Я. Вайнер (1897—1937, чл. партии с
    1917), С.Е. Грибов (1895—1938, чл. партии с 1926), член Военного совета, комиссар 1-го ранга П.А. Смирнов (1897—1937, чл. партии с 1917)63; начальник
    разведывательного отдела, старый соратник Уборевича, воевавший с ним еще в
    Сибири в 5-й армии А.П. Аппен (его жена являлась личным секретарем
    командующего).
    Было еще много сторонников, тайных и явных. Все они искренне верили в
    Уборевича, смотрели на все дела и людей его глазами. В то же время они хорошо
    знали: продвижение по карьерной стезе обеспечено только тем, кто хорошо
    подготовлен, упорен в учебе и работе, добросовестно исполняет обязанности и
    отличается абсолютной верностью. Старшие товарищи, оппозиционные Сталину,
    перебрасывают своих
    36
    людей из одного округа в другой, непрерывно повышая их в должностях и
    показывая им стиль работы самых выдающихся военачальников — Якира,
    Блюхера, Егорова и т.д.
    Оппозиция упорно создавала культы личности собственных военачальников и
    в этом плане добилась больших успехов.

    Командир бригады бомбардировщиков, перед этим командир разведывательной эскадрильи, 38-летний М.С. Мединский (р. 1899, чл. партии с
    1917), подвергшийся в 1937 г. заключению, как почти все сторонники Уборевича,
    при Хрущеве освобожденный и уволенный в отставку полковником, очень ярко
    показывает стойкость определенного стереотипа. Вот что он пишет в
    воспоминаниях:
    «Высокий авторитет И.П. Уборевича в Красной Армии, как видно, пугал
    Сталина и ежовых даже после его гибели. Не потому ли они выискивали всякую
    грязь, какой можно было облить славного полководца?
    Я очень хорошо знал Иеронима Петровича и никогда, ни на одну секунду не
    сомневался в его преданности Родине, партии, социализму. Верил в высокую
    партийность его большого друга Ионы Эммануиловича Якира, показавшего в
    Гражданскую войну и последующие годы замечательные качества верного сына
    своего народа. Я знал Р.П. Эйдемана, много работал с В.М. Примаковым,
    преклонялся перед полководческим талантом большевика до мозга костей (!)
    М.Н. Тухачевского.
    Как можно простить Сталину, что замечательные полководцы, готовившие
    нашу армию к жестокой схватке с германским фашизмом, были умерщвлены и не
    смогли стать во главе защитников Родины в грозные годы Великой
    Отечественной войны?!»64
    Подобное заявление могло бы считаться убедительным, если бы за ним не
    просматривалась явная личная заинтересованность автора! Всякому должно быть
    понятно: гораздо выгоднее в глазах общества принадлежать к окружению
    несправедливо пострадавшего выдающегося военачальника, чем полководцазаговорщика! Но тогда не менее ясно и другое: ни о какой правде в изображении
    происходивших событий не может быть и речи! Да и сами-то воспоминания очень
    уж кратки! Эта подозрительная краткость тоже подрывает к ним доверие!
    Лагерь противников Уборевича, сторонников Сталина, возглавлял в ранге
    заместителя командующего округом комкор И.Р. Апанасенко (1890—1943, чл.
    партии с 1918), сын батрака, участник Первой мировой войны, знаменитый герой
    Гражданской войны, воевавший в качестве командира дивизии и бригады в
    Первой Конной армии Буденного, окончивший академию им. М.В. Фрунзе. По
    своему авторитету он почти не уступал командующему, имея, как и тот, три
    ордена Красного Знамени65. Он тесно контактировал с Ворошиловым и
    Буденным, сообщая им в докладах, что происходит в округе. Апанасенко
    поддерживали младшие и средние командиры, часть командиров полков, дивизий
    и корпусов (И. Конев, В. Соколовский и др.), значительная часть штабных работников (И. Баграмян, Р. Малиновский, М. Захаров, В. Курасов и др.).
    37
    Благодаря громадной работе, Апанасенко удалось сорвать вполне
    несомненное выступление. Его заслуги не были забыты. Он стал генералом
    армии, в 1941—1943 гг. командовал Дальневосточным фронтом, в 1943 г. занимал
    пост заместителя командующего Воронежским фронтом. Погиб от ранения в бою
    под Белгородом.
    Белорусский военный округ в 1937 г. располагал, как пограничный,
    значительной силой — 300 тыс. человек, объединенных в четыре армии (3, 4, 10,
    11), предельно был насыщен артиллерией, авиацией и танками. Поэтому
    неповиновение командующего грозило весьма опасными последствиями.
    29 мая, в середине дня, из наркомата пришла телеграмма, срочно вызывавшая
    Уборевича в Москву. Он показал ее председательствующему, обменялся с ним
    несколькими словами и вышел из-за стола. Один из участников этой конференции
    вспоминает: «Направляясь в фойе, Уборевич прошел через весь зал. Он казался

    веселым и бодрым. И никто не представлял себе, что видит своего командующего
    в последний раз. В 16 часов был объявлен перерыв до следующего дня.
    «Электропроводка испортилась», — объяснили причину перерыва.
    А в это время Уборевич подъезжал по залитой солнцем площади к
    Смоленскому вокзалу.
    Но не успел Иероним Петрович переступить порог салон-вагона, как
    случилось невероятное: он был схвачен, обезоружен и взят под стражу.
    На следующий день перед началом работы конференции член Военного
    совета Смирнов объявил: «Уборевич вчера арестован как враг народа и во всем
    уже признался».
    В зале стало так тихо, что я услышал стук сердца. Из президиума объявили,
    что конференция продолжается, но каждый — и в президиуме, и в зале — немо
    смотрел перед собой, думая о чем-то другом. Не хотелось верить случившемуся.
    Голову сверлила одна мысль: не ошибка ли это?»66
    Для всей антисталинской оппозиции арест Якира и Уборевича, располагавших, благодаря положению, громадной силой в округах, означал полный
    крах. Гамарник, правая рука Тухачевского в военно-политических делах в
    Москве, координировавший всю закулисную деятельность, мужественно
    сражавшийся с тысячами страшнейших препятствий, теперь совершенно отчаялся
    в успехе и потерял последние надежды. 31 мая он признал поражение и предпочел
    «красиво» выйти из игры, совершив, как говорили, добровольное самоубийство.
    ***

    Арест Якира, как и Уборевича, нанес тяжелый удар многим командирам, так
    как они им верили. Характерно высказывание А.В. Горбатова (1891—1973). Этот
    будущий Герой Советского Союза, прошедший через Гражданскую войну, один
    из лучших командующих армией, в Великую
    38
    Отечественную войну очень отличился и был даже комендантом Берлина в 1945 г.
    В 1937 г. вместе со многими другими он, однако, попал в заключение. Но сумел
    оттуда вырваться, благодаря помощи друзей и изменившимся обстоятельствам.
    После чего успешно делал карьеру.
    У Якира он занимал в Киеве пост начальника 2-й кавалерийской дивизии,
    вышедшей из состава корпуса Червонного казачества (следовательно, он являлся
    прямым подчиненным Примакова). Это была не простая дивизия. В шефах у нее
    состояла с 1926 г. компартия Германии. К ней на праздники 1 мая и 7 ноября
    регулярно приезжал член ее руководства и представитель Исполкома Коминтерна
    Вильгельм Пик.
    В ноябрьские праздники 1936 г. на ужине у начальника этой дивизии Пик
    поднял странный тост:
    «За встречу в свободном от фашизма Берлине!» (Это говорилось в 1936 г.,
    когда с Германией отнюдь не воевали, но в военной верхушке зрел против
    Сталина заговор и рассматривались варианты крупных пограничных конфликтов.)
    Вот этот самый А.В. Горбатов, возвращенный в Киев из Средней Азии,
    вспоминая дела минувшие, в своих мемуарах «Годы и войны» (М., 1980, с. 117)
    пишет:
    «Для меня это (арест Якира) был ужасный удар. Якира я знал лично и уважал
    его». Он не раскрывает в мемуарах деталей взаимоотношений с Якиром, не
    говорит о том, как с его помощью делал карьеру, он ограничивается двумя
    общими фразами. Но можно не сомневаться, что рассказать он мог бы о многом!
    Однако не рассказал! А почему? Не потому ли, что его воспоминания могли
    подтвердить утверждение следствия об участии Якира в заговоре?!

    Во всяком случае, совершенно несомненно и другое: так, как он, на Якира и
    Уборевича смотрело значительное количество командиров. Одни шли за ними по
    доверию, а другие в надежде на блестящую и быструю карьеру, третьи — как
    тайные члены нелегальной оппозиционной организации. И именно поэтому все
    эти «верные» и представляли значительную опасность, так как авторитет
    командующих вполне мог увлечь их в самую гнусную и опасную авантюру.
    Поэтому с государственной точки зрения решительные действия Сталина были
    абсолютно правомерны и справедливы.
    ГЛАВА 5. ВНЕЗАПНАЯ СМЕРТЬ ГАМАРНИКА
    Солдату честь дороже жизни.
    Пословица
    Как умер глава ПУРа РККА, долго держалось в секрете. Но наконец-то
    некоторые важные факты все-таки оглашены, так что можно составить
    достаточно правильную картину.
    39
    Теперь известно, что после праздника Первое мая 1937 г. у Гамарника
    началось жестокое обострение диабета. (Полковник А. Якубовский. Выбор Яна
    Гамарника. // Сб.: Реабилитированы историей. М., 1989, с. 83). Болезнь заставляла
    его то сидеть дома, то снова выходить на работу, когда становилось легче. От
    своих людей, занимавших значительные посты в ведомствах, он получал
    приватную информацию, приводившую в трепет.
    . Первые признаки серьезных провалов наметились в связи с арестами двух
    видных военных руководителей — В.М. Примакова и В.К. Путны (14 и 20 августа
    1936 г.). Обоим вменялось в вину (пока еще!) участие в «боевой группе
    троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации». Положение
    Путны было при этом особенно сложным: его, как военного атташе, работавшего
    за границей, обвиняли в прямых связях с Троцким и переправе в СССР его
    «директивы о терроре».
    Начиналась новая волна арестов, все больше затрагивавшая армию. В ноябре
    1936 г., на Чрезвычайном восьмом съезде Советов, очень взволнованный
    Тухачевский отвел в сторону Н.Н. Крестинского, зам. наркома по иностранным
    делам, и сказал ему: «Начались провалы, и нет никаких оснований думать, что на
    тех арестах, которые произведены, дело остановится». Маршал высказывался за
    немедленное выступление. Крестинский отправился на совет к Розенгольцу.
    После обсуждения пришли к единогласному выводу, что Тухачевский прав. Оба
    корреспондента Троцкого послали ему по письму, излагая обстановку. Тот
    ответил согласием. При этом письмо Розенгольцу, который всегда поддерживал
    Троцкого, пришло раньше, Крестинскому же — только в конце декабря (с
    Троцким у него часто случались серьезные размолвки).
    Противная сторона, однако, тоже не дремала. Ягода, несомненно, попал под
    подозрение, был снят с поста главы НКВД и заменен Н.И. Ежовым (27.09. 1936
    г.). Ему был предоставлен до 4 апреля 1937 г. пост наркома связи (Рыков лишился
    и этого).
    Уже через месяц Ежов объявляет о раскрытии крупного троцкистского
    заговора в Сибири. Это никак не могло показаться удивительным или
    невероятным, так как Сибирь с начала революции служила одной из
    политических баз Троцкого.
    Раскрытие этого заговора «подвело под монастырь» всю верхушку НКВД,
    состоявшую из старых чекистов — сторонников Ягоды67. Трудно было поверить,

    что люди с таким опытом могли «прохлопать» достаточно разветвленный заговор.
    Началась чистка и аресты (в том числе и по обвинению в шпионаже). Позже
    Ягода признался, что он ждал собственного ареста уже с начала нового, 1937 г.
    10 апреля. В этот день Гамарник фактически снят с поста начальника
    Политуправления Наркомата обороны (но приказ еще не подписан). На его место
    назначен Л.Л. Мехлис (1889—1953, чл. партии с 1918), бывший начальник
    секретариата Сталина, затем главный редактор «Правды»68. В тот же день в
    Наркомате произошло бурное партийное собрание. Туда
    40
    вызвали для доклада о текущем моменте Ежова. После его доклада стороны
    столкнулись в жесточайшей полемике. Уже на следующий день пошел слух, что
    НКВД потребовало от Политбюро санкций на арест Тухачевского, Якира,
    Уборевича, Корка, Фельдмана, что Тухачевский уже не сидит в своем кабинете.
    (Александров. С. 162—163.)
    21 апреля 1937 г. Ежов передал в адрес Сталина, Молотова и Ворошилова
    уведомление относительно Тухачевского, который собирался ехать в Лондон на
    коронацию нового английского короля Георга VI, как официальный советский
    представитель. Ежов сообщал, что по полученным зарубежным данным на него
    готовится покушение с целью вызвать «международное осложнение», что НКВД
    не может гарантировать безопасность и потому просит отменить поездку.
    22 апреля решением Политбюро ЦК партии поездка была отменена. По
    согласованию с Ворошиловым, чтобы не срывать мероприятие, маршала решили
    заменить В.М. Орловым, другим заместителем наркома обороны. На другой день,
    23 апреля, Тухачевский расписался на бланке уведомления Ежова, показав, что
    знаком с документом.
    В это время уже шли усиленные допросы ближайших сотрудников Ягоды.
    Среди них находились и те, кто в 1935 г., по распоряжению своего наркома,
    доставили в НКВД арестованных Зиновьева и Каменева: начальник секретнополитического отдела Молчанов (ведал борьбой с нелегальными троцкистскими
    организациями), начальник оперативного отдела и глава охраны Сталина Паукер,
    его заместитель Волович и секретарь наркома Буланов.
    22—25 апреля Ежов получил данные о преступных связях Ягоды со многими
    военными руководителями, в том числе с Тухачевским, Корком, Уборевичем,
    Эйдеманом. Сам Ягода отчаянно отпирался от близкого знакомства с ними. Но
    бывшие соратники различными неоспоримыми фактами его изобличали.
    Первыми стали кое-что вспоминать начальник Особого отдела НКВД М.И. Гай и
    заместитель наркома НКВД Г.Е. Прокофьев.
    Уже 27 апреля их примеру последовал З.И. Волович. Он прямо заявил, что
    Тухачевский — из числа самых видных руководителей заговора, и что он должен
    обеспечить ему вооруженную поддержку. Воловича лично допрашивал Ежов, а
    «работали» с ним следователи Ярцев и Суровицких.
    Позже, во времена Хрущева, при новом рассмотрении «дела военных» в КПК,
    Суровицких объявлял показания Воловича, как и прочих чекистов,
    «подготовленной провокацией», ибо они таким образом «закрепили нужную
    Ежову» «солидность и серьезность заговора». (Известия ЦК КПСС. № 4, 1989 г.,
    с. 46). Однако никаких доказательств своим утверждениям он не дал. И весь
    материал, относящийся к данному эпизоду, до сих пор не опубликован, не может
    быть подвергнут проверке, поэтому не вызывает доверия. Слишком мало
    голословно заявить: «Они (показания) были добыты с помощью обмана,
    провокации и насилия». (Там же, с. 46.) Все это выглядит смехотворно! Ведь
    допрашивали не
    41

    детишек или школьников, а чекистов-профессионалов, которые сами за свою
    жизнь провели тысячи допросов! Уж они-то отлично знали все способы ухода от
    ответа, «запутывания следов», тончайшей клеветы на невиновных, которых надо
    было втянуть в дело для выигрыша времени!
    Ярость Сталина не знала границ! После первомайского парада на квартире у
    Ворошилова состоялся званый обед с участием многих военных руководителей.
    Сталин сначала молчал, слушал других, потом выступил с краткой речью, говоря,
    что пробравшиеся в партию враги будут разоблачены, партия их сотрет в
    порошок. И поднял тост за тех, кто, оставаясь верным, займет свое место за
    славным столом в октябрьскую годовщину. (Там же, с. 47.)
    От этих слов многие похолодели, у некоторых выступил пот на лбу. Каждый
    понимал: подобные вещи не говорятся просто так. О том же говорил и размах
    шедших арестов. Только за апрель—май 1937 г., по представлениям Леплевского
    (начальник Особого отдела НКВД), Ворошилов и Гамарник завизировали сотни
    арестов командиров разных ступеней, получая списки ежедневно! (Роговин В.
    1937. М., 1996, с. 387). Все обвинялись в заговоре и нелегальной троцкистской
    деятельности. Шумные вопли о «сталинском произволе» почему-то документами
    не подтверждаются! В самом деле, где они, эти списки с фотографиями командиров и их биографиями, с указанием военных округов и подлинной
    национальности?! Они до сих пор не опубликованы! Это лучше всего говорит о
    том, что обвинения справедливы!
    Ворошилов, в меру своих возможностей, пытался защитить офицерский
    состав. В одной из телеграмм, рассылаемых в округа (14.06. 1937 г.), он сообщает:
    «Разрешение на аресты троцкистов, двурушников и пр. Даю только лично я»
    (Волкогонов Д. Маршал Ворошилов. — «Октябрь», 1996, № 4, с. 163). Но и его
    возможности были не безграничны, и под яростным натиском Ежова приходилось
    многократно уступать.
    6 мая 1937 г. арестован комбриг запаса М.Е. Медведев, прежде (до 1934 г.)
    бывший начальником ПВО РККА. Сразу же он дает показания на некоторых
    сослуживцев, которые вызывали у него сомнение «в их искренности и
    преданности».
    8 мая Примаков (арестован 14. 08. 1936 г., содержался в Лефортовской
    тюрьме) пишет письмо Ежову: «В течение 9 месяцев я запирался перед
    следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации. В этом
    запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед тов.
    Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Тов. Сталин
    правильно сказал, что «Примаков — трус, запираться в таком деле — это
    трусость». Действительно, с моей стороны это была трусость и ложный стыд за
    обман. Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 г., я связался с
    Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера и Путну — с Мрачковским и начал
    троцкистскую работу, о которой дам следствию полные показания». (Дело о так
    называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Крас42
    ной Армии. — Известия ЦК КПСС, 1989 г., № 4, с. 48.) В этот же день М.Е.
    Медведев заявляет о своем участии в «троцкистско-военнной организации»,
    главой ее он называет Б.М. Фельдмана, лучшего друга Тухачевского, недавно (с
    15 апреля) перемещенного на пост заместителя командующего Московским
    военным округом.
    10 мая М.Е. Медведев рассказал о существовании в РККА «военной
    контрреволюционной организации», ставившей своей целью «свержение
    советской власти, установление военной диктатуры, с реставрацией капитализма,
    чему должна была предшествовать вооруженная помощь интервентов»69. В состав

    руководящего центра этой организации входили, по его словам, М.Н.
    Тухачевский (возможный кандидат в диктаторы), И.Э. Якир, В.К. Путна, В.Н.
    Примаков, А.И. Корк. (Там же, с. 47.)
    В этот же день последовал неожиданный для оппозиции удар: постановлением ЦК и СНК СССР вновь возрождается Институт военных комиссаров
    — для штабов, управлений и учреждений, для воинских подразделений, начиная с
    полка и выше; для рот вводились политруки (50 лет вооруженных сил СССР. М.,
    1968, с. 214). Это постановление и последующие быстрые назначения комиссаров
    из рабочих и партийных работников, твердых сторонников Сталина, связали
    оппозиции руки, лишили ее свободы маневра. При прежнем положении вещей,
    имея в своих руках Политуправление РККА, оппозиционеры умело обходили
    возникавшие трудности с помощью различных комбинаций, несмотря на большой
    процент членов партии и комсомольцев в разных родах войск. Цифры эти
    известны: ВВС — 89,4%, механизированные войска — 86,1%, флот — 69,5%, в
    самом командном составе: 64,1% — коммунисты, 5,9% — комсомольцы. (Там же,
    с. 213).
    Другим ударом явилось (по постановлению СНК СССР от 10 мая 1937 г.)
    преобразование РВС округов в военные советы. Последние подчинялись лично
    Ворошилову и проводили политику, намеченную им и Сталиным. Секретариат
    партии и НКВД потеряли влияние на политику в РККА.
    В тот же день Политбюро ЦК партии и Правительство произвели в армии
    важные кадровые перемещения: 1. Первым заместителем наркома обороны стал
    маршал А.И. Егоров, близкий к Сталину; 2. Начальником Генерального штаба
    РККА — командарм Б.Н. Шапошников (бывший командующий Ленинградским
    военным округом); 3. Начальником Ленинградского военного округа назначен
    командарм И. Якир (бывший командующий Киевским военным округом); 4. М.Н.
    Тухачевский освобожден от обязанностей заместителя наркома, ему предстояло
    отправиться в Приволжский военный округ его командующим.
    11 мая в наркомате было объявлено о произведенных перемещениях. Очень
    взволнованный, Тухачевский зашел к Гамарнику, сообщил о такой новости, и они
    вкратце обсудили ее.
    От таких вестей впору было заболеть: человеку, занимавшему такие посты,
    как Гамарник, столько лет работавший в центральном военном
    43
    аппарате и имевший много тайных осведомителей, не надо долго объяснять, что
    «пахнет жареным».
    Затем в Наркомате обороны состоялось совещание руководства с
    командующими округов, их заместителями и начальниками штабов. С яростной
    речью выступил Мехлис. Он открыто обвинил Тухачевского, Гамарника, Якира,
    Фельдмана, Уборевича, Корка в попытке сговориться между собой для
    выступления против ЦК партии. Те выступили с резкими возражениями и
    угрожали жаловаться на Ежова, распространяющего клевету по их адресу,
    Пленуму ЦК.
    Поздно ночью вдруг позвонил Тухачевскому Сталин (!). Он весьма
    миролюбиво уведомил его лично: 1. О перемещении маршала на пост
    командующего Приволжским военным округом; 2. О том, что не следует
    усматривать в этом какую-то «немилость»; он, Сталин, очень интересуется его
    теоретическими разработками, и возвращение его в Москву произойдет вскоре; 3.
    Выпады и преувеличения Мехлиса не следует близко принимать к сердцу: «Меня
    окружают ограниченные люди, и Вы должны понять трудности моего
    положения»70.

    13 мая Сталин принял Тухачевского по его просьбе. Запись разговора до сих
    пор якобы «не обнаружена». Впрочем, в ней и нет особой нужды. Содержание
    разговора предельно ясно: Михаил Николаевич пытался рассеять «подозрения» и
    оправдаться. А оправдываться было в чем: как объяснил он 11 мая бывшему
    члену ВЦИК П.Н. Кулябко (тот рекомендовал его в 1918 г. в партию и сразу же
    явился к нему домой для прояснения вопроса: «Почему маршала сняли с поста
    заместителя наркома?»), — его, Тухачевского, страшно подвели: бывший
    порученец и его «знакомая» Кузьмина (на самом деле бывшая жена!) оказались
    неприятельскими агентами и уже арестованы. Вероятно, на этом свидании
    присутствовали и обычные свидетели: Ворошилов, Молотов, Каганович, Ежов.
    Они скорее всего недобро молчали.
    14 мая Примаков, называя соучастников, впервые упоминает о Якире. Его
    сообщение вызывает сенсацию: «Троцкистская организация считала, что Якир
    наиболее подходит на пост народного комиссара вместо Ворошилова. Считали,
    что Якир является строжайшим образом законспирированным троцкистом, и
    допускали, что он, Якир, лично связан (!) с Троцким, и, возможно, он выполняет
    совершенно секретные, нам не известные самостоятельные задачи». (Известия ЦК
    КПСС, с. 48.)
    В ночь на 15 мая Путна, переведенный из тюремной больницы Бутырской
    тюрьмы в тюрьму Лефортовскую, после длительного ночного допроса дал
    показания против Тухачевского и ряда других крупных работников, как
    участников «военной антисоветской троцкистской организации».
    Б. Фельдман, едва его арестовали (15 мая 1937 г.), очень быстро дал
    показания на Тухачевского и «остальных участников заговора».
    16 мая Корк (арестован в ночь на 14 мая, т.е. спустя всего два дня после
    ареста) произвел своими показаниями не меньшую сенсацию,
    44
    чем Примаков и Фельдман. В двух заявлениях на имя Ежова он признал участие в
    антисоветской деятельности, сообщал, что в организацию правых был вовлечен
    А. Енукидзе (секретарь Президиума ЦИК СССР, правая рука М.И. Калинина),
    указывал, что военная организация правых включала в себя троцкистскую
    военную группу Путны, Примакова и Туровского (работник армейской инспекции
    РККА), что с ними «был связан сам Тухачевский». Корк писал, что основная
    задача группы состояла в проведении военного переворота в Кремле, а возглавлял
    военную организацию правых штаб переворота в составе его, А.И. Корка, М.Н.
    Тухачевского и В.К. Путны. (Там же, с. 49.)
    Новый страшный удар — показания Фельдмана на допросах 19, 21 и 23 мая.
    Он называет, как заговорщиков, группу из более 40 видных армейских
    командиров и политработников. (Там же, с. 49.)
    Теперь страх чувствуют сам Ежов, Фриновский и другие работники НКВД, не
    имевшие тайной ориентации на Троцкого, Бухарина или Тухачевского. Ежов
    каждый день делает личный доклад Сталину, посылая ему протоколы допросов.
    20 мая Ежов представляет Сталину, Молотову, Ворошилову, Кагановичу
    протокол допроса Фельдмана и просит разрешения арестовать всех, кого тот
    назвал. Среди них числятся М. Тухачевский, И. Якир, Р. Эйдеман. Гамарник
    назначается членом Военного совета Среднеазиатского военного округа.
    21 мая Примаков дает письменные показания, что во главе заговора стоит М.
    Тухачевский, лично связанный с Троцким, называет, как «участников
    предприятия», еще 40 видных советских работников, объявляет, что с ними
    находились в тайной связи Б.Н. Шапошников, С.С. Каменев, Я.Б. Гамарник, П.Е.
    Дыбенко, СП. Урицкий и др.

    В этот же день личный доклад Сталину делает заместитель Ежова
    Фриновский. Он рассказывает о ходе следствия, дает характеристики
    арестованным. Фриновский, видимо, тоже начинает терять голову, заражаясь
    общим страхом. Он все чаще побуждает следователей пускать в ход кулаки и
    резиновые дубинки. И сам (забывая о сане!) участвует в избиениях
    «несговорчивых» арестованных.
    22 мая. Сессия Академии наук СССР единогласно исключила Бухарина из
    числа академиков, как врага народа. («Последние Новости», 23. 05. 1937, с. 1.)
    Тогда же, 22 мая, арестованы М.Н. Тухачевский и Р.П. Эйдеман (Председатель
    Центрального совета Осоавиахима). Узнав об аресте Тухачевского, который перед
    отъездом в Куйбышев заходил к нему домой для последнего совета и прощания,
    Гамарник снова слег. Но продолжал через силу работать с бумагами, которые ему
    доставлял секретарь, бригадный комиссар Н. Носов.
    24 мая Троцкий, который находится в Мексике, делает заявление о Сталине
    перед журналистами. И при этом многозначительно говорит: «Его политические
    дни сочтены». («Последние Новости», 25. 05. 1937, с. 1.) 24 мая Политбюро ЦК
    ВКП(б) на своем заседании вынесло такое
    45
    решение: «Поставить на голосование членов ЦК ВКП(б) и кандидатов в члены ЦК
    следующее предложение: «ЦК ВКП получил данные, изобличающие члена ЦК
    ВКП Рудзутака (кандидат в члены Политбюро партии, заместитель Председателя
    Совнаркома и Совета Труда и Обороны СССР. — В.Л.) и кандидата ЦК ВКП
    Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-«право»-заговорщическом
    блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии. В связи
    с этим Политбюро ЦК ВКП ставит на голосование членов и кандидатов ЦК ВКП
    предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их
    дела в Наркомвнудел». (Известия ЦК КПСС, 1989, № 4, с. 51—52.) Отчаянные
    попытки заинтересованных лиц провалить это «предложение» оказались сорваны.
    25—26 мая постановление было принято, оформлено и подписано Сталиным.
    26 мая Тухачевскому устраивают очные ставки с В.М. Примаковым, В.К.
    Путной и Б.М. Фельдманом, т.к. маршал отрицает свое участие в заговоре. Они
    дружно его изобличают, приводя разные факты и свидетельства. На маршала со
    всех сторон наседают «лютые псы» Ежова: Г.М. Леплевский, З.М. Ушаков и др.
    В этот же день, 26 мая, Тухачевский в заявлении на имя Ежова признает
    наличие заговора, свою роль в нем и немедленно приказом по Наркомату обороны
    увольняется из РККА.
    Распространяются подробности о «Деле Бухарина» в ученых кругах. О
    деятельности АН СССР делает отчетный доклад академик Н.П. Горбунов (1892—
    1938, член партии с 1917, член и секретарь АН СССР). Особый раздел доклада он
    посвящает злокозненному Бухарину. Попутно докладчик яростно нападает на
    покойного президента Академии Карпинского (1846—15. 07. 1936), знаменитого
    ученого, видного представителя русской геологической школы. Последний
    обвиняется в том, что он потворствовал Бухарину, попустительствовал шпионам
    и диверсантам на ниве советской науки. Последнее академиками отклоняется
    (прах усопшего в ознаменование заслуг замурован в кремлевской стене!). Но
    относительно любимца Ленина принимается следующее постановление: «Ввиду
    того, что Н.И. Бухарин использовал свое положение академика и члена
    Президиума Академии во вред нашей стране и в своей борьбе против партии и
    советской власти поставил себя в ряды врагов народа, общее собрание
    постановляет: исключить Н.И. Бухарина из числа действительных членов
    Академии наук». («Последние Новости», 28. 05. 1937, с. 2.)

    27 мая в Наркомате обороны уже все знают об аресте Тухачевского.
    Обстановка страшно нервозная.
    28 мая газеты сообщают о передаче дела М.Н. Тухачевского в следственные
    органы. В тот же день это знают уже все в Киеве, в том числе и сын Якира, тогда
    еще мальчик. (Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. Москва,
    1963, с. 229.)
    46
    Заговорил Р.П. Эйдеман: уже через два дня после ареста (!) он соглашается
    «помочь следствию» в раскрытии преступления.
    28 мая арестован Якир, 29 мая — Уборевич.
    29 мая Тухачевского лично допрашивает Н.И. Ежов. Присутствовали: Г.Н.
    Леплевский, нач. отделения Я.Л. Карпейский, ст. оперуполномоченный В.В.
    Ярцев, следователи И.Д. Суровицких, А.А. Авсеевич, З.М. Ушаков. На вопросы
    Ежова Тухачевский отвечал сначала отрицательно или уклончиво. Следователи
    смотрели свирепо, с ненавистью, поигрывая резиновыми дубинками. Потом стали
    выходить один за другим в соседнюю комнату, и оттуда тотчас стали доноситься
    вопли избиваемых и шум падающих тел.
    Ежов замолчал, допрос взял на себя Леплевский. Он начал повышать голос,
    потом орать. Возбужденные следователи, возвращаясь из соседней комнаты, били
    своими резиновыми палками по столу, угрожающе размахивали ими над головой
    Тухачевского. Снова притащили на очную ставку Фельдмана, Корка, Путну и
    Примакова. Прибавили к ним Эйдемана, Карахана, Осепяна, Бухарина и Ягоду.
    Все дружно обличали маршала, как заговорщика и своего тайного главу. Даже
    Ягода, который до того стойко держался и на вопрос о преступных связях с
    Тухачевским, Эйдеманом, Корком, Уборевичем и др. высшими командирами от
    всех отпирался и отвечал: «Были официальные знакомства. Никого из них я
    вербовать не пытался» (Известия ЦК КПСС, с. 46), — даже он теперь признал, что
    вместе с Тухачевским руководил заговором. Этот допрос решил дело. И
    Тухачевский («в состоянии нервного потрясения», как извиняюще говорят его
    сторонники) тоже дал признательные показания, которые были тут же
    зафиксированы и которые он подписал. Показания гласили: «Еще в 1928 г.
    (будучи начальником Ленинградского военного округа. — В.Л.) я был втянут
    Енукидзе в правую организацию. В 1934 г. я лично связался с Бухариным. С
    немцами я установил шпионскую связь с 1925 г., когда я ездил в Германию на
    учения и маневры. При поездке в 1936 г. в Лондон Путна устроил мне свидание с
    Седовым (сыном Л.Д. Троцкого. — Ред.). Я был связан по заговору с
    Фельдманом, С.С. Каменевым, Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным,
    Караханом, Пятаковым, И.Н. Смирновым, Ягодой, Осепяном и рядом других».
    (Там же, с. 50.)
    30 мая Уборевичу, отрицавшему свою вину, устраивают очную ставку с
    Корком. Тот утверждал, что Уборевич с 1931 г. входил в «право»-троцкистскую
    организацию. Уборевич отвечал: «Категорически отрицаю. Это все ложь от
    начала и до конца. Никогда никаких разговоров с Корком о контрреволюционных
    организациях не вел». (Там же, с. 51.)
    Выведенный из терпения, Леплевский вновь пускает в ход средства
    физического воздействия. Только после этого Уборевич признает участие в
    заговоре, называет соучастников, подписывает протокол допроса с признанием
    своей вины.
    47
    Все, что происходит в НКВД, быстро становится известным Гамарнику.
    Очень может быть, что ему даже намеренно сообщали, по прямому указанию
    Сталина. Видимо, последний не сомневался уже в его участии. И таким образом

    хотел лишить его душевного равновесия, побудить к опрометчивым действиям,
    которые при существовавшей слежке можно было быстро разоблачить и
    пресечь71.
    30 мая было принято официальное предложение Политбюро ЦК ВКП(б)
    относительно Якира и Уборевича: «Утвердить следующее предложение
    Политбюро ЦК: Ввиду поступивших в ЦК ВКП(б) данных, изобличающих члена
    ЦК ВКП(б) Якира и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Уборевича в участии в военнофашистском троцкистском правом заговоре и в шпионской деятельности в пользу
    Германии, Японии, Польши, исключить их из рядов ВКП и передать их дела в
    Наркомвнудел». Это «предложение», подписанное Сталиным, было тотчас
    отправлено для сбора подписей вкруговую ко всем членам ЦК и кандидатам в
    члены ЦК партии. Легко представить, как чувствовал себя каждый, когда к нему
    поступила такая бумага, начиненная «динамитом»! Не подписать, протестовать?
    Равносильно самоубийству!
    Неизвестно, успело ли это «предложение» поступить на подпись Гамарнику.
    Хотя было бы логично прислать его ему в числе самых первых, чтобы увидеть его
    реакцию.
    30 мая в первой половине дня к Гамарнику приезжает с визитом старый друг
    Блюхер. Он привозит предложение Сталина: чтобы Гамарник вошел в состав
    суда, которому предстоит судить Тухачевского. Они обсуждают вопрос, и
    Гамарник решительно отказывается. Блюхеру не удается его переубедить, и он
    уезжает ни с чем. Свой разговор Гамарник пересказывает жене, которой он
    вполне доверял, ибо она была настоящим боевым товарищем, членом партии с
    1917 г., работала с ним в подполье Одессы против интервентов, участвовала в
    Гражданской войне, окончила Институт красной профессуры, близко общалась с
    Бухариным и его окружением, работала редактором-консультантом в московском
    издательстве, выпускавшем «Историю Гражданской войны в СССР». Очень
    взволнованный, Гамарник при этом воскликнул: «Как я могу! Я ведь знаю, что
    они не враги. Блюхер сказал, что если я откажусь, меня могут арестовать»
    (Волкогонов. Триумф и трагедия. Кн. 1, ч. 2, с. 263). Это был мучительный
    разговор и мучительные часы! В разговоре мелькали имена близких друзей:
    Блюхера, Якира, Уборевича, Гарькавого, Дубового, Картвелишвили, Муклевича,
    Левичева, Осепяна, Кирова, Орджоникидзе, Микояна. (Ян Гамарник.
    Воспоминания друзей и соратников. Москва, 1978, с. 166 и 186.)
    Во второй половине дня 30 мая Политбюро ЦК ВКП(б) принимает другое
    важное решение: «Отстранить т.т. Гамарника и Аронштама72 от работы в
    Наркомате обороны и исключить из состава Военного совета, как работников,
    находящихся в тесной групповой связи с Якиром,
    48
    исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре». (Там
    же, с. 52.)
    И это тотчас становится Гамарнику известно. В ночь на 31 мая у него
    происходит исключительно тяжелый приступ диабета73. Вызвали медсестру, а
    также родную сестру — врача Ф.Б. Гамарник, участника Гражданской войны,
    доверенного человека. К утру больному становится легче. Он начал даже шутить,
    ибо другая сестра его, Клара Борисовна, член партии с 1929 г., работавшая в
    Прокуратуре Московской области, передала ему по телефону ободряющие вести.
    Но к обеду прибыл крайне взволнованный Блюхер, его очень близкий друг.
    Они закрылись в спальне и опять тайно беседовали о чем-то очень важном. Затем
    Блюхер уехал.
    О, гримасы судьбы! Знал ли он, что вскоре, вслед за Тухачевским, придет его
    черед?! Что по ордеру Ежова от 22 октября 1938 г. он сам будет арестован?! Что

    будут его остервенело допрашивать в НКВД, в том числе один из замов Ежова,
    сам Л. Берия?! Что из тюремной камеры Лефортовской тюрьмы, после ряда
    допросов, он не выйдет живым (11 ноября 1938 г.)?! Что окажет своим врагам
    отчаянное сопротивление при избиении, и они, вне себя от злобы, забьют его
    насмерть?! Мог предполагать! Но, конечно, не знал наверное, ибо от каждого
    закрыта его судьба74!
    А в пятом часу дня прибыли из наркомата двое сотрудников: новый
    начальник Управления кадров Наркомата обороны, бывший заместитель
    начальника Политуправления РККА, т.е. самого Гамарника, А.С. Булин (1894—
    1938) и армейский комиссар 2-го ранга Управляющий делами Наркомата обороны
    И. Смородинов. Они привезли приказ за подписью Ворошилова о смещении
    Гамарника с нового поста и увольнении из наркомата. Они пробыли у Гамарника
    не больше 15 минут. Эти посетители своему старшему коллеге передали
    важнейшую новость: все пропало, поднять военные училища, академии и
    воинские части на выступление в Москве не удается, всюду страшная слежка,
    всюду люди НКВД. Слежка действительно была всесторонней: за каждым
    подозрительным люди Ежова следили на службе и вне рабочей обстановки. Переодетые сотрудники «наружки» стояли у домов, фиксируя всех входящих и
    уходящих, а также длительность их пребывания у «объекта».
    Поскольку операция вступила в завершающую стадию, Ежов лично
    руководил ею. Он разместился прямо в кабинете у Ворошилова, которому тоже не
    доверял, контролируя таким образом и его действия.
    «Пролетарский маршал» со страхом и омерзением следил за разговорами
    «гнусного карлика». Он знал, что собственная голова висит буквально «на нитке»!
    Ибо его ближайшие сотрудники — участники антисоветского заговора!
    Едва Булин вернулся в наркомат, как тут же вместе с другим видным
    соратником Гамарника оказался арестован. И тотчас Ежов дал по
    49
    телефону своим людям указание: «Войдите на квартиру Гамарника и поступайте
    так, как я прежде распорядился!»
    Сотрудники тотчас вошли и застали всю семью в сборе. Гамарник говорил
    жене и 12-летней дочери, что роковой момент наступил и следует сохранять
    достоинство и выдержку. Работники НКВД сказали: «Мы выполняем
    распоряжение наркома т. Ежова. Вы, Гамарник, отстранены от дел, ваш сейф
    будет сейчас опечатан. Ваши замы Осепян и Булин арестованы за участие в
    заговоре. Вам предписывается оставаться дома, пока ваша судьба не решится».
    Они на глазах семьи опечатали сейф и тотчас ушли. Тогда Гамарник сказал жене
    и дочери: «Я хочу остаться один». Они послушно вышли. Едва за ними закрылась
    дверь, как в комнате грянул выстрел. Когда жена и дочь вбежали, бывший
    заместитель наркома лежал мертвым. Он покончил с собой75.
    Так ушел из жизни сын мелкого конторского служащего из Житомира,
    сумевший, несмотря на бедность семьи, закончить отличником гимназию и даже
    поучиться в Петербургском психоневрологическом институте, а потом на
    юридическом факультете Киевского университета. Судьба сделала его, сына
    еврея, революционером (член партии с 1916 г.), а потом видным деятелем партии
    (член ЦК партии, член Оргбюро ЦК ВКП(б) и ответственным работником РККА
    (начальник Политического управления РККА с 1929 г., армейский комиссар 1-го
    ранга). Многие годы Гамарник честно и прекрасно работал (получил ордена
    Ленина и Красного Знамени), потом сделал ставку на Троцкого — и это его
    погубило.
    Семья Гамарника, как и другие подобные семьи, расплатилась по большому
    счету. Жена его получила сначала 8 лет лагеря, затем еще 10 лет и умерла в лагере

    в 1943 г. Дочь до 18 лет находилась в детдоме, затем получила 6 лет лагеря, а по
    отбытии — ссылку. Освободил ее от мучений лишь приход Хрущева к власти.
    Эта жена Гамарника очень даже заслуживает внимания, хотя ее всячески
    замалчивают. Почему, станет ясно ниже. Она приходилась родной сестрой Хаиму
    Бялику (1883—1936), сыну мелкого торговца и корчмаря на Волыни, видному
    лидеру сионистов, известному публицисту, космополиту и буржуазному
    националисту, основоположнику современной еврейской поэзии (умер в
    Палестине, из России выехал в 1920 г.).
    Наиболее известные вещи его: «Сказание о погроме» (кишиневский погром
    евреев 1903 г.), символические поэмы «Огненная хартия» (1905), «Мертвецы
    пустыни» (1902), а также «Еврейские легенды», взятые из талмудической
    литературы (тт. 1—4, совместно с И. Равницким).
    Бялик был очень популярен в еврейской среде и неоднократно издавался на
    русском языке, хотя писал на древнем иврите. А «прославился» в немалой
    степени исключительно злобным заявлением: «гитлеризм является спасением, а
    большевизм — проклятием еврейского народа»76 .
    50
    Таким образом, Гамарник, благодаря жене, имел личную связь с сионистами и
    мог совместно с ними «проворачивать» некоторые важные и тайные дела,
    выгодные для обеих сторон77.
    Почему же Гамарник покончил с собой, если он ни в чем не был виновен?
    Ответ может быть один: вина за ним имелась — и большая. Именно поэтому он
    не оставил никакого оправдательного или обличительного письма. Он также знал,
    что Ворошилов ему заклятый враг. О подоплеке этой вражды сам нарком позже,
    на заседании Военного совета с участием членов Политбюро ЦК ВКП(б),
    проходившем в Кремле 1—4 июня 1937 г., сказал так: «В прошлом году (т.е. в
    1936 г. — В.Л.), в мае месяце, у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение
    мне и Буденному, в присутствии т.т. Сталина, Молотова и многих других, в том,
    что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду,
    направляю всю политику и т.д. Потом, на второй день, Тухачевский отказался от
    всего сказанного. Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться
    частным образом, нужно устроить заседание П. Б. и на заседании подробно
    разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы.
    И опять-таки пришли к прежнему результату.
    Сталин: Он отказался от своих обвинений.
    Ворошилов: Да, отказался, хотя группа Якира и Уборевича на заседании вела
    себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Якир и
    Гамарник вели себя в отношении меня очень скверно». (Там же, с. 53.)
    Чего же боялся Гамарник, которого прихлебатели пышно именовали
    «партийной совестью армии»? (Армия, однако, за свою «совесть» почему-то не
    вступилась!) Чего боялся этот человек, о котором двуличный нарком внешней и
    внутренней торговли А. Микоян вспоминал: «Он запомнился мне, как человек
    исключительно честный, прямой, простой и скромный. Это был настоящий
    комиссар в революционном смысле этого слова, так прочно вошедшего в наш
    обиход». (Реабилитированы историей. Москва, 1989, с. 88.)
    Чего боялся бывший начальник Политуправления РККА, которого на пост
    рекомендовал сам Ворошилов, долгое время очень хорошо к нему относившийся,
    считавший его «твердым большевиком»?!
    Ответ на это может быть только один: Гамарник знал, что, несмотря на
    мастерскую конспирацию (о его действительной роли в Союзе знало лишь
    несколько человек, в том числе Якир и Тухачевский), он полностью разоблачен!
    Он знал, что если не покончит с собой, то будет арестован — сегодня или через

    несколько дней, в лучшем случае, — что этот вопрос решен, хотя совсем недавно
    (20 мая) он был назначен членом Военного совета Среднеазиатского военного
    округа. (Известия ЦК КПСС. 1989, № 4, с. 73.) Увы, все проходит!
    Подводя итог тайной деятельности Гамарника в Политуправлении РККА,
    Мехлис, ставший его преемником, вынужденный вести ярост51
    ную борьбу с его ставленниками, так оценил то, что он видел собственными
    глазами, читая к тому же документы: «Гамарнико-булинская банда шпионов
    больше всего навредила политическому аппарату на участке руководящих кадров.
    На важнейшие посты она выдвигала врагов народа, людей бездарных,
    вдребезги разложившихся, продавших свои души агентам иностранных
    разведок78. Лучших комиссаров и политработников, людей способных,
    культурных и верных партии Ленина—Сталина, она держала в черном теле, в
    заниженных военных званиях и сравнительно в небольших чинах. Своих
    провалившихся бандитов она всячески спасала и, как дохлых кошек,
    перебрасывала их на другие посты. Теперь под руководством тов. Сталина и
    Ворошилова на руководящие посты расставлены поднятые с низов многие тысячи
    замечательных большевиков ленинско-сталинской закалки. Эти новые кадры
    полны энергии, решимости и с любовью несут в массы ленинско-сталинское
    слово».
    (XVIII
    съезд
    Всесоюзной
    Коммунистической
    партии
    (б).
    Стенографический отчет. Москва. 1939, с. 274.)79
    Смерть Гамарника для партии, армии и страны явилась большой
    неожиданностью. И люди, доверявшие друг другу, многократно обсуждали ее,
    стараясь добраться до истины. За исключением небольшого числа лиц, правды не
    знал никто. Но некоторые считали, что они знали. Профессор Борев в своей книге
    «Сталиниада» (Рига, 1990) пишет:
    «История самоубийства Яна Гамарника мне известна от его семьи, с которой
    мои родители дружили, начиная с 20-х годов; сестры Гамарника, Клара и Фаина,
    были посажены и провели в заключении 17 лет».
    Едва ли нужно доказывать, что «дружить» с евреем Гамарником,
    начальником Политуправления РККА, и его семьей мог только тот, кто: 1) сам
    был иудейского происхождения, 2) имел дореволюционный партийный стаж или
    хотя бы с 1918 г., 3) был активным участником Гражданской войны, 4) работал
    рядом с Гамарником или имел его рекомендации, 5) разделял все его взгляды.
    Ю. Борев, обходя некоторые щекотливые моменты, признает лишь
    следующие (но и это очень интересно!):
    «Мой отец — Борис Семенович Борев, вместе с моей матерью участвовал в
    Гражданской войне, потом учился. В начале 30-х годов заведовал кафедрой
    философии в Харьковском университете, работал профессором ВУАМЛИНа
    (Всеукраинская ассоциация марксистско-ленинских научных институтов),
    главным редактором Партиздата Украины. Директором этого издательства была
    Мария Демченко — жена будущего первого секретаря Киевского обкома, в
    подчинении у которого некоторое время работал Хрущев и который затем станет
    наркомом заготовок СССР и погибнет в 1937 году».
    Осенью 1934 г. Борис Борев оказался в очень опасном положении:
    «Его исключили из партии, как русского шовиниста, читал лекции на русском
    языке. Его коллег исключили за украинский национализм:
    52
    читали лекции на украинском. Кроме того, отца обвинили в том, что он — ученик
    «украинского националиста», известного философа, академика Владимира
    Юринца, незадолго до этого арестованного. Отец поехал в ЦК партии Украины
    обжаловать решение об исключении (столицу только что перевели из Харькова в

    Киев). Те, кому он звонил, надеясь на помощь, не отважились его принять. Только
    завотделом пропаганды ЦК КП(б) Украины Килерог (псевдоним-перевертыш,
    настоящая фамилия — Горелик) предложил прийти после рабочего дня. Горелик
    сказал отцу:
    — В Харьков не возвращайся, даже не заезжай домой, затеряйся в какомнибудь маленьком городке и начинай жить сначала. Не мельтешись. Не добивайся
    восстановления. Сейчас, в связи с делом Кирова, пойдет большая волна. Многих
    она накроет.
    — А как же ты?
    — Я останусь до конца, буду стараться помогать людям. Человек, спасший
    отца, вскоре погиб.
    Я, сестра и мать остались одни. Отец уехал, но не в маленький городок, где он
    был бы как на ладони, а в Москву. Он сменил профессию философа на профессию
    юриста — благо было второе образование — и начал с нуля. Однако жизнь
    выталкивала его наверх, и скоро он был уже заместителем главного арбитра в
    московском областном Госарбитраже. Осенью 1936-го мы переехали к нему. Не
    зная за собой никакой вины, отец жил в страхе. По настоянию матери, он ради
    безопасности семьи сжег остававшиеся у него авторские экземпляры двух его
    книг по философии, изданных еще в прежней, харьковской жизни. Многое из
    судьбы отца я узнал лишь после XX съезда». (Там же, с. 135—136.)
    Делать столь удачную карьеру можно лишь: 1) при мощных рекомендациях
    «видных людей», 2) при вхождении в политическую группировку Сталина или
    оппозиции. Украина, вместе с Ленинградом, являлись главными оппозиционными
    центрами, где засели все враги Сталина, выдвигавшие работников исключительно
    по фракционному признаку. Тех, кто внушал оппозиции мало доверия, кто не
    прошел «испытания» на храбрость и верность, — тот беспощадно «задвигался»,
    что удавалось довольно просто — с помощью клеветы и НКВД, а также отделов
    кадров, где обосновалось много тайных сторонников оппозиции.
    ***

    Здесь следует сказать еще об одном человеке, фигуре очень неясной,
    имеющей отношение к Гамарнику. Он, этот человек, похож на чемодан с тройным
    дном. О нем, безусловно, следует поговорить.
    Кулик Григорий Иванович (1890—1950, чл. партии с 1917) — специалист по
    артиллерии, активный участник всяких репрессивных мероприятий. Сражался с
    немцами в Первую мировую войну. Активный участник Гражданской войны.
    Закончил Академию им. Фрунзе (1932). Маршал Со53
    ветского Союза и Герой Советского Союза (1940). Любитель выпить, хорошо
    пожить, большой поклонник женщин. Женат был трижды. Третья жена — Ольга
    Яковлевна Михайловская, подруга его собственной дочери. Он женился на ней в
    октябре 1940 года, когда она была в 10-м классе, и разница в возрасте у них
    составляла 32 года. По делам бывшего маршала последняя потом попала в лагерь
    и, освободившись при Хрущеве, возбуждала вопрос о его полной реабилитации.
    Она, конечно, интересна сама по себе: из какой семьи происходила (об этом
    лицемерно умалчивается!), чем занималась при своем муже? Ответов пока нет.
    Можно высказать лишь предположение, что она — внучка Александра Ивановича
    Михайловского-Данилевского (1790—1848), участника войны 1812 г., адъютанта
    М. Кутузова, войны с турками (1828—1829), автора популярных работ о войнах
    1812—1814 гг. Если верно данное предположение, тогда становится понятным,
    почему не хотели ничего говорить относительно ее родословной. Приятно ли
    было сознаваться, что прославленной в России фамилии революция принесла
    страшные несчастья?! Для Кулика же брак мог казаться очень выгодным, так как

    укреплял его личные связи со старым офицерством, вышедшим из рядов царской
    армии.
    Но гораздо более интересны две предыдущие жены Кулика, и именно про них
    пойдет ниже речь. Первая жена (с 1921 г.) — Лидия Яковлевна Пауль, немка, дочь
    кулака (!) из Ростовской области. С ней он развелся, чтобы не портить карьеру,
    заработав тем не менее выговор от ЦКК — «за контрреволюционную связь с
    мироедом» (1929).
    Женился вторично (1932), после двух лет «вольной» связи. И на ком? На
    дочери бывшего начальника царской контрразведки в Гельсингфорсе, графа (!) из
    обрусевших сербов, расстрелянного в 1919 г. ВЧК. Кира Ивановна Симонич —
    особа эффектная и со связями, хорошо знавшая прелести жизни80. Она создала у
    себя дома «салон» для больших командиров — с вином, песнями и музыкой. Брак
    этой Киры удивителен! Первый муж ее — крупный нэпман Ефим Абрамович
    Шапиро, связанный со многими иностранными разведками. Мать ее, Мария
    Романовна, побывавшая в ссылке вместе с дочерью (1929), вернувшись, поехала в
    Италию (!) ко второй замужней дочери — и не вернулась. Два брата за темные
    делишки побывали в тюрьме, а один из них, Сергей, бывший офицер Белой
    армии, угодил в лагерь. Ворошилов, шокированный всем этим, требовал нового
    развода, но Кулик отказался! Он, несомненно, был сильно влюблен в свою
    красотку жену. Дочь Кулика от первого брака, жившая с ними, о мачехе говорит:
    «Кира была не просто красивая, а очень красивая. И еще в ней была та самая
    изюминка, которая даже некрасивую женщину делает привлекательной. Вот такое
    в ней неотразимое сочетание получилось: красота и обаяние. Глаза у нее с какимто зеленоватым даже не цветом, а светом. Какой-то бесовский в них огонек.
    Хорошая фигура, красивые стройные ноги. Холеные руки. Нрав веселый. Умна,
    хитра — не простушка. Да и
    54
    воля была твердая, мужа-маршала держала в руках крепко! Мужчин как магнитом
    притягивала: артисты, писатели, музыканты и другие знаменитости вокруг нее
    постоянно кружили. Ей это нравилось. Любила быть в центре внимания. А какой
    красивой женщине это не нравится?»81
    Столь удивительный отказ Ворошилову относительно жены Кулик дает
    будучи командиром и комиссаром стрелкового корпуса РККА! Неслыханное
    дело! Просто беспрецедентное! Возможно ли подобное в России?! И куда только
    делись обычные послушание и чинопочитание?!
    Есть только одно разумное объяснение: эта дама работала в советской
    контрразведке, подчиняясь Ягоде и Артузову.
    Жил Кулик по Большому Ржевскому переулку, устроив себе, когда высоко
    поднялся, роскошную квартиру, имея соседом самого Гамарника.
    Подозрительные моменты, связанные с этим вторым браком, дополнились
    позже еще одной неаппетитной историей: муж сестры Киры, художник
    Храпковский, по просьбе жены Кулика получил возможность отправиться на
    Финский фронт — будто бы с той целью, чтобы живописать героев,
    штурмовавших линию Маннергейма (1939). Но там был пойман контрразведкой
    как вражеский лазутчик!
    Дело дошло до Сталина, и по его приказу Берия велел тайно арестовать жену
    Кулика. История с арестом и последующим исчезновением жены Кулика
    выглядит крайне подозрительной. Об этом говорит уже одна маленькая реплика.
    Бывший заместитель начальника 1-го отдела по охране НКВД Гульст В.Н. через
    много лет, уже на процессе Берии, показал:
    «В 1940 году меня вызвал к себе Берия. Когда я явился к нему, он задал мне
    вопрос: знаю ли я жену Кулика? На мой утвердительный ответ Берия заявил:

    «Кишки выну, кожу сдеру, язык отрежу, если кому-то скажешь то, о чем
    услышишь!» Затем Берия сказал: «Надо украсть (!) жену Кулика, в помощь даю
    Церетели и Влодзимирского (сотрудники НКВД. — В.Л.), но надо украсть так,
    чтобы она была одна». Каково?! И это при «тиране» Сталине!
    Две недели четыре чекиста сидели в засаде, а близкий соратник Берии
    Меркулов В.Н., руководивший операцией, каждую ночь приезжал лично
    проверить засаду и ругался, так как жена Кулика две недели не выходила из дома,
    несомненно предупрежденная мужем о возможном аресте.
    Через две недели, однако, она не выдержала, вышла из дома, была схвачена и
    доставлена на Лубянку для допросов (5 мая 1940 г.). Следует отметить, что ордера
    на арест жены Кулика не было. Берия лично допрашивал арестованную, а
    Меркулов вел запись протоколов. Никаких показаний о своей шпионской
    деятельности арестованная не дала, и Берия распорядился отправить ее «для
    вразумления» в секретную Сухановскую тюрьму. Через какое-то время
    арестованная дала все-таки показания, и Берия лично завербовал ее в качестве
    секретного агента,
    55
    хотя, согласно установленным порядкам, запрещалось вербовать секретных
    сотрудников среди высшей номенклатуры и членов их семей.
    Дальнейшая судьба Киры Ивановны Симонич находится под большим
    вопросом. Согласно поздним показаниям, по высочайшему приказу КуликСимонич была доставлена из Сухановской тюрьмы на Лубянку и там тайно
    расстреляна. Поразительно то, что протоколы допросов ее были сразу
    уничтожены и никаких бумаг с ее фамилией в архивах НКВД не осталось.
    Исключение составила одна бумажка «О всесоюзном розыске» без вести
    пропавшей жены маршала. Что за страшные и уникальные тайны связаны со
    второй женой маршала, что она и ныне засекречена как личность?!
    Высказывалось, правда, предположение, что будто бы Сталин сам находился
    с ней в интимных отношениях и устранил ее для того, чтобы это дело не
    разгласилось. Предположения подобного рода, конечно, выглядят крайне
    сомнительно и смехотворно. Красивых женщин, связь с которыми приписывают
    Сталину, было немало, но никого из них он почему-то к смертной казни не
    приговаривал. Почему же для Киры Симонич сделали столь «странное»
    исключение?! Тут явно что-то не то!
    Столь замечательные качества, которыми она обладала по части ума,
    привлекательности и умению воздействовать на мужчин (да еще при том, что она
    из семьи одного из начальников царской контрразведки!), делало ее незаменимым
    агентом высшей квалификации в сфере советской разведки на Западе, особенно в
    кругах белогвардейцев. Так что можно высказать предположение весьма
    основательное: все данные о ее смерти являются насквозь фальшивыми; на самом
    деле, сменив фамилию, имя и отчество, она работала в Германии и во Франции
    как минимум по личным заданиям Берии, отчитываясь только перед ним.
    Относительно того, как она кончила свою жизнь на деле, возможны разные
    варианты: можно было погибнуть в качестве «английской» или «французской»
    шпионки (случайно ли Берию обвиняли в том, что он был «тайным английским
    агентом»); а можно было при удаче и умной тактике избежать судьбы генерала
    Судоплатова, отсидевшего в лагерях много лет, и кончить жизнь почетным
    пенсионером своего ведомства. Судьба этой женщины, столь необычная,
    безусловно нуждается в специальной научной разработке и выпуске особого
    сборника документов, без которого все «воспоминания» не внушают большого
    доверия.

    Видимо, для спасения подмоченной репутации в разных одиозных историях
    Кулика отправили в Испанию. Пробыв там короткое время, в мае 1937 г. он
    вернулся домой человеком неузнаваемым: по воспоминаниям разных лиц,
    человеком самоуверенным и жестоким.
    В «деле Тухачевского» он, естественно, выступал против него и его
    соратников. О своих отношениях с Гамарником, своим соседом по дому, на
    заседании Военного совета при наркоме обороны (1—4. 06. 1937) сказал:
    56
    «Кулик. Я к Гамарнику никогда не ходил. Вот тогда, когда вызывали
    Говорухина, так они хотели представить дело. Я выпил вино и пригласил
    женщину, так они хотели меня скомпрометировать. (Смех.) Не в том смысле. Они
    говорили, что я бездарный человек. Ну что там какой-то унтеришка, фейерверк.
    Уборевич так меня и называл «фейерверком». А вождь украинский Якир никогда
    руки не подавал. Когда Белов проводил в прошлом году учения осенью, как они
    избегались все, чтобы скомпрометировать это учение.
    Я ошибся в Горбачеве, он играл провокаторскую роль в военном отношении,
    бездарный Корк — вообще дурак в военном деле.
    Голос с места. Положим, он не дурак.
    Кулик. Нет, Корк в военном деле безграмотный человек. Техники не знает.
    Буденный. Он только вопросы умел задавать.
    Кулик. Начальник штаба Московского округа Степанков — сволочь, первая
    сволочь — Гамарник»82.
    Несколько позже, в своей автобиографии от 5 января 1939 г. Кулик
    многозначительно писал:
    «В 1937 году за особые заслуги по выполнению задания правительства
    награжден орденом Ленина». (Военно-исторический журнал, 1990, № 3, с. 20.)
    Что имел он в виду? Военную командировку в Испанию? Но почему не сказал
    прямо? Ведь автобиография писалась для отдела кадров Наркомата обороны, не
    для газеты. Тут нечего было бояться «разглашения».
    Совсем другое дело, если Кулик участвовал в тайной операции против
    оппозиции, принимая на себя вид «обиженного Сталиным», готовый оппозиции
    помочь.
    В этом случае разглашение секретной операции (даже в «кадрах» Наркомата
    обороны!) было вовсе нежелательно. Скорее всего, он имел в виду именно это
    «деликатное» дело.
    Сторонников Тухачевского пересажали, в том числе начальника
    Артиллерийского управления РККА Н.А. Ефимова, Кулика назначили на его
    место (1939), а комиссаром к нему — опытного, знающего организатора Г.К.
    Савченко (начальник стрелкового отдела ГАУ). Сталин требовал от нового главы
    ГАУ и заместителя наркома обороны (1939) резкого улучшения работы. Кулик
    отговаривался нехваткой кадров. И в этом ведомстве долго еще происходила
    острая групповая и тайно-фракционная борьба.
    Проявив незаурядную ловкость, Кулик благополучно миновал все опасности
    1937—1939 годов, которые для многих оказались роковыми.
    Больше того, «кривая судьбы» вскоре высоко вознесла его, и он (через три
    дня после ареста второй жены!) занял вакантное место Маршала Советского
    Союза (1940), а за «отвагу и геройство», за прекрас57
    ную работу артиллерии в период советско-финской войны получил звание Героя
    Советского Союза. Этому не помешало даже то, что он прежде был членом
    партии эсеров (1913—1917), а к большевикам примкнул всего за три дня до

    начала Великой Октябрьской революции в Петрограде! Можно было радоваться,
    даже ликовать: блестящая карьера!
    Но вот грянула давно ожидаемая — и все таки разразившаяся неожиданно! —
    большая война, и в ней репутация Кулика почти погибла
    И дело было не в том, что Кулик являлся человеком глупым, не умел
    командовать, как положено. Причины поражений более сложные: тактическая
    внезапность нападения; потеря огромного количества военных складов, а также
    танков и самолетов на аэродромах; страшное замешательство в округах и потеря
    управления войсками; истребление, бегство и сдача в плен целых дивизий;
    поражение целых армий. Все это создало такую ситуацию, что те, кому
    поручалось «исправить положение», чувствовали себя «отправленными на
    заклание».
    И одновременно с получением ужасных известий о поражениях — потеря
    доверия к командующим со стороны солдат и офицеров и, как следствие, развал
    дисциплины, неполучение вовремя резервов, нового оружия и боеприпасов, — все
    это приводило к тому, что командующие «теряли голову», принимали ошибочные
    и даже трусливые решения, приводившие к новым катастрофам.
    Так случилось и с Куликом. Он трижды провалился в качестве командующего: сначала на Западном фронте, где не сумел заменить Павлова,
    угодил в окружение и едва выбрался из него, сменив маршальский мундир на
    одежду крестьянина (!); затем под Ленинградом, когда ему не удалось прорвать
    неприятельскую блокаду города; наконец, командуя 54-й армией, когда он должен
    был организовать оборону Керчи, — последняя вместе с Ростовом («ворота на
    Кавказ») оказалась взята врагом.
    Разъяренный Сталин сорвал с него погоны маршала, разжаловал в генералмайоры и лишил положения члена ЦК партии.
    В апреле—сентябре 1943 г. Кулик получил возможность себя реабилитировать, командуя армией. И снова себя «не показал». После этого его
    отозвали в Москву на должность заместителя начальника Главного управления
    формирования РККА.
    В самом конце войны (1945) разразилась новая катастрофа. Генералы И.Е.
    Петров и Г.Ф. Захаров обвинили его в том, что он восхвалял офицерский корпус
    царской армии, плохо занимался политическим воспитанием офицеров и
    неправильно расставлял кадры. А его начальник И.В. Смородинов в официальной
    докладной Сталину сообщил о его «барахольстве» и «моральной
    нечистоплотности» (тянул, как и многие другие, «добычу» из Германии).
    Сталин вновь разжаловал его в генерал-майоры из генерал-лейтенантов и
    направил заместителем командующего Приволжским воен58
    ным округом (командующий — Герой Советского Союза генерал-полковник В.Н.
    Гордов). Это был, конечно, «сигнал». Ведь Тухачевского арестовали именно в
    данном округе.
    1946 г. превратился в «малую чистку» командного состава, сильно
    разложившегося в период войны и оккупации советской зоны Германии. Против
    Кулика накопилось много «материала» (включая его злобные разговоры о
    Сталине с разными лицами).
    Даже один фрагмент из таких его высказываний, дошедший до нашего
    времени (ибо показания Кулика в НКВД до сих пор не опубликованы), ясно
    говорит, что у него резко нарастало не просто личное озлобление, но в первую
    очередь оппозиционные настроения в духе «правых». Вот пример из разговора
    Кулика со своим заместителем по политической части Г.К. Савченко, 1938 г. (под
    таким высказыванием мог вполне подписаться Н.И. Бухарин):

    «— Мне кажется, что мы куда-то не туда едем. Слишком много людей по
    тюрьмам рассовали. Не с кем будет воевать, если придется. Что-то с советской
    властью не то происходит. Не за то мы воевали.
    — Что же делать?
    — Обстановка сложная. С протестом не больно вылезешь. Вон Тухачевский и
    Уборевич вылезли. Где они сейчас?»83
    Одна цитата ярко обозначила образ мыслей, который, почти с полной
    неизбежностью, должен был привести на позиции Тухачевского, с таким же точно
    финалом.
    11 января 1947 г. НКВД арестовало Кулика. К. Ворошилов, С. Буденный, С.
    Тимошенко и некоторые другие, в меру возможного, старались спасти своего
    друга. Вероятно, то же самое пытался сделать и маршал Жуков, которому тот
    обеспечил возвышение и карьеру. По указанным причинам расследование очень
    затянулось.
    И все-таки неблагоприятный финал наступил. Кулик был признан виновным
    во многих преступлениях и организации заговора, лишен орденов, чина и звания
    Героя Советского Союза.
    В августе 1950 г. по приговору суда его расстреляли (при Хрущеве в 1956 г.,
    разумеется, без всяких доказательств, он реабилитирован и восстановлен в
    партии; ему посмертно было возвращено звание Маршала Советского Союза).
    Так закончил свой жизненный путь этот противник Гамарника и
    Тухачевского, кавалер четырех орденов Красного Знамени и четырех орденов
    Ленина (один — «за испанские дела»), пять раз раненный и два раза контуженный
    в Гражданскую войну, бывший важным свидетелем против военных
    заговорщиков84, имевший также личный подарок Сталина к дню рождения
    (ноябрь 1939 г., 49 лет) — книгу Золя «Разгром» с именной надписью; «Другу
    моему давнишнему. И. Сталин»85.
    Наверное, «на том свете» покойные маршал и начальник Политуправления
    РККА с радостью воскликнули: «Так и надо ему, подлецу! Будет знать, как
    предавать своих!»
    59
    Разумеется, Кулик с такой оценкой не согласился бы. После первого суда
    (февраль 1942 г.), отрицая все обвинения, он писал Сталину:
    «Если я вредитель и веду какую подпольную работу, то меня нужно
    немедленно расстрелять. Если же нет, то строго наказать клеветников, вскрыть,
    кто они и чего они хотят. Пусть они знают, что никакая травля на меня не
    повлияет, я был, есть и умру большевиком»86.
    Так писал он о себе и своих убеждениях. Неясные вопросы предстоит еще
    выяснить.
    ***
    Многое внушает подозрения и ныне. Ликвидировать их не удалось никому из
    тех, кто писал о Кулике87. Положение современных историков, бесспорно, много
    хуже, чем следователей НКВД, занимавшихся данным делом: ведь последние
    имели все материалы относительно личности и дел маршала, могли опрашивать
    многих свидетелей. В считанные дни, иногда и часы, они могли получить любые
    нужные сведения из архива и Наркомата обороны. Легко ли опровергнуть их, без
    обычных для карьеристов подлогов?
    Как же нам решить возникающие загадки? Возможно ли? Что вполне ясно
    нам? И что было ясно им?
    Несомненно главное: Кулик люто ненавидел Сталина — за расстрел жены, по
    его мнению, ни в чем не виновной. Не верил он и в виновность ее
    репрессированных близких, о чем Сталину прямо сказал.

    Считая себя кровно оскорбленным, Кулик жаждал мести. Как человек
    действия, он хотел попытаться с генсеком сквитаться. Каким образом? Допросы
    людей, близких к Кулику, дали возможность следователям, при всех увиливаниях
    и умолчаниях, составить достаточно точную картину и восстановить программу
    нового переворота. Эта программа тайной агитации и мятежа, существовавшая
    уже в 1938 г., включала следующие пункты:
    — Сталин и его приспешники устраняются со всех постов. Их судьбу решит
    специальный суд, обязанный воздать за чудовищные злодеяния.
    — В армии Ворошилов уходит со своего поста из-за преклонных лет и
    неспособности, его функции исполнять будет Кулик.
    — Советская власть и партия сохраняются, но получают новое руководство
    — из «борцов» тайной оппозиции.
    — Россия будет единой и неделимой — ради ее силы, по-государственному
    устройству — республикой.
    — Судьба правительства определяется всеобщими честными выборами.
    — Допускается существование лишь республиканских и социалистических
    партий: меньшевиков, эсеров, кадетов, трудовиков.
    — Партия, стоящая у власти, не может диктовать обществу свою волю.
    Главная цель — благосостояние и счастье людей сегодня, а не в мифическом
    «коммунизме», через сто или пятьсот лет.
    60
    — Троцкий возвращается из изгнания, реабилитируется и занимает пост
    президента или главы правительства.
    — Сосланные, сидящие в тюрьмах и лагерях, немедленно возвращаются,
    получают работу по заслугам и способностям.
    — В интересах государства частная собственность восстанавливается.
    — Торговля станет в основном частной, как и прежде, в силу высокой
    эффективности. Сословию торговцев возвращаются имущество и права, они
    получают компенсацию за перенесенные страдания.
    — Восстанавливается старая и эффективная сбытовая кооперация, при
    которой все прилавки в России ломились от избытка товаров.
    — Главные лозунги новой России: Советская власть, Бог и частная
    собственность, никаких насилий над народом, народной верой и традиционной
    культурой.
    — Избегать опасных военных авантюр, требующих огромных затрат и не
    приносящих пользы. Но армию снабжать всем необходимым для обороны страны.
    — Другие народы пусть сами добывают себе «социализм», если хотят. Россия
    в таких авантюрах не принимает участия, она занимается лишь собственными
    делами.
    — Западные державы, на основе взаимной выгоды, будут получать лишь
    экономические привилегии.
    — Иностранная помощь принимается, все средства идут на развитие
    производства, частью — на улучшение жизни рядовых граждан (домостроение,
    товары народного потребления и пр.).
    — Неэффективные совхозы и колхозы распускаются, земля, скот, инвентарь,
    зерно, постройки всех видов возвращаются владельцам, если они хотят выйти из
    совхозов и колхозов. Прекращается практика повседневного грабежа
    земледельцев под видом всевозможных налогов.
    — Индустриализация вводится в пределы разумного, она не должна
    подрывать сельское хозяйство, транспорт и уровень жизни народа. Не должно
    существовать незавершенного строительства.

    — Пятилетние планы нужны только реальные, а не дутые и хвастливые. Запад
    все равно не обманешь, там слишком много опытных людей, знающих на
    практике, как работает экономика.
    — Правительственные чиновники, начиная с главы правительства, свободой и
    карманом отвечают за реальность планов.
    — Воровство и расхищение общественного имущества должно энергично
    преследоваться, иначе порядка не навести. Служба общественного порядка (=
    НКВД) обязана заниматься именно этим, а не выискиванием «белогвардейских
    заговоров».
    — Белая эмиграция —ради установления общественного согласия — может
    вернуться, получив постепенно компенсацию за потерянное имущество и
    государственную службу, согласно знаниям и способностям. Никаким
    политическим ограничениям подвергаться она не будет. Прошлые дела подлежат
    полной амнистии.
    61
    — Церкви возвращается ее положение в обществе. Храмы всюду вновь
    открываются. Ей возвращается утварь, необходимая для молений. Но церковные
    земли, согласно заповедям Христа, возвращаться не будут. Церковь должна сама
    себя реформировать, стать простой, доступной. Тогда она вернет себе уважение
    масс и сможет учить детей.
    — Рабочие получат реальные улучшения условий труда. Цены на продукты
    понизятся, когда на новой основе заработает сельское хозяйство.
    — Станет поощряться рабочая инициатива и создание ремесленных
    мастерских для скорейшего удовлетворения повседневных нужд трудящихся.
    — Будет поощряться акционирование при создании новых предприятий и
    реорганизации старых. Прибыли, за исключением той части, что идет на развитие
    производства, станут открыто делиться — согласно денежному вкладу и
    трудовым заслугам.
    — Будет прекращена свирепая цензура. Интеллигенция сможет открыто
    выражать свое мнение, даже не совпадающее с мнением правительства.
    — Газеты и журналы станут действительно свободными. Они будут сами
    определять свою политику — в интересах укрепления общества и его единства.
    — Смутьянов, навязывающих «классовую борьбу», следует преследовать.
    Гражданская война не дала народу ничего, кроме голода, эпидемий, страшной
    нищеты и развала производства.
    Такова была тайная программа оппозиции на новом этапе, с известной
    недоговоренностью и демагогией, рассчитанная на максимальное привлечение
    широкого круга сторонников из различных слоев общества, в том числе
    белогвардейцев на Западе и остатков буржуазных элементов в СССР.
    Разумеется, Сталин такую программу, буржуазно-демократическую по
    существу, не мог опубликовать. Она заставила бы вспомнить о пропагандистских
    листовках генерала Власова, перебежавшего к немцам, а с последним имелось
    слишком много неприятных хлопот. И был слишком велик риск того, что многие
    к такой программе Маршала, если она будет опубликована, пожелают
    присоединиться.
    Всех новых привлеченных в организацию Кулика тщательно проверяли. Они
    работали по особым тайным заданиям. По соображениям безопасности
    организация строилась многоступенчатой. При провале одной «пятерки» надо
    было пройти еще много уровней, чтобы подойти к самой вершине, на которой
    находились высшие руководители.
    Кто руководил новой секретной организацией, окончательно оформленной
    уже в 1939 г. после заключения пакта о ненападении между СССР и Германией?

    Ведь последним были недовольны очень многие: в стране, партии и армии
    («Подумать только: Гитлер, этот враг коммунизма и СССР, — теперь друг и
    союзник!»).
    62
    Относительно лидерства едва ли могут возникнуть сомнения. Главой являлся
    старший по званию, авторитетный в силу этого для многих — Маршал СССР
    Кулик, бывший начальником артиллерии в Первой конной армии, имевший в ее
    рядах огромные связи, что очень упрощало его задачу и избавляло от каких-либо
    недоразумений.
    А сколько всего имелось высших руководителей заговора? С полной
    уверенностью можно сказать: только трое. Иначе просто не могло быть:
    многоначалие в заговоре — дело губительное, что доказала история
    Тухачевского. Практически в заговоре больше трех высших руководителей и не
    нужно. Достаточно вспомнить для примера заговор Наполеона против
    Республики, в результате которого он скоро стал императором.
    Кто же являлся «правой и левой рукой» Кулика? И теоретически, и
    практически ясно: ими могли быть только люди, близко связанные с маршалом
    совместной работой, прошедшие, как и он, Гражданскую войну, имевшие
    большой авторитет, что облегчало их контакты. Эта тройка военных диктаторов и
    определяла все.
    Берия, как глава НКВД, и его сотрудники на основе тайной слежки и работы
    секретных сотрудников считали, что двумя другими высшими руководителями
    являлись:
    1. Савченко Георгий Косьмич — зам. Кулика по политчасти в Главном
    артиллерийском управлении (ГАУ)88.
    2. Аллилуев Павел Сергеевич — комиссар Автобронетанкового управления.
    После его скоропостижной смерти был заменен Павловым Дмитрием
    Григорьевичем (1897—1941, чл. партии с 1919), с июня 1940 г. ставшим
    командующим Белорусским военным округом.
    Организация заговора со стороны Кулика кажется вовсе не такой уж
    удивительной и невозможной, его отрицания на следствии не вызывают доверия.
    В чем главная причина?
    Надо еще раз повторить: он люто ненавидел Сталина и Берию. По его
    мнению, они погубили его любимую жену, совершенно ни в чем не виноватую,
    как и ее родственников, которым он всегда сочувствовал и помогал. Обвинения
    жены в тайной связи с разведкой фашистской Италии и Муссолини он (как и она)
    категорически отрицал, а Берию, пока мог, называл наглым клеветником.
    Глава НКВД страшно трусил этого зама Ворошилова89, а затем и Тимошенко.
    Он считал его человеком самоуверенным, надменным, коварным, жестоким и
    напористым, понаторевшим в интриганской борьбе. Берия знал о его
    принадлежности к Первой конной армии, о круге его друзей, о прежней дружбе со
    Сталиным. А вдруг настроение усатого поменяется?!
    Такая мысль преследовала и ужасала Берию в течение многих лет. И,
    вынуждаемый необходимостью, он не остановился перед самой крайней мерой.
    Вдобавок к другим любовницам из молодых и симпатичных сотрудниц своего
    ведомства, которых он старался «подсунуть» маршалу, нарком дал секретное
    задание собственной жене — затащить Кулика в постель и любой ценой выжать
    из него все секретные планы.
    63
    Нина Теймуразовна (в кремлевской кругах ее презрительно звали «Нинкаподстилка», ибо она не раз выполняла такие щекотливые поручения; как говорила
    доверительная кремлевская молва, она попеременно делила ложе со Сталиным и

    Берией) не стала отказываться. Умная женщина, с большим опытом, она хорошо
    понимала опасность ситуации. А о своих отношениях с мужем, «разоблаченным»
    уже при Н. Хрущеве, вполне искренне говорила:
    «До дня его ареста я была ему предана, относилась к его общественному и
    государственному положению с большим уважением и верила слепо, что он
    преданный, опытный и нужный для Советского государства человек (никогда
    никакого основания и повода думать противное он мне не давал ни одним
    словом)».
    «Операция» вполне удалась. Кулик имел репутацию «женолюба», ни в чем не
    уступая Тухачевскому, этому «маршалу-танцору». «Соблазнить» Кулика
    известной красавице оказалось тем легче, что последний отчаянно нуждался в
    «своих» людях в НКВД. И когда Нина Теймуразовна, среди любовных
    удовольствий и страшных клятв в «верности», сказала ему, что Берия и сам люто
    ненавидит Сталина с его самовластием и преступлениями и предлагает маршалу
    свою помощь для освобождения России от тирании, то Кулик легко попался в
    ловушку. Он стал высказываться очень неосторожно и выдал себя с головой. Все
    его разговоры оказались записанными на магнитофонную ленту и стали
    неопровержимым доказательством его преступных мыслей и дел90. Поэтому
    финал оказался неизбежен: 11 января 1947 г. последовал арест, взяты были также
    его сподвижники — генерал-полковник В.Н. Гордов (1896—1951, чл. партии с
    1918) и генерал-лейтенант Ф.Т. Рыбальченко, начальник штаба Приволжского
    военного округа.
    Последовало тщательное и длительное следствие. Арестованные пытались
    всячески вывернуться и уменьшить свою вину. Бывший маршал оправдывался
    так:
    «Я был озлоблен против Советского правительства и партии, чего не мог
    пережить как большевик, и это меня привело на скамью подсудимых. Я допускал
    антисоветские высказывания, в чем каюсь, но прошу меня понять, что врагом
    Советской власти я не был и Родину не предавал. Все время честно работал. Я
    каюсь и прошу суд поверить, что я в душе не враг, я случайно попал в это болото,
    которое меня затянуло, и я не мог выбраться из него. Я оказался политически
    близоруким и не сообщил своевременно о действиях Гордова и Рыбальченко».
    Естественно, ему не поверили, так как изобличающий материал оказался
    очень тяжелым. Оказалось невозможным оправдаться от обвинений в том, что он:
    1. Группировался с враждебными элементами;
    2. Хотел уничтожить в армии институт политических работников;
    3. С помощью интриганства и групповщины старался «протолкнуть» на
    важнейшие должности в военном ведомстве близких к себе людей;
    64
    4. Злобно нападал на политику Советской власти;
    5. Являлся сторонником реставрации капитализма в стране;
    6. Покрывал свою жену, связанную с итальянской фашистской разведкой.
    24 августа 1950 г. последовал приговор, после которого он был немедленно
    расстрелян. Гордова расстреляли позже — 12 декабря 1951 г., а с ним и
    Рыбальченко91.
    В заключение остается привести несколько показаний, свидетельствующих об
    образе мыслей Кулика.
    О предложении Председателя Госплана Н.А. Вознесенского, высказанном
    перед войной (размер приусадебного участка колхозника определять количеством
    трудодней):
    «Я возражал, потому что цель этого проекта — вообще лишить колхозника
    земли, чтоб на общем поле от зари до зари вкалывал. Куда клонил Вознесенский?

    Будто земли у нас, как в Иерусалиме, в обрез. А ее у нас — бери, не хочу. Сама
    просится в руки. Все боимся, как бы кому в карман лишняя копейка не попала.
    Сколько земли, а все нормируют, нормируют. Проклятый Госплан».
    Начало 1941 г.:
    «Единственно реальная сила, — говорил Кулик, — которая может нам помочь
    изменить существующее положение в стране, это война с Германией. Эта война
    неизбежна, и к ней надо готовиться с таким расчетом, чтобы обеспечить
    поражение Красной Армии в первых же боях». (Из показаний Г.К. Савченко.)
    Начало 1944 г., когда советские войска потерпели поражение под Оршей и
    Витебском, а группа немецких армий «Центр» (командующий — немецкий
    фельдмаршал Эрнст Буш, 1885—1945) оказалась торжествующим победителем.
    Из разговора с порученцем полковником И.Г. Паэгли:
    «У нашего Верховного командования одно на уме: «Только вперед!» Техники
    с гулькин нос, боеприпасы не подвезены, но в Москве рот на одной ноте увяз: «В
    атаку, вперед!» У нас, бывает, пехоту сначала всю положат, а затем наступление
    начинается».
    Уже после войны: «Война идет за счет крестьян, колхозы после войны не
    восстановят, так как все хозяйство колхозов разрушено. Видимо, мне придется
    построить себе домик и жить до старости, ничего не делая».
    В свою очередь Гордов говорил:
    «При царе пахали сохой и лошадью, а при Советской власти пашут на
    людях». Или: «Сталин обеспечивает только себя, а нас не обеспечивает».
    Этого вполне достаточно для понимания того, что произошло. Таковы-то они,
    судьбы людские! Так-то одни заговоры, даже неудачные, порождают другие!
    65
    ГЛАВА 6. МОГ ЛИ «ДУШКА» ТУХАЧЕВСКИЙ РЕШИТЬСЯ НА
    АНТИСОВЕТСКИЙ ПЕРЕВОРОТ?
    Притча о 30 сребрениках никогда не умрет из-за людского
    несовершенства, рожденного честолюбивой корыстью.
    Юлиан Семенов92
    Мы переживаем «интересное» время: на глазах происходит бурная ломка
    старых исторических и политических представлений, делаются упорные попытки
    ниспровергнуть старую «идеологию» и насадить новую — воровскую, вполне
    буржуазную.
    Как и в 60-е годы, имя Тухачевского снова в центре всеобщего внимания. И
    вновь сплетаются вокруг его имени сотни лестных небылиц. Вновь определенные
    силы стремятся создать обстановку бума, изобразить его «гениальным
    стратегом», непогрешимым и мудрым во всех действиях, образцом гражданина,
    солдата и полководца, создателем и руководителем лучшей армии Республики в
    период Гражданской войны, самым крупным военным теоретиком, лучшим
    другом Орджоникидзе и Куйбышева, любимцем партии и народа.
    Вновь выпущенный рекламный буклет «Михаил Николаевич Тухачевский.
    Фотографии, документы, воспоминания современников» (М., 1989. Авторсоставитель В.Г. Коршунов) является самой наглядной иллюстрацией. Чтобы
    сразу подавить у читателей всякую способность к критическому мышлению,
    прежде всего пускают в ход эпиграфы, взяв их у «самых-самых» авторитетных
    лиц. На первом месте стоит, разумеется, великий «бард» Хрущева Е. Евтушенко,
    этот официальный координатор усилий многих в деле реабилитации Бухарина,

    проводившейся, как всем известно, трусливо и закулисно. Данные стишки
    Евтушенко гласят:
    Сейчас ваше время, памятники, время мрамора честного. Ото всего
    оболганного навек отлипает грязь, и скрипка когда-то раздавленная маршала
    Тухачевского срастается по кусочкам, мраморной становясь!
    Вот так: не больше, не меньше! А затем уже следует (как водится, без
    указания, откуда взята!) цитата маршала Г. Жукова, тексты которого сейчас без
    всякого стыда подделываются — в духе остервенелого антисоветизма. Маршал
    идет, понятно, за Евтушенко: поскольку умом и авторитетом четырежды Герой
    Советского Союза, крупнейший из всех советских военачальников, указанному
    «барду», видно, уступает!
    66
    Венчает буклет высказывание двух сестер Тухачевского: «М.Н. Тухачевский
    был интеллигентом в самом лучшем смысле этого слова, то есть человеком
    больших знаний, нерушимых принципов, всесторонней культуры. Человеком, не
    прожившим впустую ни одного дня!»
    Вся эта реклама имеет очень мало значения! Особенно когда она исходит от
    людей корыстно заинтересованных! Всякому должно быть понятно, что гораздо
    приятнее и выгоднее быть родственником несправедливо пострадавшего
    крупного военачальника, входившего в государственную элиту, чем предателя и
    шпиона! Кроме того, разговор о «нерушимых принципах» (?!) Тухачевского
    выглядит просто смешным в свете того, что уже известно и на настоящий момент!
    А что же будет дальше?
    Действительное значение имеют лишь сборники документов и всякого рода
    стенографические отчеты. Только они (а не так называемые «воспоминания»!)
    создают надежный фундамент при исследовании и позволяют избегать
    постыдных ошибок! Только они дают возможность изобличать корыстолюбивых
    мошенников и лицемеров, сборище политических пройдох — «перестройщиков»,
    число которых, к нашей беде, очень велико!
    Вспомним для примера, как они во главе со своим лидером, старым
    троцкистом Н. Хрущевым, нагло навязывали стране и партии свою преступную
    программу «построения коммунизма» в 1980 г.! Вспомним, как банда
    преступников и политических двурушников коварно обманула весь народ, всю
    партию, все коммунистическое движение (исключение — Албания и Китай)!
    И вот теперь опять требуют «доверия» к последышам этих гнусных людей,
    которые могут «реабилитировать» Тухачевского и его друзей только трусливо и
    закулисно, а не в открытом судебном процессе, только с помощью всяких
    махинаций! Заслуживают ли они доверия?! Заслуживают ли доверия их выводы?!
    Конечно нет!
    ***
    Поскольку протесты, как известно, диктаторам не помеха,
    властное слово может быть сказано только силой оружия.
    Ганс Гизевиус93
    Так можно ли считать Тухачевского вполне чистым от обвинения в заговоре и
    прочих делах, связанных с ним?
    Ответ труден, так как множество материалов до сих пор утаивается (а ведь
    вышли уже все сроки давности!)94. Тем не менее на настоящий момент все
    заставляет склониться к мнению, что заговор был95.
    67
    Само трусливое замалчивание документов говорит в пользу Сталина, а не
    Тухачевского!

    Пока можно сделать одно общее, но чрезвычайно интересное замечание,
    которое говорит о том, что ничего невозможного и в переменах характера, и
    самой политики для людей из верхов нет. Еще в 1922 г. Н. Мейер, служивший в
    1918 г. в Наркомате юстиции, рядом с первым наркомом Д.И. Курским, а потом
    эмигрировавший, высказал замечательную и глубоко реалистическую мысль в
    своих воспоминаниях:
    «Работа высших, ответственных деятелей большевизма размалывает,
    уничтожает людей. Они будто линяют и утрачивают индивидуальные выпуклости
    своего внутреннего человека»96.
    Это подмечено в высшей степени точно. Подобного рода «обтесывание»
    характеров наблюдалось во всех сферах государственной и военной жизни. И
    Тухачевский вовсе не составлял какого-то исключения, поступаться своими
    амбициями приходилось, естественно, не раз.
    Необходимо и еще кое-что напомнить. В «свободном мире», как и в нашей
    стране, многие достаточно информированные люди (разведчики, дипломаты,
    журналисты), находившиеся в гуще событий 30-х годов, тоже считали, что
    заговор был. Одни признавали это прямо, другие с некоторыми оговорками.
    Например, буржуазная газета «Эко де Пари» («Эхо Парижа») в статье «Что же
    происходит в России?» (30. 08. 1937) своим читателям сообщала:
    «История его (Тухачевского. — В.Л.) измены — потому что это был изменник
    — может быть сейчас раскрыта».
    «Измена Тухачевского неопровержима, но по каким причинам он изменил?
    Можно допустить, что это было сделано не ради денег, а из-за чистого
    германофильства. Потому что, несмотря на то что он во время войны содержался
    в немецкой крепости, Тухачевский был поклонником германской армии, как,
    впрочем, и некоторые офицеры русского штаба. Если вскоре будут произведены
    аресты русских офицеров, то это должно быть приписано их германофильству.
    В России много заговоров, и Сталин не успевает даже наказывать».
    «Возникновение заговора относится к февралю 1933 г., немного позже
    прихода Гитлера к власти. В это время Тухачевский вместе со Сталиным и
    Ворошиловым намечали войну против Германии. Он надеялся на помощь почти
    всех европейских государств и международного капитала. Однако в последний
    момент Сталин и Ворошилов отступили перед неизбежным риском».
    «Смелые планы Тухачевского не были больше выполнимы. Надо было
    оставить мысль о войне с рейхом. Кроме того, на восточной границе России
    вырос могущественный враг — Япония. Боролись две клики генералов: одни
    хотели направить военные усилия к Германии, другие — особенно Блюхер — к
    Японии. Это соперничество объясняет большую часть враждебности Блюхера к
    Тухачевскому». (Чего хотел Тухачевский. // Военно-исторический журнал. 1990,
    № 8, с. 61—62.)
    68
    Были, разумеется, и более благожелательные оценки. Но внутренне очень
    противоречивые. Так, журнал «О-З-Экут» в своей статье утверждал (19. 06. 1937):
    «Маршал Тухачевский не был — те, кто его знал, в этом не сомневаются — ни
    шпионом, ни предателем». Однако тут же журнал преподносит материал против
    собственного тезиса: «Скорее сторонник русско-германского сближения, он
    принял франко-советский договор (2 мая 1935 г., о взаимопомощи. — В.Л.), но,
    однако, думал о континентальном соглашении (т.е. с Германией. — В.Л.), направленном против Англии. Он, может быть, думал о том, чтобы взять власть. Во
    всяком случае, Сталин его ненавидел. Это был советник, которого он больше
    всего боялся».

    «Успех Тухачевского в Париже (начало 1936 г. — В.Л.) явился последним
    ударом. Маршал был в апогее своей известности. После нового пребывания в
    Лондоне (в апреле 1937 г. предполагалась поездка на коронационные торжества.
    — В.Л.) он мог стать совершенно могущественным. Сталин это хорошо
    почувствовал. В согласии с Ворошиловым, Буденным и Егоровым он запретил
    отъезд Тухачевского. С тех пор смерть молодого маршала была предрешена.
    Говорили, что Тухачевский будто бы хотел воспользоваться отъездом в Лондон
    для того, чтобы бежать. Это глупость. Он мог также бежать и из России. Но он
    надеялся до конца, что в случае опалы часть армии станет на его сторону».
    Что же за всеми зарубежными данными стоит? Одни только выдумки и
    слухи? Нет, конечно! Зарубежные корреспонденты (не говоря уже о разведке!)
    тщательно собирали в СССР сведения по всем интересовавшим их вопросам.
    Информаторов имелось много: прежде всего ответственные служащие из бывших
    буржуазных слоев, личные связи в редакциях газет, журналов, издательств.
    Наконец, западные корреспонденты регулярно обращались за информацией в
    официальные инстанции: к Сталину, Молотову, Ворошилову. Все данные,
    документы и намеки тщательно взвешивались, проверялись, анализировались,
    увязывались с тем, что было известно прежде.
    А знали западные корреспонденты немало! Они считали, что к началу 1936 г.
    Тухачевский потерял всякую осторожность:
    «В начале 1936 г. Тухачевский, как советский военный представитель, ездил в
    Лондон на похороны короля Георга V. Незадолго до отъезда он получил желанное
    звание Маршала Советского Союза. Он был убежден, что близок час, когда
    советский строй будет низвергнут и «новая Россия в союзе с Германией и
    Японией ринется в бой за мировое господство».
    Но по дороге в Лондон Тухачевский ненадолго останавливался в Варшаве и
    Берлине, где он беседовал с польскими «полковниками» и немецкими генералами.
    Он был так уверен в успехе, что почти не скрывал своего преклонения перед
    немецкими милитаристами.
    В Париже, на официальном обеде в советском посольстве, устроенном после
    его возвращения из Лондона, Тухачевский изумил европейс69
    ких дипломатов открытыми нападками на советское правительство, добивавшееся
    организации
    коллективной
    безопасности
    совместно
    с
    западными
    демократическими державами. Сидя за столом рядом с румынским министром
    иностранных дел Николаем Титулеску, он говорил:
    — Напрасно, господин министр, вы связываете свою карьеру и судьбу своей
    страны с судьбами таких старых, конченных государств, как Великобритания и
    Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по
    крайней мере в течение некоторого времени, будет принадлежать гегемония на
    европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает спасение для нас всех.
    Слова Тухачевского были записаны румынским дипломатом, заведующим
    отделом печати румынского посольства в Париже Э. Шакананом Эссезом,
    который также присутствовал на банкете в советском посольстве. А бывшая в
    числе гостей известная французская журналистка Женевьева Табуи, выросшая в
    католической и националистически настроенной семье и находившаяся в родстве
    с двумя знаменитыми дипломатами братьями Камбонами (ее дядья), писала потом
    в своей книге «Меня называют Кассандрой»: «В последний раз я видела Тухачевского на следующий день после похорон короля Георга. На обеде в советском
    посольстве русский маршал много разговаривал с Политисом, Титулеску, Эррио и
    Бонкуром Он только что побывал в Германии и рассыпался в пламенных

    похвалах нацистам. Сидя справа от меня и говоря о воздушном пакте между
    великими державами и Гитлером, он не переставая повторял:
    — Они уже непобедимы, мадам Табуи!
    Почему он говорил с такой уверенностью? Не потому ли, что ему вскружил
    голову сердечный прием, оказанный ему немецкими дипломатами, которым
    нетрудно было сговориться с этим представителем старой русской школы? Так
    или иначе, в этот вечер не я одна была встревожена его откровенным
    энтузиазмом. Один из гостей, крупный дипломат, проворчал мне на ухо, когда мы
    покидали посольство: «Надеюсь, что не все русские думают так». (Тайная война
    против Советской России, с. 330—331.)
    Это свидетельство, конечно, важно. И очень интересно то, что все сторонники
    Тухачевского всегда трусливо его обходят! Делают вид, будто его не существует!
    Едва ли такая позиция говорит в их пользу!
    Следует привести еще одно интересное свидетельство. Герман Геринг, 2-е
    лицо в Германии, на секретном совещании с промышленниками в конце 1936 г.
    сказал им:
    «Битва, к которой мы приближаемся, требует огромных промышленных
    мощностей. Единственной альтернативой является победа или гибель. Мы живем
    в такое время, когда решающая битва близка. Мы находимся на пороге
    мобилизации, и мы уже в состоянии войны. Единственное, чего недостает, так
    только стрельбы». (И.Д. Овсяный. Тайна, в которой война рождалась. М., 1971, с.
    133.)
    70
    Совершенно ясно, что так говорить мог лишь тот, кто был в курсе тайных
    замыслов Тухачевского, составной частью которых являлась немецкая военная
    интервенция — для поддержки заговорщиков и военного переворота в Москве.
    Именно поэтому Геринг и говорит очень прозрачно:
    «Мы находимся на пороге мобилизации, и мы уже в состоянии войны».
    Чрезвычайно любопытно отметить еще следующее. К маю 1937 г. в Германии
    — под эгидой Геббельса — была выпущена антисоветская пропагандистская
    картина — «Враг № 1», поносящая марксизм и большевизм, говорящая о близкой
    расплате за еврейские преступления, совершенные в России, о том, что русская
    армия защитит свой народ97.
    Поднятая в печати свистопляска и вполне определенная закулисная
    деятельность властей (увеличение числа лагерей, ускоренное формирование
    частей СС, подготовка «Красного Креста» и «Гитлерюгенда») не прекращались до
    конца 1937 г. А в ноябре 1937 г. Геббельс дал указание не выносить в печать на
    обсуждение приготовления, идущие в НСДАП и «Гитлерюгенде».
    Что же, и это «совпадение» — случайность?! Но почему фильм появляется
    как раз перед предполагаемым выступлением Тухачевского?! Это самая
    настоящая психологическая подготовка народа к вполне определенным
    событиям!
    Вывод из сказанного абсолютно однозначен! Если такой вывод отрицать, то
    что могли означать на деле слова Тухачевского, обращенные к министру
    иностранных дел Титулеску, с которым он оказался рядом, конечно, не случайно?
    Чего он добивался? Чтобы понять это, надо хотя бы в двух словах коснуться
    советско-румынских отношений той поры, обстановки в Польше и Германии и
    дать характеристику самого Титулеску, игравшего в ту эпоху очень значительную
    роль. Мадам Табуи вспоминает о нем так:
    «Беспорядочный в своих манерах, но с холодным разумом, сбивчивый в
    словах, но методичный в действии, с суждениями зачастую парадоксальными, но
    всегда основанными на знании документов и всестороннем знакомстве с

    международным правом, Титулеску всегда сбивал своего собеседника с его
    позиции! «Этот министр маленькой страны делает большую политику», —
    постоянно говорит Эррио, добавляя: «Какой удивительный человек! В области
    внешней политики он пустился в путь на утлом челне, который он, однако, ведет
    как линкор, что же касается внутренней политики, то он сидит верхом на
    прогнившей доске, которой он, в конце концов, придаст твердость скалы. Какой
    удивительный человек».
    В полдень на всех этажах Кэ де'Орсэ слышится оглушительный голос
    Титулеску:
    — Если Франция отказывается от своей священной миссии защитницы малых
    держав, мы обойдемся без нее. Боги еще не настолько за71
    были нас, чтобы мы не смогли найти более лояльных и более смелых друзей! И
    даже если бы мы остались одни, — мы не склонились бы перед решением вашего
    Клуба мира! Что же касается меня, то моей миссией является откровенно
    предупредить вас, что пересмотр договоров будет означать войну, за которой
    последует большевизация Европы!
    Леже и Бонкур, когда им удается вставить слово, пытаются объяснить
    Титулеску французскую тактику.
    Но ничто не убеждает проницательного румына, который наносит визиты
    всем французским политическим деятелям, чтобы выразить им свой гневный
    протест:
    — Однако диктаторские режимы начинают производить сильное впечатление
    на парламентские круги Бурбонского дворца! Кое-кто подвержен соблазну ждать
    от Гитлера и Муссолини больших благ»98.
    Но буржуазные политики вовсе не были склонны рассматривать всерьез
    резкие слова и угрозы Гитлера. Как они смотрели на него, об этом говорят
    некоторые высказывания. Например, лорд А. Киркпатрик, советник английского
    посольства в Берлине, рассуждал так (1936 г.):
    «Многие политические деятели посетили Германию в предвоенные годы и
    совершили ту же ошибку, хотя и в различной степени. Они рассматривали
    Гитлера как политического деятеля, принадлежащего к той же школе, что и они,
    может быть, более возбудимого и опасного, но родственного им. Все они считали,
    что удастся заставить его прислушаться к голосу разума, и что если дела зашли в
    их нынешний злосчастный тупик, то это в значительной мере в результате того,
    что с ним плохо обращались. Все они искали случая, чтобы доказать ему, что Германия может осуществить свои законные притязания, не прибегая к силе»99.
    Показательно и второе высказывание, принадлежащее лорду Лотиану, в
    прошлом редактору влиятельного журнала и личному секретарю Ллойд Джорджа,
    члену палаты лордов, заместителю государственного министра по делам Индии
    (1935):
    «Не является секретом, что Гитлер, который и сейчас испытывает сомнения
    относительно России, глубоко озабочен в отношении России завтрашнего дня. Он
    рассматривает коммунизм прежде всего как воинствующую религию,
    представители которой контролируют 150 млн. человек, огромную территорию и
    неограниченные природные ресурсы. Россия искренне хочет мира на всех
    фронтах и будет стремиться к этому еще много лет. Но что представит собой
    Россия, когда будет организованной, сильной и снаряженной?
    Попытается ли она повторить триумфы ислама? И будет ли Германия тогда
    рассматриваться как потенциальный враг Европы и как ее передовое укрепление,
    как угроза, или же как защитник новых наций в Восточной Европе?
    Кто мог бы ответить сегодня на эти вопросы?»100

    72
    ГЛАВА 7. «ДЬЯВОЛЬСКИ ХИТРЫЙ» ГЕЙДРИХ, «ПРОСТОВАТЫЙ»
    СТАЛИН, «НЕПОНЯТНЫЙ» БОРМАН, А ТАКЖЕ ГЕНРИХ МЮЛЛЕР,
    ВИЛЛИ ЛЕМАН И ДРУГИЕ...
    Видать сову и по перьям.
    Пословица
    «Как-то в зарубежной печати промелькнуло довольно любопытное
    сообщение, будто бы Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через свою
    разведку подбросил сфабрикованный документ о том, что товарищи Якир,
    Тухачевский и другие являются агентами немецкого Генерального штаба. Этот
    «документ», якобы секретный, попал к президенту Чехословакии Бенешу, и тот, в
    свою очередь, руководствуясь, видимо, добрыми намерениями, переслал его
    Сталину. Якир, Тухачевский и другие товарищи были арестованы, а вслед за тем
    и уничтожены» (Н. С. Хрущев).
    Итак, «как-то в зарубежной печати промелькнуло». Это считается вполне
    достаточным в качестве доказательства! И старый мошенник и троцкист,
    пробравшийся на виднейшие государственные и партийные посты с помощью
    интриг и чудовищной лжи, не стесняется в удобный момент с трибуны XXII
    съезда КПСС поднести народу и партии эту непристойную сказку.
    Продажные «историки» тут же дружным хором превращают эту «версию»
    (никем не доказанную!) в непреложный исторический факт. Но имелись ли для
    нее достаточные и разумные основания? Даже у буржуазных историков басня о
    «дьявольски хитром» Гейдрихе и «простоватом» Сталине вызывает большие
    сомнения. Совершенно справедливо немецкий военный историк Пауль Корелл в
    своей статье «Почему немцы не могли взять Москву?» с явной насмешкой
    замечает: «Хотя, как Председатель Совета Министров Советского Союза и
    Первый секретарь ЦК КПСС, Хрущев имел в своем распоряжении все архивы и
    документы, он не привел никаких доказательств в поддержку своего заявления.
    Несомненно, у него были веские причины не разглашать слишком много
    секретов». (От «Барбароссы» до «Терминала». Взгляд с Запада. М., 1988, с. 124—
    125; Также: Коррел П. Заговор против Тухачевского. — «За рубежом». 1988, №
    22.)
    Еще бы! Уж в этом-то можно не сомневаться! Ведь иначе проще и вернее
    было бы опубликовать собственные документы, относящиеся к данному делу, а не
    излагать заграничные предположения и гипотезы, которые где-то там
    «промелькнули»!
    Откуда же вообще взялась эта версия, известная на Западе (не всем,
    естественно!) уже в 1937 г.? Есть у нее документальные подтверждения?
    73
    Собственно документов в настоящее время известно очень мало. Эта слабая
    документированность заставляет с недоверием относиться ко всем разговорам о
    «реабилитации». Круг известных документов в настоящее время таков:
    дипломатическая переписка (шифрованные телеграммы советских послов из
    Берлина, Праги, Парижа, Лондона и т.д.101, телеграмма чешского посланника в
    Берлине Мастного о готовящемся военном перевороте в России, телеграммы и
    донесения немецкого посла в Москве Шуленбурга, доклады немецкого военного
    атташе генерала Кестринга, телеграмма генерал-полковника Штюльпнагеля из военного министерства министерству иностранных дел Германии, — все немецкие
    источники отрицали наличие заговора в военной среде СССР), записка наркома

    НКВД Н. Ежова Сталину о пожаре в немецком военном архиве, приказы наркома
    обороны СССР, телеграмма заведующего корпунктом «Правды» в Берлине А.
    Климова редактору своей газеты Мехлису о ходящих в немецкой столице слухах,
    отдельные высказывания Сталина, Молотова, Ворошилова, Ежова, Тухачевского
    и его товарищей по процессу.
    Очень, конечно, показательно, что главный документ — стенограмма
    процесса (основанная якобы на фальсификации!) до сих пор не опубликована! Но
    как же можно тогда убедиться, что стенограмма — подлог? Полагаться на
    утверждения людей сомнительной честности никто не обязан!
    Поскольку с документами дело плохо, остается на первое место выдвигать
    «воспоминания»! О, эти «воспоминания»! Какой такой «беспристрастностью»,
    какой «правдивостью» они отличаются, всем хорошо известно! Достаточно
    почитать воспоминания самого Хрущева.
    Воспоминания четко делятся на две группы. Одна исходит от высокопоставленных руководителей стран антифашистской коалиции, стоявших в
    стороне от «великой операции» Гейдриха и судивших о ней по рассказам
    работников собственной разведки и доверенных лиц (таковы мемуары бывшего
    чешского президента Бенеша и лидера английских консерваторов, бывшего
    премьера Англии У. Черчилля). Другая группа мемуаров исходит от лиц,
    входивших в ведомство Гейдриха и прямо связанных, по их словам, с
    проведением операции против Тухачевского. Оставить такие воспоминания
    успели двое: Вальтер Шелленберг (1910— 1952), группенфюрер СС, глава
    иностранной разведки СД (его книга так и называется «Мемуары», 1955) и
    Вильгельм Хеттль (псевдоним Вальтер Хаген, 1915—?), штурмбаннфюрер СС,
    большой специалист по изготовлению фальшивых денег (его книга «Операция
    Бернгард», 1955)102.
    Штурмбаннфюрер СС Хеттль играл позже роль правой руки зловещего
    Кальтенбруннера. Последний, будучи адвокатом, заменил Гейдриха после его
    убийства и показал себя таким же кровавым палачом, правда, очень трусливым.
    Всю войну, прямо с утра, Кальтенбруннер зверски пил, так как ему мерещилась
    петля на собственной шее. (С 1943 г.
    74
    он установил вместе с Шелленбергом тайные связи с англо-американской
    разведкой.) И, действительно, петли по суду не избежал! Кому суждено быть
    повешенным, тот не утонет.
    В 1937 г. Хеттлю исполнилось всего 22 года. И работал он учителем,
    преподавал литературу и историю (может быть, это не столь уж удивительно,
    если знать, что Гиммлер имел диплом агронома и год отработал на фирме
    искусственных удобрений!). Одновременно тайно выполнял исследовательские
    задания одного из институтов СС. В 1938 г. перешел туда на кадровую работу,
    стал доктором философии. Во время войны занимался вместе с Крюгером
    изготовлением фальшивых денег (фунтов стерлингов), а после войны —
    американских долларов; ограблением музеев побежденных стран и частных
    домов (фарфор, гобелены, серебряные столовые приборы и пр.), подрывной
    работой в австрийском движении сопротивления и налаживанием тайных связей с
    американской разведкой. В конце войны производил транспортировку в безопасные места документов и сокровищ «Черного ордена» (СС). После окончания
    войны бежал на Ближний Восток, затем завербовался в американскую разведку. В
    1950 г. выпустил книгу «Тайный фронт», а в 1955 г. — «Операция Бернгард» (о
    производстве фальшивых денег в фашистской Германии). Обладая
    значительными средствами, вернулся на ниву школьного воспитания. Стал
    владельцем гимназии и преподавал историю. Постоянно покупал землю и дома.

    Содержал школьный интернат, подобие эсэсовской кадетской школы, где
    господствовала нацистская идеология, соответствующее физическое воспитание,
    где праздновались день рождения Гитлера, день «пивного путча» и день прихода
    нацистов к власти. (Мадер Ю. Сокровища «Черного ордена». М., 1965.)
    Из сказанного вполне ясно, что сами воспоминания не могут не содержать
    множества искажений: одни — в силу недостаточного знания предмета, другие —
    из личной выгоды. На этот счет сомнений нет, кажется, ни у кого. Вот
    характерное мнение, принадлежащее генерал-майору в отставке К. Шпальке
    (1891—1966), бывшему в 1931—1937 гг. начальником отдела «Иностранные
    войска Востока» в Генштабе, а после этого военным атташе в Румынии (1941—
    1944): «Ни господин Гейдрих, ни СС, ни какой бы то ни было партийный орган не
    были, по-моему, в состоянии вызвать или только запланировать подобный
    переворот — падение Тухачевского и его окружения. Не хватало элементарных
    предпосылок, а именно знания организации Красной Армии и ее ведущих
    личностей. Немногие сообщения, которые пересылались к нам через Абвер-III
    партийными инстанциями на предмет проверки и исходившие от якобы
    заслуживающих доверия знатоков, отправлялись нами почти без исключения
    обратно с пометкой «абсолютный бред»! Из этих сообщений было видно, что у
    партийных инстанций не было контактов с подразделениями Красной Армии
    либо связанными с ней органами. При подобном недостатке знаний недопустимо
    верить в то, что господин Гейдрих или другие партийные инстанции смогли-де
    привести в движе75
    ние такую акцию, как аферу Тухачевского. Для этого они подключили якобы еще
    и государственных деятелей третьей державы — Чехословакии. И напоследок
    немыслимое: о подготовке, проведении и в конечном результате успешном
    окончании столь грандиозной операции не узнал никто из непосвященных!
    Другими словами: вся история Тухачевский—Гейдрих уж больно кажется мне
    списанной из грошового детектива, историей, сконструированной после событий
    на похвалу Гейдриху и СС, с пользой и поклонением Гитлеру». (Источники
    истории о Михаиле Тухачевском. // Гутен Таг. 1988, № 10, с. 36—37.)
    Так думал о «грандиозной операции» Гейдриха очень осведомленный
    человек, который сам работал в конкурирующей организации (отсюда явное
    чувство неприязни, не исчезнувшее даже в 1963 г., когда статья автором была
    опубликована!) — в немецкой военной разведке того времени.
    Правда, в его рассуждениях есть свои недостатки, и они сразу бросаются в
    глаза:
    1. Необходимые данные по организации Красной Армии и ее командному
    составу Гейдрих мог собрать быстро. При его возможностях, создававшихся
    положением, это не составляло большого труда, а энергии и честолюбия ему было
    не занимать. Квалифицированные консультации он мог получать от русских
    белогвардейцев (их имелось достаточно в Германии, Чехословакии, Франции).
    Часть белогвардейцев уже давно находилась на службе у нацистов, выполняя
    тайно их поручения (князь Авалов и др.).
    2. С руководством Красной Армии «партийные инстанции» нацистской
    партии (Гитлер, Гесс и др.), конечно, не могли иметь прямой связи: такие
    контакты исключались в силу непримиримой враждебности идеологий. Но
    почему не могли устанавливаться тайные контакты через зарубежного посредника
    оппозиционными элементами, враждебными Сталину (и в армии, и за ее
    пределами)? Ведь известное изречение гласит: «Враг моего врага — мне друг»!
    3. А почему нельзя было найти подход к государственным деятелям
    Чехословакии? Чехословакия — маленькая страна, с сильным немецким

    влиянием, со значительным в то время немецким меньшинством. Гитлер имел
    здесь свою агентуру уже давно, на всех общественных уровнях.
    4. Если весть о подготовке Гейдрихом секретной операции против верховного
    руководства Красной Армии не достигла ушей руководства военной разведки
    рейхсвера, то это говорит вовсе не о том, что такая операция не готовилась, а
    потом не проводилась! Просто секретность операции находилась на очень
    высоком уровне! А вызывалась эта секретность двумя обстоятельствами: вопервых, сама военная разведка подозревалась в измене фюреру (так позже и
    оказалось!), а во-вторых, страшная «резня», произошедшая в советском военном
    руководстве, внушила Гитлеру и Гейдриху большие надежды на проведение в
    ближайшем будущем аналогичных успешных операций.
    76
    Как смотрел Шпальке, крупный работник немецкой разведки, на личность
    Тухачевского? Он оценивал его фигуру с двух точек зрения: 1) по качествам
    характера и карьере, 2) по отношению к Германии и ее противникам. По первому
    пункту его суждение таково: «Честно признаюсь, что личность Тухачевского,
    несмотря на необычайно быструю карьеру в Красной Армии (или скорее всего
    именно из-за этого), с самого начала казалась подозрительной. Будучи молодым
    офицером (старшим лейтенантом или капитаном), он служил в царском
    гвардейском полку, после революции одним из первых офицеров, я бы не сказал,
    что открыл в себе революционные убеждения, а только тогда открыто заявил о
    них, когда подобное поведение ничем не грозило. (И было даже выгодно. — В.Л.)
    Он перешел на сторону Красной Армии и сделал для бывшего гвардейского
    офицера фантастический взлет на высший командный пост в Красной Армии,
    сделавшись вторым по рангу после наркома обороны Ворошилова. Эта скорая
    карьера допускает предположение, что он помимо прочих талантов принес с
    собой и чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти
    стороной неисчислимые рифы в водовороте революции, добраться до поначалу
    неприступного поста.
    Он, разумеется, был одним из тех офицеров, для которых один упрямый
    полковник нашел хотя и примитивное, но меткое определение: «Высоко
    интеллигентен, но не без изъянов в характере». (Там же, с. 37.)
    «В голове этого очень честолюбивого человека, возможно, проносились
    картины победоносного возвращения на родину корсиканца, а сам он верил, что
    ему суждена роль, подобная роли Бонапарта». (Там же, с. 38.)
    Суждение Шпальке не теоретическое. Он лично встречался с Тухачевским на
    военных маневрах рейхсвера в 20-е годы, разговаривал с ним, слушал его беседы
    с другими, беседовал о нем с другими коллегами. Немецким генералам
    Тухачевский нравился: своими специальными познаниями, светскими манерами.
    Но офицеры более низкого ранга оценивали его более сдержанно. Многолетний
    сотрудник Шпальке, которого тот очень ценил, полковник Мирчински, отозвался
    о Тухачевском отрицательно. Он характеризовал его «как чрезвычайно тщеславного и высокомерного позера, человека, на которого ни в коем случае нельзя было
    положиться». (Там же, с. 38.)
    Относительно второго пункта, подойдя к делу с патриотических позиций
    (несмотря на господство Гитлера!), Шпальке, естественно, не хочет опасной
    войны Германии с Россией. В этом смысле он сторонник «русской партии» среди
    военных, вместе со своим шефом по разведке генералом Штюльпнагелем,
    казненным Гитлером в 1944 г. за участие в заговоре и покушении на него.
    Поэтому перемена отношения Тухачевского в вопросе о прежнем союзе вызывает
    у него открыто враждебное отношение. «Тухачевский, — пишет он, —

    превратился в рупор тех офицеров, которые больше ничего и слышать не желали
    о прежнем много77
    летнем сотрудничестве с германской армией». (Там же, с. 38.) «Поездка в Лондон,
    а еще больше остановка в Париже задала нам в Т-3 (Ведомство военной разведки.
    — В.Л.) загадку. Советский Союз представляет на коронации (в Лондоне)
    маршал, потом этот Тухачевский, знакомый нам своими недружественными
    речами, едет еще и в Париж! Короче говоря, ничего хорошего за этим мы не
    видели. Мы в первую очередь опасались, что наши все еще более или менее
    хорошие отношения с Красной Армией совершенно нарушатся. Тухачевский в
    Лондоне и Париже — сигнал, дававший пищу для размышлений». (Там же, с. 38.)
    И еще в одном месте он вполне определенно высказывается на этот счет: «У
    Тухачевского, с его аристократической польской кровью, можно было
    предполагать гораздо больше симпатий к Парижу, нежели Берлину, да и всем
    своим типом он больше соответствовал идеалу элегантного и остроумного
    офицера французского Генштаба, чем солидного германского генштабиста. Он
    пошел на дистанцию к Германии, был за войну с Германией на стороне западных
    держав». (Там же, с. 38.)
    Относительно причин гибели Тухачевского Шпальке был вполне согласен с
    мнением Кестринга, немецкого военного атташе в Москве, тоже являвшегося
    членом «русской партии» в немецком рейхсвере. (В 1937 г. Кестринг даже
    выступил с официальным протестом перед Наркоматом обороны по поводу
    слухов, связывавших его имя, как «фашистского генерала», с тайными
    переговорами Тухачевского и его заговором, чего на деле не было, так как он
    всегда лояльно относился к советской стороне, что не составляло ни для кого
    секрета.) Писал Шпальке так: «Кестринг усматривал в устранении Тухачевского
    конец внутриполитической борьбы за власть, во время которой Сталин ликвидировал своих действительных или мнимых противников. Мы присоединились
    к этой хотя и примитивной, но по сути, видимо, правильной оценке, ибо в
    отношениях с нами — и особенно с Кестрингом — со стороны русских никаких
    изменений не замечалось». (Там же, с. 37.)103
    Здесь надо еще раз подчеркнуть, что вопрос о подлинных политических и
    военных симпатиях Тухачевского остается открытым. Официальные поездки
    Тухачевского в Лондон и Париж, составляющие якобы «загадку», являлись
    поручением, следовательно, он проводил там официальную (а не личную!) точку
    зрения. Поэтому официальные речи о его личных взглядах ничего не говорят!
    Теперь следует еще раз посмотреть на фигуры тех, кто возглавлял в сфере
    разведки антирусскую партию и направлял тайную деятельность против СССР.
    Главенствовали двое. Из них первый имел твердую и тайную ориентацию на
    Англию, а второй — на любое указание Гитлера. Люди эти — Канарис и Гейдрих.
    Противники считали Фридриха Вильгельма Канариса (1887—1945)
    инициатором самых подлых преступлений гитлеровского режима, друзья —
    вдохновителем антифашистского движения в Германии, человеком, погибшим
    смертью героя и патриота. Находятся и такие люди,
    78
    которые называют Канариса предателем, обвиняют его в том, что он несет
    прямую ответственность за поражение Германии в минувшей войне.
    О Канарисе написано много всяких былей и небылиц. О нем говорили, как о
    самом загадочном и таинственном человеке в Германии в промежутке между
    двумя мировыми войнами. Передавали, что он был одним из любовников Мата
    Хари, адмиралом, который никогда не надевал военную форму, хотя почти всю

    свою сознательную жизнь провел на службе в немецком военно-морском флоте. О
    Канарисе писали и как о большом гуманисте, и как о коварном интригане104.
    Канарис сменил капитана 1-го ранга Конрада Патцинга на посту
    руководителя абвера — немецкой военной разведки — совершенно неожиданно.
    Тогда, в январе 1935 г., Канарису было только 48 лет, но выглядел он гораздо
    старше, и подчиненные называли его «стариком».
    Аморальность служебной деятельности и претензии на моральную чистоту,
    слепая вера в судьбу и верность долгу, граничащая с фанатизмом, — таков
    Канарис, оппортунист, сочетавший в себе необычайную решимость и полное
    безволие. Характер Канариса находил отражение во всем, что он делал, даже в
    занятии любимым парусным спортом.
    Сам Канарис выглядел сугубо гражданским человеком. Вероятно, по этой
    причине он с отвращением относился к тем из окружавших его офицеровподчиненных, которые любили «щелкать каблуками» или хвастались своей
    выправкой. Канарис предпочитал одеваться в гражданское платье и окружал себя
    людьми, в которых трудно было узнать военных.
    Кабинет адмирала на верхнем этаже здания абвера подчиненные называли
    «лисьей норой». Это название вполне соответствовало главной черте характера их
    шефа — скрытности и хитрости.
    У Канариса никогда не было ни друзей, ни приближенных, которым он
    полностью доверял бы. Людей он не любил, зато к собакам страсть имел
    безграничную.
    В 1936 г. Канарис с подложным паспортом отправился в Испанию, чтобы
    помочь заговорщикам в подготовке мятежа. Республиканской полиции удалось
    каким-то образом узнать о приезде Канариса, и все его телефонные разговоры,
    особенно с Берлином, подслушивались.
    На посту подслушивания часто слышали, как Канарис справлялся о больной
    собачке. Полиция считала, что это умный код. А шифровальщики всеми силами
    старались разгадать тайну. Однако этого им сделать не удалось по весьма простой
    причине: Канарис действительно интересовался здоровьем своего пуделя.
    Канарис являлся олицетворением самых мрачных сторон секретной службы.
    Он был политическим деятелем, и уже по одному этому не мог не нарушать
    главного правила в работе секретной службы, используя добытую его агентурой
    информацию в проводимых секретной службой операциях. Канарис пришел в
    абвер убежденным нацистом, потом
    79
    разочаровался в Гитлере и закончил свою карьеру как один из участников
    заговора против нацистского фюрера. О Канарисе сейчас часто пишут, что он был
    одним из руководителей антифашистского движения, но его деятельность вряд ли
    можно признать активной. Он сквозь пальцы смотрел на то, как нацисты
    насаждают в абвере своих агентов, но не мешал действовать и антифашистам.
    Адмирал пытался, и не без успеха, использовать в своих целях обе группировки.
    Принимая во внимание опыт Первой мировой войны, хитрый адмирал решил
    сделать ставку на США. И с 1938 г. установил тайную связь с военным атташе
    США в Берлине Трумэном-Смитом. Через него доверенные лица адмирала переправляли американскому президенту самые секретные документы (речи
    Гитлера, планы военных операций, данные по вооружениям, немецкой обороне на
    франко-бельгийском побережье и т.п.).
    Нацисты повесили Канариса на специально сооруженной виселице с петлей
    из фортепьянной струны105.
    Юлиан Семенов, рисуя образ Штирлица, кое-что позаимствовал из биографий
    деятелей абвера — штандартенфюреров (полковников) Германа Гискеса и Йозефа

    Шрайдера, которые, как и Штирлиц, занимались организацией «радиоигры»,
    вылавливали вражеских разведчиков и участников Сопротивления. Более близким
    прототипом может оказаться ас немецкой разведки Франц Эккарт фон
    Бентивенви.
    Но больше всего реальных черт, как считают те, кто изучал данный вопрос,
    вошло в образ Штирлица от Вилли Лемана, известного под кличкой Брайтенбах
    («Широкий ручей»), подчиненного Шелленбергу и назначенного им начальником
    отдела 4-Е, занимавшегося контрразведкой, «разработкой» советского посольства,
    борьбой с «коммунистическим шпионажем» и обеспечением безопасности
    военной промышленности Германии. С 1937 г. Леман, представитель видного
    банкирского дома в Германии (принадлежал к роду банкира Беренда Лемана из
    города Хальберштадта, который помог курфюрсту Саксонии Августу Сильному
    (1670—1733) добыть корону Польши)106, был членом СС. Он, являясь по взглядам
    «левым», тайным агентом КПГ, оказал большие услуги советской разведке:
    передавал тексты телеграмм гестапо, технические подробности о ракетах,
    материалы о новейших образцах военной техники, первые информации о
    секретной работе молодого инженера Вернера фон Брауна и т.д. Он работал очень
    ловко и, в отличие от Штирлица, сумел даже получить, в составе четырех
    сотрудников, чрезвычайно редкую награду — портрет фюрера с личной подписью
    и сопроводительную грамоту от Гиммлера. Было бы интересно узнать: за что он
    удостоился такой великой награды?
    Собранные им материалы в огромном количестве переправлялись в Брюссель
    или Париж, а оттуда в Москву.
    Жизнь и деятельность этого замечательного человека и выдающегося
    разведчика (более крупного, чем Зорге!) представляет громадный интерес. Он
    входил в число разведчиков, работавших лично на Сталина
    80
    и по его заданиям. Не потому ли основные факты его деятельности и сама
    личность оказались оглашены лишь в 1997 г.?!
    Вилли Леман (1884—1942) родился в округе Лейпцига, бывшего славянского
    поселка Липицы, позже — замечательного центра немецкой культуры (имел
    университет с 1409 г.). Этот крупный промышленный и торговый город являлся
    также центром деятельности левого крыла немецкой социал-демократической
    партии (существовала с 1875 г.). Здесь издавалась очень популярная
    социалистическая газета «Лейпцигер фольксцейтунг» (в ней сотрудничали Роза
    Люксембург, Франц Меринг и другие видные социал-демократы), здесь вышел
    первый номер нелегальной марксистской газеты России «Искра», где после 1917
    г. не раз происходили выступления немецких рабочих и солдат. И тут после 1933
    г. тайно работало много антифашистских и коммунистических групп107.
    Семья Лемана, видимо, находилась в известном упадке, так как отец не
    поднялся выше положения учителя. Сын кончил народную школу и, полный
    честолюбивых надежд, желая восстановить заметное прошлое фамилии, по
    принятому обычаю, с 17-ти лет добровольцем пошел служить в военно-морской
    флот, где прослужил 12 лет, став старшиной корабельной артиллерии.
    Пребывание во флоте оказалось очень полезным для приобретения жизненного и
    политического опыта. Во время службы молодой человек побывал в составе
    немецкого флота у острова Цусима, где в мае 1905 г. происходило неудачное для
    русских морское сражение с японцами, а затем плавал и у берегов Африки, где
    имелись немецкие колонии (флот должен был поддерживать наземные немецкие
    войска). В 1913 г. он из флота ушел — в силу разочарования в морской карьере и
    трудностей скрывать свои «левые» взгляды (немецкий флот был строго
    консервативной и монархической организацией). Неизвестно, входил ли Леман

    формально в организацию социал-демократов. Это возможно, хотя было связано с
    большим риском для служебного продвижения. Начальство и так косо смотрело
    на него: он отличался избыточной самостоятельностью, выучил английский и
    русский, а в зарубежных портах покупал для чтения иностранную печать.
    Уйдя с флота, — к этому побуждала и вероятность крупных военных авантюр
    со стороны кайзера, а воевать не хотелось ни против Англии, ни против России!
    — Леман поступил в полицию — рядовым полицейским. В эту «фирму» социалдемократы посылали свою молодежь в большом количестве по вполне понятным
    соображениям. Заботясь о карьере, Леман закончил специальные курсы, стал
    старшим референтом в отделе контрразведки, вел важные расследования,
    распределял работу, ведал докладами, наблюдал за деятельностью иностранных
    военных атташе.
    В 1914 г. грянула Первая мировая война — и Леману пришлось принять
    участие в ней на русско-немецком фронте. Обстановка и связи забросили его в
    отдел разведки и контрразведки, что оказалось очень полезно для будущего.
    81
    После завершения войны, свержения кайзера и возникновения Веймарской
    буржуазной республики, Леман вновь вернулся на работу в мюнхенскую
    полицию. Тяготы жизни он чувствовал, как и все, несмотря на «подработки» в
    частных детективных бюро. И «добрые старые времена» эпохи кайзера, как и
    другие, вспоминал сейчас со вздохом: был порядок, а в магазинах полное
    изобилие, по вполне разумным ценам. А сейчас, в этой «еврейской республике»,
    хорошего что-то ничего не видно. Но что же делать? Оставалось только усердно
    служить!
    Начальство всегда держалось о молодом полицейском самого высокого
    мнения: он был человек храбрый, понятливый, пунктуальный, с авторитетом
    среди товарищей. Уже в 1920 г. Леман исполнял обязанности дежурного по
    отделу контрразведки, затем начальника канцелярии. Ни одна важная операция не
    обходилась без него.
    В 1929 г. он устанавливает связь с советской разведкой (нелегал Самсонов
    Н.Г., 1896—1936) через своего друга Эрнста Кура. С ним они вместе росли и
    учились в народной школе (Лейпциг). У обоих отцы были учителями — и это
    тоже связывало. Правда, дальше пути разошлись надолго: Кур поступил в
    реальную гимназию, а Вилли (по соображениям житейской осторожности!)
    сначала получил профессию столяра, а потом пошел служить на флот. Леман
    служил на флоте достаточно долго, а Кур поступил затем на работу в берлинскую
    полицию (1904), в более поздний период сблизился с молодой партией нацистов и
    штурмовиками, импонировавшими ему своей программой. И стал оказывать им
    тайно полезные полицейские услуги, что неплохо оплачивалось. Затем он, тоже
    тайно, вступил в партию. Но в 1929 г. произошло «ЧП»: во время служебной
    командировки в Польшу он в чине обер-вахмистра полиции убил арестованного
    еврея Вальтера Людерса, и его большие деньги «исчезли» (видимо, «ушли» в
    кассу партии). Родственники подняли в Берлине скандал. Куру пришлось
    посидеть в тюрьме, из полиции его уволили с потерей права на пенсию, но партия
    его не бросила. Он сумел избежать длительного заключения, хотя репутация его
    сильно пострадала. Он хотел стать художником, но это требовало специального
    обучения и денег, а денег не было. Некоторое время он работал маляром, а потом,
    крайне униженный своим положением, по совету одного из бывших сослуживцев,
    пошел в советское посольство и предложил свои услуги, которые и были
    приняты.
    В качестве секретного агента (А-201) Брайтенбах108 получал жалованье в 580
    марок, «премиальные» к праздникам и продовольственные пакеты из

    американского посольства (с продовольствием в Германии дела обстояли
    неважно). Это в общей сумме было вовсе не много, и выдача денег объяснялось
    крайне рискованной работой, которая требовала больших расходов на подкупы
    нужных лиц, а также на угощение своих сотрудников, на лечение (на него также
    выдавались особые деньги).
    Нельзя сказать, что работа в гестапо давалась Леману легко. С течением
    времени он стал страдать от сахарного диабета (очень тяжелая
    82
    болезнь), но тем не менее не оставлял своей деятельности и упорно лечился. А
    чтобы не возникало вопросов, откуда у него появлялись «лишние деньги»,
    участвовал в тотализаторе на ипподроме, о чем сотрудники знали.
    В 46 лет (с 1930 г.) Леман командовал отделением, ведавшем «разработкой»
    советского посольства. В 1932 г. в его отделении начальство создало специальный
    отдел, ведавший борьбой с «коммунистическим шпионажем». Почти с полной
    несомненностью можно сказать, что он входил в состав той секретной группы
    Гейдриха, которая готовила «досье на Тухачевского». И, следовательно, в Москве,
    получая «красную папку», отлично знали, что она собой представляла. Но
    разумеется, Шелленбергу в своих воспоминаниях было об этом крайне неприятно
    писать, так как Леман его «страшно подвел». Поэтому он предпочел о таком
    своем сотруднике просто умолчать.
    Уже в 30-е годы у Лемана устанавливаются связи с Г. Герингом — вторым
    лицом в фашистской партии — личные и через Р. Дильса (1900— 1957),
    начальника отдела I-A (политическая полиция Пруссии). Последний понял, что
    близок приход наци к власти. И поэтому стал оказывать Герингу, ставшему с 1932
    г. председателем Рейхстага (нацистская партия, благодаря большой работе,
    превратилась в крупнейшую в Германии!), всевозможные услуги полицейского
    характера, давая ему «материалы» на врагов. Дильс имел огромный полицейский
    опыт, был очень талантлив. С 1930 г. он служил в Прусском министерстве
    внутренних дел, оказывал своему патрону помощь всякого рода и даже сумел
    жениться на его племяннице. Он пробовал удержать гестапо под эгидой Геринга,
    будучи первым руководителем гестапо и заместителем главы полиции Берлина.
    Этот Дильс был отнюдь не простым человеком: он получил образование в
    прекрасном Гамбургском университете. Гамбург — второй по значению город
    Германии, ее крупный порт, значительный промышленный центр, где имелись
    также судостроительные верфи и военные предприятия, всякие научные
    учреждения (Институт мирового хозяйства, Иберийско-американский институт и
    другие). Город располагал сильным рабочим классом, находившимся под
    социалистическим влиянием. Именно здесь вышел первый том «Капитала» Карла
    Маркса. В предместье Гамбурга родился Эрнст Тельман, знаменитый вождь немецких коммунистов. Рабочее движение Гамбурга оказывало влияние на всю
    Германию.
    Тем не менее, имея прекрасную подготовку, Дильс проиграл борьбу
    большому интригану Гиммлеру и был изгнан со всех постов. Правда, Геринг его
    не оставил и помог стать правительственным президентом города Ганновера.
    Дильс участвовал в заговоре генералов против Гитлера (1944), был арестован,
    освобожден из лагеря союзниками и удачно выкрутился из всех передряг.
    Оставил мемуары «Перед порталом Люцифера. Между Северином и Гейдрихом»
    (1949). Они не опубликованы у нас, но их следует опубликовать как ценный
    источник.
    83
    Вот с этим Дильсом Леман всегда старался сохранять добрые отношения и в
    свою очередь оказывать ему необходимые услуги.

    Работать в подобном ведомстве было отнюдь не просто. Ведь он находился
    «под присмотром» самого рейхсфюрера СС Гиммлера, его заместителя —
    коварного Гейдриха и помощника последнего — Шелленберга, создавшего в
    октябре 1939 г. отдел контрразведки, где Леман стал начальником подотдела в
    чине капитана. Среди работников было большое количество таких, относительно
    которых говорят: «Ему палец в рот не клади». Достаточно будет назвать всего
    двоих: Панцингера и Паннвица. Фридрих Панцингер (1903—1959) — полковник
    полицейской службы и заместитель Мюллера в гестапо. Он особенно прославился
    тем, как расследовал деятельность «Красной капеллы», нелегальной антифашистской организации, работавшей на советскую разведку. Его соратником являлся
    Гейнц Паннвиц (1912?—1959), гауптштурмфюрер СС, ведавший в 1942 г.
    спецкомиссией в Праге, расследовавшей обстоятельства убийства Гейдриха.
    Своей жестокостью он очень понравился Гиммлеру: по его приказу, в качестве
    возмездия, была уничтожена чешская деревенька Лидице. И рейхсфюрер лично
    прикрепил ему на грудь Железный крест и повысил в должности. Позже он
    отвечал за «радиоигру» в Париже, действуя против союзников и СССР. Оба они
    оказались в конце войны в советском плену и получили то, что заслужили за свои
    преступления109.
    Из этих двоих особенно интересен Панцингер (Патцингер), поскольку он
    занимал пост заместителя Мюллера в СС. Как складываются судьбы? Вот
    конкретный пример.
    Панцингер вырос в обычной трудовой семье. В Первой мировой войне не
    сумел принять участия из-за возраста. С Мюллером встретился 16-летним
    юношей, когда оба начинали карьеру полицейских в Мюнхене. Затем они
    встречались на разных образовательных курсах, сдавая строгие экзамены.
    Мюллер являлся экспертом по коммунистическому движению и нацистам,
    которых во время службы в Баварии (они еще не пришли к власти) не любил за
    наглость и демагогию, непрерывные шумные эксцессы. Панцингер быстро попал
    под влияние Мюллера и на все смотрел его глазами. Он получил превосходную
    полицейскую выучку, отличался завидным трудолюбием, и Мюллер держался о
    нем самого наилучшего мнения. Давая ему аттестацию, глава гестапо писал так:
    «Во всех областях он достиг небывалых успехов. Он является примером для
    всех сотрудников благодаря своей выдержке, трудолюбию, настойчивости и
    особому чувству ответственности. Понятие дружбы, так же как и националсоциалистское мировоззрение, является для него внутренней потребностью».
    При покровительстве Мюллера карьера Панцингера складывалась очень
    успешно. Он последовательно занимал посты секретаря полиции, асессора в
    правительстве Верхней Баварии (высший чиновник), а с 1931 г.
    84
    был переведен в Берлин. Тогда же вступил в фашистскую партию, успешно
    шедшую к власти, в 1939 г. — в члены СС. В РСХА с 1940 по 1944 г. занимал
    пост руководителя группы IVA (ведал коммунистами и другими несогласными,
    саботажем, службой охраны). В конце 1943 г. работал в Риге начальником службы
    безопасности и СД. В конце мая 1944 г. срочно был возвращен в Берлин, чтобы
    занять место изобличенного в измене Артура Небе (1894—1945), шефа V отдела
    (криминальная полиция), занимавшегося всеми карательными мероприятиями. С
    окончанием войны попал в русский плен, получил «нормальные» 25 лет и с 1946
    по 1955 г. находился в лагерях, но затем, под видом «нормализации отношений» с
    ФРГ, его возвратил в Германию Хрущев.
    Однако вскоре был возбужден вопрос о его выдаче — за участие в массовых
    убийствах советских военнопленных, что грозило уже виселицей. Вопрос решили
    в ФРГ положительно. И Панцингер, в ужасе от предстоявшего, отравился, приняв

    цианистый калий. На его совести, конечно, имелось много злодеяний и убийств,
    но они были порождены не столько личными склонностями, сколько характером
    учреждения, в котором приходилось работать. Он, понятно, как и многие,
    находился под влиянием обаяния личности фюрера. Адольф Эйхман (1906—
    1962), соратник Мюллера, большой ненавистник евреев, занимавшийся вопросом
    их ликвидации, свое мнение о Гитлере выразил в следующих словах:
    «Сегодня о нем можно сказать что хочешь, и даже если все это не
    соответствует действительности, то одно остается неоспоримым: он смог, начав
    ефрейтором времен Первой мировой войны, подняться до фюрера 80миллионного народа. Уже один только этот факт указывал на то, что я должен
    был подчиняться этому человеку, независимо от того, что он мог совершить; он
    был выдающейся личностью, достигшей высокого поста и окруженной народным
    признанием».
    Такое мнение было и мнением миллионов немцев. И те, кто служил в СС, в
    силу особого воспитания, особенно твердо стояли на такой позиции. Отсюда
    становится понятным, что положение людей, сочувствующих СССР, тем более
    советских разведчиков, было в подобном ведомстве особенно трудным, так как
    приходилось все время следить не только за тем, что ты говоришь, но даже за
    тоном своего голоса, даже за взглядами.
    В аппарате СС приходилось всегда маневрировать, используя противоречия в
    стане своих врагов, людей из молодежи привлекая на свою сторону, со
    «стариками» из полиции стараясь поддерживать добрые отношения. От большого
    повышения, согласно опыту, Вилли отказывался, ссылаясь на возраст и болезни,
    не желая опасной «интриганской войны» с карьеристски настроенной молодежью.
    Леман пользовался благосклонностью многих, например, графа Генриха фон
    Гельдорфа (1896—1944), боевого офицера Первой мировой войны, имевшего
    Железный крест первого и второго класса, депутата
    85
    Рейхстага, полицей-президента Берлина с 1935 г., затем участника заговора (!)
    против Гитлера. Благосклонно относился к нему и Франц Брейтхаупт (1880—
    1960?), обергруппенфюрер СС, участник Первой мировой войны, командир полка
    «Берлин» (личная охрана Гитлера!), затем — глава Суда СС, ведавший
    внутренним расследованием дисциплинарных проступков, финансовых
    злоупотреблений и т.п.
    В этой повседневной адской работе трудно было расслабиться даже с
    помощью молодой любовницы, которую Вилли имел, как и многие его
    сослуживцы. Эта молодая подруга, нежно его любившая, служила также
    источником больших волнений, так как болевшая жена страшно его ревновала к
    ней.
    Как осуществлялась связь с Москвой? Связными Лемана выступали
    выдающиеся советские разведчики-нелегалы: Александр Агаянц (1900— 1938, чл.
    партии с 1919)110, В.М. Зарубин (1894—1972, чл. партии с 1918), A.M. Короткое
    (1909—1961, чл. партии с 1939)111, «Маруся», жена Ко-роткова.
    «Чистка» кадров советской разведки и контрразведки от тайных оппозиционеров, связанная со множеством ошибок в силу подозрительности и
    клеветы, принесла много вреда, так как «вывела из строя» много невиновных и
    опытных разведчиков-нелегалов, парализовала агентурную работу, прежде всего
    в Германии.
    В трудных условиях, при ежедневном страшном риске, Леман добился
    выдающихся результатов. Как ему это удалось? Его успеху способствовали
    выдающиеся личные качества: мощный аналитический ум, редкое хладнокровие и
    выдержка, блестящее знание психологии людей, контактность, умение незаметно

    подчинять своему влиянию молодых людей (даже в СС!). Он обладал огромной
    работоспособностью и никогда не отказывался от трудных поручений своего
    начальства, которые умел выполнять к полному их удовольствию. Он
    попеременно проявлял сдержанность и разумную инициативу, умел тактично
    подсказывать полезные идеи. Он не боялся пролития крови и принимал активное
    участие в подавлении мятежа Рема. Шелленберг, Гейдрих и Гиммлер очень его
    ценили, считая прекрасным работником. Этот человек, с круглым добродушным
    лицом, ямочкой на подбородке и большой залысиной (на лице его часто
    появлялась улыбка), был, казалось, олицетворением немецкой лояльности и
    порядочности. Его ценил сам Геринг, давший ему в качестве премьер-министра
    Пруссии рекомендацию для работы в гестапо. К нему с уважением относился и
    сам Канарис, глава абвера. Обычно его звали, с учетом возраста, «Дядюшка
    Леман».
    Здесь возникает очень интересный вопрос: а имел ли Леман личные контакты
    с Гитлером?
    По своему положению (капитан СС) он, конечно, не мог на них рассчитывать.
    Но если на раннем этапе нацистской партии, не бывшей еще у власти, он лично
    встречался с ним в Мюнхене, где служил в полиции, то и позже возможность
    контактов сохранялась. Такую воз86
    можность еще больше увеличивал характер его учреждения и работа под
    начальством Шелленберга, Гейдриха, Мюллера и Гиммлера. Эти руководители
    периодически ходили к Гитлеру на доклады, и не все они были приятны из-за
    провалов агентуры, ошибочных и не очень надежных сведений, получаемых из-за
    границы. В таком случае было весьма полезно брать с собой низового
    руководителя (особенно из тех, кого Гитлер знал прежде), чтобы он лично
    объяснил фюреру трудность положения и причины провала, принял на себя
    добрую порцию высочайшего гнева, стал неким громоотводом. Названные выше
    руководители, конечно, так тогда и делали. Но для Лемана такие визиты имели в
    общем мало значения, хотя, конечно, они показывали интерес и отношение
    фюрера к тому или иному вопросу.
    Больше значения имело другое: неформальные связи с адъютантами Гитлера
    — людьми, которые видели фюрера в работе каждый день, кто хорошо знал, что
    его волнует, какие меры он принимает. К большому сожалению, нет ни одной
    книги, посвященной специально работе адъютантов Гитлера, описанию их фигур
    и жизненного пути. Вопрос же этот очень важен, так как они могли быть
    источниками утечки важной информации, больше того, работать тайно на
    английскую, американскую или советскую разведки. Ничего невозможного в том
    нет! И фигуры покрупнее, чем они, «завязали» в таких делах! Тем более что
    англофильская ориентация в нацистской партии и ее руководстве была очень
    сильна (Гесс — ярчайший тому пример)!
    Леман, конечно, мог с соизволения высокого начальства, имевшего
    собственный интерес (приватное получение важной информации для наиболее
    правильного проведения личной линии), периодически вступать с ними в
    общение под тем или иным благовидным предлогом. И, надо думать, такие
    контакты существовали. Во-первых, ведь не случайно в ведомстве адъютантов
    Гитлера время от времени происходили тихие скандалы и того или иного
    отправляли на фронт. Хотя Гитлер, как и Наполеон, смены людей в своем
    окружении не любил. И тем не менее. Во-вторых, протоколы допросов Лемана в
    гестапо после его «провала» не дошли. Значит, содержавшаяся там информация о
    его неформальных связях была столь скандальна, что протоколы или сразу унич-

    тожили после расстрела Лемана (1942), или они хранились в личном архиве
    Гиммлера и в начале 1945 г. их надежно припрятали в силу большой важности.
    Кто же были эти адъютанты? Их следует перечислить: Альберт Борман (брат
    Мартина Бормана); Николаус фон Белов (1906—1983) — полковник,
    представитель ВВС112; Вильгельм Брюкнер (1894—1954) — обер-группенфюрер
    СА (генерал-майор); Фриц Видеман (1891—1970) капитан; Герхард Энгель
    (1906—1976) — майор, в 1945 г. уже генерал-лейтенант; Отто Гюнше — капитан,
    представитель СС; Гайнц Линге — тоже капитан СС (позже камердинер Гитлера в
    его квартире при рейхсканцелярии, очень симпатичный и обходительный
    молодой человек, полу87
    чивший от него в награду именные часы с гравированной подписью фюрера);
    Броннер — капитан; Юлиус Шауб (Шуб) (1898—1968) — обер-группенфюрер
    СС; Юлиус Шрек (1898—1936) — штурмовик и заместитель командира
    «Ударного отряда Адольфа Гитлера 1923 г.», водитель Гитлера в 1936 г.; майор
    Иоганнмейер — от сухопутной армии; адъютанты Гитлера от ОКБ — полковник
    фон Фрейенд и майор Шимонски. Названный Фрейенд очень напоминает
    полковника Генерального штаба Весселя Фрейтага (1893—1944), начальника
    Второго отдела абвера (саботаж и диверсии в странах противника), главного
    распорядителя диверсионной дивизии «Бранденбург», участника заговора против
    Гитлера (1944), кончившего самоубийством. Были также главные адъютанты
    Гитлера от вооруженных сил: генерал Фридрих Хоссбах (1894—1980) —
    сторонник генерала Фрича, командующего сухопутными войсками Германии,
    автор ценных мемуаров; генерал Рудольф Шмундт (1896—1944), погибший от
    взрыва бомбы Штауфенберга при попытке переворота в июле 1944 г.; генерал
    Вильгельм Бургдорф (1895—1945?), личный друг Мартина Бормана.
    Список весьма интересный! Чего стоит одно пребывание в этом кругу
    родного брата Мартина Бормана. Последний знал и так много, благодаря своему
    положению. А тут еще и брат — адъютант фюрера! При таком положении от
    старшего брата не могло укрыться ничего: для них Гитлер был «прозрачен как
    стекло»! Ныне биография этого брата стала тоже известной. Альберт Борман
    (1902—1977?) кончил школу, курсы бухгалтеров. В 1922—1931 гг. работал в
    банке (Веймар, Тюрингия). В 1931 г. (апрель) старший брат вызвал его в Мюнхен,
    и он стал работать начальником отдела в Кассе взаимопомощи НСДАП, которую
    тот возглавлял. Через пять месяцев (октябрь 1931 г.) перешел в центральный
    аппарат партии. Там работал в личной канцелярии фюрера под начальством
    рейхслейтера Филиппа Боулера (1899—1945), старого и влиятельного нациста
    (партбилет № 12!), депутата рейхстага, заместителя главного управляющего
    делами НСДАП М. Аманна. Возглавлял в личной канцелярии фюрера Социальное
    управление (считалось одним из важнейших). В 1938 г. стал депутатом рейхстага,
    а 3 июня 1938 г. получил назначение на должность начальника личной
    Адъютантуры фюрера. Со старшим братом произошло охлаждение отношений —
    они редко виделись. В то же время отношения с Гитлером были прекрасными.
    Весьма возможно, что «охлаждение» являлось мнимым — это просто тактический
    ход, чтобы установить «доверительные» отношения с Гиммлером и Герингом:
    последние были очень заинтересованы, чтобы иметь в его лице «своего человека».
    С 1943 г. стал личным адъютантом Гитлера по вопросам партии. После падения
    Берлина (1945) отправился в Латинскую Америку, где работал в нацистском
    движении до своей смерти.
    Среди других лиц особенно интересны: Белов, Шауб, Видеман и Энгель. Все
    они оказались удивительными долгожителями! Для них войны и преследования
    нацистов после нее словно и не существовало. Они

    88
    умерли в 1983, 1968, 1970 и 1976 гг. Даже Брюкнер умер в 1954 г., через 9 лет
    после войны! Откуда такая благожелательность к ним западных держав? Может,
    это они, каждый по-своему, передавали западным разведкам секретную
    информацию относительно дел Гитлера?
    На данный вопрос в настоящий момент нет ответа. Необходимо специальное
    исследование и опубликование воспоминаний или «Записок» названных лиц.
    Пока же следует напомнить, что в приемной Гитлера не все делали карьеру (как
    Энгель, например, ставший уже в 1945 г. генерал-лейтенантом!). Известны
    подозрительные случаи и другого рода: например, Брюкнер, адъютант в 1930—
    1941 гг., генерал СА, был разжалован из генералов и отправлен на фронт в чине
    подполковника. Дело было будто бы в «интригах» Мартина Бормана. На чем же
    они столкнулись — глухое молчание! Не мешало бы это прояснить, верно, тогда
    откроется много нового!
    Следует еще раз повторить: Гитлер очень не любил менять лиц в своем
    окружении. И должно было случиться что-то чрезвычайное, чтобы он согласился
    генерала «изгнать», отправить на фронт, да еще столь чувствительно понизить в
    чине!
    И «ссылка» Видемана консулом (сначала в США, а потом в отсталый Китай)
    тоже как будто говорит, что и он в чем-то «проштрафился». Если верно
    утверждение, что оппозиционные элементы проникали даже на посты адъютантов
    Гитлера (для сравнения вспомним Бажанова, секретаря Сталина, бежавшего на
    Запад и там выпустившего разоблачительную книгу!), то, несомненно, Леман
    имел кое с кем связи, прямые и через третьих лиц. Его начальники (ради
    собственных выгод!) таким связям вовсе не мешали: ведь от Лемана в свою
    очередь они узнавали много интересного и важного.
    И когда вдруг грянул гром и его разоблачили (декабрь 1942), злоба высшего
    начальства не знала границ. Леман был немедленно арестован прямо на службе,
    подвергнут зверским пыткам (он никого не выдал) и, как говорили, тут же в
    камере расстрелян и затем сожжен. Ибо начальство не было заинтересовано,
    чтобы «выносить сор из избы». А жене Маргарет прислали его вещи, урну с
    прахом и официальное письмо «конторы». В нем лицемерно писалось, что Леман
    находился в служебной командировке в Польше, курил в тамбуре, с ним случился
    припадок, и он «выпал из двери вагона на полном ходу поезда». Жена, разумеется, не поверила, и один из подчиненных Лемана подтвердил насильственность
    его смерти и сказал о причине — тайной работе на советскую разведку.
    Обстоятельства провала Лемана подлежат еще тщательному расследованию.
    За провал этого суперагента Сталина, работавшего в аппарате СС (какие секреты
    были ему недоступны?!), конечно, несут прямую ответственность начальник
    советской военной разведки П.М. Фитин (1907—1971, чл. партии с 1927)113, его
    заместитель П.А. Судоплатов (1907—1996, чл. партии с 1928), а также
    непосредственный руководитель
    89
    (1938—1942) немецкого направления майор П.М. Журавлев (1898—1956, чл.
    партии с 1917), ставший позже (1945) генерал-майором.
    Берия, при своем высоком положении, несомненно знал по своим каналам,
    что новый связной Бек (Ганс Барт), заброшенный в Германию (май 1941), попал
    под наблюдение немецкой контрразведки. Тем не менее ему дали по радио пароль
    для связи с Леманом и указали его телефон. В результате последний
    «провалился». Бек, захваченный врагом, пытался еще обмануть его: при работе на
    передатчике он передал условный сигнал, что работает «под контролем». Но
    странным образом «сигнал» не приняли во внимание114.

    Необходимо тщательно разобраться, почему произошел провал «суперагента»
    Сталина, успешно работавшего в верхушке СС, опубликовать необходимые
    документы, выпустить книги, посвященные специально Вилли Леману, снабдив
    их хорошими фотографиями. Создать о его жизни (выдающегося разведчика XX
    века!) правдивый сериал, который достойно отразил бы его жизнь, его сложную
    эпоху. Наконец, хотя бы и с большим запозданием, посмертно наградить его
    высшей наградой — Герой России.
    Чрезвычайно интересно, что в «Энциклопедии военного искусства. Операции
    военной разведки» (Минск, 1997) Вилли Леман даже по имени не называется! Уж,
    верно, неспроста! Только совсем недавно появилась очень интересная книга
    Эрвина Ставинского «Наш человек в гестапо. Кто Вы, господин Штирлиц?». М.,
    2002. В ней сообщается много ценных вещей, но сам главный герой, как ни
    странно, дается не совсем верно: автор изображает его человеком туповатым, что
    совершенно не соответствует действительности. И, конечно, в книге не хватает
    еще многих других «героев»!
    Следует также сказать, что биография «Бека», столь трагично связанного с
    Брайтенбахом, тоже заслуживает внимания. И хотя бы вкратце ее тут необходимо
    изложить.
    Роберт Барт (1910—1945) — сын типографского рабочего, немец. Он сам
    начал трудовую жизнь учеником наборщика в газете коммунистов «Роте фане»
    («Красное знамя»), основанной еще в 1918 г. Карлом Либкнехтом и Розой
    Люксембург в качестве ЦО «Союза Спартака». В 20 лет вступил в КПГ и работал
    по поручению своей партии, особенно в красных профсоюзах и редакции «Роте
    фане». В 1933 г. полиция арестовала его за незаконное хранение оружия. Но с
    помощью тайных членов партии он отделался лишь одним годом заключения.
    Узнал безработицу, жизнь на случайные заработки. Повторно вступил в брак со
    своей женой Анной, поскольку последний одно время распался из-за трудностей
    жизни. В браке был счастлив, жену очень любил. В 1939 г. его призвали в армию.
    Как радист, принимал участие в кампаниях против Польши и Франции. С 1941 г.
    находился на Восточном фронте. При первой возможности сдался в плен, не
    желая воевать против страны социализма. По поручению руководства КПГ со
    своим товарищем А. Хесслером («Франц»*), опыт90
    ным журналистом и пропагандистом, кончил в СССР разведшколу. Затем они с
    заданиями были заброшены в Берлин с фальшивыми документами «солдатотпускников». Документы оказались выполнены на основе устаревших данных,
    что привело к тяжелым последствиям.
    Оба имели важные задания: «Францу» поручалось восстановить прерванную
    связь с руководителями «Красной капеллы» (Харро Шульце-Бойзен и др.), «Бек»
    по плану, утвержденному Берией, подготовленному Фитиным и Судоплатовым,
    должен был восстановить связь с Брайтенбахом в гестапо. Сразу же стали
    обнаруживаться всякие «неувязки». Устаревшая радиоаппаратура «Красной
    капеллы» (ее не удосужились заменить на новую!) в новых условиях не смогла
    обеспечить связь с Москвой; продовольственные карточки, выданные агентам,
    оказались недействительными; уровень жизни в Берлине очень снизился, привезенных денег резко не хватало; из-за высоких цен «Бек» не мог найти себе
    квартиру, не мог найти и нужную помощь, так как связь с организацией не
    удалось установить.
    16 сентября попавший под слежку, «Франц» оказался схвачен гестапо, а затем
    пришла очередь «Бека». Радиоигра, которую гестапо пробовало проводить с
    помощью захваченных агентов, не удалась. Поэтому Хесслера расстреляли уже в
    начале 1943 г. «Бека» оставили «сидеть» на всякий случай (возможно, помогли

    уцелевшие члены нелегальной антифашистской организации, сохранявшиеся еще
    в аппарате СС). В мае 1945 г. его освободили американцы и тут же выдали
    советской контрразведке «Смерш». «Бека» доставили на Лубянку и после ряда
    допросов расстреляли. Надо же было свалить на кого-то вину за гибель
    ценнейшего суперагента Сталина Брайтенбаха! Дела названных агентов надо
    заново и тщательно разобрать.
    Да, надо в этой «неаппетитной» истории как следует разобраться! В самом
    деле, разве не с «чудом» мы сталкиваемся? Московские радисты разучились
    работать?! Как это они не могут принять надлежащего сигнала и его не могут
    надлежащим образом истолковать?! И это все происходит в аппарате НКВД, куда
    всегда брали лучших специалистов?! Или все дело на самом деле в другом: кто-то
    из «высших» намеренно не принял сигнал во внимание?
    В этом деле все замыкается на Берии, как главном руководителе. А ему,
    готовившему государственный переворот и захват власти, приуроченный к началу
    войны, был крайне опасен суперагент Сталина в гестапо! Ибо он, имевший доступ
    ко многим секретным документам рейха, каждый день ведший деловые разговоры
    с Шелленбергом, Гейдрихом и Мюллером, мог в любой день схватить опасный
    «кончик нити» и отправить Сталину в Москву секретную телеграмму через своего
    связного — о предательстве и заговоре Берии. Следовательно, тот должен был
    еще до 22 июня 1941 г., до начала войны, любой ценой уничтожить его, чтобы
    обезопасить от провала себя. Сталин должен был на все смот91
    реть глазами Берии, работать лишь с его информацией и никакой «посторонней»
    информации из аппарата СС, помимо Берии, не получать.
    Уничтожить Лемана в 1941 г. не удалось: его информация, крайне ценная,
    всегда оправдывалась. Поэтому Берия взялся сначала за уничтожение его
    связных, легальных и нелегальных советских разведчиков в Берлине, всем
    предъявляя лживые обвинения в «троцкизме», «обмане руководства»,
    «намеренной дезинформации» и даже «предательских связях в гестапо». При этом
    Леман изображался как коварный агент врага, работавший по личным указаниям
    Гейдриха и Гиммлера, потоком отправляющий в Москву правдоподобные
    фальшивки, специально изготовленные.
    Таким образом, Берии удалось на время сильно подорвать репутацию Лемана
    (он же не решился отправить личное письмо Сталину с немецким надежным
    курьером!). В результате Берия выбил из строя много опытных разведчиков,
    знатоков Германии, которые прекрасно вели дело, которым Леман вполне
    доверял, которых очень уважал. В обстановке яростных репрессий в Москве связь
    с ее разведывательным центром прервалась. Ее удалось восстановить только в
    августе 1940 г. При этом новый связной (А. М. Короткое, 1909—1961) шел на
    связь с Леманом с немалой опаской: вот она, криминальная «связь с гестапо», изза которой с 1937 г. унизительно погибли его предшественники! Увы, дела разведки чужды всяким идиллиям! И здесь процветают карьеризм, властолюбие,
    зависть и продажность. И еще немало других гнусных качеств, что всегда очень
    осложняет работу и резко повышает риск погибели.
    ***

    История Лемана — очень, конечно, красноречивый эпизод работы советской
    разведки. Но история тайной борьбы становится еще интереснее, если рассказать
    вдобавок одну сверхпикантную, но вполне реальную историю. Она очень
    наглядно показывает, сколь неисчерпаем человек в своих делах и чувствах
    Начинается данная история в 1925 г., когда известный Герман Геринг не имел
    еще необъятной туши, вызывавшей насмешки врагов. Тогда в городе Липецке на
    реке Воронеж, притоке реки Дона (основан в XII в. и получил название по обилию

    лип в окрестностях)115, по секретному соглашению с правительством буржуазнодемократической Германии и рейхсвером на базе Высшей школы Красных
    военных летчиков была создана немецкая секретная авиационная школа. Она
    имела название «авиаотряд Томсона». Ее оснастили самолетами «Фокер-Д13»
    (старые) и «Альбатрос» (новые). Немецкие летчики приезжали под видом командированных от частных фирм. С собой они везли — ввиду бедности России —
    буквально все, от продовольствия до оборудования. Даже обслуживающий
    персонал состоял из проверенных немецкой разведкой молодых немок. Обучение
    длилось три месяца, осваивалась новая техника,
    92
    бомбометание и т.п. Пилоты (не 180 человек, как сообщают, а 9600 человек за 8
    лет — кадры немецкой авиации к началу Великой Отечественной войны) жили на
    территории винного завода, в административном здании.
    Курсантов отбирали среди лучших летчиков Германии, брали тех, кто
    считался перспективным. Среди них находился и 32-летний Герман Геринг (18931946).
    В Германии он считался героем Первой мировой войны, имел почетные
    награды116, входил в число 17-ти лучших летчиков, получил золотые часы от
    своего императора с гравировкой «Лучшему летчику Германии от Вильгельма II».
    Эти часы он позже подарил (не без сожаления, наверное) русскому летчику
    Виктору Анисимову, победившему его в учебном бою, в знак восхищения его
    мастерством. Красивый жест!
    Немецкие курсанты занимались с большим старанием, а в свободное время
    веселились, охотились за городом, ходили за покупками на местный рынок,
    выпивали с местной молодежью и водили с собой медведя, который тоже любил
    выпить. Они играли на немецких музыкальных инструментах, танцевали, искали
    себе подружек среди местных деревенских девушек.
    Их ухаживания принимались благосклонно: все молодые, здоровые,
    симпатичные и сильные, всегда привозили с собой подарки из Германии.
    Довольно быстро они начали говорить по-русски. Все были хорошо воспитаны
    (что очень резко тогда бросалось в глаза, ибо Гражданская война привела к
    большому огрублению нравов), умели поддерживать занимательный разговор,
    осуждали прошлую войну с Россией и очень интересно рассказывали о довоенной
    жизни в Германии и ее обычаях, о своих семьях и родных городах.
    Авторитет «немца» в России, человека очень трудолюбивого, непьющего, с
    высокой квалификацией и соответствующим уровнем жизни, в русской среде был
    всегда высоким. Он укреплялся еще больше по следующей причине: много
    немцев участвовали в Гражданской войне в России в рядах Красной Армии.
    Тогда-то они себя прекрасно зарекомендовали как офицеры и технические
    специалисты.
    Поэтому возникавшие любовные связи стали быстро превращаться в браки,
    ибо немцы семью ценят очень высоко. Когда курсант Карл Булингер сыграл
    первую свадьбу с учительницей из Воронежа Асей Писаревой, на нее сбежался
    весь город. Их примеру последовала часть других курсантов. Но не у всех судьба
    сложилась так просто.
    Иной жребий достался очень красивой девушке — Наде Горячевой (1908—
    1983?). Она была из интеллигентной дворянской семьи, что и обеспечило ей очень
    хорошее воспитание и начитанность (кончила гимназию). Семья, по-видимому,
    принадлежала к позднему дворянству, так как никто из предков ничем не
    прославился.
    Ее отца и всю семью Гражданская война забросила в Липецк (к северу от
    Воронежа, к западу от Тамбова), где они осели на городской

    93
    окраине, из-за чего их никто не знал. Отец, не распространяясь о прошлом, занял
    административную должность смотрителя на местной железнодорожной станции.
    В семье поддерживался дух прошлого, так как отец любил рассказывать о старой
    счастливой жизни, о прошлых поездках за границу, особенно в Германию, где ему
    все нравилось. Немцев и немецкую культуру он высоко оценивал и считал
    необходимым прививать ее России, как делала Екатерина II и другие царицы. Эта
    склонность к Германии укреплялась наличием немецкой крови в семье по
    женской линии.
    Происходила семья из Ставрополья — завоеванной территории на Кавказе,
    где центром являлся город Ставрополь («Город креста», основан в 1877 г.).
    Ставрополь — одна из десяти крепостей для охраны южной границы государства.
    Здесь проходил главный почтовый тракт, соединявший Кавказ с Центральной
    Россией. Город представлял собой центр управления войсками Кавказской линии
    и Черноморья. Население было смешанным: русские, украинцы, армяне, немцы,
    евреи, грузины, поляки, греки, черкесы, осетины, калмыки, ногайцы и прочие.
    Ставрополь — купеческий город: здесь занимались торговлей хлебом, скотом и
    фруктами. К 1900 г. деревенское население края составляло 81%.
    Наде было 6 лет, когда началась Первая мировая война, 10 — когда она
    окончилась, 12 — когда завершилась Гражданская, 13 — когда начался НЭП,
    почти 16 — когда умер Ленин и возникло ожидание больших перемен. Она успела
    немного поработать на железнодорожной станции, рядом с отцом, немного в
    школе — с детьми и взрослыми, затем — в обслуживающем персонале Липецкой
    немецкой авиашколы. Тут она и познакомилась с Германом Герингом, высоким,
    худощавым и красивым. Его голубые глаза искрились умом, а рассказывать о
    прошлом — себе, других и Германии — он мог так, что впору было заслушаться.
    Он покорял любезностью и умел очаровывать (отец его был губернатором в ЮгоЗападной Африке, другом самого Бисмарка).
    Взаимная склонность быстро переросла в любовную связь и частые свидания.
    Эта связь, как и другие, тоже могла бы кончиться браком. И даже отъездом в
    Германию, ибо Надя при ее воспитании была на отъезд согласна, страстно желала
    вырваться из серой и постылой жизни, поскольку революция, по ее мнению,
    ничего хорошего не дала, ЧК и евреи всевластны, предательство и доносы стали
    повседневностью, как и официальная ложь, где никому, даже близким подругам,
    верить нельзя, ни с кем нельзя откровенно говорить, кроме Германа, матери и
    отца.
    Родители предполагаемый отъезд вполне одобряли. Они полагали, что если в
    Германии дочь хорошо устроится, перебраться к ней. К такому решению толкала
    также история с сыновьями. В годы Гражданской войны они очутились в
    окружении генерала и «Атамана войска Донского» П.Н. Краснова (1869—1947),
    вместе с ним воевали, затем бежали в Германию, установили связь с фашистами и
    участвовали в проведении антисоветской и пронемецкой политики Краснова. Сей
    «атаман» после
    94
    Великой Отечественной войны кончил свою жизнь по приговору суда на виселице
    (Москва), его солдаты и офицеры попали в лагеря. Оттуда их постепенно
    выпустил Н. Хрущев, полагая, что они станут поддерживать его власть (что и
    оказалось на деле).
    К сожалению для родителей, все получилось не так, как они думали.
    Красноречивый и обаятельный Герман был уже женат (с 1923 г.) — на шведской
    аристократке Карин (бывшей жене шведского офицера). И с ней он не собирался

    разводиться, ибо очень любил ее, а маленьким «шалостям на стороне», по
    немецкому обычаю, не придавал большого значения.
    Да, все получилось совсем не так, как полагала семья. Ну, кто бы мог тогда
    подумать, что красавчик Герман, любитель девушек и выпивок, «симпатяга Гера»,
    который одинаково нравился и мужчинам и женщинам, всего через 7 лет (!)
    станет вторым лицом в фашистской Германии, рейхсмаршалом, главой ВВС,
    министр-президентом Пруссии, организатором гестапо, которое перейдет позже к
    Мюллеру, руководителем всех экономических мероприятий по подготовке
    Германии к войне, главным лесничим Германии, «официальным наследником
    Гитлера» в случае его смерти и одним из главных организаторов поджога
    рейхстага, вслед за чем последовало запрещение компартии и аресты ее
    руководителей и функционеров, а затем и скандальный Лейпцигский процесс, где
    фашистская юстиция и сам Геринг будут обвинять компартию и болгарского
    коммуниста Димитрова в поджоге?!
    Воистину, судьба играет человеком, а человек играет на трубе! И повинуясь
    звукам этой воинственной трубы, миллионы строятся в колонны и готовятся к
    яростной войне!
    Обстоятельства, конечно, сильно изменили Германа Геринга за последние 7
    лет. Он стал воплощением самоуверенности, грубого тевтонского духа,
    жаждавшего подчинить всех вокруг, рупором авиации, армии и флота, главным
    пропагандистом Гитлера вместе с Геббельсом и Розенбергом. Теперь он пылал
    неистовым тщеславием и честолюбием! Себя он рассматривал как более трезвого
    политика, чем фюрер, и думал, что надо проявить лишь терпение и выдержку. И
    тогда высшая власть, как созревший плод, сама упадет к нему в руки.
    В большом кабинете, напротив своего стола, он повесил портрет Наполеона.
    Последний очень ему импонировал тем, что «из самых низов» сумел подняться до
    положения императора Франции. И Геринг втайне мечтал последовать его
    примеру и надеялся стать самым прославленным политиком Европы XX века!
    Зимой 1926 г. из Германии приехала важная «комиссия» (не ясно, какого
    профиля) — и Герман, не закончив учебу, вдруг спешно возвращается в
    Германию. Он обещал возлюбленной еще вернуться. Но возвращения так и не
    последовало.
    Что же случилось? Это до сих пор не ясно, так что можно делать лишь
    всевозможные предположения. Самым вероятным представляется
    95
    следующее: советская разведка пыталась Геринга, как и многих других немцев,
    завербовать. При этом не постеснялись его шантажировать теми сведениями,
    которые он выболтал в разговорах с нежной возлюбленной (секретным агентом
    ЧК!). Геринг от вербовки уклонился, но оказался вынужден сообщить своему
    начальству о допущенной «неосторожности». В результате пришлось вернуться в
    Германию, не закончив учебу.
    В английской газете «Манчестер Гардиан» появились разоблачительные
    статьи («Грузы боеприпасов из России в Германию»; «Визиты офицеров в
    Россию» — 3 декабря 1926 г.).
    Ф. Шейдеман, депутат рейхстага, бывший премьер-министр, довольный тем,
    что можно вставить врагам «фитиль», с трибуны гремел, как Цицерон:
    «Мы желаем хороших отношений с Россией, но они должны быть честными и
    чистыми. Это нечестные и нечистые отношения, когда Россия проповедует
    мировую революцию и вооружает рейхсвер, (...) когда одновременно
    обмениваются братскими поцелуями и с коммунистами, и с офицерами рейхсвера.
    Кто это делает, подозрителен тем, что он из двоих обманывает, как минимум,

    одного. (...) Мы хотим быть друзьями Москвы, но мы не хотим быть шутами
    Москвы. Никакого Советского Союза в обмен на германские пушки»117.
    Относительно немецкой армии он же заявил, что его партия (СДПГ) стоит «за
    создание
    вооруженной
    армии,
    но
    действительно
    демократическиреспубликанской» .
    В результате бурной кампании правительство В. Маркса (католическая
    партия Центра) пало.
    Советской печати оставалось только отругиваться, не заботясь о «хорошем
    тоне». «Правда» тогда писала:
    «Совгранатная компания продолжается. Берлинские социал-Иуды прямо
    надрываются в мерзопакостной травле страны Советов. Нанизывают легенду за
    легендой, одну пошлей, отвратительней, несуразнее другой. Интриги «красного
    сатаны» — СССР, московские «военные тайны», «советские гранаты»,
    «таинственные связи с рейхсвером!» «Aus-gerechnet? Granaten, Granaten,
    Granaten». «Отличные гранаты, гранаты советские», — вопят лизоблюды
    английского империализма. Для придания веса «гранатной» чепухе социалдемократическая гоп-компания пользуется вовсю методом «косвенных улик»,
    таинственных намеков, ссылок на какие-то якобы «полупризнания» с нашей
    стороны, в частности со стороны нашей газеты»118.
    Особенно тесное сотрудничество с Гитлером, главой НСДАП (Геринг
    познакомился с ним в ноябре 1922 г.) началось с «пивного путча» (1923).
    Переписка с «покинутой дамой» из Липецка у Геринга, однако, продолжалась
    довольно долго — до лета 1941 г. Видно, Геринг действительно ее любил.
    Никаких других побуждений писать ей у него не имелось. Возможно, эта любовь
    действительно спасла город. А может, еще и трак96
    торный завод, где позже производили танки. Когда начались налеты с
    бомбежками, Геринг стер с лица земли многонаселенный несчастный Воронеж
    (оказались разрушены 97% зданий). Так погиб знаменитый русский город и
    крепость, защищавшая русские земли от набегов крымских и ногайских татар, в
    XIX в. — культурный провинциальный центр России (население в 1939 г. — 326
    тыс. человек). На Липецк же тогда упала пара случайных бомб.
    Надежда, сильно усовершенствовавшая за многие годы свой немецкий язык,
    отвечала Герингу. Но большую часть ее писем перехватывало НКВД, имевшее на
    нее свои виды, как вообще на всех красивых женщин, которых можно привлечь к
    «спецоперациям»119.
    О том, как складывалась ее жизнь дальше, почти нет сведений. Любопытно,
    однако, следующее обстоятельство: когда в 1933 г. НКВД Липецка подвергало
    свой город «зачистке», произведя аресты подозрительных любовниц немецких
    летчиков, не уехавших с ними, и их «друзей», Горячева осталась в стороне. А 65
    человек (до 1941 г.) «сели» как «враги народа». Как такое «чудо» могло
    произойти?! Подумать только: некая дама переписывается со «вторым лицом»
    фашистской Германии и заявляет, что «ждет Геру и готова пронести в сердце
    любовь к нему через всю жизнь». И ему, этому лицу, — ничего плохого от очень
    подозрительного ведомства! Как такое возможно?! Разве не чудо?!
    Объяснение может быть только одно: данная дама давно служила секретным
    сотрудником НКВД! В период между 1926 и 1941 гг. она (о чем, понятно, не хотят
    говорить!) трижды обучалась в спецшколах разведки, переходя с одной ступени
    на другую и выполняя спецзадания. Из жителей Липецка проследить за ее делами
    и передвижениями никто не мог: она вообще была склонна к уединению и жила
    на окраине; затем само ведомство — по соображениям осторожности — «изъяло»

    всех, кто знал о ней что-то важное. Так что опасаться разоблачения со стороны не
    приходилось.
    Она начинала свою карьеру в разведке ВЧК-НКВД, как «человек
    Менжинского и Ягоды». Именно в общении с ними и их сотрудниками, старыми
    революционерами, получала важнейшие уроки жизни и большой политики.
    Сначала работала по внутренней линии, «разрабатывая» белогвардейские
    организации и отдельных лиц, потом, после накопления опыта, исполняла задания
    за границей (Польша, Австрия, Чехословакия, Германия, Франция, Швейцария).
    В Германии она восстановила отношения со своими братьями, офицерами
    генерала Краснова, и через них вышла на многих видных белогвардейцев,
    державшихся германофильского направления. Во Франции она поддерживала
    отношение с руководством РОВСа и генералом Скоблиным, тайным агентом ЧК.
    Но самым главным ее достижением являлось восстановление отношений с
    Герингом, обретение множества знакомых в министерстве авиации и помощь в
    «проталкивании своих немцев» на ответственные посты.
    97
    Геринг, несмотря на свой брак, был к ней очень привязан и часто откровенно
    говорил об очень важных делах, о которых другим не следовало бы знать.
    В основном она работала по ведомству авиации, имея большую подготовку,
    ибо последовательно побывала и в разведке Генерального штаба, а к 1937—1938
    гг. добралась до личной разведки Сталина и работала с генералом Лавровым,
    возглавлявшим ее.
    В первые дни войны «интересная дама» исчезла из города — на этот раз не на
    время краткой командировки, а на целых пять лет. Было ей в то время 33 года
    (полный расцвет всех сил!). Цель поездки в Германию достаточно очевидна:
    восстановление отношений с Герингом и получение информации о подлинных
    намерениях Гитлера.
    Во время этой командировки она имела (вполне неизбежные!) контакты с
    «Красной капеллой» (Шульце-Бойзеном и другими), а также с полковником
    Герцем, тайным советским агентом, а по должности начальником контрразведки в
    министерстве авиации. Были, понятно, и другие контакты, но о них труднее
    догадаться.
    Поставленные ей задачи она выполнила и нужную информацию передала в
    Москву, но сама не убереглась и (неизвестно по какой причине!) «провалилась».
    СС арестовало ее. Она подверглась допросам и пыткам «третьей степени», но не
    выдала никого. Геринг, по причине связи с ней и из-за «Красной капеллы», попал
    в эпицентр страшного скандала. Он выкрутился из него с большим трудом,
    сильно «подмочив» свою репутацию. Рейхсмаршал не смог уберечь бывшую
    возлюбленную от ареста и пыток (ярость Гитлера не знала границ), но жизнь
    помог ей сохранить.
    Всю почти войну Надежда просидела в концлагере для особо опасных врагов
    и была освобождена с победой Красной Армии. В 1946 г. она вернулась в родной
    город, избежав советского концлагеря, что говорит с несомненностью о ее
    выдающейся стойкости, проявленной в лапах врага.
    Тяжелые испытания уничтожили ее красоту и подорвали здоровье, несмотря
    на 38 лет от роду. Она долго лечилась, так как, по словам тех, кто ее видел,
    вернулась «полусумасшедшей» (неясно, однако, в чем это выражалось)120.
    Горячева из Липецка представляет, конечно, очень большой интерес. И по
    данному лицу, как и по многим другим, необходимо выпустить сборник
    документов с положенными фотографиями. Запрет на ее личность и сообщение о
    ней правдивых сведений, как это сделано относительно Зорге и Лемана, давно
    пора снять.

    ***

    Соперником Канариса в интригах и делах разведки являлся 32-летний
    Рейнгард Гейдрих (1904—1942), руководитель Гестапо и Службы Бе98
    зопасности — СД (секретного аппарата внутри СС). Гейдрих формально
    занимался борьбой с «внутренними врагами», а на деле постоянно вмешивался в
    функции Канариса и собирал сведения по тому же кругу вопросов, что и тот со
    своими сотрудниками. Его заместителем и фаворитом (с 1937 г.), одним из
    создателей знаменитой картотеки Гейдриха на врагов рейха, являлся Вальтер
    Шелленберг (1910—1952), седьмой сын фабриканта роялей, закончивший
    юридический факультет Берлинского университета, уже в студенческие годы
    занимавшийся писанием доносов на студентов и профессоров, что было
    воспринято в СС очень благосклонно. Объявившись там в качестве кадрового
    работника, Шелленберг быстро прошел по всем ступеням, поскольку отличался
    качествами организатора и хорошо разбирался в людях. Знал несколько иностранных языков. Сфера его деятельности все расширялась: убийства (в начале
    карьеры осуществлял их лично), похищения, отравления и т.п. Успешную его
    деятельность отметил сам фюрер, который начал давать ему личные поручения. В
    1941 г. Шелленберг будет уже группенфюрером и начальником VI управления, то
    есть выйдет в генералы. Стремительная карьера, которой Гейдрих очень
    способствовал!121
    Ведомство Гейдриха, получившее вскоре (1938), в виду успешности своей
    работы, полное признание Гитлера и реорганизованное в Главное имперское
    ведомство безопасности (РСХА), имело 7 управлений: I — Кадры (Эрлингер), II
    — Хозяйственные вопросы (доктор Вернер Бест, 1903—1989), III — внутренняя
    служба, СД (Отто Олендорф, 1907— 1951), IV— гестапо (Генрих Мюллер, 1900—
    ?), V — уголовная полиция (Артур Небе, 1894—1945), VI — разведка, внешняя
    служба (Юст, позже Шелленберг, 1910—1952), VII — идеология (бывший
    профессор университета, доктор Франц Сикс). Это были очень серьезные
    противники, с огромным опытом. Все они подчинялись Гейдриху, как своему
    начальнику, получившему титул «Начальник полиции безопасности и СД», а сам
    он — рейхсфюреру СС, всесильному и страшному Г. Гиммлеру. Задача
    ведомства, как объяснил сам Гейдрих, служить «глазами и ушами фюрера», то
    есть все видеть и все знать, а самим оставаться невидимыми, регулярно доводить
    до него точную информацию обо всем.
    Уже называвшийся выше американский автор этого главу РСХА характеризует так: «Все предпринимаемое Гейдрихом всегда отличалось
    сложностью и коварством замысла. Вместе с тем деятельность руководимой им
    службы характеризуется исключительной жестокостью акций.
    Личность самого Гейдриха всегда была окутана тайной. Во время Первой
    мировой войны, еще не достигнув призывного возраста, Гейдрих вступил в
    террористическую организацию и вскоре приобрел недобрую славу
    профессионального убийцы. Короткой была служба Гейдриха в военно-морском
    флоте, где ему удалось стать только лейтенантом122.
    Вступив в нацистскую партию, Гейдрих работал в ее разведывательном
    аппарате. Шантаж — любимый прием Гейдриха — вскоре открыл перед ним
    возможность сделать карьеру в нацистском государстве и за99
    нять высокий пост. Гейдрих случайно узнал о том, что высокопоставленный
    прусский чиновник ведет тайную переписку с главным соперником Гитлера в
    нацистской партии, недоброй памяти теоретиком Грегором Штрассером. Гейдрих
    начал усиленно ухаживать за женой Штрассера и добился ее расположения.

    Проникнув, таким образом, в дом Штрассера, Гейдрих выкрал интересовавшую
    его переписку.
    Завладев компрометирующими Штрассера документами, Гейдрих быстро
    выторговал себе место в мюнхенской гвардии СС. С этого момента его карьера
    была молниеносной. Гейдриху еще не было 27 лет, когда он стал начальником
    специального разведывательного отдела партии и командиром отборного отряда
    гитлеровцев.
    В современной истории шпионажа Гейдрих занимает особое место. Его жизнь
    была непрерывной цепью убийств. Гейдрих отправлял на смерть людей,
    руководствуясь принципом: мертвый враг лучше живого. Он никогда не искал
    доказательств, которые могли бы спасти жизнь его жертве. Он убивал людей, к
    которым испытывал хотя бы малейшую неприязнь, своих коллег, которых считал
    опасными для личной карьеры, нацистов, подозреваемых им в неверности
    гитлеризму.
    Успехи Гейдриха даже в довоенное время были феноменальными. Но и они
    не идут ни в какое сравнение с тем, чего ему удалось добиться позже. Война,
    развязывание которой он помог «оправдать», открыла перед Гейдрихом огромные
    возможности. Он ждал войны, как хищник ждет своей добычи».
    «Гейдрих добивался роспуска абвера и хотел, по крайней мере, ограничить
    сферу его деятельности сбором военной информации. Эти намерения Гейдриха
    были продиктованы служебными интересами, но у него были и личные причины
    для неприязни по отношению к Канарису. Гейдрих был моложе Канариса на 17
    лет и, как и он, начинал карьеру в военно-морском флоте. Но служба во флоте не
    принесла Гейдриху никаких лавров. Канарис стал контр-адмиралом и вышел в
    отставку с почетом. Гейдрих же, еще будучи младшим лейтенантом,
    проворовался и был с позором уволен.
    Занимая теперь высокий пост, Гейдрих все еще чувствовал себя обиженным
    и, видя в Канарисе представителя флота, старался стать выше него и подчинить
    себе руководимую им организацию.
    Со своей стороны, Канарис, казалось, делал все, чтобы выполнить
    возложенные на него обязанности и завязать дружбу с Гейдрихом. Он часто
    приглашал его к себе домой, уговорил поселиться неподалеку от своей виллы в
    пригороде Берлина. Но в действительности Канарис презирал Гейдриха и, как
    подобало руководителю секретной службы, имел козырь для борьбы с ним. В
    личном сейфе Канариса хранился документ, свидетельствовавший о том, что у
    Гейдриха, этого ярого антисемита, в жилах текла и еврейская кровь». (Там же, с.
    16—18)123.
    Для завершения разговора о личности Гейдриха остается привести еще одно
    его подлинное письмо Гиммлеру от 20. 10. 1941 г. (ибо справед100
    ливо говорят, что «стиль — это человек»). В письме идет речь о принятом
    Гитлером решении стереть с лица земли Ленинград и Москву и о возможности
    его осуществления:
    «Рейхсфюрер!
    Я покорнейше прошу соизволения привлечь Ваше внимание к тому факту,
    что отданные строгие указания, касающиеся городов Петербурга и Москвы, не
    смогут быть осуществлены, ежели с самого начала не будут предприняты самые
    жестокие меры.
    Командир айнзатцгруппы «А» бригаденфюрер СС Штальэкер доложил мне,
    что, по сведениям агентов, вернувшихся из Петербурга, разрушения в городе еще
    весьма незначительны. Пример бывшей польской столицы показал, что даже
    самый интенсивный обстрел не вызывает желательных разрушений.

    По моему мнению, в таких случаях надо орудовать массовым использованием
    зажигалок и фугасов. Я покорнейше прошу напомнить при случае фюреру, что
    если вермахту не будут отданы абсолютно точные и строгие приказы, то оба
    вышеупомянутые города не смогут быть разрушены.
    Хайль Гитлер!
    Гейдрих». (Безыменский Л. Особая папка «Барбаросса». М., 1972, с. 246.)
    Такое вот злодейство и палаческое усердие проявлял этот крупнейший
    военный преступник, враг всей Европы, наместник Чехии и Моравии во время
    войны, убитый в 1942 г. чешскими парашютистами Яном Кубисом и Йозефом
    Габеком, специально заброшенными из Англии! Так-то вот! Палачи долго не
    живут! (См.: Иванов М. Покушение на Рейнхарда Гейдриха. Свидетельства,
    факты, документы. // «Иностранная литература». 1984, № 5—6). Гейдрих едва
    дотянул до 38 лет! Вот конец человека, носившего множество кличек, данных ему
    ненавидевшими его людьми: «Шеф черного Олимпа», «Злой гений», «Человек с
    волчьими глазами», «Отточенный клинок фюрера», «Генерал войны в темноте»,
    «Злобный бог смерти», «Тайный технократ нацистских переворотов», «Фуше
    Гитлера». Но, кажется, больше всего ему подходила одна-единственная: «Сатана
    в облике человека»! (См.: Шелленберг В. Лабиринт. М., 1991.)
    ***

    Теперь о Мюллере. Его фигуру надо хорошо представлять. Он принадлежал к
    числу очень видных и влиятельных иерархов фашистского государства,
    специально занимавшегося работой НКВД. Поэтому на нем следует особо
    остановиться.
    Генрих Мюллер (1910—?) родился в Мюнхене в католической и обеспеченной семье. Отец его Алоиз (1875—1962), хотя начинал свою карье101
    ру служащим жандармерии и садовником, сумел стать управляющим. Сестра
    Мюллера умерла, и он рос единственным ребенком, сильно избалованным
    матерью. Учился в 8-классной рабочей школе в трех городах. Учился
    превосходно, но, благодаря слишком живому характеру и склонности к каверзам
    против нелюбимых учителей, подвергался нередко наказаниям. Его
    характеризовали словами: «резвый и распущенный», «склонный к вранью».
    В детские годы очень любил литературу приключений, о путешествиях,
    индейцах, умных сыщиках и хитрых преступниках. Любил загородные прогулки,
    очень увлекался игрой в шахматы, которым научил его отец, научился играть на
    пианино, любил петь баварские песни. Сначала хотел стать путешественником,
    потом, под влиянием успехов молодой авиации, твердо решил стать летчиком. И,
    закончив 8-й класс (1914 г.), поступил учеником авиационного механика в
    авиамастерские Мюнхена, где прилежно учился три года. В середине 1917 г.
    решил пойти добровольцем на войну. Попал в авиационный отряд на Западном
    фронте. Проявил большую храбрость, получил тяжелое ранение и закончил войну
    в чине вице-фельдфебеля и при следующих наградах: Железный крест первого и
    второго классов, Баварский крест с короной и мечами, значки «Памяти авиатора»
    и «Авиационный командир». Для 19-ти лет блестящий успех!
    Сначала думал не порывать с авиацией и устроился работать в инспекции по
    аэронавигации экспедитором. Но там удержался лишь пять месяцев с небольшим.
    Резкий язык, фронтовая привычка громко высказывать свое суждение привели к
    конфликтам с начальством. В результате он оттуда ушел и по примеру отца, в том
    же 1919 г., поступил на службу в полицию Мюнхена, указывая на свою
    профессию — «Авиационный командир».
    В последующий период, до переезда в Берлин (1934) он работал и учился у
    крупнейших специалистов своего дела (начальниками полиции Мюнхена были:

    Эдуард Нортц, 1921—1923; Карл Мантель, 1923—1929; Юлиус Кох, 1929—1933).
    Особое влияние на него оказали начальник гестапо Мюнхена Рейнхард Флеш
    (1894—1942) и Леонард Гальманзегер (1892—1990), работавший здесь с 1914 г. и
    бывший одним из основателей политического отдела в полиции Мюнхена.
    Став большой величиной, Мюллер о нем не забыл и «перетащил» того в
    Берлин. В 1938 г. его бывший наставник вступил в СС, в 1941 г. — в НСДАП. В
    чине гауптштурмфюрера (капитан) тот ведал важнейшим делом: картотекой
    гестапо и вермахта, сбором информации, интересной для Мюллера.
    Учиться приходилось очень серьезно, а среди учителей оказался и Вильгельм
    Фрик (1877—1946), сын учителя, доктор права (с 1901), учившийся в трех лучших
    немецких университетах, начальник уголовного розыска с 1923 г., член НСДАП с
    1925 г., руководитель партийной фракции в Рейхстаге, тогда начальник отдела
    VIA, ведавший борьбой с дви102
    жениями левой и правой ориентации, стремившимися подорвать Веймарскую
    республику, будущий министр внутренних дел Третьего рейха. Хотя он и
    враждовал с Гиммлером, кончил Фрик на виселице — как военный преступник,
    после завершения войны.
    Продвижение Мюллера по службе шло довольно медленно из-за сильной
    конкуренции и неумения «держать язык за зубами». В 1919 г. Мюллер —
    помощник в административной части полицейского управления, затем —
    помощник начальника канцелярии, в 1923 г. — ассистент полиции. В том же году
    он получает свидетельство о среднем образовании в реальном училище Мюнхена.
    В середине 1924 г. Мюллер вступает в брак с дочерью владельца издательства
    и типографии Отто Гишнера Софией (1900—1990), сторонника Баварской
    народной партии, вполне консервативной и антисоциалистической, державшей
    власть в Баварии с 1920 по 1933 г. С будущей женой Мюллер познакомился в
    1917 г., в период военной службы. От этого брака Мюллер имел сына и дочь. Брак
    оказался несчастливым из-за его постоянной занятости работой. Он редко бывал
    дома. До середины 1924 г. жил у своих родителей, затем, до переезда в Берлин,
    был формально прописан у родителей жены, какое-то время жил с семьей
    отдельно на улице Лютцовштрассе. Жена разделяла взгляды отца, к наци
    относилась отрицательно. Оказавшись в Берлине, позволяла себе довольно
    свободно и критически высказываться в разговорах с соседями — в результате на
    нее донесли. Ее вызвал для разговора и внушения лично Гейдрих! Софии
    пришлось замолчать, а Мюллер понял: такая жена будет препятствием в
    дальнейшей карьере. Поэтому нет ничего удивительного, что он последовательно
    завел двух любовниц. С первой, Барбарой (1900—1972), он работал в полиции
    Мюнхена, позже в Берлинском гестапо она ведала делопроизводством. Со второй,
    Анной, бывшей младше него на 13 лет, он с 1940 г. думал заключить новый брак.
    Но война с Советским Союзом расстроила все. И даже собственный берлинский
    дом Мюллера погиб в результате авианалета (к счастью для него, семья спаслась в
    подземном убежище, предусмотрительно построенном в саду).
    При переезде в Берлин Мюллер поселился вначале в пансионе, а затем нашел
    себе квартиру, куда и перебралась его семья. Несмотря на разногласия с женой, он
    считался хорошим семьянином.
    В новую работу, при покровительстве Гейдриха, Мюллер вошел очень легко.
    А занял он место еврея Рейнгольда Геллера (1885—1945?), офицера Первой
    мировой войны, видного работника в полиции, берлинского эксперта по левым
    движениям, члена НСДАП с 1933 г., члена СС — с 1938 г., криминального
    советника (в войну руководил полицией Потсдама), соратника Артура Небе.

    Как возникли понимание и доверительные отношения с Гейдрихом? Они
    познакомились во время поездки Гейдриха, тогда штандартенфюрера, в Мюнхен.
    Друг и сосед Мюллера, д-р Штеппа об этом вспоминает так:
    103
    «Райнхард Флеш и Генрих Мюллер являлись противниками националсоциализма и были известны как таковые. Познакомившись с ними, Гейдрих
    сразу почувствовал их интеллигентность. Мюллер был интеллигентным, Флеш —
    спокойным и невозмутимым. Именно они наладили работу баварской
    политической полиции, у Гейдриха были идеи, а они воплощали эти идеи в
    жизнь».
    В самом Берлине, в аппарате СС и СД, состоявшем из профессиональных
    юристов с высшим образованием, куда Мюллера приняли 29 апреля 1934 г. в чине
    штурмбаннфюрера (майор), появление провинциала баварца, не имевшего
    академического образования и аристократической родословной, встретили
    сдержанно, с удивлением, а некоторые — враждебно. Периодически на него
    писали доносы. Такого, например, рода:
    «Как Мюллер дослужился до руководящей должности в СС, нам непонятно.
    Он никогда не был членом партии. У нас также нет его заявления о вступлении в
    партию».
    Работа, однако, быстро показала, кто чего стоит. С большим удивлением
    недоброжелатели увидели, что Мюллер:
    1. Криминалист высшей квалификации;
    2. Имеет феноменальную память;
    3. Обладает исключительными организаторскими способностями;
    4. Невероятно работоспособен, и у него полностью отсутствует личная жизнь;
    5. Убежденный антикоммунист, но и к нацизму относится сдержанно.
    Проявились и другие стороны личности:
    1. Мюллер стал перетаскивать в Берлин своих сотрудников по Мюнхену,
    которым полностью доверял (37 криминалистов);
    2. В личные отношения он ни с кем не вступал, друзей почти не имел,
    откровенных разговоров, даже среди «своих», часто избегал, выступал чем-то
    вроде «сфинкса»; с Шелленбергом, заместителем Гейдриха, быстро вошел во
    враждебные отношения, так как тот не желал подчиняться, несмотря на свою
    молодость;
    3. Будучи вполне послушным в отношении Гиммлера и Гейдриха (первого он
    не очень любил, но по телефону всегда четко отвечал: «Слушаюсь,
    рейхсфюрер!»), Мюллер никогда не брал на себя ответственности за те или иные
    важные акции, но всегда говорил: «Рейхсфюрер приказал»124;
    4. Он не любил командировок и предпочитал, как бюрократ, работу с
    бумагами, реагируя на все запросы очень быстро. Против пыток он возражал, а на
    допросах предпочитал запугивать страшными криками и диким вращением глаз.
    Своей мимикой он владел блестяще. Мюллер тщательно изучал методы допросов
    в НКВД и восхищался его работой!
    5. Мюллер оказался страшно честолюбив, даже тщеславен (требовал, чтобы
    его всегда называли «группенфюрер»). Он рвался вверх не на политические
    должности, а на должность высшего государственного чиновника в полицейской
    сфере. Его уязвляло, что должность старшего
    104
    секретаря полиции Мюнхена он получил лишь в 1933 г., через 14 лет службы! Его
    бесила необходимость доказывать свое арийское происхождение (при темных
    волосах и карих глазах!), но он справился с этой трудностью и сумел
    «документально» подтвердить свое родословие с 1750 г.

    6. Его очень заботило личное материальное положение, так как многие годы
    ему пришлось вести достаточно скромную жизнь (в Баварии в качестве секретаря
    полиции — большая должность — он получал в 1929 г. годовое содержание в
    2500 рейхсмарок, тогда как средний рабочий получал 2838 рейхсмарок, что его
    оскорбляло).
    Тем не менее взяток он не брал, чужого имущества не присваивал: во-первых,
    из-за опасения злобных нападок личных врагов, во-вторых, из необходимости
    показывать пример сотрудникам и требовать от них порядочности и дисциплины.
    Видимо, несмотря на должность, материальные трудности были и у него, ибо в
    войну он не отказался от карточек.
    Главным в своей деятельности Мюллер считал организацию отпора
    коммунистам, немецким и русским, защиту буржуазного немецкого государства с
    системой частной собственности, беспощадное уничтожение всех «преступных
    личностей». О стиле его работы Франц Губер, видный руководитель СС,
    вспоминает так:
    «Он практически никогда не выходил из бюро. Он не знал настоящего
    удовольствия. Даже после небольших развлечений Мюллер уходил работать в
    бюро. Его брак не удался. Только в конце войны он начал пить коньяк. Он
    беспрерывно курил бразильские сигары. (...) Он поддерживал в своем окружении,
    состоявшем из баварских служащих, дружескую атмосферу. Он никого не боялся,
    даже Гейдриха».
    Мюллер сидел в своем кабинете на Принц-Альбрехтштрассе, 8, точно паук, в
    гигантской шпионской сети, раскинувшейся на всю страну. С помощью
    бесчисленных бумаг и телеграмм он «вертел» множеством событий и людей. Его
    резиденция внушала ужас всей Германии. Перед ним трепетали даже высокие
    партийные иерархи, знавшие, что он с помощью телефонного подслушивания и
    собирания компромата может доставить массу неприятностей любому, стоит ему
    передать свой «материал» Гитлеру.
    Интересно отметить, что Мюллер не любил интеллигенцию, но толковал это
    слово «своеобразно»: интеллигент — это не человек с высшим образованием, а
    профессиональный революционер, редактор или служащий Коминтерна. В
    столкновении с представителями интеллигенции в СС, несмотря на свой опыт и
    успехи, Мюллер чувствовал комплекс неполноценности. Весной 1943 г., после
    следствия по делу «Красной капеллы», он имел поучительную беседу с
    Шелленбергом. О последней тот вспоминал так:
    «Видите ли, Шелленберг, — продолжал он с сарказмом, — у меня скромное
    происхождение, и я начал службу с низших чинов и прошел
    105
    хорошую школу. Вы же, напротив, относитесь к интеллигенции, поэтому Вы
    являетесь заложником другого мира идей. Вы застряли в развитии уже давно
    известной схемы консервативных взглядов. Конечно же, существуют
    интеллигенты, которые совершили прыжок в другой мир, я думаю сейчас о
    некоторых людях из «Красной капеллы», о Шульце-Бойзене или Харнаке. Это
    были люди Вашего мира, но другого сорта, они не остановились на полпути, а
    были действительно прогрессивными революционерами, которые все время
    искали окончательного решения и до самого конца остались верны своей идее. То,
    чего они хотели, им не мог предоставить национал-социализм со своими
    многочисленными компромиссами, впрочем, так же, как и духовный коммунизм.
    Наше интеллектуальное руководство со своим неясным внутренним миром не
    предприняло попытки переделать национал-социализм, и в этот образовавшийся
    вакуум вторгается коммунистический Восток. Если мы проиграем войну, то не изза военного превосходства русских, а из-за духовного потенциала нашего

    руководства. Я говорю в данный момент не о Гитлере, а о находящихся ниже
    руководителях. Если бы фюрер послушал меня с 1933 по 1938 г., то необходимо
    было сначала основательно и беспощадно навести здесь порядок и не сильно
    доверяться руководству вермахта». Я становился все неспокойнее. Чего, собственно, хотел Мюллер?
    Я поспешно выпил из своего бокала и в недоумении уставился перед собой. Я
    невольно думал об изречении, сказанном мне совсем недавно: «Необходимо всю
    интеллигенцию собрать в шахту и эту шахту взорвать».
    Я уже хотел встать, когда Мюллер снова начал говорить: «Я не могу сам себе
    помочь, однако я все больше склоняюсь к мнению, что Сталин находится на
    правильном пути. Западному руководству необходимо кое о чем поразмыслить, и
    если бы я мог как-то повлиять на ход дела, то мы бы объединили с ним свои силы.
    Это был бы удар, от которого Запад, с его проклятым притворством, так никогда
    бы и не оправился!»
    Я не мог подавить некоторую неловкость. Почему он говорит именно со мной
    о своей новой точке зрения? Я вел себя так, как будто все это несерьезно, и
    попытался превратить этот серьезный разговор в шутку, сказав при этом: «Ну,
    хорошо, дружище Мюллер, давайте мы все сейчас будем говорить «Хайль,
    Сталин!», и наш папаша Мюллер будет начальником отдела в НКВД». Мюллер
    зло посмотрел на меня, оценивающе оглядел меня и ехидно сказал: «У Вас на
    лице написано, что Вы запуганы Западом»125.
    Фридрих Панцингер, давний сотрудник Мюллера, о своем начальнике
    свидетельствует так:
    «Мюллер попал на руководящую должность благодаря своему профессиональному прилежанию и организаторским способностям. Он был
    начальником и другом, но все в свое время. До сих пор неизвестно,
    106
    скольких людей он выручил, как часто он заступался перед высоким
    руководством за своих подчиненных, а также за арестованных, если была
    возможность что-либо сделать».
    «В НСДАП он пришел не «душистой фиалкой», а только через несколько лет
    и только для того, чтобы избежать постоянных нападок. Уже отмечалось, что он
    не лучшим образом отзывался о некоторых проявлениях националсоциалистической системы».
    «Заслуживающим внимания является следующее: Мюллер рассматривал эту
    войну как большое несчастье, как начало конца. Когда господа видели себя уже в
    Лондоне, диктующими условия мирного договора, и говорили, что «после победы
    мы будем», он мог только покачать головой, поскольку он знал сильные стороны
    большевизма лучше, чем ОКБ, сообщавшее фюреру о победах на каждом шагу».
    Относительно его участия в репрессиях и расстрелах тот же Панцингер
    замечал:
    «Нельзя не отметить того факта, что для человека, занимающего такую
    должность в управлении полиции, было небезопасно вызывать подозрение в
    саботаже или сочувствии к противнику, отсрочивать исполнение высочайших
    приказов, и которому необходимо было постоянно рапортовать верхушке власти
    об их исполнении».
    Таков был на деле Генрих Мюллер, личность весьма противоречивая,
    благодаря страшному участку его работы в фашистской Германии. Он получил от
    Гитлера одну-единственную награду (январь 1942 г.) — Крест за военные заслуги
    с мечами (второй степени). Этому способствовал Гейдрих. Может, отсюда шло
    известное недовольство Мюллера, проявлявшееся в ряде высказываний?
    Например:

    «За один год через СД прошло 250 тысяч иностранцев. 40 тысяч сбегают».
    «Не существует деревенской культуры. Крестьянин хочет слушать венский
    вальс или оперу. Диалект — это сепаратизм. Я ненавижу все союзы: НСЛБ
    (Национал-социалистский союз учителей), РДБ (Союз немецких служащих), Союз
    юристов; я рад, что война навела здесь порядок».
    «В партии царят бюрократия и утомленность!»
    После убийства Гейдриха Мюллер уже не получал наград, за исключением
    Рыцарского креста в октябре 1944 г. — за успешное расследование обстоятельств
    покушения на жизнь фюрера.
    В известном сериале о советском разведчике Штирлице Мюллер изображен
    весьма неточно, даже внешне. Так, он показан толстяком, человеком преклонных
    лет, хотя и весьма бодрым. Настоящий Мюллер был не таким, но по-офицерски
    подтянутым, в возрасте всего 45 лет. Т.е. к моменту окончания войны он
    находился в расцвете сил. Правда, работа наложила на него отпечаток: из-за
    постоянных стрессов у него болел желудок, и, как вспоминает один из
    свидетелей, он «питался черствым хлебом и овсяной кашей». Тем не менее он
    занимался восточной меди107
    тацией, а во время ежегодного отпуска (всего две недели!) ездил к родителям в
    Мюнхен или в Тироль, к своему другу Карлу Бруннеру (1900— 1975?),
    начальнику местной полиции, с которым обсуждал интересовавшие его вопросы и
    где в горах занимался альпинизмом.
    После окончания войны Шелленберг, яростно ненавидевший Мюллера, как
    своего конкурента, стал распространять слухи, что Мюллер предал своего фюрера
    и через Шольца126, своего секретаря и друга, жившего на его квартире и
    ведавшего «радиоигрой», связался с русской разведкой, выдал ей массу секретов,
    а затем вместе с ним сбежал в Москву. Никакой будто бы мести русских Мюллер
    не боялся, так как считал, что его бесценные познания о работе
    коммунистического подполья в Европе и знание всех тайн Рейха обеспечат ему
    неприкосновенность и безбедную жизнь. Все эти разговоры Шелленберга были
    злостной выдумкой, в чем он однажды сам признался. На самом деле Мюллер
    бежал в США и именно там кончил свою жизнь, работая на американскую
    разведку127. О Мюллере достаточно.
    Теперь о том, как изготовлялось фальшивое досье. По существующим
    данным, интрига развивалась так
    16 декабря 1936 г. представитель службы безопасности СС (т.е. Гейдриха) в
    Париже получил исключительно важное сообщение, которое тотчас переправил в
    Берлин. Сообщение гласило: 1) В руководстве РККА возник заговор против
    Сталина, глава — маршал Тухачевский, 2) Тухачевский и его сотрудники,
    учившиеся в германской академии Генерального штаба, находятся в тесном и
    тайном контакте с видными генералами немецкого рейхсвера и руководителями
    немецкой разведывательной службы — абвера. Источником этой исключительной
    по важности информации являлся живший в Париже русский генерал Скоблин128.
    Николай Владимирович Скоблин (1893—1937) — дворянин, участник Первой
    мировой и Гражданской войн. Прошел путь от офицера до генерала в армии
    Деникина, командира дивизии. Был строевым офицером, а также организатором
    разведывательных и диверсионных операций. С остатками разбитых войск
    Врангеля отправился в эмиграцию. Входил в РОВС (Российский общевоинский
    союз), который выпускал свой журнал «Часовой». Цель Союза — свержение
    большевиков путем восстания и восстановление «единой, великой и могучей
    России». Являлся членом Совета правления общества галлиполийцев (солдат и
    офицеров Добровольческой армии в эмиграции). Возглавлял Корниловское

    общество из бывших солдат и офицеров корниловского полка, в котором прежде
    служил и сам. Тесно сотрудничал с разведывательными органами РОВСа под
    начальством шефа контрразведки штабс-капитана Зайцева и начальника 1-го
    отдела генерала Эрдели. В деловом плане поддерживал связи с галлиполийским
    генералом Скалоном (в Праге тот занимался распространением листовок,
    вербовкой новых кадров, подготовкой террористов), террористической
    организацией «Братство Русской правды» (Париж), генералом Геруа
    (руководитель отдела РОВСа в Бу108
    харесте), генералом Абрамовым (руководитель отдела РОВСа в Софии),
    генералом Шатиловым (руководитель отдела РОВСа в Праге). Разумеется, он
    хорошо знал и других видных руководителей: генералов Штейфона, начальника
    штаба Кутепова, Витковского и Туркула. Из руководителей же РОВСа был
    особенно близок ко второму, представителю старого генералитета, генералу
    Миллеру. Тот относился к нему с очень большой благосклонностью.
    В интересах своей организации (при нем Скоблин стал членом руководства
    РОВСа) генерал активно сотрудничал с другими разведками, что поощрялось
    высшим начальством: 2-м отделом Генштаба французской армии, польской
    дефензивой, румынской сигуранцой, немецкой и финской контрразведкой.
    Сторонников сближения с немецкой разведкой имелось много. Особенно ярым
    приверженцем такого курса был атаман Краснов, живший в Берлине.
    В 1930 г., когда лопнули все иллюзии быстрого возвращения на родину, в
    обстановке тяжелых материальных трудностей (после разных неудачных деловых
    предприятий), Скоблин был завербован советской разведкой. Вербовку произвел
    его старый товарищ по корниловскому полку, штабс-капитан П.Г. Ковальский,
    участник Первой мировой войны, имевший 8 боевых наград (больше, чем
    Тухачевский!), трижды раненный, воевавший на Гражданской в белой армии,
    затем эмигрировавший, испивший за границей полной чашей все унижения,
    полностью разочаровавшийся в белом движении. В 1921 г. он перешел на сторону
    Советской власти и начал выполнять задания ЧК. (См.: Млечин Л. Сеть Москва—
    ОГПУ—Париж. М., 1991.)
    Новому агенту (он действовал под псевдонимом «Фермер» и ЕЖ-13)
    установили оклад в 200 американских долларов, что позволило ему после
    похищения генерала Кутепова начать жизнь на широкую ногу. Кутепов —
    представитель молодого офицерства, выдвинувшегося в Гражданскую войну,
    являлся председателем РОВСа. Этот пост занимал сначала великий князь
    Николай Николаевич Романов. Незадолго до смерти он сделал его, как наиболее
    влиятельного и авторитетного генерала, своим преемником. (О нем: Б.Н.
    Александровский. Из пережитого в чужих краях. М., 1969, с. 106-115.)
    Новый агент работал очень хорошо и поставлял исключительно ценную
    информацию относительно планов руководства белого движения. С его помощью
    были схвачены несколько диверсионно-террористических групп, выявлялись
    конспиративные квартиры белогвардейцев в Москве, Ленинграде, Закавказье,
    ликвидировались боевые кутеповские дружины. (Вожди РОВСа считали, что
    террор, диверсии и шпионаж, подготовка новой интервенции и «всенародного
    восстания» — их главная задача.) Он же помог советской контрразведке похитить
    опаснейших вождей РОВСа — генералов Кутепова и Миллера (23. 07. 1937).
    (Михайлов Л. Неизвестные страницы истории советской разведки. // «Неделя»
    1989, №48, с. 11.)
    109
    Благодаря «помощи» советской разведки в РОВСе все время шла страшная
    грызня — из-за денег, власти, планов, взаимных подозрений и обвинений. Не в

    чем-нибудь, а в тайных связях с ЧК! Подозрения падали и на Скоблина, при этом
    они громко высказывались, недруги пробовали возбудить против него
    расследование. По крайней мере дважды его пытались убрать. Первый раз была
    устроена «автомобильная катастрофа». Газета «Последние новости» 1 марта 1936
    г. сообщала: «В среду, около 10 часов вечера, Н.В. Плевицкая и ее муж
    возвращались из Парижа в Озуар ла Феррьер в своем автомобиле. На машину их
    наскочил грузовик, неожиданно выехавший на дорогу слева. Удар был так силен,
    что автомобиль сплющился.
    Н.В. Плевицкая и генерал Скоблин были извлечены из автомобиля в
    бессознательном состоянии и доставлены в госпиталь, где им была оказана первая
    помощь». («Неделя». 1990, № 50, с. 11.) Секретное донесение агента Олега из
    Парижа в Москву к этому добавляло следующее: «В автокатастрофе оба они
    уцелели только потому, что дверца машины от удара открылась и они выпали на
    мостовую. Машину сдавило так, что от сидений ничего не осталось. Она, выпав
    первой, отделалась ушибами, у него перелом руки, трещины плеча, лопатки и
    ключицы. Говорят, что состояние его не внушает опасений. Из строя вышел
    недели на три. Она в синяках, и ничего больше.
    Паломничество к ним непрерывное. Миллер бегает к нему чуть не каждый
    день за советом; привязан он к ЕЖ-13 необычайно». (Там же.)
    Вторая попытка покушения произошла, по словам того же агента из Парижа,
    так: «С ЕЖ-13 чуть было не приключилось большое несчастье. Последние месяцы
    он лечится от малокровия, впрыскивали ему какую-то сыворотку, и после 18
    укола он серьезно заболел. Дней 7 назад он чуть не отдал богу душу. Его
    оперировали. Врачи заявили, что опоздай они на час, у пациента было бы общее
    заражение крови. Я узнал о его состоянии случайно. Условились ведь мы с ним
    месяц не встречаться, и не позвони я ему, так и не узнал бы, что с ним
    приключилось.
    Я его вчера видел. Состояние теперь хорошее. Он поправляется. Лежит и
    лежа напечатал для нас копию доклада Шатилова «Положение на Дальнем
    Востоке на фоне местной обстановки».
    К ЕЖ-13 относятся прекрасно. У него побывали: Шатилов (второе по
    значимости лицо в РОВСе после Миллера, державший все в руках. — В.Л.), Фок,
    Туркул, Витковский, делегаты от корниловцев. Шатилов каждый день звонит,
    справляется насчет состояния больного». (Там же.) Кто являлся организатором
    этих покушений? На этот счет, кажется, нет сомнений. Это был генерал Эрдели с
    единомышленниками, среди которых находился и известный журналистразоблачитель Вл. Бурцев129 . Думать так заставляет одно место из донесения
    агента Олега в Москву, который пишет: «Борьба между ним (Скоблиным) и
    Эрдели — не на жизнь, а на смерть». (Там же, с. 11.)
    110
    Судьба разведчика и его жены оказалась трагической. После разоблачения в
    Париже Скоблин был переброшен на работу в Испанию. И там в 1938 г. погиб при
    невыясненных обстоятельствах. На Западе была распространена даже такая
    версия: по распоряжению Ежова его арестовали и тайно отправили в СССР для
    суда за прошлые преступления. Ибо за ним много чего числилось: ведь он являлся
    руководителем белого террора в Крыму, и по его приказу отправили на виселицы
    несколько десятков красных комиссаров, взятых в плен. (Александров В. Дело Тухачевского. Ростов-на-Дону. 1990, с. 133.)
    ***

    Какие же выводы следует сделать в настоящий момент из всей суммы
    известных фактов о «деле Тухачевского»? Их несколько:

    1. Нет оснований считать за выдумку изготовление Гейдрихом и его
    сотрудниками папки с фальшивыми документами, направленными против ряда
    высших начальников Красной Армии. Гейдрих славился как человек
    честолюбивый, полный энергии, жаждавший отличиться и приобрести новую
    власть. Он знал, как фюрер заинтересован в ослаблении командования РККА.
    Следовательно, он должен был принимать меры в этом направлении. И, конечно,
    принимал их, сочиняя разные фальшивки, распуская слухи и пр. Проложить себе
    дорогу вверх он мог только действием и успехом! Других путей не имелось!
    Возражения Шпальке против изготовления Гейдрихом и его сотрудниками досье
    на Тухачевского нельзя признать убедительными.
    2. Сталин, как признают даже хвалители Тухачевского (Парнов), не стал
    использовать «документы» Гейдриха:
    а) они являлись сомнительными сами по себе — получены путем «кражи» из
    секретного архива рейхсвера, да еще за деньги;
    б) их передал человек, который якобы имел доступ к этому архиву (к
    секретному архиву!) и очень нуждался в деньгах. Но разве туда посылают
    случайных людей?! История шпионажа не знала аналогичных случаев такого
    похищения подобных по важности документов, да еще с вульгарным поджогом!
    3. Настораживало также качество снимков. Тот, кто работает в разведке и
    военных архивах, владеет фотографией на высоком уровне. Никакая спешка не
    может отменить навык, доведенный до автоматизма. К тому же к подобной
    операции тщательно готовятся, это фотографирование не делают случайно! (См.:
    Базна Э. Я был Цицероном. М., 1965; Базна — камердинер английского посла в
    Турции, занимавшийся тайной пересъемкой секретных дипломатических
    документов для немцев за большие деньги. — В.Л.) Следовательно, само низкое
    качество снимков говорило за то, что документы — фальшивка, подброшенная
    неприятелем!
    4. Сталин не имел никакой необходимости прибегать к фальшивым
    документам Гейдриха для осуждения Тухачевского и его друзей. Для это111
    го с избытком хватало внутренних документов, свидетельств и улик, данных
    секретной агентуры и внешнего наблюдения. По этой-то причине
    стенографический отчет процесса Тухачевского и не хотят опубликовывать! Он
    его и всех прочих изобличит, а не оправдает!
    Выходит, «дьявольски хитрый» Гейдрих, проделав со своими сотрудниками
    большую работу, сам по себе не добился ничего! «Простоватый» Сталин на деле
    оказался не так-то прост! Удивляться не приходится! Ведь Гейдриху исполнилось
    едва лишь 32 года, а Сталину — 58! Огромная разница в возрасте! А о жизненном
    и политическом опыте уж и вовсе нечего говорить! И окружали Сталина вовсе не
    простофили! Хотя и они, конечно, тоже по разным причинам время от времени
    ошибались.
    5. Тухачевский со своими товарищами погиб независимо от «операции
    Гейдриха», в результате острой фракционной борьбы за власть среди старых
    большевиков, вступившей в 1936—1938 гг. в заключительную фазу. Эта гибель
    являлась неизбежной, так как речь шла об установлении строжайшей системы
    фактического подчинения армии и ее генералитета главе партии и государства на
    всех уровнях, чего до того времени не было. (У Гитлера шел аналогичный
    процесс.)
    6. Викторов со своими сотрудниками из комиссии по реабилитации
    Тухачевского совершил явный подлог, лицемерно обходя вопрос о «досье
    Гейдриха», не печатая его. А ведь из книги Л. Никулина о Тухачевском известно,
    что во времена Хрущева еще существовали «документы на немецком языке»,

    имевшие к нему прямое отношение. Где они теперь, эти документы?! В каком
    бронированном сейфе?! Или, может быть, клика мошенников и карьеристов их
    уничтожила?!
    А где документы немецкого оригинала, с которого делались фотоснимки?!
    Где папка Гейдриха, оставшаяся в Германии?! Где сообщения, полученные СД от
    генерала Скоблина?! Почему это все до сих пор не предъявлено?! Кто ведет в
    этом вопросе на Западе свою игру?! И к чему она сводится?!
    А может, и в самом деле, как некоторые считают, никакого досье Гейдриха не
    было, а имелись одни только слухи, распространение которых, как известно,
    ничего не стоит?!
    «Время обнажает корни событий!»
    7. Наконец: почему умалчивается о том, что делали в это время советские
    послы и их окружение за границей? Какую роль играли они в разоблачении
    Тухачевского (подлинном или мнимом)? Или они к этому делу вовсе не
    причастны? Но какую же тогда они в деле Тухачевского занимали позицию? И
    как послы свою жизнь кончили? Разве это все маловажные вопросы? Конечно
    нет! Но они тем не менее трусливо и лицемерно обходятся!
    Наконец, последнее. В начале 90-х появилась любопытная брошюра, всего 39
    страниц, журналиста Бориса Тартаковского «Версия: Мартин Борман — агент
    советской разведки» (М., 1992)130. Она идет в соста112
    ве серии «Из истории отечественной разведки». На задней стороне брошюры
    делается многозначительная пометка: «Эта книга продолжает серию публикаций
    о советских разведчиках и контрразведчиках, авторами которых являются они
    сами».
    Итак, данная вещь заявляет претензии на строгую документальность. Какие
    же новые данные она сообщает, по сравнению с известной книгой Л.
    Безыменского «По следам Мартина Бормана» (М., 1965)? Данные эти
    действительно сенсационны! Оказывается, Мартин Борман, известный миру
    военный преступник, близкий соратник Гитлера, чье имя часто упоминалось на
    Нюрнбергском процессе (См.: Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. М., 1965),
    рейхслейтер, то есть одно из самых высших лиц Третьего рейха, высокий чин в
    СС (№ 555, специальным приказом Гиммлера), был в то же время «секретным
    агентом» советской разведки! И «сосватал» его разведке сам Эрнст Тельман.
    Что последний собой представлял, какую роль играл в событиях того
    времени? Э. Тельман (1886—1944) — видный деятель германского и
    международного рабочего движения, председатель КПГ. В молодости —
    портовый грузчик из Гамбурга, член профсоюза транспортных рабочих и социалдемократической партии Германии. Участник Первой мировой войны. В окопах
    вел
    социал-демократическую
    агитацию
    среди
    солдат,
    подвергаясь
    преследованиям. В 1917 г. перешел в Независимую социал-демократическую
    партию Германии (Каутский, Гаазе и др.), отколовшуюся от правого крыла. Стал
    председателем ее организации в Гамбурге. Затем вступил со своей организацией
    (95%) в КПГ, что резко усилило ее рабочую прослойку и увеличило численность
    (до 300 тысяч человек). Вел яростную борьбу в руководстве с правыми (Брандлер
    и его сторонники) и «леваками» (Рут Фишер, Аркадий Маслов и др.). С 1921 г. —
    член ЦК КПГ, был в Москве на III съезде Коминтерна (1921) и встречался с
    Лениным. С 1924 г. депутат рейхстага и кандидат в члены исполкома Коминтерна,
    с октября 1925 г. — председатель КПГ. Тельман один из создателей Союза
    красных фронтовиков (весна 1924) и его председатель (с 01. 02. 1925). В 1928—
    1943 гг. — член исполкома Коминтерна. КПГ дважды выставляла кандидатуру
    Тельмана на выборах президента (1925, 1932). Он одним из первых заявил, что

    «Гитлер — это война». Арестованный нацистами 3 марта 1933 г., долго находился
    в заключении. Казнен в Бухенвальде по личному распоряжению фюрера. (См.:
    Пшибыльский П. Дело об убийстве Тельмана. М., 1989; Лясс А.М. Эрнст Тельман. Л., 1934; Узник III рейха. // «Новая и новейшая история». М., 1966, №4, с.
    102-119.)
    О том, как выдвигалась кандидатура Бормана для сверхсекретной миссии,
    брошюра рассказывает очень невнятно и без точных дат, которые читатель
    вынужден с большим трудом восстанавливать сам. Весьма странная система
    умолчаний!
    История, по словам автора, такова. Тельман с делегацией немецких рабочих
    совершает (зачем?) поездку в корпус Червоного казачества (имя
    113
    командира его Примакова почему-то «стыдливо» опускается!). В этом майском
    посещении его сопровождают (!) начальник советской разведки Берзин и
    начальник КРО (отдел контрразведки) X. Артузов (старый знакомый!).
    Прошло несколько дней гостевания (имена, разные детали вновь опускаются).
    И вот во время прогулки Берзин, являвшийся одним из крупных соратников
    Тухачевского (на польском фронте в 1920 г. возглавлял контрразведку и потом с
    его помощью стал одним из виднейших руководителей разведки РККА), попросил
    Тельмана найти подходящего товарища для внедрения в окружение Гитлера,
    чтобы знать о всех его замыслах. Тот согласился помочь. И через месяц прислал в
    Ленинград своего старого товарища, известного в партии под именем «Карла»,
    коммуниста, члена «Союза Спартака», которого он, по его словам, знал с 1918 г. и
    который, естественно, работал в службе безопасности партии (по слухам среди
    историков и журналистов, он даже приходился Тельману двоюродным братом!).
    Приехавшего поместили на специальной даче под Москвой. И там в течение
    месяца знакомили с основами разведывательной работы. В беседах с Артузовым,
    которого он часто видел, приехавший Борман (настоящая фамилия) много
    рассказывал о Гитлере, которого хорошо знал. С ним он познакомился в период
    Первой мировой войны, когда Гитлер был ранен. Затем они много раз встречались
    и позже, когда Гитлер в поисках средств к существованию работал, как и Борман,
    маляром, торговал на улице.
    Кандидат Тельмана оказался фигурой очень подходящей. И новому
    разведчику дали установку произвести в течение 3—4 лет внедрение в окружение
    Гитлера, обещая помочь в этом деле. Для начала рекомендовалось поступить на
    работу в Боливийскую экспортную контору в Берлине, затем вступить в
    нацистскую партию и начать завязывать связи среди промышленников и военных,
    не жалея денег, которыми обещали снабжать регулярно. Связь с центром обязали
    поддерживать только через одно лицо — немецкого коммуниста Ройберга, тоже
    занимавшегося разведывательной работой. Ввиду исключительности задания
    были проведены исключительные методы секретности. О деятельности нового
    разведчика издавался только соответствующий приказ по ведомству (он
    фигурировал как «агент три ноля»), но в дело его не вкладывались ни фотография,
    ни единая бумажка с образцом почерка или отпечатков пальцев. С немецкой
    стороны о его задании знали только два человека: сам Тельман и Вильгельм Пик
    (1876—1960).
    С соблюдением строжайшей секретности Бормана (под руководством
    сотрудника ОГПУ Пилляра), через границы Польши и Чехословакии, из Москвы
    перебросили назад в Германию. Он включается, как ему было указано, в
    нацистское движение и довольно быстро приобретает видное положение. С
    нацистской точки зрения у него имелась вполне хорошая биография. Борман был

    сыном военного музыканта, потом чиновника почты. После смерти мужа его мать
    вторым браком сочеталась с дирек114
    тором банка. Борман закончил несколько классов реальной гимназии. В армии
    (1918—1919) служил канониром. В помещичьем крае Мекленбурге работал
    сначала бухгалтером в имении, потом — управляющим. С 1920 г. — член «Союза
    против подъема еврейства» и реакционной военной организации лейтенанта
    Россбаха, филиала фашистской партии. В 1922 г. лейпцигским судом судился за
    соучастие в убийстве учителя Кадова, обвиненного в неверности нацизму, и
    просидел некоторое время в тюрьме (с зачетом времени предварительного
    заключения). В 1926 г. принимал участие в работе партийного съезда НСДАП в
    Веймаре. В 1927 г. — зав. Отдела печати партии в Тюрингии. В конце 1928 г. уже
    находится в штабе штурмового отряда в Мюнхене, главной резиденции Гитлера.
    Свел близкое знакомство с другом фюрера отставным майором Вальтером Бухом,
    председателем суда чести партии. С намерением укрепить свое положение
    вступил в брак с его дочерью (июнь 1930). Через месяц стал руководителем
    «фонда НСДАП». Таким образом, стал контролировать финансы партии. Сына,
    родившегося в 1930 г., назвал Адольфом в честь фюрера. Тот выступил в роли
    крестного отца, матери подарил в знак расположения картину, написанную своей
    рукой, а новорожденному — набор серебряных ложек. В антифашистских и
    оппозиционных Гитлеру кругах острили, что маленький Адольф что-то уж
    слишком похож на большого. По-видимому, учитывая обстоятельства своего
    происхождения и биографии, Адольф Борман (в конце войны его вывезли в Конго!), вместе со своей сестрой Евой Утой, постригся в монастырь. Его наставником
    является епископ Худал, глава «фонда христианской благотворительности»,
    имевший общие дела с его отцом (он же является наставником сына Джона
    Фостера Даллеса (1888—1959), известного адвоката в США, председателя совета
    попечителей «Фонда Рокфеллера», много сделавшего в деле финансирования
    фашистской партии Германии, в поощрении ее агрессии на Востоке, один из
    организаторов НАТО, в 1953—1959 гг. государственного секретаря по
    иностранным делам.
    А всего у Бормана имелось 10 (!) детей, что всегда восхищало фюрера. Жену
    Бормана он называет «истинной немецкой женщиной», ибо она дает Германии
    солдат.
    Борман вступает в НСДАП с некоторым запозданием. Как следует из его
    анкеты (август 1937 г.) — лишь в 1927 г. (по другим же данным — в 1925 г.). Но
    карьеру делает тем не менее очень успешно. Он прекрасно понимает психологию
    людей, умеет находить с ними общий язык и быстро сходиться. Он охотно дает
    взаймы и угощает, оказывает всяческие услуги. У него огромная
    работоспособность. Он никогда не проваливает порученных ему дел, не
    отделывается пустыми обещаниями, знает что к чему в мире деловой и
    финансовой жизни. Начав с роли снабженца мюнхенских штурмовиков, он
    быстро продвигается на видное место в штабе у Гесса, заместителя фюрера по
    партии, а оттуда попадает на пост руководителя управления хозяйством в личной
    резиденции фюрера в Берхтесгадене.
    115
    Его влияние непрерывно растет: с 1941г. Борман— начальник партийной
    канцелярии и член Совета имперской обороны, с 1943 г. — личный секретарь
    Гитлера. Он оказывает главе партии непрерывные и важные услуги, собирает
    деньги от промышленников, следит за партийной пропагандой, покупает для
    фюрера имения, ведет его финансовые дела, стенографирует выступления на
    секретных совещаниях. Помогает выпутываться из очень щекотливых ситуаций.

    Так, он сумел выкупить у полиции за очень большие деньги фотографии
    обнаженной племянницы Гитлера Гели Раубал. С ней фюрер имел любовную
    интригу, а потом, как говорили, пристрелил ее в порыве неистового гнева:
    красотка собралась покинуть его ради нового любовника, еврея-музыканта! Он же
    (в 1931 г.) сумел замять с помощью полицейского инспектора Мюллера (позже
    главы гестапо!) газетно-журнальный скандал о любовных грехах фюрера! Он же
    разрабатывал идею Гитлера по созданию мощного нацистского государства в
    Латинской Америке с помощью немецкой колонии, которую там предполагалось
    создать. Он же сочинял закон о выведении «чистой арийской расы», без всяких
    церемоний обсуждая с женой самые щекотливые вопросы. (См.: Borman M. The
    Borman Letters: The Private Correspondence between Borman and his Wife from Jan.
    1943 to Apr. 1945. L. 1954.) Он же по заданию фюрера трудился над общей концепцией порабощения советского народа и его истребления, разрабатывал
    директиву о принципах обращения с населением СССР. (См.: Безыменский Л. Ук.
    соч. с. 34—35.) Он же давал потом приказ о «выжженной земле», но уже
    Германии, а не СССР, чтобы задержать победоносные советские войска. В общем,
    он являлся автором сотен меморандумов на важнейшие темы (уничтожение
    пленных и целых народов, террор против антифашистского подполья и движения
    Сопротивления и т.п.). По совокупности всех его официальных деяний
    Нюрнбергский трибунал приговорил его к смертной казни, как одного из главных
    нацистских преступников.
    Стиль официальных писаний Бормана был таков: «Славяне должны работать
    на нас. Когда они не будут нам нужны, пусть издыхают. Прививки и немецкое
    здравоохранение для них излишняя роскошь. Весьма нежелательна славянская
    плодовитость. Образование — опасно. Достаточно, если они смогут считать до
    100. Следует разрешать только такой масштаб образования, который создаст из
    них приличных подручных. Религию мы им оставим как средство отвлечения.
    Питание дадим такое, чтобы не умирали. Мы — господа, мы стоим на первом
    месте!» (Безыменский Л., с. 37.)
    В 1934 г. Борман по поручению Гитлера побывал в деловой поездке в
    Аргентине. По дороге, прямо на корабле, он встретился со своим высшим
    начальством — Артузовым. Они обменялись информацией, и последний поставил
    ему новую, чрезвычайно дерзкую задачу: вести дело так, чтобы при устранении
    Гитлера и его окружения (Геринга и других бонз) стать в партии политическим
    наследником фюрера. (Интересно,
    116
    конечно, было бы узнать: кому принадлежала столь дерзкая идея?! Сталину или
    Радеку?! Или кому-то иному?!)
    После этой поездки в Аргентину, результатами которой Гитлер остался очень
    доволен, Борман стал у фюрера в особой чести. (О стране см.: Пименова Р.А.
    Аргентина. М., 1987.) Функции его непрерывно усложнялись. Умело улаживая
    дела, он проявлял неизменную почтительность, никогда не вступал в спор,
    поддерживал любое предложение фюрера, поражал его постоянной
    осведомленностью во всех вопросах, которые возникали. Он стал доподлинной
    тенью своего шефа. Всюду следовал за ним с блокнотом, в котором фиксировал
    все замечания и пожелания, которые быстро выполнял. Он ведал приемом
    посетителей, фильтруя их, не пуская к фюреру неугодных, подготавливал тезисы
    для речей, знакомил его с кратким резюме о вышедших книжных новинках,
    сообщал последние новости и сплетни. Репутацию людей ему враждебных он
    умел основательно подпортить одной меткой фразой. Партийные соперники
    шипели от злости и называли его «Мефистофелем фюрера», «большим

    интриганом» и даже «грязной свиньей». Шофер Гитлера Кемпка вспоминал о
    Бормане так:
    «Внешне, и тогда, когда это ему было нужно, он со своими кошачьими
    манерами казался олицетворением чрезмерного дружелюбия. Однако на самом
    деле он был предельно жесток. Его беспощадность была безгранична. С
    расширением своей власти Борман все меньше стеснялся в своих отношениях с
    подчиненными. Он начал чувствовать себя увереннее. Для своих подчиненных он
    стал начальником, от которого можно было ожидать чего угодно. Он мог
    обращаться с человеком очень дружелюбно и предупредительно и даже делать
    подарки, а минутой позже безжалостно унизить этого человека, оскорбить его и
    обидеть. Часто он так расходился, что невольно создавалось впечатление, будто
    пред вами сумасшедший.
    Когда под его власть попал весь персонал, он получил право нанимать и
    увольнять кого хотел. Горе подчиненному, который впал у Мартина Бормана в
    немилость! Он преследовал его со всей своей ненавистью, и это продолжалось до
    тех пор, пока тот был в пределах его власти. Совсем иначе он относился к людям,
    о которых он знал, что им симпатизирует шеф, и которые не стояли на его,
    Мартина Бормана, пути. Его дружелюбие по отношению к таким людям не знало
    границ, и он был безмерно любезен, стремясь расположить к себе шефа. Стремясь
    во что бы то ни стало добиться влияния на Гитлера, Борман не останавливался ни
    перед чем, чтобы удалить людей, которые не повиновались ему слепо. Если он
    мог изобличить этих людей в каких-либо проступках, а сами они добровольно не
    покидали места, несмотря на его угрозы, то он инсценировал «дело», в чем ему
    охотно помогал его «друг» Генрих Гиммлер. Между этими двумя людьми
    существовали весьма странные отношения. Внешне они казались лучшими
    друзьями. При встрече они осыпали друг друга любезностями. Так, например,
    здороваясь, они
    117
    не ограничивались простым рукопожатием, а демонстративно трясли друг другу
    обе руки. На самом же деле они ненавидели друг друга и между ними постоянно
    шла борьба. Каждый завидовал друг другу из-за его влияния на Гитлера, каждый
    старался расширить собственную власть». (Безыменский Л., с. 41—42.)
    Так пишет Кемпка, который за время своей работы у Гитлера много чего
    видел и слышал. Очень интересны и колоритны его воспоминания! (См.: Ich habe
    Hitler verbrant. Munchen. 1950.) Их давно следовало перевести!
    В период войны с СССР влияние Бормана возросло еще больше. Своими
    разочарованиями и горестями фюрер делился именно с ним, полагая, что только
    он поймет его правильно. А огорчений имелось множество. И главное: война шла
    не так, как он спланировал, Красная Армия, этот «колосс на глиняных ногах, не
    имевший головы», наносил то и дело ответные страшные удары. Три месяца
    войны (декабрь 1941 г., январь и февраль 1942 г.), по признанию самого фюрера,
    подорвали его нервные силы. О причинах своего расстройства он сначала не
    говорил. 19 февраля 1942 г. в его разговоре с Борманом проскользнул вдруг
    странный пассаж: «Я всегда ненавидел снег, Борман, ты знаешь об этом. Я всегда
    ненавидел его всеми фибрами души. Теперь я знаю почему. То было
    предзнаменование». (Яковлев Н. 19 ноября 1942 г. М., 1972, с. 60.) Лишь в ночь с
    27 на 28 февраля 1942 г. он, наконец, признался своему обычному окружению,
    что его повергло в транс: за первые две недели декабря 1941 г. немецкие войска
    потеряли 1000 танков (!) и 2000 паровозов. (Там же, с. 60.) Этот пример, конечно,
    хорошо показывает, как Красная Армия «не умела воевать» (?), как она не могла
    (?) обходиться без «великого» Тухачевского!

    Борман оставался при Гитлере до самого конца, когда все партийные бонзы
    (за исключением Геббельса) в страхе разбежались. Он заверял, как свидетель,
    своей подписью акт бракосочетания Гитлера с Евой Браун, его давней
    любовницей, а также его завещание. Гитлер включил Бормана, своего «серого
    кардинала», в новый состав правительства адмирала Деница в качестве министра
    партии. Его он сделал душеприказчиком своего личного (очень значительного!)
    имущества. Ему он поручил, во-первых, казнить, как изменников, Геринга и
    Гиммлера, отделившихся от него и пытавшихся взять власть путем
    самостоятельного сговора с Западом. Ему же он продиктовал, во-вторых,
    письменное проклятие своим военачальникам, которые намеренно плохо воевали
    и провалили все его великие планы
    Последним актом трагедии, по официальной версии, явилось сжигание тела
    умершего фюрера, выстрелившего себе из пистолета в рот, и тела Евы Браун,
    умершей от яда. И этим делом командовал тоже Борман, под страшный грохот
    советской артиллерии, готовившей последний штурм. (См.: Wulff J. Martin
    Borman — Hitlers Schatten. Gutersloh. 1963.)
    118
    Сам же Борман, вопреки распространявшимся позже слухам, будто он погиб
    при попытке выбраться со своей группой из Берлина в самый последний момент,
    сумел из рейхсканцелярии ускользнуть131. С помощью специальной оперативной
    группы, посланной советским генералом Серовым (реальная личность, работал в
    НКВД!), в соответствии с его просьбой о помощи по личной рации, благополучно
    выбрался из развалин и попал на советскую сторону.
    Его доставили в Москву. Оттуда, сделав пластическую операцию, он
    отправился в Аргентину, куда собирались беглецы, выполнять новое специальное
    задание: мешать восстановлению нацистской партии, держать всех под своим
    контролем в качестве «наследника фюрера».
    Борман умер в 70-е годы и был похоронен в Москве (на специальном
    кладбище КГБ?). Автор книжки видел памятный камень на могиле с надписью:
    Мартин Борман 1900-1973 гг.
    Таково содержание этой маленькой, но сенсационной книжки, в рассказе
    которой биографические данные Бормана, из-за странной системы умолчаний
    автора, пришлось несколько пополнить по более надежной и документальной
    книге Л. Безыменского, а также другим источникам. Несмотря на свои
    недостатки, она чрезвычайно интересна и задает историкам большую работу, ибо,
    естественно, ей поверят далеко не все. Не то чтобы в принципе такого быть не
    могло: в жизни и в разведке все бывает. Но все-таки! Очень уж удивительная
    история! Более удивительная, чем история Зорге, внука соратника К. Маркса, который, будучи коммунистом, под своей фамилией (!) вступил в НСДАП, стал
    видным журналистом-международником, советником немецкого посла в Японии
    и тайным информатором разведцентра в Москве!
    Эта же история с Борманом ничем не подтверждается, не говорится, какими
    материалами пользовался автор, нет в книге никаких ссылок на документы и
    литературу. Даже фамилия маршала Андрея Ивановича, который первым
    рассказал автору, не называя имени, о «суперразведчике» в Германии в
    рейхсканцелярии Гитлера, не приводится. Это и вовсе смешно, учитывая, что тот
    умер. Да и значимость данного маршала в историческом плане не так уж велика,
    как значимость Бормана, если считать, что рассказанная история достоверна.
    Короче, если «открывать тайну», то открывать надо или всю, или в такой мере,
    чтобы главное не вызывало сомнений.
    Все рассказанное выше имеет прямое отношение к Тухачевскому и его
    соратникам. Да, именно так! Есть в книжечке один эпизод июня 1937 г.,

    заслуживающий того, чтобы его полностью воспроизвести: «Через несколько
    минут в кабинет Бормана вошел адмирал Канарис. — Мартин! — сказал он. — Я
    побеспокоил тебя в позднее время. Но это очень важно. Я уверен: ты сейчас
    начнешь прыгать от радости. Послушай, какое сообщение я получил из Москвы.
    119
    — Слушаю.
    — Это колоссально! — Канарис вынул из кармана пиджака голубой лист
    бумаги. — Слушай! По приказу Сталина расстреляли всю старую гвардию
    советской разведки. Это колоссально!
    У Бормана задергался глазной нерв.
    — Это достоверные данные? — спросил он взволнованно.
    — Конечно! Стал бы я беспокоить тебя в столь позднее время по
    пустякам.
    Канарис достал сигарету и прикурил ее от красивой золотой зажигалки.
    — Что-то ты не радуешься? — неожиданно спросил он Бормана.
    — Как не радуюсь?! Я бы сплясал, но внизу дети спят.
    — Это еще не все, — сказал Канарис. — Наши достоверные источники
    сообщают, что арестовано более двадцати тысяч работников разведки и
    контрразведки. Все ЧК разгромлено.
    Он посмотрел на Бормана. Мартин зашатался. Его всегда румяное лицо стало
    бледным.
    — Что с вами? Вы не рады? Борман несколько раз кивнул:
    — Рад, рад. Но я себя что-то очень плохо чувствую в последние дни. Канарис
    пожал плечами.
    — Вызови врача.
    Он учтиво поклонился.
    — Лечись.
    Медленно повернувшись, он пошел к двери». (С. 22—23.) Этот эпизод сам по
    себе чрезвычайно интересен, но и очень противоречив. Если Канарис, глава
    военной разведки Гитлера, с таким разговором является к Борману (хотя вовсе не
    обязан был являться!), то, значит, он его подозревал. Борман (опытный
    разведчик!) ведет разговор крайне неудачно. (Ссылка на спящих детей —
    смехотворна!) Казалось бы, тут Канарис и должен насесть на него, стараясь
    «расколоть», но он почему-то ОТСТУПАЕТ! Почему? Непонятно132.
    Но главное все-таки не в этом, а вот в чем. Если, как указывается в книжке,
    Борман имел личный шифр и личный передатчик для связи с Москвой (да был
    еще протеже Берзиня и Артузова!), то как же можно поверить, что он находился
    не в курсе того, что в Москве готовилось за кулисами?! А его реплики на речь
    Канариса показывают, что сообщение явилось для него полной неожиданностью.
    И это странно: потому что в курсе этого дела должны были быть также и Гитлер с
    Гессом, а они от Бормана не имели секретов. Значит, получается, Гитлер и Гесс не
    знали, что советскую разведку удалось разгромить? Как же это Канарис им о том
    не сообщил?! Первым! Такой ведь феноменальный успех! Получается какая-то
    странная неувязка.
    Подобным же образом обстоит дело и в отношении Тухачевского. Если
    Гитлер и Гесс знали, является ли Тухачевский их «союзником», то
    120
    знал это и Борман. Какую позицию мог он занять, узнав такую сверхтайну:
    именно, что в России маршалом готовится военный переворот? Ясно, какую! Ведь
    Борман-разведчик стоял за социализм! Ради этого и принимал в Германии каждый
    день великие нравственные муки, участвуя в делах, разрабатывая или подписывая
    гнуснейшие бумаги государственного плана. Этой именно ценой он получал для

    передачи уникальную информацию! А социализм ассоциировался тогда со
    Сталиным, а не с Тухачевским! Следовательно, получив от Гейдриха, Гесса или
    Гитлера данные о подготовке в СССР военного переворота, Борман был обязан
    передать сведения об этом лично Сталину (через Ежова или как-то иначе). Что,
    конечно, и сделал. В силу служебного долга и убеждения, как сторонник
    социализма. Поступил ли он так, если был разведчиком? Несомненно! В чем
    доказательство? В том, что он сохранил свою голову после войны, не был выдан
    для суда, происходившего в Нюрнберге. Учитывались его громадные заслуги в
    борьбе с фашизмом, в том числе и в деле изобличения Тухачевского. То есть,
    иначе говоря, Борман выступает как самый надежный свидетель, который
    получал свою информацию лично от Гитлера и Гесса. А уж они-то точно знали,
    кем Тухачевский на деле являлся! Именно поэтому в 1945 г., незадолго до смерти,
    видя, как генералы отворачиваются от него, фюрер со злостью сказал:
    «Правильно сделал Сталин, что уничтожил всех своих военачальников. Мне это
    тоже надо было сделать до начала военных действий». (Мельников Д., Черная Л.
    Преступник № 1. С. 13.)
    Итак, у Гитлера, имевшего перед собой реальный личный опыт грандиозной
    войны с Россией и изменнических дел своих генералов (заговор, покушение,
    попытка переворота, связи с Англией и США, измена руководства военной
    разведки — Канарис и др.), не могло быть никаких сомнений относительно
    Тухачевского. Стоя одной ногой в могиле, он уже не имел необходимости врать
    относительно какого-то русского маршала, которого давно и в живых-то не было!
    Общий вывод, следовательно, каков? Да тот, что и сделан: Сталин не
    нуждался ни в каких «фальшивых документах» Гейдриха, чтобы казнить
    Тухачевского и его коллег. Изобличающих доказательств он имел достаточно и
    без того! И среди них находилось одно из важнейших: свидетельство Бормана,
    «Тени Гитлера», человека, который знал все, так как входил в восьмерку самых
    осведомленных лиц Третьего рейха (Гитлер, Гесс, Геринг, Геббельс, Гиммлер,
    Канарис, Гейдрих, Борман). Это свидетельство было получено Сталиным скорее
    всего через Ежова.
    Было бы весьма интересно познакомиться с полным вариантом данной
    книжицы о Бормане и увидеть в качестве приложения необходимые документы из
    КГБ, узнать, кто такой маршал Андрей Иванович, фигурировавший в самом
    начале (с. 3), откуда он сам почерпнул свои сведения о Бормане, долго бывшие
    сведениями государственной важности. Кто такой Аркуша, который о Бормане
    «много знал» (с. 3), но о кото121
    ром ничего дальше не говорится. Если, конечно, данная «версия» соответствует
    действительности.
    ***

    Следует прибавить еще некоторые соображения. Групповая борьба в
    фашистской верхушке и многочисленные поражения на фронтах вызывали среди
    лидеров яростные склоки и взаимные обвинения. Наибольшему поношению
    подвергался всеобщий враг и любимец фюрера Борман. Канарис приклеил ему
    ярлык «коричневый большевик». Генерал Рейнхард Гелен (1902—1962), которого
    звали «Человеком 1000 тайн», возглавлявший позже западногерманскую
    секретную службу (БНД), прямо обзывал его «советским шпионом». Готлиб
    Бергер (1896—1975), генерал СС, начальник штаба Гиммлера, держался такого же
    мнения. «Это убеждение относительно Бормана, — говорит он, — по моему мнению, получит подтверждение в будущем». Генерал СС Отто Олендорф (1907—
    1951), ответственный за многие убийства, отвечавший за контроль над культурой,
    экономикой и даже партией, тоже объявляет Бормана на Нюрнбергском процессе

    «русским шпионом». «То, что Борман работал на Кремль в 1943 году, — сказал
    он, — является доказанным фактом». Альберт Шпеер заявлял: «Влияние Бормана
    было национальным бедствием». И добавлял: «Мне казалось, что на него
    произвела большое впечатление карьера Сталина, который также начал свой путь
    как секретарь своего лидера, Ленина».
    Неудивительно, что с подобных подач западные газеты поднимали страшный
    шум по поводу жизни Бормана и его передвижений. А газета «Эко де вохе» (ФРГ)
    даже опубликовала скандальную статью: «Мартин Борман — сталинский
    гауляйтер?»
    Все эти обвинения, хотя и исходят от людей очень осведомленных, не могут
    приниматься всерьез. Личная и фракционная злоба, как известно, не знают
    границ: достаточный пример — мошенническая кампания Хрущева против
    Сталина! А для получения секретных сведений из Германии, что ставилось
    Борману в вину, имелось достаточно и других источников, ибо Гитлера
    ненавидели очень многие.
    «Верный соратник Борман» тоже потерял доверие ко всем «коллегам»
    высокого ранга. Показательны его пометки в записной книжке, попавшие затем в
    руки офицеров Красной Армии. Следует привести некоторые записи:
    «25 апреля. Берлин окружен.
    26 апреля. Гиммлер и Йодль задерживают дивизии, марширующие нам на
    выручку!
    27 апреля. Мы будем бороться и умрем с нашим фюрером — преданные до
    могилы133.
    Другие думают действовать из «высших соображений», они жертвуют своим
    фюрером — пфуй! — какие сволочи! Они потеряли всякую честь!
    122
    Наша имперская канцелярия превращается в развалины.
    Мир сейчас висит на волоске.
    Союзники требуют от нас безоговорочной капитуляции — это значило бы
    измену родине.
    Фегелейн134 разжалован: он пытался бежать из Берлина, переодетый в
    гражданское платье.
    29 апреля. Предатели Йодль, Гиммлер и генералы оставляют нас в руках
    большевиков.
    Снова ураганный огонь!»
    Записная книжка ясно показывает разложение фашистской верхушки. Гитлер
    потерял, по крайней мере, 50% своего авторитета, а Борман у всех вызывал
    ненависть, особенно у соперников. Геринг во время одного из допросов без
    всяких церемоний заявил:
    «Мы называли Бормана «маленький секретарь, большой интриган и грязная
    свинья».
    Поношения по адресу Бормана вполне естественны. Но разве были лучше
    другие?!
    ***

    Следует добавить еще один эпизод, который касается Германа Беренса
    (1907—1946), соратника Гейдриха, бывшего с 1933 г. руководителем Берлинской
    службы безопасности (СД), в недалеком будущем депутата Рейхстага (с 1939 г.),
    генерал-майора войск СС, начальника штаба при Имперском комиссаре по
    укреплению германской нации, организатора террора в Югославии — против
    коммунистов и партизан.
    Человек этот чрезвычайно интересен — и сам по себе, и по родословной, и по
    семейным связям, так как они многое в жизни и политике определяют.

    Сначала об отце и роде. Отца звали Людвиг Оскарович Беренс. Он был
    немецким бароном из Эстонии, из Таллина, начало своей фамилии возводил к
    немецкому барону из Тевтонского ордена (возник в Палестине в конце XII в. во
    время Крестовых походов, имел большие земельные владения в Германии и
    Южной Европе, в захваченных землях строил свои замки; резиденция великого
    магистра находилась сначала в Мариенбурге, а с 1466 г. в Кенигсберге)135.
    В очень давние времена (1346 г.) орден купил у датских феодалов
    укрепленный поселок эстов Линданис («Находящийся в окружении датчан»),
    называвшийся в XII в. Калеван («Крепость князя Калева»). Так назывался он в
    честь князя-предводителя, удачно воевавшего с датчанами, немцами и шведами.
    На базе этого древнего укрепления викинги-датчане, склонные к заморским
    походам, построили свою крепость Ревель («Крепость у песчаных отмелей» —
    качество весьма важное для моряков, не желавших потерпеть крушение).
    Поселение вокруг быстро разрасталось за счет
    123
    привлечения сюда немецких торговцев и ремесленников, имевших свое
    самоуправление.
    Тевтонский орден, после тяжелых поражений, передал свои владения в земле
    эстов Ливонскому ордену, от них после распада последнего они перешли к
    Швеции (с 1563 г.). Эта северная держава очень держалась за земли эстов,
    рассматривая их как свою «хлебную житницу» и передавая большие земельные
    владения своему дворянству.
    Многие годы город процветал и входил в число знаменитых Ганзейских
    (северо-немецких) городов, составлявших торговый и политический союз (XIV—
    XVII вв.).
    В результате длительной Русско-шведской войны (1700—1721 гг.) Ревель
    отошел к России и оказался совершенно преобразован (русские люди построили
    военный порт и новый город вокруг крепости), с 1870 г. проложили железную
    дорогу, соединявшую его с Петербургом, что имело большое экономическое
    значение. Параллельно прежнему названию город стал зваться Таллином —
    «Датским городом» (так звали его эсты). Сначала город был небольшим (в 1897 г.
    всего 64 тыс. жителей), вековое немецкое влияние очень долго сохранялось.
    Немцы имели здесь множество привилегий. Город считался культурным и
    зажиточным (первая гимназия открылась в 1631 г.).
    Со времени Ганзейского союза город являлся крупным торговым центром.
    Поэтому относительно его названия есть и другое мнение. Таллин — «Город,
    держащий на канатах множество кораблей». Вполне естественное название,
    учитывающее его большую морскую торговлю.
    О настроениях, господствующих в правящей верхушке, надо сказать
    следующее. В немецкой дворянской среде, на земле покоренных эстов, веками
    жили прусская надменность, культ жестокости, вероломства и силы, но
    одновременно дух вечного беспокойства, предприимчивости и постоянной
    готовности броситься в дерзкие экспедиции «за моря» — с целью скорейшей
    наживы, ради роскошной жизни (никогда не умиравший дух завоевателейконкистадоров, точно так же захвативших у индейцев земли в Америке!). Вот из
    такой среды и происходил Людвиг Оскарович Беренс (1885—1955?),
    воспитанный в самом воинственном духе, где из поколения в поколение служили
    на флоте и в армии, рассматривая их, как основу жизни136. Хотя имелись в данном
    роду и финансисты (например, Лефиан Беренс, субсидировавший избрание своего
    герцога курфюрстом Ганновера (1692 г.).
    Он закончил морской кадетский корпус, получил чин лейтенанта, послужил
    на Балтийском флоте и оказался замечен начальством. Его командировали на

    учебу. После окончания разведкурсов в 1910 г. был отправлен военным агентом в
    столицу Австро-Венгрии Вену. Здесь, используя всяческие связи, поступил на
    службу лакеем! Но куда — вот в чем вопрос?! Его «господином» стал начальник
    Восточного отдела австрийской контрразведки Редль, лицо очень знаменитое (о
    нем дальше будет говориться особо).
    124
    С ним Беренс очень успешно «работал» и гнал в Петербург самый ценный
    разведывательный материал.
    После самоубийства своего начальника, изобличенного в шпионской
    деятельности, Беренс получил повышение. В ноябре 1914 г., когда началась
    Первая мировая война, он с секретным заданием был отправлен в Берлин.
    Но на другой стороне тоже не дремали. Тайный немецкий агент известил
    свою контрразведку, что такого-то числа поездом из Кенигсберга прибудет
    известный русский шпион.
    Немецкая контрразведка не имела его фотографии, но знала, что он выглядит
    как типичный немец и говорит идеально — на берлинском диалекте. Его сразу
    «вычислили» и схватили. Выдала остезийского барона «мелочь», собственная
    неосторожность: забыл вовремя расстаться с калошами фирмы «Треугольник»!
    Его доставили в секретную службу на Вильгельмштрассе. И ее начальник
    полковник Вальтер Николаи137 после «увещевательной беседы» (угрожая
    виселицей по законам военного времени!) лично завербовал вражеского агента
    для работы в пользу Германии. После этого Беренса обменяли на пойманного
    крупного немецкого шпиона.
    Своему начальству, сгорая от стыда, Беренс признался в своей оплошности и
    ее последствиях. Начальство не стало взыскивать за «бумажную вербовку».
    Пожурив, велев впредь быть осторожнее, его снова отправили на работу — за
    границу, в Турцию, в Стамбул. В этом рассаднике международного шпионажа
    Беренс успешно работал до 1917г., когда начальство отозвало его в Россию — для
    помощи в организации контрразведки на Балтийском флоте, где он вновь
    встретился со своим братом, сделавшим карьеру.
    С Балтики, после перехода этого флота на сторону революции и расправы с
    офицерами, Людвиг Беренс перекочевал на Черноморский флот, продолжая
    заниматься контрразведкой135. А когда и там все оказалось потеряно, ибо и этот
    флот стал на сторону революции, присоединился к противному лагерю, к
    Добровольческой армии Деникина, потом к войскам Врангеля, оказывая им
    немалые услуги.
    Когда Гражданская война кончилась полным поражением, Беренс бежал с
    остатками белых войск за границу. Будучи капитаном первого ранга, он
    обосновался в маленьком провинциальном югославском городке в кадетском
    училище, выступая в скромной роли преподавателя немецкого языка. Уже к этому
    времени он имел значительные связи с английской и французской разведками,
    поскольку Англия и Франция проявляли в течение многих лет большой интерес к
    Балканам.
    Один английский журналист, хорошо знавший ситуацию в том регионе по
    своим многочисленным поездкам, писал:
    «Шпионы слетались на Балканы, как мухи на мед. Английские учителя и
    лекторы, французские фольклористы, прибалтийские бароны, увлекавшиеся
    фотографией, и гитлеровские «туристы», проявлявшие
    125
    живой интерес ко всему, проезжали через Белград, выполняя там какие-то
    подозрительные миссии. Мало кому из моих товарищей журналистов в той или
    иной форме не предлагали выполнять секретные поручения. А так как журналист

    есть журналист, то всякие такие предложения становились быстро всем известны.
    Один утверждал, что как-то на прогулке к нему обратился английский дипломат
    Джулиан Эмери с предложением помогать тайной переброске оружия и денег в
    горные районы одной из балканских стран. Другому корреспонденту, по его
    словам, предлагали ехать на барже со взрывчатыми материалами, предназначенными для взрыва у Железных Ворот с целью помешать входу в Дунай
    германских кораблей.
    Одна из таких многочисленных попыток завербовать представителей прессы
    на секретную работу окончилась весьма неприятно для моего коллеги. Однажды
    знакомый из дипломатической миссии попросил его взять к себе чемодан на
    хранение. Корреспондент согласился. Через некоторое время ему понадобилось
    уехать из города по какому-то делу, и он, для большей сохранности, оставил
    доверенный ему чемодан в британской миссии, а там нашлись люди, которые в
    большей степени, чем он, заинтересовались содержимым чемодана. Вернувшись,
    он, к своему ужасу, узнал, что его обвиняют в хранении взрывчатых веществ в
    британской королевской миссии. В результате этого инцидента его срочно
    перевели и другое место.
    Не только журналисты, но и многие англичане, работавшие на Балканах в
    качестве инженеров, коммерсантов, технических руководителей и директоров
    концессионных фабрик и шахт, были завербованы здесь агентами тайной
    британской дипломатии. Из различных толков, ходивших по всем белградским
    кафе и ночным клубам, явствовало, что эта тайная организация снабжала оружием
    людей, которых намеревались впоследствии использовать как английскую опору
    на Балканах. Вместе с тем оружия не давали тому, кто мог бы повернуть его
    против изменников своего народа. Это было не только на Балканах, даже в
    момент падения Франции и поражения в Дюнкерке английское правительство не
    решилось дать оружие в руки рабочего класса и сельского пролетариата.
    Большинство агентов английской разведки были молодые люди из
    буржуазной среды, и поэтому такая «осторожность» английского правительства
    их ничуть не смущала»139.
    В том маленьком городке, где Беренс обосновался, в генеральских и
    офицерских кругах, среди кадетской молодежи, к 1921 г. он имел громкую славу:
    его рассматривали чём-то вроде нового Томаса Лоуренса (1888—1935), этого
    знаменитого английского разведчика, известного своими операциями на землях
    арабов (Сирия, Палестина, Египет, Аравия), а также в Индии.
    Но Беренса хорошо знали не только в белогвардейской среде. Его ничуть не
    хуже знали и в ЧК. Один из разведчиков ЧК, отправленный в Югославию для
    разложения белой эмиграции, писал о нем в Москву так:
    126
    «Фон Беренс — по внешнему виду простоватый и застенчивый, на самом деле —
    человек с железной волей, любимец корпусного персонала и кадет. Его
    необычайная физическая сила, знание джиу-джитсу, богатая приключениями
    жизнь и эпикурейский взгляд на вещи, его намеренная отстраненность от
    политики вызывали всеобщее уважение»140. Другие люди, хорошо знавшие
    Беренса, считали, что он как враг «смертельно опасен». И сам разведчик ЧК
    Алексей Алексеевич Хованский, бывший морской офицер, служивший на
    подлодке «Буревестник» в качестве второго помощника капитана, в чине
    капитана третьего ранга, после общения с ним одному из своих коллег говорил:
    «Порой мне кажется, что он уже все разгадал, все рассчитал и, как тигр,
    готовится к прыжку, а порой — он лишь ради любопытства наблюдает за
    «мышиной возней» и посмеивается».

    Сам Беренс, потерявший много иллюзий в ходе жизненной борьбы, однажды
    так сформулировал свое жизненное кредо, ссылаясь при этом на знаменитого
    поэта Востока Саади: «Со злым будь злым, с добрым будь добр, среди рабов будь
    рабом, среди ослов — ослом».
    Находясь в Сербии, Беренс женился вторым браком на дочери мелкопоместного помещика из Херсона Ирине Жабоклицкой, очень красивой
    женщине, вдове сотрудника отдела польской разведки.
    Используя свои многочисленные связи (в том числе с Канарисом и
    Альфредом Розенбергом, который тоже был уроженцем Таллина141), Беренс
    установил доверительную связь и с немецкой военной разведкой. После 1933 г.
    Беренс перебрался в Берлин и стал работать у Розенберга в Бюро иностранной
    помощи НСДАП. Его лично принял «маленький Одиссей», как называл Канариса
    Риббентроп. Адмирал сказал, что много слышал о нем хорошего от ныне
    покойного начальника военной разведки Штейнхауера, что он хочет вернуть его в
    свое ведомство и поручить ему важную миссию. Беренс согласился, поскольку военную разведку считал более близкой себе. После прохождения особых
    трехмесячных курсов его вновь отправили с женой в Югославию для выполнения
    особых заданий (обнаружение там советских разведчиков, выявление связей
    НТСНП/НТС с иностранными разведками, противодействие образованию
    патриотических русских организаций из числа эмигрантов и т.п.).
    С большим усердием он трудился в Белграде, в небольшом особняке на
    Крунской улице, постоянно контактируя с немецким посольством и комиссаром
    гестапо (!) Гансом Гельмом при посольстве. Кто у него только не побывал! Знали
    сюда дорогу: вождь югославских фашистов Летич, начальник русского отдела
    тайной белградской полиции Губарев, терский атаман Вдовенко, известный
    атаман Шкуро, полковник белогврдеец Павский, испанский шпион Чертков,
    будущий начальник «Русского охранного корпуса» генерал Скородумов (корпусу
    предстояло действовать как полицейской силе), вождь югославских немцев Янко
    Сеп.
    127
    Гитлер оказывал организации этих фольксдойчей за границей, как «пятой
    колонне», много внимания. Он обращался к ним в своем воззвании так:
    «Вы будете нашими разведчиками, нашими впередсмотрящими! Ваш долг
    подготовить для армии плацдарм задолго до ее прихода. Ваша задача
    замаскировать нашу подготовку к нападению. Считайте, что вы на фронте! Для
    вас вступили в действие законы войны. Отныне вы сама соль, сама суть
    германского народа. И теперь все зависит от вас, чтобы после победы не нашлось
    бы такого немца, который поглядел бы на вас косо. Ваша миссия стать в
    грядущем опекунами в покоренных странах и от имени великого «третьего рейха»
    вершить неограниченную власть. Управлять от моего имени теми странами и
    народами, где вы были преследуемы и угнетены. И, таким образом, наша прежняя
    старая беда — вынужденное переселение многих миллионов немцев в чужие
    земли — превратится в величайшее счастье!»142
    Бывал у Беренса «в гостях» также генерал Николай Батюшин, бывший
    начальник разведки в Варшавском военном округе. После завершения
    Гражданской войны он постоянно проживал в Белграде, придерживался,
    естественно, белогвардейских убеждений. По своим делам он, однако, приезжал в
    Германию, где в 1921—1923 гг. не раз бывал в доме Эриха Людендорфа, видного
    руководителя германской армии периода Первой мировой войны. А в этот дом
    был вхож и полковник Николаи, человек весьма близкий к этому всем известному
    генералу.

    Дальнейшая судьба Людвига Беренса неизвестна. Если он не умер во время
    войны 1941—1945 гг., не «влип» в дело германских генералов, составивших
    заговор против Гитлера, то скорее всего он сдался американцам после 25 августа
    1944 г., когда в освобожденный от немцев Париж вступили французская и
    американская дивизии.
    Передав американцам все известные ему секреты (как и другие немецкие
    разведчики), он обеспечил себе мягкий приговор и новую работу. Отслужив
    положенный срок, вышел на пенсию и завершил жизнь то ли в Германии, то ли в
    США.
    О трех сыновьях Людвига Беренса (рождения 1907, 1909 и 1911 гг.) известно
    мало, — и уж верно неспроста! Имелась у него и дочь — актриса Маня (!) Беренс.
    Она тоже работала в разведке, в 30-е годы была любовницей Бормана (!) и играла
    роль связной между ним и отцом.
    Можно не сомневаться: все сыновья Беренса следовали семейной традиции —
    службе на флоте. И в силу этого кончили кадетский морской корпус в Киле,
    представлявшем собой центр судостроения, важнейший порт Германии на
    Балтийском море, где находилась военно-морская база и где моряки в 1918 г.
    подняли восстание против монархии, послужившее началом ноябрьской
    буржуазной революции 1918 г.
    Выбор учебного заведения не был, понятно, случаен: отец думал о будущей
    карьере сыновей. Он учитывал, что адмирал Эрих Редер (1876— 1960), начальник
    военно-морских сил Германии, и сам закончил это
    128
    учебное заведение. Отец намеревался в будущем устроить сыновей на работу в
    разведывательное ведомство. Чем занимается адмирал Кана-рис, он, разумеется,
    как разведчик, отлично знал. Судьба, после окончания кадетского корпуса и
    положенной службы на корабле, раскидала сыновей в разные стороны. Первый,
    Герман Беренс, имея чин полковника, оказался в ведомстве Гиммлера-Гейдриха,
    занимался внешней и внутренней разведкой. Второй, Фридрих Беренс, осел в
    разведывательном аппарате у адмирала Редера, бывшего в 1935—1943 гг.
    главнокомандующим ВМФ. Там он занимался научными исследованиями по
    экономике и вооружениям Германии и ее врагов. Он долго был под большим
    влиянием своего адмирала. Редер отличался большой самостоятельностью
    мышления и многократно спорил с Гитлером, за что тот отправил его в отставку
    (1943 г.). Адмирал оставил после себя интересные мемуары «Моя жизнь»
    (Тюбинген. 1956—1957).
    Взгляды Фридриха все больше расходились с официальными. Войдя в
    контакт с элементами, настроенными враждебно к Гитлеру, он тайно вступил в
    компартию Германии и долго работал в ее пользу, ни разу не попав в руки
    гестапо. Вероятно, в этом сильно помог старший брат — уж если не из братской
    любви, то ради собственной безопасности. Благополучно пройдя сквозь ужасную
    войну, этот Беренс 36-и лет с почетом вошел в новую Германию. Он жил и
    работал в ГДР, занимая пост профессора и директора Института политической
    экономии Лейпцигского университета им. К. Маркса.
    Третий брат, впитав в себя неприязнь части офицерского корпуса к Гитлеру и
    его завоевательной программе, к его намерению вести войну с Россией, незадолго
    до прихода Гитлера к власти, на основе секретных соглашений, переехал в
    Россию и поступил здесь на службу в советский Балтийский флот, который очень
    нуждался в опытных офицерах143. Он не пожелал возвращаться в Германию
    Гитлера, отказался от немецкого гражданства, принял советское, вступил в
    ВКП(б) и, подобно многим немцам, стал делать вполне успешную карьеру,
    получив много орденов.

    Всемогущее ЧК-НКВД никогда особенно не тревожило его из-за кровного
    родства с крупным чином в СС. Это родство с выгодой использовалось в разных
    чекистских операциях за рубежом.
    В заключение следует сказать, что в системе родственных связей Беренсов
    много неясного. Необходимо специальное и подробное исследование по этой
    фамилии. Выводы могут оказаться в высшей степени неожиданными и
    сенсационными. Ведь у нас изучением родословных никогда серьезно не
    занимались (исключение составляла небольшая группа людей — Пушкин,
    Лермонтов, Л. Толстой, Фет и т.п.). А Беренсы играли видную роль в истории
    России и Германии. Очень показательным является следующий факт: только в
    Москве до 1914 г. немцев числилось 30 тысяч человек, и среди них имелось
    немало Беренсов разного уровня благосостояния и профессии. В связи с войной
    многие перебрались в Германию и воевали затем с Россией.
    129
    Русская же часть Беренсов, которых до 1914 г. очень много проживало в
    Москве, достаточно известна. Например: Беренс Александр Иванович (1825—
    1888) — генерал-лейтенант, профессор военной истории и стратегии в академии
    Генерального штаба (1855—1875); Беренс Евгений Андреевич (1876—1928),
    родившийся в дворянской семье, окончивший Морской корпус, участвовавший в
    Русско-японской войне (на крейсере «Варяг»). В 1910—1914 гг. последний был
    военно-морским атташе в Германии (!), в 1915—1917 гг. — в Италии. С 1917 г.,
    имея чин капитана первого ранга, числился в Морском Генштабе начальником
    Иностранного отдела. Он стал на сторону Октябрьской революции и занимал видные посты (начальник Морского Генштаба, командующий морскими силами
    республики, офицер для особо важных поручений при РВС республики). Был
    влиятельным экспертом при заключении мирного договора с Финляндией,
    участвовал в Генуэзской и Лозаннской конференциях, был также экспертом в
    комиссии по сокращению вооружений в Женеве. В 1924 и 1925 гг. занимал посты
    военно-морского атташе в Великобритании и Франции. Известен также в 30-е
    годы К.Ю. Берендс, преподаватель военной академии имени М. Фрунзе. (Его фото
    есть в книге: Казаков М.И. Над картой былых сражений. М., 1965, с. 31.)
    Эти примеры неизбежно наводят на глубокие размышления. Совершенно
    несомненно, что в германском морском флоте, хотя офицерский и адмиральский
    состав был монархическим, неизбежно в силу разных обстоятельств появлялись
    всякие «шаткие» элементы. Часть из них переходила на сторону революции, а
    часть уходила к нацистам. При этом и сами нацисты на них полагаться могли не
    вполне. Из этих вот последних элементов выходили союзники русской
    «оппозиции». Об одном таком руководителе ВМФ Германии следует рассказать.
    Что он являлся тайным союзником Тухачевского и его сторонников, можно
    утверждать с абсолютной несомненностью. К их числу принадлежал генераладмирал (1940) Рольф Карльс (1885—1945). Так заставляют думать удивительные
    «зигзаги» его карьеры. Они говорят ясно о крайнем недоверии Гитлера к нему.
    Карльс начал служить на флоте кадетом с 18-ти лет (1903). Кончил военное
    училище, стал лейтенантом. Хорошо зарекомендовал себя. Участвовал в Первой
    мировой войне и, окончив школу подводных лодок, успешно командовал двумя
    подводными лодками, действовавшими против торговых кораблей союзников (U9 и U-124). Продолжал службу после официальной демобилизации. Упорно
    учился и при Гитлере (1935—1936) стал командиром линейных кораблей.
    Получил адмиральский чин и руководил действиями германского флота в
    Гражданскую войну в Испании. После возвращения в Германию (Киль)
    командовал немецким военным флотом (1.01.1937—17.06.1938). Был смещен
    Гитлером, как думали в обществе, со страшным понижением (в связи с «делом

    Тухачевского»). Отправлен командовать военно-морской станцией («Остзее»).
    Ради своей реабилитации, с рядом других руководителей флота, выступал за
    130
    захват Норвегии и ее военно-морских баз, чтобы обеспечить беспрепятственный
    подвоз железной руды из Швеции. Гроссадмирал Эрих Редер (1876—1960) его
    поддерживал, Норвегию удалось захватить, но с очень большими потерями для
    немецкого флота. Тем не менее свою «репутацию» восстановил. С апреля 1940 г.
    стал командовать группой ВМФ «Север». Когда на линкоре «Бисмарк» в бою с
    англичанами погиб командующий флота Гюнтер Лютьенц (1889—27.05.1941), а
    вместе с ним погиб и штаб флота, и почти вся команда (числилось 2100 человек),
    был назначен на его место, с сохранением старой должности. Но вскоре оказался
    вынужден уступить должность коллеге — адмиралу Отто Шнивинду (1888—
    1964), которого все время поддерживал гроссадмирал Э. Редер.
    Тем не менее пользовался на флоте громадным уважением — за широкий
    круг познаний, организаторские способности, смелость и прямоту. Сослуживцы
    звали его «Морской царь». Сам Э. Редер, уходя в отставку (1943) из-за споров с
    Гитлером, своими возможными преемниками назвал его и К. Деница. Гитлер
    выбрал более покладистого — Деница (имел клички «Лев» и «Папа Карл»).
    Последний выступал с программой резкого увеличения строительства подводных
    лодок и уничтожения торгового флота врага на его главных коммуникациях. Его
    кандидатуру поддержали А. Шпеер и военно-морской адъютант Гитлера —
    капитан Ф. Путткамер. Дениц, с согласия фюрера, немедленно предпринял
    «чистку» своего ведомства от личных врагов и «сомнительных». В конце мая 1943
    г. Карльс оказался вынужден уйти в отставку. В свои 60 лет (умер в середине
    апреля 1945 г.) он увидел полное поражение Германии и мог только проклинать
    своих врагов и предаваться сожалению, что силы его и опыт были использованы
    не в полной мере.
    Возникает естественный вопрос: за что же обрушилась на адмирала такая
    беда? Ответ вполне очевиден и неоспоримо подкрепляется временем его
    смещения с важной должности — летом 1938 г., т.е. временем разгрома военного
    заговора в России. Гитлер и Сталин являлись гражданскими и партийными
    руководителями, их противники — в значительной мере военные. Адмирал
    Карльс входил в оппозиционные круги немецких военных групп. Он поддерживал
    Людендорфа, и ему предстояло стать главным исполнителем крайне дерзкого и
    опасного плана: переправить на своих судах отборные десантные войска под
    Ленинград, произвести там высадку и с помощью заговорщиков на верхах взять
    город, затем развивать наступление на Москву, чтобы помочь другим заговорщикам захватить и столицу советской страны, свергнув «тирана» Сталина.
    Гитлер, когда он через свою секретную агентуру узнал о таком плане, до
    смерти испугался. Хотя он и сам являлся авантюристом, такая авантюра (при
    армии, не готовой к большой войне!) казалась безумной даже ему. Из
    правильного понимания обстоятельств последовала молниеносная «расправа» с
    адмиралом и его снижение в ранге. Воистину можно было бы сказать: «Не лезь
    раньше батьки в пекло!»
    131
    Впрочем, «пострадал» не один Карльс. Да и что значит «пострадал»?
    Невинное название «Остзее» на самом деле лишь прикрывало кое-что для
    несведущих: эта военно-морская станция являлась тогда крупнейшим
    соединением кораблей ВМФ Германии. На этом посту побывал и соратник
    Карльса, участник намеченного предприятия генерал-адмирал (1940) Конрад
    Альбрехт (1880—1969). Он был участником Первой мировой войны, командовал
    флотилией торпедных катеров, награжден за боевые заслуги Железным крестом

    1-го и 2-го класса и Рыцарским крестом Дома Гогенцоллернов. Побывал также на
    посту начальника штаба военно-морской станции «Остзее» (1925—1928), затем на
    посту руководителя отдела офицерских кадров Морского управления, в 1932—
    1935 гг. — он начальник названной «Остзее». А с начала декабря 1935 г. очутился
    на посту военно-морского адъютанта у Гитлера. В конце 1937 г. вновь вернулся
    на пост начальника «Остзее», а в середине 1938 г. получил назначение на пост
    командующего более сильного соединения ВМФ «Восток». Руководил немецким
    флотом в польской кампании 1939 г., затем занимался его реорганизацией в
    группу «Север», после чего (из-за недоверия к нему Гитлера) 31 декабря 1939 г.
    смещен с должности и отправлен в отставку.
    ГЛАВА 8. ПРОКУРОР СССР АНДРЕЙ ВЫШИНСКИЙ
    Красноречие — дорога, ведущая в ад.
    Античный афоризм
    Вышинский — лицо очень видное во всех тех и других важных событиях
    советской жизни144. Как складывалась его жизнь?
    Андрей Януарьевич Вышинский (1883—1954, чл. партии с 1920) — родом из
    дворян, с польскими корнями. Родился в Одессе, в 1913 г. окончил юридический
    факультет в Киеве. Участвовал в студенческом и революционном движении;
    будучи социал-демократом, вошел во фракцию меньшевиков. Так как его по
    политическим основаниям не допустили к получению профессуры, усиленно
    занимался литературой и педагогической деятельностью. В 1917 г. установил
    секретные отношения с Лениным и представлял собой его тайного агента среди
    меньшевиков, передавая руководителям большевиков важную информацию. Он
    подписал ордер Временного правительства на арест Ленина, но он же сделал так,
    что Ленин благополучно ускользнул от ищеек правительства. При Советской
    власти удачно делал карьеру, как человек, обладавший широким кругозором и
    выдающимися способностями: в 1921—1922 гг. — преподаватель Московского
    университета, декан экономического факультета Института народного хозяйства,
    в 1923—1925 гг. — прокурор
    132
    уголовной коллегии Верховного суда СССР; в 1925—1928 гг. — ректор
    Московского университета, 1928—1931 гг. — член коллегии Наркомпроса
    РСФСР, 1931—1933 гг. — прокурор РСФСР, заместитель наркома юстиции
    РСФСР, 1933 г. — заместитель прокурора СССР, 1935—1939 гг. — прокурор
    СССР. Он был активным участником всех политических процессов 30-х годов.
    Его прах захоронен в Кремлевской стене, рядом с самыми уважаемыми людьми
    страны.
    Отзывы о Вышинском у разных людей были различные. Л. Берия, ставший
    преемником Ежова, к нему относился неприязненно. Серго Берия о причинах
    говорит так: «У отца были совершенно другие представления о прокурорском
    надзоре. При Вышинском органы прокуратуры, по сути, были таким же
    карающим мечом, как и органы безопасности». «И дипломатом Вышинского отец
    никогда не считал. Называл помесью дипломата с прокурором. А чаще —
    мерзавцем. (...) У него к Вышинскому была давняя неприязнь, еще с Грузии. Он
    не мог и ему, и Ульриху простить гибель людей, которых он пытался спасти»145.
    Личные неприязненные отношения, конечно, были — их порождали должностное
    положение и разница во взглядах. Но неизбежность столкновения с Ежовым
    делала их временными союзниками: Берия хотел сесть на место Ежова,
    Вышинский — спасти свою голову.

    Вот каково было действительное положение! Удивительно, но многие авторы
    его просто не понимают. И поэтому в адрес Вышинского идут самые ужасные
    обвинения. Несомненно, многие из них обоснованны. Типично высказывание М.
    Ишова, военного прокурора. Каков его собственный путь? Вот главные вехи:
    родился в 1905 г., вступил в комсомол и в 1919 г. ушел в Красную Армию. Воевал
    на Польском фронте, был контужен, после излечения служил в Днепропетровске,
    учился и работал. С 1928 г. работал в Ленинградском округе, с 1931 г. —
    заместитель военного прокурора пограничных и внутренних войск СевероКавказского края, с 1935 г. — военный прокурор пограничных и внутренних
    войск Калининской обл., с сентября 1937 г. — заместитель военного прокурора146
    пограничных и внутренних войск Западно-Сибирского военного округа (в
    подчинении находились военные прокуроры Алтайского и Красноярского края,
    Омской и Новосибирской областей), член окружной партийной комиссии. В 1938
    г., в связи с попытками остановить безумную лавину арестов в военной среде, был
    арестован как «троцкист и участник право-троцкистской организации», проводившей «антисоветскую агитацию». Осужден на пять лет лагерей. В 1955 г.
    реабилитирован. О дальнейшей судьбе его не сообщается, но, видимо, до выхода
    на пенсию работал в системе комиссий, занимавшихся реабилитацией
    политических заключенных. Умер, вероятно, до 1980 г.
    Каковы были политические взгляды Ишова? Прямо об этом он в своих
    воспоминаниях не говорит, но определить его ориентацию можно достаточно
    точно по ряду фактов:
    133
    1. Его сестра Розалия была старым членом партии, с партстажем до 1917 г.,
    сидела еще в царских тюрьмах, таковы же были и ее подруги. Их Ишов глубоко
    уважал, и они очень влияли на него.
    2. Среди его друзей числились лица, имевшие партстаж с самого начала
    Советской власти (В.Р. Домбровский, нач. управления НКВД Калинской обл. — с
    1918 г., М.В. Слонимский, нач. областного управления милиции — с 1917 г.,
    первый секретарь Калининского обкома партии М.Е. Михайлов — с 1919 г.). Это
    было поколение людей очень смелых и самостоятельных — потому, что они сами
    создавали и утверждали Советскую власть.
    3. Среди политиков ориентировался на С. Орджоникидзе и его окружение (а в
    нем находились также и Бухарин с Пятаковым!).
    4. Среди военных больше всех почитал М. Тухачевского и не очень это
    скрывал (в 1937 г. Ишову было всего 32 года!). Поэтому, когда над маршалом
    разразилась «гроза», на него самого тут же был подан донос со стороны
    сослуживца и «друга» — председателя военного трибунала Серпуховитинова. В
    своем заявлении, переданном начальнику политотдела внутренних и пограничных
    войск Калининской обл. Яновскому, этот «сослуживец» писал, что Ишов
    «выражал сожаление по поводу ареста Тухачевского, Якира и др». (Там же, с.
    197.) Дело дошло до ЦКК в Москве. Доносчик был изобличен в клевете и лжи,
    документально изобличен в том, что сам служил секретарем суда при гетмане
    Скоропадском на Украине (!), что охотно прибегал к лжесвидетельству. Из партии
    его исключили, с работы сняли, позже уволили из РККА.
    Впечатлениями и встречами с разными людьми, и прекрасными, и крайне
    гнусными, жизнь Ишова оказалась очень богата. Все он испробовал на себе.
    Обстановка 1937—1938 гг., по его словам, была самой ужасной: «Продолжались
    аресты крупных военных и партийных и советских работников. Развернувшиеся и
    принявшие массовый характер аресты стали лихорадить страну, вселяя в людей
    страх и неуверенность. Руководители предприятий, учреждений, партийных
    организаций, командиры воинских частей сменялись один за другим.

    Были арестованы видные деятели партии и государства: Енукидзе, Ломов,
    Уншлихт и другие. Создалась обстановка всеобщей подозрительности,
    породившая целую армию клеветников и провокаторов. Они действовали
    беспрепятственно, открыто, нагло и беззаконно. Люди в то время стали бояться
    собственной тени, перестали общаться (!).
    Любого доноса, анонимки было достаточно для ареста и осуждения. Страх
    обуял и парализовал всех. Лжедоносительство приняло колоссальные размеры.
    Многие коммунисты и комсомольцы, на протяжении долгих лет боровшиеся с
    оппозицией за генеральную линию партии, арестовывались как троцкисты и
    осуждались как «враги народа». Ярлык врага народа приклеивали всем
    арестованным без исключения и какого-либо повода». (Расправа. С. 196—197.)
    134
    «Было мучительно тяжело. Найти должное объяснение происходившим
    массовым арестам я не мог, а между тем многие товарищи, выступавшие на
    партактиве, говорили с пафосом и большой легкостью о «врагах народа», будто
    им все ясно. Мне же было непонятно, как могло случиться, что известные всему
    народу старые, честные, беспредельно преданные рабочему классу большевики,
    внезапно заболели страшной инфекционной болезнью, называющейся изменой
    родине? Как же, — думал я, — люди, отдавшие свои силы революции, народу,
    партии, вдруг стали на путь предательства, измены, шпионажа?
    Мои сомнения и тревога за судьбы многих людей еще более усилились в
    связи с происшедшим у нас событием». (С. 201.) (Имелся в виду арест первого и
    второго секретарей обкома партии М.Е. Михайлова и А.С. Калыгиной, члена
    партии с 1915 г.)
    «Стремясь выгородить себя и других своих сотрудников, Мальцев (нач.
    Новосибирского управления НКВД. — В.Л.) систематически продолжал мешать
    нормальному ходу следствия, не прекращая массовых арестов невиновных людей.
    Число арестов росло, принимая чудовищные размеры.
    Не было человека, спокойно и уверенно работавшего. Никто не знал, что с
    ним будет завтра. На борьбу с «врагами народа» были мобилизованы практически
    все сотрудники НКВД. Все это крайне настораживало и беспокоило. Вначале мне
    казалось, что в Москве мало знают о произволе органов, поэтому я
    систематически доносил о всех случаях грубого нарушения законов в Главную
    военную прокуратуру. Многочисленные донесения, меморандумы, докладные
    записки адресовывались мною персонально Главному военному прокурору
    Розовскому, прокурору Дорману и др. Отдельные донесения писал
    непосредственно Прокурору СССР Вышинскому и в ЦК партии. К сожалению, ни
    помощи, ни поддержки со стороны Главной военной прокуратуры не было, хотя
    на словах меня обнадеживали, обещали поддержку. Атмосфера создавалась
    крайне удушливая, невыносимая. На всех лежала тяжелая тень подозрения». (С.
    217.)
    «Мои сигналы, донесения Вышинскому, Розовскому, а также ЦК партии
    никаких положительных результатов не дали. Мой развернутый доклад
    Новосибирскому обкому партии также ни к чему не привел. И все же я принял
    решение продолжать свои обращения к партии. В тот период я направил
    множество подробных писем и докладов в Политбюро партии и лично Сталину147.
    Я питал надежду и твердую уверенность, что мой голос будет услышан, но этого
    не случилось. Как-то получилось все иначе. Все наоборот. Вокруг меня быстро
    начали сгущаться тяжелые тучи.
    9 февраля 1937 г. мою сестру Розалию Ишову арестовали в Москве органы
    НКВД, а брат, инженер Военно-морского флота Леонид Ишов, арестован в

    Кронштадте в апреле того же года. Если раньше на все мои сигналы, записки и
    докладные Главная военная прокуратура никак не
    135
    реагировала, то сейчас она оказалась «на высоте». Как ни странно, получив от
    кого-то «сигнал» об аресте моих сестры и брата, ГВП как никогда проявила
    мобильность и бдительность. От меня срочно затребовали письменного
    объяснения о моих взаимоотношениях и «связях» с сестрой и братом. Требуемые
    от меня сведения я изложил с исчерпывающей полнотой и немедленно передал в
    Главную военную прокуратуру». (С. 219.) «Усилив борьбу с нарушителями
    советского закона, я был вынужден снова перенести вопрос об этом в областной
    комитет партии, приводя в подтверждение сотни фактов грубейшего нарушения
    прав человека. Как я понял, секретари обкома все чувствовали, видели и знали,
    но, к великой печали, были не в состоянии что-либо изменить. Я начал
    убеждаться, что я борюсь с ветряными мельницами и что руководящие партийные
    работники обкома тоже находились под неослабным наблюдением и контролем
    НКВД. Партийных руководителей райкомов, обкомов, крайкомов с необычной
    легкостью арестовывали и заключали в тюрьму. Страшный ярлык «врага народа»
    продолжал навешиваться на честных людей.
    Мои усилия в борьбе за законность практически оказывались тщетными.
    Ничего изменить я не мог, если не считать нескольких десятков невиновных
    людей, освобожденных мною из тюрьмы и арестов немногих мерзавцев,
    фабриковавших уголовные дела. Все это было каплей в море.
    Во мне все восставало против клеветы и издевательств. Непрерывно мучила
    мысль, как же выйти из создавшегося тупика. Ведь отчетливо было видно, как вся
    государственная машина работает на такое страшное зло. Но одновременно с
    этим я не переставал верить в доброту и справедливость. Мечталось о правде, а
    число фактов нарушения и искажения законов росло с каждым днем.
    Бороться с фальсификаторами становилось все труднее и труднее. И вот в
    июле 1938 года я принял решение добиться свидания с Генеральным прокурором
    СССР Вышинским, для чего выехал в Москву, захватив с собой собранный мной
    материал о фактах грубейшего нарушения законности. За каждым документом
    стоял живой человек.
    Кроме того, произведенные к тому времени аресты членов ЦК, секретарей ЦК
    Украины Косиора, Хатаевича, видного политического деятеля Постышева, вожака
    питерской комсомолии и секретаря Ленинградского обкома партии П. Смородина,
    о ком слагали поэмы, секретаря ЦК комсомола Косарева148, наркома просвещения
    Бубнова, крупного военачальника Дыбенко и многих др. — заставили серьезно и
    очень о многом задуматься. Творившееся беззаконие зашло слишком далеко,
    приняв огромные размеры.
    Вскоре я узнал об аресте еще ряда видных государственных деятелей, таких,
    как Крыленко и Антонов-Овсеенко149. Тогда же стало известно об аресте
    Карахана, Калмыкова, Шацкого, Рудзутака, Сосновского, М. Кольцова, БруноЯсенского, Эйхе и многих-многих других.
    136
    Еще острее я почувствовал результаты произвола и беззакония, от которых
    бессмысленно гибнут лучшие ленинские кадры, а их и так с каждым днем
    оставалось все меньше и меньше». (С. 224—225.)
    «Чрезмерная боязнь, страх перед органами НКВД, я бы назвал это массовым
    психозом, обуяли всех поголовно, парализовали и психику и разум людей.
    Многие, стремясь доказать свою «приверженность и преданность» органам,
    утратили мужество и порядочность. Они стремились делать абсолютно все, что
    ждало от них НКВД. В прошлом достойные, уважаемые люди готовы были в

    угоду работникам органов доносить на самых близких людей и даже родных,
    готовы были подписать любой, даже ложный документ или показание». (С. 228.)
    Как же выглядел на фоне этих событий Вышинский? В июле 1938 г. Ишов,
    приехав со своими материалами в Москву, сумел пробиться к нему на прием. Он
    пришел в сопровождении Главного военного прокурора Розовского. Состоялся
    большой и опасный разговор. «Долг коммуниста заставил меня доказывать
    Вышинскому порочность применяемых физических методов при допросах. Хотя я
    чувствовал, что мои доказательства ни к чему не приводят, все же продолжал
    настаивать на своем, на что-то надеясь. И вдруг я почувствовал леденящий душу
    холодок, который стоял в зрачках Вышинского и даже проступал сквозь стекла
    очков. Этот холодок был в лице, голосе, обращении. Он чувствовался даже в
    рукопожатии.
    Когда я выходил от Вышинского, он, обращаясь к Розовскому, сказал: «Ну
    что ж, нужно проверить изложенные здесь тов. Ишовым материалы и принять
    меры, а поскольку у тов. Ишова в Сибири создались обостренные отношения с
    руководством НКВД, то переведите его на работу в аппарат Главной военной
    прокуратуры, а там будет видно».
    Так уж издавна повелось на свете: обманщики обманывают, а легковерные
    верят. Не отношу себя к категории особо легковерных, но в том, что Вышинский
    оказался чудовищным и коварным человеком, обманщиком, я убедился после
    отъезда из Москвы. Прошло немного дней, и я ясно увидел, что из всех «врагов
    народа» самый опасный тот, который прикинулся другом. У меня не было
    сомнения, что у самого Вышинского и вокруг него все дышало жестокостью и
    ложью». (С. 227.)
    «Анрей Януарьевич действовал в сговоре с Берией и другими преступниками
    из органов НКВД, а роль честных прокуроров была им сведена к нулю.
    Прокуроры, поднявшие голос протеста против произвола и беззакония, убирались
    немедленно. Их арестовывали, расстреливали, лишали свободы, отправляли в
    дальние лагеря. Под руководством Вышинского продолжала работать группа
    прокуроров, утратившая партийную и гражданскую совесть, трусливо
    поглядывавшая на работников НКВД, выполняя все их указания, не возражая и не
    борясь с их нечеловеческими, противозаконными действиями.
    По сути получилось, что не прокуратуры осуществляли надзор за органами
    НКВД, а органы НКВД полностью распоряжались прокуратурой, как своим
    органом. Такие прокуроры покупали себе жизнь и сво137
    боду ценой жизни и свободы многих тысяч честных людей. Соглашаясь с
    беззаконием, они способствовали произволу. Дорогой ценой, большой кровью
    они платили за личное благополучие и награды». (С. 293.)
    Так общая картина виделась со стороны. Ибо Ишов не участвовал в закрытых
    совещаниях руководства, не знал, кто какую точку зрения защищал, чем он
    руководствовался. Поэтому в настоящий момент окончательное мнение о
    Вышинском высказать нельзя. Слишком велико было сплетение интриг вокруг
    него. Такого мнения держался и Лев Шейнин, автор известных детективных
    рассказов, а до того следователь по особо важным делам при Вышинском.
    Добросовестность требует массовой публикации документов — целыми
    сборниками. Только тогда станет ясно, кто был кто на деле.
    И все-таки, вопреки мнению многих, Вышинский за «кулисами»
    предпринимал какие-то очень серьезные меры в союзе с рядом очень влиятельных
    людей (Берия и другие) по низложению «железного» наркома. Когда последнего
    судили, выясняя объем его преступлений, Сталин решительно отверг его
    обвинения в адрес Вышинского.

    Падение Ежова не только не стоило Вышинскому головы и карьеры, хотя они
    формально действовали вместе, но, напротив, вознесло его еще выше: с 1939 г.
    Вышинский действительный член Академии наук СССР, в 1939—1944 гг. —
    заместитель председателя СНК СССР, в 1940— 1946 гг. — первый заместитель
    наркома по иностранным делам СССР, с 1949 г. — министр иностранных дел
    СССР.
    Он был участником важнейших международных конференций и совещаний
    после Великой Отечественной войны, неоднократно выступал с трибуны
    Генеральной ассамблеи. Он автор двухсот с лишним книг и брошюр по вопросам
    юриспуденции, международного права и международной политики. Имел за
    работу 4 ордена Ленина (больше, чем Тухачевский!), орден Трудового Красного
    Знамени и медали150.
    ГЛАВА 9. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ
    Кто съел виноград? Козлик.
    А что стало с козлом?
    Его съел кровожадный волк.
    А в волка выстрелило ружье.
    Ружье погибло от ржавчины.
    А ее съел беспощадный огонь.
    И у огня был враг — вода.
    И у того врага — СВОЙ ВРАГ.
    Из грузинской песни
    Итак, все крупные командиры, кого Ежов подозревал в измене, на кого он
    имел «данные», были арестованы. Хватали в следующем поряд138
    ке: Медведев — 14 августа 1936 г., Примаков — 14 августа 1936 г., Путна — 20
    августа 1936 г. (почти за год до Тухачевского!), Корк — 14 мая 1937 г., Фельдман
    — 15 мая 1937 г., Тухачевский и Эйдеман — 22 мая, Якир — 28 мая, Уборевич —
    29 мая. При этом Примаков и Путна обвинялись еще, помимо прочего, в тайной
    троцкистской деятельности.
    Расследование происходило исключительно быстрыми темпами и уложилось
    буквально в две недели
    Самым прославленным и удачливым следователем Ежова считался Ушаков
    (Ушиминский). В 1937 г. Ушакову был 41 год (1896—1938, чл. партии с 1930). Он
    родился в Киевской области, в еврейской семье. Его близких хорошо знал один из
    братьев Л. Кагановича, что очень способствовало карьере членов семьи.
    Участвовал в Гражданской войне. Командуя ротой под Нарвой, получил
    ранение в руку (1918). Работал в особом отделе ЧК, долго являлся тайным
    сотрудником. С 1930 г. — в кадрах ОГПУ-НКВД. Когда Леплевский, видный
    работник ОГПУ, перебрался из Киева в Москву (он был назначен начальником
    Особого отдела), как доверенный сотрудник, переехал туда с ним (декабрь 1936).
    Блестяще знал все виды оппозиционных кругов, в том числе и военных, так как
    долго вращался в них по заданию своего начальства. Его уровень был —
    командиры дивизий и начальники военных округов. Допросы Тухачевского вел
    уже в чине капитана. За образцовое выполнение важнейших заданий имел
    награды (орден Красного Знамени, орден Ленина).
    На предварительном следствии Ушаков старался «не за страх, а за совесть».
    Перелопачивая громадный материал показаний, он напоминал охотничью собаку,
    которая стремительно бежит по следу, боясь потерять его. Позже, сам находясь в

    положении подсудимого (оппозиции удалось его «свалить»!), с гордостью
    подчеркивал свои заслуги перед руководством страны: «Я восстановил Якира.
    Вернул его к прежним признательным показаниям, а Глебов был отстранен от
    дальнейшего участия в следствии. Мне дали допрашивать Тухачевского, который
    уже 26 мая сознался у меня. Я, почти не ложась спать, вытаскивал от него
    побольше фактов, побольше заговорщиков».
    Тухачевский, по словам Ушакова, дал показания 26 мая. Б. Викторов это
    изумительно интересное место даже не комментирует! А ведь оно исключительно
    ценно! Почему? Да потому, что маршал был арестован в Куйбышеве 22 мая.
    Неизвестно точно, устраивали ли ему первый допрос в Куйбышеве. Но весьма
    вероятно. Допрос на месте имел свои преимущества. Во-первых, все свидетели
    его поведения за время пребывания в Куйбышеве находились под рукой. Вовторых, можно было использовать эффект ареста («Меня, маршала, арестовали!
    Все! Крышка»). В первые часы ареста Тухачевский не выработал плана защиты на
    допросе, не знал еще, чем располагает следствие, и мог действовать лишь в духе
    вполне понятного, голословного отрицания. В день ареста Тухачевский находился
    в самом психологически неустойчивом положе139
    нии — происходил переход от великого почета к его утрате. Для следствия важно
    было получить от него первые показания еще до возвращения в Москву, до того,
    как о его аресте станет известно в столице, в Наркомате обороны, в
    Политуправлении РККА.
    Такую новость удержать в секрете было невозможно! И никто не сомневался,
    что из Куйбышева, от сторонников Тухачевского, сразу последуют секретные
    кодовые звонки в разные стороны — другим виднейшим сторонникам оппозиции.
    Б. Викторову кажется невероятным, что в папках с делом о заговоре не было
    протоколов с допросами, помеченными днем ареста. Он пишет: «Вот что сразу
    обратило на себя внимание: несоответствие дат арестов с датами первых
    допросов, которые были учинены спустя несколько дней. Не могло же быть так,
    чтобы арестованных не допрашивали? Предположили, что допросы велись, но
    показания не устраивали тех, кто возбудил это дело. Показания, безусловно, были
    нужны, но какие? Только и только признательные. Получить их надо было любой
    ценой».
    В таких рассуждениях нет никакой логики. Во-первых, непонятно, почему
    Сталину, Ежову и Вышинскому нужны были сразу признательные показания?
    Почему они не могли 3—4 дня подождать? У них имелось времени достаточно:
    они являлись несомненными победителями, сидели крепко, им некого было
    бояться (новым командующим в Московском военном округе фактически уже
    стал вполне надежный человек — знаменитый глава Первой конной армии —
    маршал С. Буденный!). Во-вторых, конечно, могло быть и так, что арестованных в
    первые дни не допрашивали по психологическим соображениям: давали
    подумать, вели с ними лишь небольшие разъяснительные беседы, убеждая покаяться. В конце концов — устраивать допрос сразу или через несколько дней —
    это вопрос лишь следственной тактики, которая всегда меняется в зависимости от
    личности подсудимого. Гораздо важнее было сделать так, чтобы «задержанный»
    сам рвался на допрос! В-третьих, арестованные, по крайней мере часть их,
    несомненно, давали первые показания еще до привоза их в Москву. Поэтому
    торопиться с новыми допросами не было необходимости, требовалось осмыслить
    полученные данные и проверить их.
    Викторов достаточно прозрачно намекает, что раз на некоторых протоколах
    имелись серо-бурые пятна (следы капель крови, как установлено судебно-

    химической экспертизой), то, значит, дело ясное: обвиняемых хлестали по щекам,
    пытали, и они подписывали лживые протоколы против воли.
    Для доказательства этого тезиса приводятся отрывки из показаний
    следователя Ушакова, данные позже следственной комиссии:
    «Мне дали допрашивать Тухачевского, который уже с 26 мая сознался у меня.
    Я, почти не ложась спать, вытаскивал от них (Тухачевского и Якира. — В.Л.)
    побольше фактов, побольше заговорщиков. Даже
    140
    в день процесса я отобрал от Тухачевского дополнительные показания об участии
    в заговоре Апанасенко и других»151.
    «Вызвал Фельдмана в кабинет, заперся с ним в кабинете, и к вечеру 19 мая
    (т.е. всего через три дня после ареста. — В.Л.) Фельдман написал заявление о
    заговоре с участием Тухачевского, Якира, Эйдемана и других».
    Эти примеры мало убедительны. Пятна крови могли появиться на протоколах
    самым банальным и случайным образом: следователь чинил карандаш и случайно
    порезался, у него самого от яростного раздражения и душевного напряжения
    вдруг пошла носом кровь. А могло быть и так, что эти пятна заинтересованное
    лицо «посадило» на бумагу много позже. То, что следователь на 8 часов заперся с
    Фельдманом в кабинете для разговора о его тайной деятельности, а к вечеру он
    написал заявление «о заговоре с участием Тухачевского, Якира, Уборевича и
    других», — это еще не доказательство, что он его там избивал резиновой
    дубинкой или чем-нибудь подобным! Да и вряд ли Фельдман выдержал бы восемь
    часов избиений! Сама длительность допроса говорит как раз об обратном:
    следователь держался «в рамках», будучи опытным психологом, терпеливо
    убеждал, давал всякие обещания, яро поносил Тухачевского, как вполне
    изобличенного, вкрадчиво советовал подумать о себе и семье.
    Упорнее всех отстаивал на следствии свою невиновность Примаков. Все
    обвинения он категорически отклонял, указывая на их, по его мнению,
    абсурдность, ссылаясь на свою безупречную революционную биографию. Только
    одно слабое место в ней имелось: в период дискуссии 20-х годов он вел открытую
    агитацию среди своих бойцов и командиров в пользу Троцкого. В остальном же
    действительно было придраться трудно. Отец его Марк Григорьевич (ум. в 1921)
    происходил из казаков. Был владельцем хутора, занимался сельским хозяйством, а
    одновременно около 30 лет учительствовал в соседнем селе. Имел 4-х сыновей и
    прислугу из женщин для домашних работ. Виталий рос под влиянием деда,
    запорожского казака, постоянно вспоминавшего Сечь и казацкие походы. Кончил
    сельскую школу и Черниговскую гимназию. За неукротимый характер товарищи
    звали его «печенегом». Находился в большой дружбе с семейством знаменитого
    украинского писателя М. Коцюбинского. Его сыном Юрием (позже известным
    деятелем советского правительства на Украине) был привлечен к работе в
    молодежной революционной организации. С 1913 г. считал себя социалдемократом, с января 1914 г. — большевиком, руководил рабочими кружками,
    вел революционную работу среди солдат гарнизона. За агитацию против войны
    был осужден на вечную ссылку в Сибирь (февраль 1915). Февральская революция
    освободила его. Работал сначала в Чернигове, потом в Киевском большевистском
    комитете, затем снова в Чернигове, где по партийному заданию вступил рядовым
    в полк. С этого начинается его стремительная карьера: избран делегатом II
    Всероссийского съезда Советов,
    141
    затем во ВЦИК, участвует в штурме Зимнего дворца, в Харькове, по поручению
    ВЦИК организует полк Червоного казачества, которой скоро становится крупной
    силой и приобретает громкую славу. Занимает посты командира полка, бригады,

    дивизии, корпуса (с ноября 1920). Потом он начальник Высшей кавалерийской
    школы в Ленинграде (1924— 1925), командир Уральских стрелковых корпусов,
    военный атташе (Япония, Афганистан), заместитель командующего в округах
    (Северо-Кавказский, Ленинградский). Работу свою любил, отличался высокой
    квалификацией и громадной работоспособностью. Сам о себе говорил: «Для себя
    считаю желательной военную работу в коннице. Люблю кавалерийское дело».
    (Автобиография. — В кн.: Червоное казачество. Воспоминания ветеранов. М.,
    1969, с. 15.)
    Под стать командующему, человеку большого ума и храбрости (о чем
    свидетельствовали 3 ордена Красного Знамени), были и другие командиры и
    бойцы, среди которых с течением времени стал преобладать еврейский элемент.
    Заместителем Примакова в полку и бригаде, затем начальником тыла,
    помощником начальника разведотдела, имевшим 16 (!) ранений, был А.
    Багинский. Рядом же находился, как ближайший помощник, брат Владимир
    (1899—1941), ставший чуть позже командиром 1-го полка. Награжденный
    орденом Красного Знамен и Почетной грамотой ВЦИК, он погиб в
    Отечественную войну на фронте. С. Туровский, сын крупного предпринимателя,
    друг по черниговскому подполью, занимал посты начальника штаба бригады,
    дивизии, корпуса. Командиром батареи был М. Зюк (Нехамкин), адъютантами —
    Б. Кузьмичев и Ф. Пилипенко. В боях люди росли и мужали, непрерывно
    выдвигалась новые командиры, проявлявшие большую храбрость и смекалку.
    Командирами 1-го полка (Мариупольского) были также рабочий и унтер-офицер
    П. Григорьев, имевший два ордена Красного Знамени, Ф. Спасский, Л. Беспалов,
    И. Никулин. Вторым полком (Бердянским) командовали бывший кузнец П. Потапенко, участник вооруженного восстания в Горловке, старый большевик,
    побывавший на каторге в страшном Орловском централе, за ним — А. ГендеРоте. Третьим полком (Криворожским) командовал В. Федоренко — родом из
    крестьян, подпрапорщик, георгиевский кавалер, И. Щербаков, родом тоже из
    крестьян, бывший гусар. Эти полки составляли первую дивизию.
    Из корпуса Примакова вышли позже знаменитые советские военачальники:
    — П. РЫБАЛКО (1894—1948, чл. партии с 1919) — маршал бронетанковых
    войск, дважды Герой Советского Союза, кончивший в 1934 г. Академию им.
    Фрунзе, считался лучшим танковым генералом;
    — П. КОШЕВОЙ (1904—1976, чл. партии с 1925) — маршал, дважды Герой
    Советского Союза. В РККА он с 1920 г. (воевал рядовым против белой Польши и
    банд на Украине). До Отечественной войны был командиром взвода в
    Московском военном округе (1923—1924), команди142
    ром эскадрона, начальником полковой школы в особой кавалерийской дивизии,
    начальником штаба полка, начальником штаба кавалерийской дивизии
    Забайкальского военного округа, с февраля 1940 г. — командир стрелковой
    дивизии. Окончил кавалерийскую школу (1927), Военную академию им. Фрунзе.
    (См.: Люди бессмертного подвига. М., 1975; Василевский А. От красноармейца до
    Маршала Советского Союза. — «Военно-исторический журнал». 1974, № 12);
    — И. ПЕРЕСЫПККИН (1904—1978, чл. партии с 1925) — маршал войск
    связи. В РККА с 1918 г. В Гражданскую войну — красноармеец (на Южном
    фронте). С 1920 г. — в железнодорожной милиции, политрук эскадрона (с 1925),
    военком, командир эскадрона связи 1-й кавалерийской дивизии. С 1937 г. —
    военный комиссар НИИ связи, с января 1938 г. — военный комиссар, с марта
    1939 г. — зам. начальника управления связи РККА, С 1939 по 1944 г. — нарком
    связи СССР. Окончил военно-политическую школу (1924), военную
    электротехническую академию РККА (1937). Награжден 4 орденами Ленина,

    орденом Октябрьской революции, 2 орденами Красного Знамени, орденом
    Кутузова, орденом Красной Звезды, иностранными орденами. (О нем: И.Т.
    Пересыпкин. Связь сердец боевых. Автобиографический очерк. Донецк, 1974; Он
    же. Военная радиосвязь. М., 1962; Он же. Радио на службе обороны страны. М.,
    1946.)
    — С.А. ХУДЯКОВ (1902—1950, чл. партии с 1924), Худяков — псевдоним,
    на деле он — армянин), родился в Азербайджане, маршал авиации (с 1944). В
    РККА с 1918 г. Был в Красной Гвардии. В Гражданскую войну командовал
    взводом и эскадроном. Затем: начальник полковой школы (с 1924), начальник
    штаба кавполка (1928—1931), начальник оперативного отделения штаба
    авиабригады (с 1936), начальник оперативного отделения штаба ВВС (с 1937),
    начальник тыла управления ВВС (с 1938), начальник штаба ВВС Белорусского
    военного округа (с 1940). Окончил: кавалерийские курсы усовершенствования
    комсостава (1922), Военно-воздушную академию им. Жуковского (1936).
    Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, двумя орденами
    Суворова, орденом Кутузова, орденом Красной Звезды152.
    Что можно сказать по поводу этих биографий? Удивительно быстрый
    должностной рост Пересыпкина и Худякова начинается, как видим, после 1937 г.
    Это является несомненным доказательством, что они делом доказали Сталину
    свою преданность и стойкость. А что это означало в тех условиях? Только одно:
    надо было за кулисами, входя в сталинское меньшинство в корпусе Примакова,
    вести со своим начальником и его окружением яростную борьбу и поставлять
    Буденному и Ворошилову необходимую секретную информацию о кознях врагов.
    Оба по должностям имели к тому самые блестящие возможности (Пересыпкин —
    военный комиссар НИИ связи, Худяков — начальник оперативного отделения
    штаба ВВС!). И нет сомнения, что оба сильно помогли провалу дел оппозиции в
    корпусе Примакова и победе Сталина в
    143
    борьбе с Тухачевским. Именно поэтому оба получили вожделенные звания
    маршалов в самом расцвете сил: Пересыпкин в 40 (!) лет, Худяков — в 42 года.
    Тогда как имевшие значительно меньшие заслуги Кошевой — лишь в 64 года, а
    Рыбалко — в 50 лет! Разная степень заслуг дала совершенно разные результаты
    на карьерной стезе. Было бы очень интересно познакомиться с подробностями
    этой закулисной борьбы, столь типичной для той сложной эпохи!
    Остается сказать еще пару слов о И. Минце (чл. партии с 1917), будущем
    известном советском историке и академике. В корпусе Примакова он был его
    помощником и возглавлял всю политработу. Политработой в РККА он занимался
    с 1918 по 1920 г. В 1926 г. кончил Институт красной профессуры. Находился на
    преподавательской и научной работе (зав. кафедрами, профессор Академии
    общественных наук, председатель научного совета АН СССР по комплексной
    проблеме «История Октябрьской революции»). Написал много книг и статей.
    Направления работ: Октябрьская революция, интервенция и контрреволюция,
    Гражданская война, международная дипломатия. Лауреат Государственной
    премии (1943—1946). Академик (1946). Роль Минца в борьбе с оппозицией (в
    научной и военной среде) ждет еще своего исследователя. Но можно не
    сомневаться, что она была очень значительна, учитывая, до каких высот он сумел
    по части карьеры подняться.
    Конечно, и Примаков не был обойден за свою деятельность наградами. И
    вдобавок к орденам имел за фронтовые успехи золотой портсигар с надписью от
    своего командарма Уборевича, а от Киевского губревкома — Почетное Красное
    Знамя и золотые часы с хвалебной надписью.

    Как шли его допросы? Арестовали Примакова 20 августа, первый допрос
    состоялся 25 августа, затем еще два (31 августа, 23 сентября); ему устраивались
    различные очные ставки, в том числе с Радеком. В итоге последовал ряд
    признаний, грозивших смертным приговором:
    1. Что он состоял в секретной троцкистской военной организации с 1926 г.
    2. Что встречался с сыном Троцкого Л. Седовым в Германии, когда работал
    там военным атташе.
    3. Что получил через него от Л.Д. задание о проведении терактов — против
    Сталина и Ворошилова.
    Затем следуют восемь месяцев перерыва, нахождения в Бутырской и
    Лефортовской тюрьмах, некоторое время он находится в тюремной больнице изза болезни желудка (понятно, что на нервной почве). В феврале 1937 г. один раз
    он получает денежный перевод (50 руб.). В мае — июне 1937 г. Примаков
    допрашивается еще несколько раз, в связи с арестами главной группы
    руководителей предполагавшегося заговора. Вину свою, как следует из
    протоколов и стенограммы, признал полностью. Сопротивлялся он, однако,
    отчаянно. А. Авсеевич, бывший тогда начальником отделения НКВД, во «времена
    Хрущева», на допросе в проку144
    ратуре показал (05.07.1956): «Я вызывал их (Примакова и Путну. — В.Л.) по
    десять—двадцать раз. Помимо вызовов на допросы ко мне, они неоднократно
    вызывались к Ежову и Фриновскому».
    Якир допрашивался в Москве всего 4 (!) раза: 30 мая (арестован 28 мая), 3, 5 и
    7 июня. Сначала — все отрицал с возмущением. На очной ставке с обличавшим
    его Корком (30 мая) он говорил: «Я знал всегда, что Корк очень нехороший
    человек (!), чтобы не сказать более крепко, но я никогда не мог предположить, что
    он просто провокатор». Тогда допрос ему устраивает сам Ежов.
    И вечером следующего дня он пишет о своей сдаче: «Я не могу больше
    скрывать свою преступную антисоветскую деятельность и признаю себя
    виновным вина моя огромна; я не имею никакого права на снисхождение».
    1 июня он дает письменные показания с признанием во всем и пишет о своем
    раскаянии. (Где они? Куда их спрятали?) 5 и 7 июня он углубляет прежние
    показания по разным вопросам и лицам. 10 июня он посылает письмо на имя
    Ежова (30 страниц машинописного текста), где содержится такое заверение: «Я
    все сказал. Мне кажется, я снрва со своей любимой страной, с родной Красной
    Армией». Он излагает в письме разные мысли по вопросам армейской жизни и
    работы, высказывает опасение, что из-за его близости ко многим командирам, на
    местах может возникнуть «обстановка недоверия», что станет выдвигаться масса
    лживых обвинений.
    Что побудило Якира к откровенным показаниям? Пытки? Да нет, в них не
    было никакой необходимости. Сбивали с позиции захваченные документы,
    которые говорили о заговоре, свидетельские показания коллег и показания
    собственной жены — 37-летней Сарры Лазаревны Якир. Она прошла вместе со
    своим мужем Гражданскую войну, была шифровальщицей в штабе 45-й дивизии,
    вошедшей потом в состав 1-й Конной армии. Затем работала в Осоавиахиме,
    рядом с Эйдеманом, наконец, занимала пост начальника шифровального отдела в
    штабе Киевского военного округа. И, разумеется, работала в Киевском
    управлении НКВД, имея чин капитана. Именно она находится под наибольшим
    подозрением, что через нее шла секретная переписка с Троцким, находившимся в
    Мексике. Шифрованные письма оттуда шли в советское посольство в Германии и
    через советника посольства, сторонника Троцкого, пересылались в военный отдел
    ЦК КП(б(У в Киев. Оттуда специальный курьер, тоже сторонник оппозиции,

    переправлял их в руки жены Якира, а она передавала собственному мужу. Такая
    сложная система пересылки писем должна была гарантировать максимальное сохранение незапятнанными политические ризы Якира, который будто бы являлся,
    согласно официальным выступлениям, непримиримым противником Троцкого.
    Однако всем хорошо известно, что официальные речи часто не соответствуют
    тому, что думает человек в действи145
    тельности. Достаточно посмотреть на речи и дела Н. Хрущева, А. Микояна и
    многих-многих других.
    Опрашивали по тайным делам Якира, конечно, и его командиров. И не все
    считали возможным его защищать. Припоминали много интересного. Где они
    ныне, эти показания?! Почему до сих пор не напечатаны? Но особенно
    убийственную роль сыграли материалы, связанные с комдивом Д. Шмидтом
    (1895—1937, чл. партии с 1918), близким другом и подчиненным Якира. Шмидт,
    арестованный 9 июля 1936 г., вместе с тремя своими коллегами попал под
    воистину страшные обвинения. По утверждению следствия, была создана
    тщательно законспирированная троцкистская боевая группировка, состоявшая из
    четырех человек. Входили в нее следующие лица: Голубенко Н.В. (1898—1937,
    чл. партии с 1914), бывший член РВС 3-й Украинской армии, председатель
    повстанческого комитета в Одессе (1918), политический комиссар 45-й стрелковой дивизии, большой друг Якира, который называл его в обиходе просто Коля;
    второй — сам Шмидт; третий — майор Б. Кузьмичев, игравший роль личного
    адъютанта Примакова. У него, как легко догадаться, была вполне респектабельная
    биография. Он участник Октябрьской революции в Москве. В Гражданскую
    войну — командовал в войсках Примакова (Червоные казаки). Последняя его
    должность — начальник штаба авиационной бригады; четвертый — комкор,
    латыш А. Лапин (1899— 1937, чл. партии с 1917), помощник командующего
    Белорусским военным округом и ОКДВ по ВВС.
    Всю четверку следствие обвиняло в том, что они готовили покушение на К.
    Ворошилова, своего наркома, во время Киевских военных маневров — в местном
    Театре оперы и балета или в кабинете самого Якира. Попавшим под такое
    обвинение на следствии пришлось весьма круто. Якир со своей стороны пытался
    выручить сначала Голубенко, потом Шмидта. Ради последнего он специально
    прилетел в Москву, встречался с Ворошиловым, потом с Ежовым, затем добился
    личной встречи со Шмидтом. По словам сына Якира, у Шмидта будто бы был вид
    «марсианина»153. Однако это не помешало ему все обвинения отрицать и тут же
    вручить Якиру-отцу записку для Ворошилова (автор воспоминаний не говорит,
    была ли она написана предварительно, или в присутствии Ежова). Разумеется,
    текст записки не приводится. Понятно, почему! «Марсианин» (т.е. находящийся
    под гипнозом или принявший дозу некоего «лекарства») не способен писать
    вполне разумные записки! Но вот ее текст из одной поздней работы:
    «Дорогой Климентий Ефремович! Меня арестовали и предъявили
    чудовищные обвинения, якобы я — троцкист. Я клянусь Вам всем для меня
    дорогим — партией, Красной Армией, что я ни на одну миллионную не имею
    вины, что всей своей кровью, всеми мыслями принадлежу и отдан только делу
    партии, делу Сталина. Разберитесь, мой родной, сохраните меня для будущих
    тяжелых боев под Вашим начальством!»154 Похоже ли это на записку
    «марсианина»?! Нисколько!
    146
    как реагировал на данное письмо (почему-то не датированное!) Ворошилов? Ведь
    он-то Шмидта хорошо знал? А вот как (это говорилось через четыре месяца после
    ареста Шмидта, на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г.):

    «Как видите, в этом хотя и кратком письме, но сказано все, ничего не
    упущено. Предатель Шмидт, с достойной двурушника циничностью, даже
    заботится о том, чтобы я был его начальником «в будущих тяжелых боях». А
    через месяц этот наглец, будучи уличен фактами, сознался во всех своих подлых
    делах, рассказал во всех подробностях о своей бандитской и контрреволюционной
    работе»155.
    Разумеется, сочинил Шмидт, после предварительного следствия, и письмо
    Сталину, тоже не имеющее даты, но, судя по содержанию, написанное в конце
    предварительного следствия. Это письмо — по своей фальсификаторской
    привычке — поклонники Тухачевского тоже не желают полностью приводить! А
    оно очень интересно и многозначительно (даже в приводимом «усеченном» виде):
    «Все обвинения — миф. Показания мои — ложь на 100%. Почему я давал
    показания, к этому мало ли причин. Я у Вас прошу не милости. После моего
    разговора с Вами совершить какое-нибудь преступление перед партией, это было
    бы в меньшей мере вероломство. Пишу я Вам зная, что Вы можете все проверить.
    Дорогой Сталин! Самое основное, что я ни в чем не виновен. Честному человеку,
    бойцу и революционеру не место в тюрьме»156.
    Возникает вопрос: а где они, эти «лживые показания» Шмидта? Почему до
    сих пор не опубликованы и публично не опровергнуты? И где биография
    Шмидта, вполне исторического лица, которое заслуживает большого интереса?
    Так называемые «демократы» должны были бы опубликовать эту биографию уже
    30 лет назад, а также сборник его писем и воспоминаний о нем.
    Можно сказать, наибольшую услугу Шмидту оказал близко знавший его
    советский дипломат А. Бармин, сторонник Троцкого, бежавший на Запад. Ввиду
    исключительности материала здесь его придется привести:
    «Впервые я встретился со Шмидтом на ступеньках академии в сентябре 1920
    года. Его энергичное, тщательно выбритое лицо окаймляла аккуратная
    «флотская» бородка такого типа, какую сейчас носит Радек. У него были тонкие
    губы и пронзительный взгляд. На голове его была папаха, лихо сдвинутая
    набекрень, как это принято у конников на юге. Голубую гимнастерку украшали
    два ордена Красного Знамени, по тем временам — очень редкое военное отличие
    — даже среди хорошо известных военачальников Красной Армии. Он был
    подпоясан кавказским ремешком, с которого свисали серебряные украшения. На
    поясе в ножнах висела большая инкрустированная кривая сабля. Он еще не
    вполне оправился от полученной раны и, прихрамывая, опирался на трость.
    Двигался медленно и чувствовал себя в Москве не совсем в своей та147
    релке. Это был типичный командир революционной эпохи, воплощение энергии,
    как туго натянутая тетива лука.
    Как и многие, Шмидт был выдвинут революцией из деревенской
    безвестности в первые ряды революционной армии. Он был сыном бедного
    еврейского сапожника и, если бы не революция, вероятно, пошел бы по стопам
    отца, растрачивая всю свою огромную энергию на мелкие проказы и деревенские
    предприятия. Социальная буря раскрыла огромное число талантов, позволив
    тысячам людей проявить свои способности лидеров в национальном масштабе. В
    начале революции Шмидт поступил на флот, но когда одна половина российского
    флота вмерзла в балтийский лед, а вторая была затоплена в Черном море, чтобы
    не попасть в руки немцев, матросы превратились в солдат. Шмидт стал командиром одного из ударных отрядов, который был грозой для белых.
    Обнаженные до пояса, опоясанные крест-накрест пулеметными лентами
    отважные красноармейцы шли во весь рост на врага под жестоким огнем,
    забрасывая его гранатами. Они наводили ужас на белых, которые прозвали их

    «красными дьяволами». В конце концов Шмидт решил превратить своих моряков
    в конников, и его отряд стал известен по всей Украине. Молодые крестьяне
    валили к нему валом, и вскоре его отряд вырос до размеров полка, а затем
    бригады.
    Шмидт проучился в академии два года, и это были годы упорных занятий.
    Мы стали большими друзьями. Он отличался беззаветной храбростью, был
    скромен, целеустремлен, любил шутки, был по-детски сентиментален. Его
    характер сложился в суровой военной обстановке, и таким он остался до конца
    своих дней.
    Мы часто проводили вместе вечера в его маленькой комнатке на Тверской
    улице. Его очаровательная жена Валентина угощала нас чаем и тем, что в те дни
    могло сойти за пирожное. Дмитрий Шмидт рассказывал о героических делах тех,
    кто воевал рядом с ним, о моряках, ставших кавалеристами, чтобы драться с
    немцами, белыми, петлюровцами и всякого рода бандами, которые даже не знали,
    за кого или против кого они боролись.
    Мне запомнился один из его рассказов.
    — В тысяча девятьсот девятнадцатом году город Каменец-Подольский на
    границе с Австрией, — говорил он, — был окружен мародерствующими бандами.
    Население города буквально стонало от разбоя. Тогда я решил, — сказал Шмидт,
    — прорваться туда и оборонять город любой ценой. Трудно было навести
    порядок, но другого было нам не дано. Стены города мы обклеили
    прокламациями, в которых угрозы чередовались с обещаниями защитить город. И
    город мы удержали.
    В Каменец-Подольске у Шмидта состоялась встреча с народным комиссаром
    обороны Советской Венгрии Тибором Самуэли, который самолетом направлялся
    в Москву. Возможно, это впоследствии и явилось существенным фактором в
    назначении его командующим ударной группировкой. Именно этой группировке
    предстояло через границы
    148
    Польши и Румынии прийти на помощь венгерской революции. Как я тогда узнал,
    Шмидта нисколько не смущала перспектива прорыва через две границы. Я
    убежден, что он всегда жалел о том, что приказ о наступлении так и не был отдан.
    Красный Будапешт пал слишком быстро... Спустя несколько лет после окончания
    академии я снова услышал о Шмидте, который в это время служил в Минске.
    Один из старших офицеров оскорбил его жену, и Шмидт, всадив пулю в живот
    обидчику, спустил его с лестницы. Обидчик выжил, и скандал замяли.
    В период 1925—1927 годов Шмидт присоединился к оппозиции. Он приехал
    в Москву на съезд партии как раз в тот момент, когда было объявлено об
    исключении из партии троцкистской оппозиции. Он был одет, как обычно, в
    форму своей дивизии: большая черная бурка, пояс с серебряными украшениями,
    огромная сабля и папаха набекрень. Выходя вместе с Радеком из Кремля, он
    столкнулся со Сталиным. Политические страсти в тот момент были накалены.
    Сталин активно интриговал в партийных делах, но ему еще не удалось подчинить
    себе партию.
    Шмидт подошел к нему и начал полушутя-полусерьезно поносить его, как
    только может делать это настоящий солдат, то есть такими словами, которые надо
    слышать, чтобы поверить в это. А под конец сделал вид, что обнажает шашку, и
    пообещал Генеральному секретарю когда-нибудь отрубить ему уши.
    Сталин выслушал обиду, не проронив ни слова, с бледным лицом и плотно
    сжатыми губами. В то время он решил проигнорировать оскорбление, нанесенное
    ему Шмидтом, но нет никакого сомнения в том, что десять лет спустя, с началом
    чисток в 1937 году, он все это вспомнил. Шмидт был одним из первых

    исчезнувших офицеров Красной Армии. Его обвинили в терроризме. Никаких
    признаний от него не добились, и он был расстрелян без суда»157.
    Вывод из приведенного материала может быть только один: человек с такими
    взглядами и чертами характера, что бы там ни говорили, способен был на многое,
    в том числе и на самые крайние поступки! Напомним, что за Гражданскую войну
    он имел два ордена Красного Знамени, а их просто так не давали!
    Теперь становится понятным, почему Якир с такой энергией старался
    выручить его: он слишком много знал, и оставлять его в руках Ежова было
    равносильно самоубийству!
    Уборевич также не хотел признавать свою вину. Его козырная карта —
    опубликованные в советских газетах хвалебные отзывы генерала Лужи (1891—
    1944), командира корпуса, главы чешской военной делегации, побывавшей на
    Белорусских военных маневрах (1936). Встретившись с корреспондентом одной
    из советских газет, генерал поделился своими впечатлениями о проходивших
    недавно маневрах:
    «Командный состав войск Белорусского военного округа показывает высокую
    степень тактической и технической подготовки, большую физическую
    неутомимость, высокий моральный уровень и преданность
    149
    своей родине. Ваш командный состав быстро решает сложные задачи
    современного боя. Красная Армия обладает тем, что считается самым ценным во
    всякой армии, — прекрасными кадрами».
    Корреспондент спросил генерала:
    «Каково ваше мнение о техническом оснащении Красной Армии?»
    Чешский генерал ответил:
    «Красная Армия богато насыщена самой современной техникой. В этом
    отношении она является, по моему мнению, самой передовой армией в мире. В
    настоящее время нет другой армии, которая могла бы сравниться в отношении
    технического оснащения с Красной Армией.
    На маневрах Белорусского военного округа мы видели много интересного, и
    последнее мы постараемся использовать в своей армии, а также и опыт этих
    маневров» (Документы и материалы по истории советско-чехословацких
    отношений. М., 1978, т. 3, с. 276—277).
    На этот аргумент, который Уборевич считал «неубиенным», его противники
    отвечали, что чешский генерал — по политическим соображениям — все
    намеренно преувеличил, и в действительности дела обстоят вовсе не так радужно.
    После нескольких допросов сильно сникший Уборевич все же признал свою
    вину. Пункты его признаний таковы:
    1. Сочувствовал правым;
    2. Политику коллективизации считал неправильной;
    3. Политику Ворошилова в армии не одобрял;
    4. В заговоре участвовал;
    5. Лично вовлек в него 12 командиров своего округа;
    6. Готовил вместе с другими поражение Красной Армии в предстоящем
    военном конфликте.
    На этих допросах Уборевичу пришлось, конечно, несладко. И это вполне
    понятно: ведь он командовал Белорусским военным округом, который закрывал
    границу на самом решающем участке, поэтому подозрения против него были
    вполне естественными, а кроме того имелись, конечно, и агентурные данные,
    полученные от зарубежной военной разведки и разведки НКВД.
    Неизвестно, нашелся ли в тех условиях хотя бы один человек, который мог
    свидетельствовать в его пользу. Вся беда была в том, что если бы даже такие

    люди находились, то они сами были под подозрением, как тайные участники
    оппозиции. Характерным примером в этом смысле мог служить будущий Герой
    Советского Союза и маршал Советского Союза К. Мерецков. С 1932 по 1937 г. он
    был в Белорусском военном округе начальником штаба округа. По возрасту
    между ним и его начальником разница была всего полгода, но Уборевич проделал
    совершенно исключительный путь и в военной среде пользовался громадным
    уважением. Его высоко ценили и восхваляли немецкие генералы. Было даже
    время, когда считали, что именно он заменит Ворошилова на посту наркома
    обороны.
    150
    Став Героем советского Союза и маршалом СССР, Мерецков в своей книге
    «На службе народу» (Москва, 1969) вспомнил крупнейших деятелей армии и о
    своем бывшем начальнике отозвался в высшей степени похвально:
    «Этот человек сыграл в моей жизни огромную роль. Я проработал с ним
    около пяти лет, и годы эти — целый новый период в моей службе. Не скажу, что
    только я один находился под его влиянием. Все сделанное Уборевичем:
    воспитанные, выращенные и обученные им командиры разных рангов; его
    методология работы; все, что он дал нашей армии, — в совокупности не может
    быть охарактеризовано иначе как оригинальная красная военная школа,
    плодотворная и поучительная. Когда мы познакомились, мне шел уже 32-й год. Я
    занимал довольно высокую военную должность и мог считаться сложившимся
    человеком. И все же ни один (!) военачальник раньше (да, пожалуй, и позже) не
    дал мне так много, как Иероним Петрович. Его интересное и богатое творческое
    наследие, недостаточно, к сожалению, изученное у нас специалистами,
    заслуживает самого пристального внимания». (С. 92—93.)
    В других местах Мерецков отмечает: «Он непрерывно рос сам, а вместе с ним
    росли и мы». (С. 104.)
    «Свои действия и поступки он рассчитывал буквально до минуты». (С. 101.)
    Очень хорошо отзывается Мерецков и о Блюхере: «Как военачальник, Блюхер
    во многом напоминал мне Уборевича». (С. 122.)
    Более удивительно другое его утверждение: «В целом Уборевич был чуть
    собраннее, пожалуй, чуть организованнее; Блюхер человек более размашистый,
    более открытый. Но им обоим было присуще такое качество полководца, как
    широта мышления». (С. 122.)
    Таков взгляд Мерецкова на Уборевича. Конечно, в то тяжелое время отзыв
    подобного рода мог бы оказать какое-то положительное воздействие, но спасти
    Уборевича вряд ли смог бы. Что Уборевич хороший, или даже отличный
    военачальник (градации были разные), — этого никто не отрицал. Но ведь речь
    шла вовсе не о том. Речь шла о тайном политиканстве, о секретных зарубежных
    связях, о том, какие важные сведения передавались за рубеж. А такие вещи знали
    очень и очень немногие.
    Фельдман был арестован 15 мая, а уже 19 мая написал заявление на
    Тухачевского, Якира, Уборевича, Эйдемана и ряд других командиров. Узнав, что
    Якира и Уборевича арестовали без всякого сопротивления с их стороны, понял,
    что все потеряно, а поэтому надо спасать собственную голову. И вот 31 мая он
    пишет весьма любопытное письмо своему следователю Ушакову, которое, как
    очень важный документ (это не «воспоминания»!), до сих пор лицемерно
    замалчивалось: «Изложив вам все факты, о которых я вспомнил за последние дни,
    прошу вас, т. Ушаков, вызвать меня лично к вам. Я хочу через вас или т.
    Леплевского передать НКВД тов. Ежову, что я готов, если это нужно для Красной
    Армии, выступить перед кем угодно и где угодно и рассказать все, что
    151

    знаю о военном заговоре. И это чистилище (как вы назвали мою очную ставку с
    Тухачевским) я готов пройти, показать всем, которые протягивают мне руку
    помощи, чтобы вытянуть меня из грязного омута, что вы не ошиблись, определив
    на первом допросе, что Фельдман не закоренелый непоправимый враг, а человек,
    над коим стоит поработать, потрудиться, чтобы раскаялся и помог следствию
    ударить по заговору. Последнее мое обращение прошу передать и тов.
    Ворошилову.
    Б. Фельдман
    31.05.1937».
    (Хорев А. Как судили Тухачевского. — «Красная Звезда». 17.04.1991, с. 4.)
    Сам Тухачевский на первом допросе 25 мая отрицал все, и с возмущением. Но
    после трех очных ставок решил изменить линию поведения. И уже 26 мая (!)
    пишет своему следователю Ушакову такую записку: «Мне были даны очные
    ставки с Примаковым, Путна и Фельдманом, которые обвиняют меня как
    руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить
    мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также
    обвиняют меня158. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего
    утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно и других лиц заговора».
    26 же числа он пишет Ушакову показания на 6,5 страницах и заявление Ежову на
    одной странице. Показания двух свидетелей, Корка и Эйдемана, ему предоставили. И тогда он понял: «Все пропало!»
    Наркому НКВД бывший маршал писал: «Будучи арестован 22 мая, прибыв в
    Москву 24, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26 мая, заявляю, что признаю
    наличие антисоветского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь
    самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого
    из его участников, ни одного факта и документа». (Итак, следствие получило от
    Тухачевского какие-то документы! Вот факт! — В.Л.)
    «Основание заговора относится к 1932 году. Участие в нем принимали:
    Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна и другие, о чем я подробно покажу
    дополнительно».
    Эти признания совершенно сокрушили Ворошилова. До сих пор он всеми
    способами отчаянно боролся за Тухачевского. Но теперь, когда торжествующий
    Ежов, в присутствии Сталина, Молотова, Кагановича и Калинина, представил ему
    свой гнусный документ, сопротивляться дальше было невозможно. Приходилось
    уже бояться за собственную голову и покорно принимать брань коллег за то, что
    «выдвинул этого сукиного сына и дал ему слишком много воли». В этот же день
    (26 мая) Воршилов скрепя сердце подписал приказ об увольнении Тухачевского
    из РККА, что до сих пор тормозил изо всех сил, и, чтобы отключиться от
    тягостных мыслей, с горя напился.
    Удивляться такому обороту событий никак не приходится. Тут имелись свои
    тонкости, не видные постороннему глазу. Ежов усиленно «ко152
    пал» под Ворошилова, считая его заклятым врагом: ведь «деревенщина Клим» не
    хотел ему подчиняться, закулисно оспаривал его решения, защищал своих
    офицеров и генералов от обвинений НКВД. С ним приходилось серьезно
    считаться: за ним стояла, по крайней мере, половина армии. Надо было любой
    ценой сокрушить его, чтобы самому реально стать вторым лицом в государстве.
    Ежов со своим заместителем Михаилом Фриновским разрабатывал разные
    варианты хитроумных планов, стараясь «свалить» конкурента. О Ворошилове
    распускались всякие скверные слухи, должные дискредитировать его. Ежов
    пытался подвести какую-нибудь «мину» через жену Ворошилова — Екатерину
    Давидовну Горбман (1887—1959, чл. партии с 1917). Она происходила из мно-

    годетной семьи (два брата, три сестры) немецких евреев, где сильны были
    сионистские настроения. Настоящее ее имя было Голда. Но, перебравшись из
    своего села Мардаровка в Одессу, там быстро изменила имя. Ходила в школу для
    взрослых, чтобы поднять уровень своего образования. И там познакомилась с
    Серафимой Гопнер (1880—1966, чл. партии с 1903), в будущем доктором
    исторических наук и Героем Социалистического Труда, верной сторонницей
    Ленина. Она и дала ей «путевку в революцию», а в 1917 г. и рекомендацию в
    партию.
    Екатерина Давидовна рано включилась в революционную борьбу, но сначала
    пошла не с большевиками. Другие знакомства в тот период оказались сильнее. И
    она работала в одной из организаций сионистов, а затем Бунда. За
    революционную деятельность, как член партии эсеров, побывала в ссылке
    (Архангельская губ., 1906). Ее главным занятием была вербовка молодежи в
    партию революции.
    Сама она работала белошвейкой, общалась с буржуазными кругами и шила
    платья для всяких состоятельных особ из купечества и дворянства. Общение с
    этими кругами наложило на нее заметный отпечаток — по части разговора,
    культуры и умения одеваться. Навыки шитья позже ей очень пригодилось: платья,
    которые приходилось носить, она шила сама. И после революции одно время
    обшивала своих близких.
    С Ворошиловым Екатерина Давидовна познакомилась еще в дореволюционный период, когда он был простым рабочим-клепальщиком на Луганском
    паровозостроительном заводе, где был построен первый в России паровоз. Эта
    молодая дама, прекрасно одетая, хорошо воспитанная, с большой начитанностью,
    пришлась очень по душе Ворошилову. Их связь укрепилась благодаря общности
    взглядов и революционной работе, а затем и ходом всей русской революции. Ее
    начитанность, умение просто растолковывать теоретические вопросы,
    увлекательно рассказать о работах Маркса и Энгельса, вызывая интерес к ним, —
    все это оказало на Ворошилова очень большое влияние. Позже он многократно
    обращался к работам этих революционных классиков и, к удивлению многих, был
    способен цитировать целые страницы из них наизусть.
    По условиям революционного времени Екатерина Давидовна во всех анкетах
    писала, что происходит «из семьи еврея-бедняка». На самом деле
    153
    это было совсем не так. Она происходила из древней семьи, очень состоятельной
    и торговой, где в ряде поколений занимались скупкой и перепродажей хлеба в
    больших масштабах и еще много чем, в зависимости от обстоятельств. Деревня
    Мардаровка на реке Кучурган (Одесская губерния), в которой обитала семья,
    являлась отнюдь не рядовой159. Во-первых, она находилась за чертой еврейской
    оседлости. Во-вторых, деревня имела громадные зарубежные связи, особенно с
    Турцией, откуда прибыли ее богатые основатели. В-третьих, ее название
    («Солнце солнц») говорит ясно о том, что она являлась с весьма давних времен
    еврейской резиденцией какого-то очень знатного лица и местом хранения статуи
    древнего божества, привезенного сюда из-за моря, после разрушения Вавилона
    персидскими войсками (538 г. до н.э.). Здесь находились самая настоящая
    крепость и святилище высокочтимого кумира. В Турции и ныне можно найти
    город Мардин («Место спуска солнца») — торговый центр на пути в город Мосул
    на реке Тигр, который в течение веков торговал скотом, хлебом, кожами, лесом,
    фруктами, металлом, оружием, ювелирными изделиями, восточными благовониями, различными рукописями на многих языках, рабами и прекрасными
    лошадьми. И в соседнем Азербайджане, на берегу Каспийского моря можно найти
    климатический курорт Мардакяны («Город зимнего солнца»), очень древнее

    поселение XIII в., и село Мардакерт («Поле бога Солнца»), Прежде и здесь было
    укрепленное имение какого-то знатного лица, от которого осталась высокая
    башня XIII в.
    Города эти живо напоминают о древневавилонском боге Мардуке («Солнце
    счастья»), покровителе города и царе местных богов (с XVIII в. до н.э.), боге
    весеннего солнца. Вавилон являлся крупным городом, ведшим международную
    торговлю. Там проживало множество евреев-торговцев, среди которых
    главенствовал торговый дом «Сыновья Эгиби». Эти многочисленные торговцы, в
    погоне за прибылью, многократно устраивали свои фактории в чужих землях.
    Поэтому неудивительно, что они добрались и до Северного Причерноморья, где
    прочно обосновались, по крайней мере, с XIII в., когда в Турции появились и
    укрепились новые господа. Это было кочевое племя огузов, ставшее вскоре
    называться «турками-османами».
    Все сказанное вполне ясно определяет путь еврейских торговцев (в том числе
    и предков Екатерины Давидовны): Палестина и Сирия — Турция — Австрия —
    Чехия — Германия — Польша — Украина и Россия. Были, конечно, и другие
    пути — через Кавказ и по Волге160.
    Екатерина Давидовна делала свою карьеру вместе с Ворошиловым в качестве
    его жены (1912), проходя различные ступени: была членом Женсовета Первой
    Конной армии, заведовала собесом в Екатеринославле, работала в редакции
    «Крестьянской газеты», шефствовала над детским домом, заведовала
    парткабинетом, в конце жизни занимала пост заместителя директора Музея
    Ленина. Как положено, закончила Коммунистическую академию (так она
    называлась с 17 апреля 1924 г.; с
    154
    1918 г. именовалась Социалистической), где слушала лекции крупнейших
    работников партии и экономистов.
    Екатерина Давидовна сочувствовала Троцкому, Зиновьеву, Каменеву,
    Луначарскому и вообще всем руководящим евреям. Изгнание Троцкого из
    страны, лишение Зиновьева и Каменева их постов нанесло ей тяжелый
    нравственный удар, так как она считала их честными людьми и
    революционерами. Но она не могла не считаться с обстоятельствами и
    положением своего мужа, который под покровительством Сталина сделал
    блестящую карьеру: после смерти М. Фрунзе он занял его пост и стал главой
    Красной Армии. Поэтому ей приходилось, особенно после 1930 г., держаться
    очень осторожно и говорить словами «Правды». В более ранний период она вела
    себя более откровенно и выглядела более доступной, так как процветали более
    простые нравы. Она могла слегка пококетничать с офицерами Конной армии,
    служившими прежде в царских кавалерийских полках, а теперь — Советской
    власти. Но тут приходилось соблюдать меру и быть осторожной, так как
    Ворошилов был страшно ревнив.
    В гостиной Ворошилова и Буденного собирались в значительном числе
    командиры старой конницы, и разговоры велись не только пролетарские, но
    весьма нередко и буржуазные. Екатерина Давидовна старалась «соответствовать»
    новой обстановке своими туалетами, разговором и даже широкой золотой
    браслеткой с часиками. Недоброжелатели говорили, что у нее «слишком
    буржуазный вид». И она сама признавала, что партийный комитет не любит ее «за
    непролетарские наклонности».
    Согласно положению мужа, Екатерина Давидовна знала очень многое. Она
    жила в Кремле, дружила с женой Сталина, Калинина и многими другими. После
    убийства Кирова (1 декабря 1934 г.) ей пришлось стать особенно осторожной,

    утратив прежнюю склонность к разговорам, в ней стала чувствоваться некая
    «зажатость».
    В течение всей жизни Екатерину Давидовну очень интересовал «еврейский
    вопрос» и положение евреев в России. Отечественные «несправедливости»
    против евреев ее очень возмущали, но она ничего не могла поделать, ибо
    бессилен был даже сам Лазарь Каганович, являвшийся членом Политбюро ЦК
    партии. Вполне естественно, что в душе стали возрождаться прежние надежды на
    создание особой «еврейской родины», борьбу за которую усиленно вели сионисты
    в разных концах мира. Когда появилось государство Израиль, все евреи в
    Советском Союзе встретили эту новость с величайшим ликованием. И даже она,
    которую насмешники звали «парттетя», не смогла устоять против общего поветрия и в разговоре со своей невесткой как-то торжествующе сказала: «Вот теперь и
    у нас тоже есть Родина!» Невестка была страшно поражена таким высказыванием,
    поскольку оно исходило от жены видного государственного мужа, которая просто
    обязана была быть ортодоксальной коммунисткой. Тем более что еще в молодые
    годы за разрыв с еврейс155
    кой религией она оказалась официально проклята в синагоге. Как видно отсюда,
    не только жена В. Молотова Жемчужина поддавалась агитации сионистов. Но
    первой повезло больше, вторая же — попала в тюрьму и лагерь, откуда удалось
    выйти лишь после смерти Сталина.
    Екатерина Давидовна умерла от рака в больнице, но на свою болезнь никогда
    никому не жаловалась. Супруг пережил ее на 11 лет. Когда он умер, немедленно
    явились люди из КГБ, перевернули весь архив и унесли с собой весьма многое, в
    том числе воспоминания Екатерины Давидовны, писавшиеся много лет. Они до
    сих пор не опубликованы. Видимо, там, наряду с комплиментами в адрес Сталина,
    содержалась и злая критика разных лиц, как подхалимов, а также большого
    количества прискорбных ошибок.
    Что же пытался найти Ежов в качестве «темного пятна» в ее биографии? За
    что он пытался «зацепиться»? Один эпизод, конечно, мог бы посчитаться очень
    пикантным: в молодые годы была она любовницей красивого и темпераментного
    грузина Авеля Енукидзе, ставшего при Советской власти «правой рукой»
    Калинина. Последствием пылкой любовной связи оказался плохо сделанный
    аборт, после чего Екатерина Давидовна потеряла возможность иметь детей. Это
    обстоятельство очень огорчало Ворошилова, за которого она вышла замуж.
    Естественно, что Енукидзе Ворошилов не любил. Но ссор сам не затевал,
    находя это нелепым. Жена его любила, в доме существовал маленький «культ
    личности Ворошилова». Жена сына Ворошилова, Надежда Ивановна, вспоминает:
    «Думаю, ей было трудно выдерживать контактность и импульсивность
    Климента Ефремовича. И вообще ей трудно было быть женой человека с такой
    властью. Она никогда им не командовала, но он без нее ничего в доме не решал.
    Разногласий у него с ней никогда не было.
    Екатерина Давидовна как-то внутренне всегда была уверена, что переживет
    Климента Ефремовича. Очень рано начала собирать материалы для его музея.
    Порвав с родной семьей, она гордилась Ворошиловым, как своим родом. Все, что
    касалось его, должно было быть отличным и достойным имени»161.
    Не имея детей, Ворошилов в 1918 г. усыновил 4-летнего мальчика Петю, взяв
    его из детского дома, поскольку он понравился ему и его жене162. Этот мальчик
    рос в семье, как настоящий родной сын. Кончил школу, затем институт, стал
    конструктором танков, в 1935 г. женился на Надежде Ивановне, в то время просто
    Наденьке, с которой учился в одной школе, но познакомился только в 1932 г. И
    вот тогда-то Ежов нанес коварный удар по родителям жены молодого человека.

    Упор делался на следующее: ее отец, агроном по профессии, прежде был эсером,
    приехавшим в Москву из Саратова; как и многие, перешел в партию
    большевиков, работал в Наркомземе СССР заместителем начальника главка,
    занимался сахарной свеклой и жил в знаменитом Доме на набе156
    режной (1931 —1934). По утверждению Ежова, он готовил с группой эсеровтеррористов покушение на Сталина. В результате родители попали в тюрьму, а
    затем в лагеря. Надежда Ивановна вспоминает:
    «В 1937 году моего отца арестовали как врага народа. Вскоре взяли и мать. А
    я при этом жила в семье Ворошилова. Ходила с передачами в тюрьму.
    Никогда ни одного слова упрека не сделал мне Климент Ефремович. Я ни
    разу не попросила его ни о чем, касающемся моих родителей. Вела себя, как
    будто ничего не случилось, но однажды в разговоре наедине Екатерина
    Давидовна сказала мне, что моя мать — мещанка.
    Я ответила: — Это не криминал.
    Свекровь моя — ни слова в ответ. Она, видимо, пыталась самой себе
    объяснить, за что посадили мою мать, не находила ответа, и это «мещанка» было
    попыткой объяснения. Климент Ефремович, ни слова не сказав мне о «моих
    врагах народа», накануне войны все же вытащил маму из тюрьмы. По состоянию
    здоровья. Она жила с нами, с Климентом Ефремовичем и Екатериной Давидовной
    в одной квартире.
    Жили мы мирно. Ворошиловы очень оберегали мою с Петром
    Климентьевичем любовь. Мы наполняли их жизнь суетой, заботой, давали
    ощущение семейного клана»163. И еще:
    «Она (мать. — В.Л.) жила в вечном страхе. Появились в доме дети Фрунзе,
    она стала бояться моего растлевающего влияния на них: дочь репрессированных
    родителей, мало ли какие критиканские речи я могу вести.
    Все это особенно усилилось в ней к тридцать седьмому году и позже тоже
    серьезно проявлялось. Вообще с тридцать седьмого между всеми кремлевскими
    семьями пролегла пропасть. Оставшиеся на свободе замкнулись внутри семейных
    кланов, прекратились совместные вечеринки. Как-то все внезапно осели, огрузли,
    постарели. Словно ураган пролетел над Кремлем. И его окрестностями»164.
    Ежов надеялся, что Ворошилов — в силу испытанного позора — подаст в
    отставку. Но Ворошилов не сделал этого, а Сталин его к тому не принуждал. По
    тем лихим временам Ворошилов и его жена проявили самое настоящее
    благородство. Не каждый, даже из «ответственных», считал возможным
    поступить подобным образом.
    Это лишь два эпизода из жизни семьи Ворошилова. Трудных же моментов
    имелось очень много. О том может рассказать лишь подробная биография,
    основанная на документах. Воспоминания же самого Ворошилова очень
    неполные165.
    Чего только не делал Ежов, стараясь «свалить» главу армии! Не удалось. Не
    он Ворошилова «похоронил», а Ворошилов его!
    Как видно из этого небольшого рассказа, принадлежность к высокопоставленным семьям связана не только с удовольствиями и роскошной
    жизнью, но также часто и со смертельным риском
    Возвращаемся к арестованному маршалу и его дальнейшей судьбе.
    157
    На следующий день, 27 мая (еще до ареста Якира и Уборевича. — В.Л.),
    Тухачевский вновь обращается к Ушакову с письмом и просьбой: «Но т.к. мои
    преступления безмерно велики и подлы, поскольку я лично и организация,
    которую я возглавлял, занимались вредительством, диверсией, шпионажем и

    изменяли родине, я не мог стать на путь чистосердечного признания всех фактов.
    Прошу предоставить возможность продиктовать стенографистке, причем заверяю
    вас честным словом, что ни одного факта не утаю». (Там же.)
    Вот так они, эти «невиновные», о себе говорили и писали, так вели себя во
    время следствия! Никто не пожелал покончить самоубийством, как Гамарник или
    Томский! Как же можно квалифицировать их поведение? Если они были
    невиновны, но говорили о себе и писали такое, значит, были они завзятыми
    трусами, не признававшими ни стыда, ни совести, ни чести! Чем они тогда лучше
    генерала Власова, перебежавшего на сторону Гитлера?!
    Маршал Жуков о последнем отзывался с презрением: «Трус! Должен был
    застрелиться раньше, чем попал в плен к немцам! Но предпочел предательство —
    подлость всегда рядом с трусостью ходит». (Миркина А. Маршал пишет книгу. —
    «Огонек». 1988, № 18, с. 18.)
    Справедливо сказано! Но разве к Тухачевскому и его коллегам эти слова не
    относятся?! Ведь они своим подлым поведением (если они невиновны!)
    причинили вреда в тысячу раз больше, чем Власов!
    Поклонники маршала придают очень большое значение разным психологическим моментам, в частности тому, в каком виде бывшего маршала вели
    на первый допрос к Леплевскому. Шел он в таком наряде: прекрасном сером
    штатском костюме, с армяком из шинельного сукна на плечах, а на ногах его
    находились лапти!! Наверное, это имело некоторое значение: лапти наглядно
    показывали бывшему маршалу изменение его социального статуса! Но могла ли
    такая мелочь заставить действительно честного человека оговаривать себя и
    других людей?!
    Нет, не убедительно выглядят все попытки оправдать Тухачевского и найти
    ему извинения! Даже если били его «под микитки»! Ведь известны же примеры
    стойкости со стороны других людей! Так, комкор Василенко, которого оговорил
    Медведев, несмотря на все допросы, виновным себя так и не признал! Его тоже
    расстреляли, но он ни других, ни себя не оговорил! (Поляков Н. Заговор, которого
    не было. — «Социалистическая законность». 1990, № 10, с. 59.)
    Так почему же, вновь следует спросить, если Тухачевский был действительно
    не виновен, — почему же он проявил такое малодушие, такое отсутствие
    душевной стойкости?! Едва его арестовали, как он тут же признал себя виновным
    в заговоре, измене, шпионаже и прочих позорных вещах! Что, разве он не
    понимал, чем грозят такие признания?! Каков будет позор его самого, близких,
    друзей?! Каковы будут политические последствия: страшная чистка командного
    состава РККА, Наркомата обороны, всех ведомств военной промышленности?!
    158
    Конечно, все это маршал понимал, не из детского же он сада. И тем не менее
    очень быстро сознался в гнуснейших делах. Сваливать все на пресловутые
    «пытки» едва ли правильно: нет ни свидетелей, давших показания в открытом
    суде, ни подкрепляющих такую версию официальных и надежных документов.
    Остается поэтому только один вывод: то, что говорилось, правда! Заговор
    против Сталина и ЦК партии, с намерением свергнуть их, действительно
    существовал. Остальное (шпионаж и пр.) — уже детали.
    Во время предварительного следствия арестованные всячески юлили и
    меняли показания, переходя от первоначальных признаний к отрицанию их и
    обратно (из-за кулис подследственных всячески старались поддержать «свои»
    люди!). Подобная линия поведения окончательно лишила маршала доверия. Так
    всегда вели себя пойманные преступники! На «чудовищную несостоятельность»
    предъявленных им обвинений Тухачевский и его товарищи посылали
    многочисленные жалобы Сталину, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, Ежову,

    Маленкову. Жалобы, как ни странно (ибо они подрывали авторитет Ежова!), до
    адресатов доходили. Но положительного отклика — не имели. Понятно, почему:
    люди, сами себя признавшие виновными в заговоре, шпионаже, измене и пр., не
    могли рассчитывать на доверие.
    Особенно уязвленным и опозоренным чувствовал себя Ворошилов: ведь это
    были сплошь люди «его ведомства», в котором, как он прежде неоднократно
    утверждал, нет и не может быть никаких врагов, с которыми он проработал «бок о
    бок» много лет, которым он лично способствовал в их карьере. О, людская
    неблагодарность!166
    Что касается Сталина, то его больше всего озлобляло участие в деле Якира.
    Последний, вместе с Маленковым и Хрущевым, числился среди его любимцев и
    многократно заверял главу партии в своей преданности. Вот почему,
    ознакомившись с его письмом из тюрьмы, обозленный генсек в бешенстве
    написал: «Подлец и проститутка!» Другие вожди тоже чувствовали себя подло
    обманутыми, и потому не стеснялись писать свирепые и матерные резолюции.
    Можно сказать с полным основанием, что решающими факторами в
    изобличении обвиняемых служили: свидетельские показания их подчиненных и
    коллег, немалое количество документов, которые были захвачены в их сейфах,
    магнитофонные записи, которые секретно делало НКВД в течение достаточно
    длительного времени. Именно это было главным, а вовсе не пресловутые
    самооговоры «под пыткой»!
    Современному читателю может показаться удивительным, что уже в то время
    применялась магнитофонная запись. Однако удивляться вовсе не следует. СССР
    был широко связан с Германией и применял в следственной практике все новинки
    техники. Сохранилось одно удивительно интересное свидетельство. Вячеслав
    Рудольфович Менжинский как-то без. всякого смущения сказал наркому по
    иностранным делам Г.В. Чичерину (1872—1936):
    159
    «ОГПУ обязано знать все, что происходит в Советском Союзе, начиная от
    Политбюро и кончая сельским советом. И мы достигли того, что наш аппарат
    прекрасно справляется с этой задачей»167.
    Г. Беседовский, соратник Чичерина, бежавший в 1929 г. на Запад (с ним
    Чичерин однажды поделился этим «секретом»), позже так передавал свое
    впечатление:
    «Я вышел от Чичерина в подавленном состоянии. Всемогущество ОГПУ и его
    всепроникающая осведомленность не составляли для меня тайны. Я имел
    возможность лично наблюдать за границей, как отделы ОГПУ наблюдают за
    жизнью в посольствах и за всеми сотрудниками, начиная от посла и кончая
    последним швейцаром. Но там, в заграничной обстановке, это могло еще если не
    оправдываться, то, по крайней мере, объясняться специальным положением
    каждого специального аппарата, находящегося за границей, в обстановке
    непрерывной борьбы и столкновений с окружающей действительностью. Но
    здесь, внутри СССР, такая система шпионажа, когда ОГПУ держит под
    наблюдением всех высших сановников Советской Республики, не могла найти никакого объяснения, кроме одного: постепенного перерастания аппарата ОГПУ из
    одного орудия государственного управления в механизм всесильного полицейскотеррористического властвования, не имеющего перед собой никаких задач и
    целей, кроме одной — утверждения своего всепроникающего полицейского
    террора»168.
    Был и еще один источник получения важнейших сведений из-за границы.
    Советская разведка в разных странах проникала даже в руководящие органы

    неприятельских разведок, откуда, благодаря этому, «выкачивала» важные
    сведения. Тот же Г. Беседовский вспоминает:
    «В связи с покупкой шифров я вспоминаю один разговор, который
    происходил на квартире Довгалевского во время игры в покер. Одно время эта
    игра была постоянным занятием всех высших советских чиновников Парижа. В
    частности, и Довгалевский и Пятаков отдавали много времени игре в покер. Я
    также иногда принимал участие в их игре, происходившей обычно на квартире
    Довгалевского. Вскоре, однако, я прекратил играть, так как часто обыгрывал
    дочиста своих партнеров и мне было неловко перед ними. Однажды я застал за
    игрой в покер Яновича. Он сильно нервничал, так как ему не везло и он успел
    проиграть Довгалевскому несколько тысяч франков. На мое ироническое
    замечание, что ему незачем волноваться, так как осталось еще немало дураков,
    бесплатно отдающих шифры, Янович с огорчением ответил: «Да что там я на
    этом заработал? Тысчонку долларов. Вот у нас одному дяде счастье привалило с
    румынами. Это было дело. Удалось ему, через одну бабу, подъехать к
    руководителю румынской сигуранцы в Бессарабии, и он имеет теперь в своих
    руках все румынские шифры и самую секретную информацию обо всем, что
    происходит в Бессарабии и Румынии. Вот тут была награда». Я был удивлен этим
    заявлением и не удержался, чтобы не задать Яновичу несколько вопросов.
    Обстановка игры в покер и несколько
    160
    выпитых рюмок водки создали в нем расположение отвечать. Я сказал ему:
    «Неужели румыны могут прозевать такой факт, как работа на ОГПУ одного из
    руководителей сигуранцы?» Янович только засмеялся в ответ: «Знаете, это такой
    гусь, которого никогда не поймают. Он буквально перепорол почти всю
    Бессарабию. Арестованных коммунистов пытает в своем кабинете, чуть ли не
    сдирая с них кожу. Как могут румыны подумать, что такой гусь является нашим
    секретным сотрудником?»
    Я остолбенел. Наш секретный сотрудник, пытающий румынских
    коммунистов, — это была действительно дьявольская выдумка. Я сказал Яновичу,
    что считаю такой факт позором и дискредитированием для всего советского
    правительства, так как это ничем не отличается от самых худших методов самых
    отвратительных охранок. Это, пожалуй, превосходит такие методы. Янович
    только усмехнулся в ответ: «Да бросьте вы эту ерундистику разводить. Знаете,
    что значит иметь такого сотрудника? Мы сами его попросим, чтобы он порол
    побольше, лишь бы он мог продолжать свою работу для нас. А когда произойдет
    революция в Румынии, пускай румынские коммунисты поставят его к стенке.
    Заступаться за него мы не станем. А пока что он выполняет объективно революционную работу и тем, что служит для нас, и тем, что порет крестьян. Кстати,
    благодаря его информации мы знаем иногда даже, с кем танцует жена посла в
    Париже. (Янович посмотрел при этом в сторону Довгалевского, который
    покраснел.) Потанцует жена посла с несколькими румынами, и нам это сразу же
    известно. Да и не только это. Ведь румынская сигуранца обменивается своими
    сведениями с разведками других стран, и мы имеем в своих руках такие сведения,
    которые стоят сотни тысяч долларов. А вы вздумали вдруг вспоминать о
    нескольких лишних выпоротых бессарабских крестьянах; это просто накладные
    расходы в нашей работе, и больше ничего»169.
    Совершенно ясно, что при таких отношениях с сигуранцей и другими
    иностранными разведками можно было получать самые секретные сведения
    относительно тайной деятельности той части советских военных деятелей,
    которые находились в оппозиции. Особой продажностью среди этих разведок
    отличалась именно сигуранца. А так как Якир родом был из Кишинева, то на него

    в первую очередь в Румынии имелось огромное секретное досье, самая главная
    часть которого и перешла затем в руки Ежова.
    Таким образом, никакой необходимости в так называемых «пытках» не было.
    И гораздо больше оснований полагать, что сторонники оппозиции в НКВД просто
    разукрашивали гримом всю восьмерку для того, чтобы создать вполне
    определенное впечатление и таким образом скомпрометировать их показания.
    Нельзя забывать, что все сторонники оппозиции в ЧК-НКВД имели громадный
    опыт и работали в своей сфере с самого начала революции, еще под руководством
    Дзержинского. Поэтому они прекрасно знали, как употреблять все виды
    дезинформации и обмана.
    161
    8 июня следствие завершилось, и прокурор СССР подписал официальное
    обвинительное заключение. 9 июня под расписку оно было передано
    подследственным для ознакомления. Следователи в очень сжатые сроки
    проделали громадную работу. Суду предстояло рассмотреть дело, материалы
    которого составляли 15 томов!
    Как же на этом предварительном следствии Тухачевский рисовал картину
    предстоящей войны с Германией, представляя себя «великим экспертом»? Весьма
    интересно сравнить его «прогнозы» с тем, что в 1941 г. случилось в
    действительности!
    Итак, слово Тухачевскому:
    «Вряд ли можно допустить (?), чтобы Гитлер мог серьезно надеяться на
    разгром СССР. Максимум, на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от
    СССР отдельных территорий. И такая задача очень трудна».
    «Белорусский театр военных действий только в том случае получает для
    Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного
    разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно
    фантастической».
    «Вопрос заключается в том, является ли захват Ленинграда, Ленинградской и
    Калининской областей действительным решением политической и экономической
    задачи по подысканию сырьевой базы. На этот последний вопрос приходится
    ответить отрицательно. Ничего, кроме дополнительных хозяйственных хлопот,
    захват всех этих территорий Германии не даст. Многомиллионный город
    Ленинград с хозяйственной точки зрения является большим потребителем.
    Единственно, что дал бы Германии подобный территориальный захват, — это
    владение всем юго-восточным побережьем Балтийского моря и устранение
    соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки
    зрения результат был бы большой, зато с экономической — ничтожный».
    «Итак, территорией за которую Германия, вероятнее всего, будет драться,
    является Украина. Следовательно, на этом театре войны наиболее вероятно
    появление главных сил германских армий». (1937. Показания маршала
    Тухачевского. — «Военно-исторический журнал». 1991,
    № 8, с. 45-46.)
    Что видно отсюда? А вот что: картина, нарисованная Тухачевским,
    представляет собой полную противоположность тому, что было в СССР в 1941 г.
    в действительности. Какой отсюда вывод? Их два:
    1. Или слава о «несравненных» стратегических способностях и умении «все
    предвидеть» со стороны Тухачевского непомерно раздута, так как он обнаружил
    полную непредусмотрительность и несостоятельность.
    2. Или он намеренно старался ввести в заблуждение советское партийногосударственное руководство, прикрывая подлинный план немецкого вторжения,

    относительно которого имел тайное соглашение с руководством немецкого
    рейхсвера.
    162
    Так как первый вывод в свете всего известного отпадает, то остается,
    следовательно, второй. И, таким образом, этот второй вывод неоспоримо
    доказывает наличие военно-оппозиционного заговора.
    Пусть кто хочет, попробует опровергнуть настоящее заключение. Едва ли это
    ему удастся170.
    А указание на какие-то «неправильности» следствия не стоят ничего! Ибо у
    следствия могли быть свои соображения. Уинстон Черчилль, политик мирового
    класса, уж, конечно, знал, что говорил: «Правда обладает такой ценностью, что
    должна быть окружена стражей из лжи».
    В этот же день 9 июня Якир написал три письма: Сталину, Ворошилову и
    Ежову. Два письма ниже воспроизводятся.
    Первое письмо:
    «Родной близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я всё
    сказал, всё отдал, и мне кажется, что я снова честный, преданный партии,
    государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь
    прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей —
    потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства... Следствие
    закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою
    вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность
    решения суда и правительства Теперь я честен каждым своим словом, я умру со
    словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма»171 .
    Второе письмо:
    «К. Ворошилову.
    В память многолетней, в прошлом честной работы моей в Красной Армии я
    прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в
    чем не повинной. С такой же просьбой я обратился к Н. И. Ежову».
    Эти письма не встретили никакого положительного отклика.
    На письме Якира появились следующие резолюции:
    «Подлец и проститутка. И. Сталин».
    «Совершенно точное определение. К. Ворошилов».
    «Мерзавцу, сволочи и бляди — одна кара — смертная казнь. Л. Каганович».
    Б. Соколов и тут вполне справедливо замечает: «Нельзя не признать, что
    резолюция Сталина и его товарищей вполне соответствуют содержанию письма.
    В самом деле, что можно сказать о человеке, который признается в активном
    участии в заговоре и тут же заявляет о своей честности». (С. 425.)
    На втором письме, К. Ворошилову, появилась следующая резолюция:
    «Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще».
    Понятно на этих примерах, что письма и других подсудимых встретили
    прием не лучше.
    163
    ГЛАВА 10. МЕТОДЫ ДОПРОСОВ. НАСКОЛЬКО СПРАВЕДЛИВ
    ТЕЗИС О ПЫТКАХ?
    Власть утверждается не теми сторонниками, с которыми ее завоевывали.
    Макиавелли
    У Б. Викторова, как и у других авторов, части статей и книг, посвященные

    методам следствия и вытекающим отсюда выводам, весьма уязвимы. Во-первых,
    применение физических мер воздействия (само по себе аморальное!) вовсе еще не
    говорит о лживости показаний. Известно, что буржуазные разведки и полиция
    систематически применяют избиения и пытки к революционерам и уголовникам,
    часто даже к подозреваемым, добиваясь правдивых показаний. (Это очень хорошо
    видно из зарубежных фильмов, в том числе из знаменитого сериала «Спрут»,
    посвященного борьбе полиции с мафией.) Таким же образом в течение веков
    поступали при царях на Руси и в странах Запада. И никто не отрицал на этом
    основании подобных показаний, тщательно корректировавшихся другими
    данными и документами. Во-вторых, не следует забывать вот еще о каком
    обстоятельстве.
    В следственном аппарате НКВД все время кипела страшная борьба, так как
    там постоянно находилось значительное число тщательно законспирированных
    следователей-фракционеров и начальников разных направлений. Противники
    Сталина намеренно фабриковали массу фальшивых дел, стараясь выиграть время,
    затормозить следствие, увести из-под удара «своих» и подставить «чужих»,
    создать путем чудовищной лавины массовых арестов обстановку дикого страха и
    паники в стране, чтобы их влиятельные сторонники, находившиеся на свободе,
    могли ею воспользоваться для военного переворота. Это обстоятельство (а вовсе
    не «маниакальный страх» Сталина!) и объясняет, почему следователей и их
    начальников периодически расстреливали, как изобличенных врагов, какими они
    и являлись на деле. В-третьих, упорное запирательство — в традициях всех
    заговорщических организаций. Кто же станет в заговоре по доброй воле
    признаваться?! Ведь за это орден не получишь! И Ленин, когда его царские
    следователи пытались изобличить в антигосударственной деятельности, все
    решительно отрицал! Тем не менее революционной работой он все-таки
    занимался.
    Все следователи Ежова работали в атмосфере страшнейших внутренних и
    внешних (часто зарубежных) интриг, подвергаясь из-за кулис давлению, шантажу
    и угрозам. Против каждого пускались в ход всякие провокации, защититься от
    которых было невозможно, так как противоположную сторону представляли
    опытнейшие политики и чекисты-профессионалы с громадным опытом,
    полученным еще во времена Дзержинского, обладавшим обширными досье на
    своих врагов, каждый шаг, каждое слово которых брались тотчас на учет.
    164
    Бешеные удары наносились по самому Ежову, по Фриновскому, по тем
    следователям, которым они больше всего доверяли. Возможностей оппозиция
    имела еще много: «свои» люди имелись везде, никакие «чистки» не могли
    выявить всех.
    Сталин и Молотов требовали быстрых результатов, исходя из сложности
    положения. Нужно правильно понимать обстановку того времени.
    Рассматривалось дело об опасном военном заговоре во главе с маршалом и двумя
    заместителями наркома обороны (Тухачевский, Гамарник). Конечно же, высшее
    руководство, как всегда бывает в подобных случаях, находилось в большом
    страхе и тревоге, понимая, какие возможности находились в руках заговорщиков.
    Именно поэтому Сталин и Молотов требовали от НКВД скорейшего изобличения
    виновных, требовали список руководителей заговора. Ежов, по необходимости, в
    свою очередь давил на своего заместителя Фриновского и на следователей.
    Следователи (даже самые честные!) нервничали: неумение выдать
    «результаты» в кратчайший срок можно было в таком деле расценивать не только
    как доказательство профессиональной непригодности, но и как злостный саботаж
    и тайную оппозицию со всеми вытекающими отсюда ужасными последствиями.

    Поэтому, понятно, они, тоже по необходимости, упрощали процесс
    расследования, а прокуратура, по тем же причинам (как во времена
    Дзержинского!) ради быстрых результатов на многое «закрывала глаза». Важен
    был только быстрый результат!
    Среди следователей главную роль играл Ушаков. Самые трудные допросы,
    самые упрямые арестованные поручались именно ему. Он допрашивал
    Аронштама и Фишмана, людей близких к Тухачевскому, никак не желавших
    выдавать известные им факты его тайной деятельности.
    Позже, на его собственном процессе, посвященном его преступной
    деятельности, Фриновский как можно больше вины старался свалить на Ушакова:
    он-де вообще был «липач» и для собственного удовольствия избивал
    арестованных, не желавших давать ему нужных показаний. (Он сумел добыть
    почти по 20 показаний даже на Буденного и Щаденко!) Такое обвинение весьма
    подозрительно. Зачем Ушакову было брать на себя дело столь щекотливое, ввиду
    высокого ранга обвиняемых? А вдруг оправдаются?! И что тогда? Нет, выгоднее в
    подобных случаях действовать по приказу! Ведь кто приказывает, тот и несет
    главную ответствнность!
    В начале сентября 1938 г. Ушаков (сам Ушаков!) был арестован, как член
    секретной сионистской организации, и в Киеве, во владениях С. Косиора,
    подвергся яростным допросам, поскольку не давал признательных показаний.
    «Тогда меня стали бить, — вспоминал он потом. — Пробовал протестовать. Не
    расставаясь мысленно и сердцем с Николаем Ивановичем (Ежовым. — В.Л.), я
    заявил, ссылаясь на его указания, что бить надо тоже умеючи, на что Яролянц
    (местный следователь. — В.Л.) цинично ответил:
    165
    — Это тебе не Москва, мы тебя убьём, если не дашь показания. Невозможно
    передать, что со мной в то время происходило. Я был скорее похож на
    затравленное животное, чем на замученного человека. Мне самому приходилось в
    Лефортовской (и не только там) бить врагов партии и Советской власти, но у меня
    никогда не было представления об испытываемых избиваемым муках и чувствах.
    Правда, мы не били так зверски, к тому же допрашивали и били по
    необходимости, и то — действительных врагов (не считая несколько отдельных
    случаев, когда арестовывали ошибочно, но быстро, благодаря Николаю
    Ивановичу, исправляли свои ошибки). Короче говоря, я сдался физически, т.е. не
    выносил больше не только побоев, но и напоминания о них.
    Можно смело сказать, что при таких изобличениях волевые качества
    человека, как бы они ни были велики, не могут служить иммунитетом от
    физического бессилия, за исключением, может быть, отдельных редких
    экземпляров людей». (Без грифа «секретно». С. 229.) 172
    «Образцовый» следователь Ежова Ушаков имел самый жалкий конец: отведав
    избиений, попал в лагерь, потом был расстрелян!
    А вот следователю Авсеевичу, который при необходимости тоже умел
    виртуозно действовать резиновой палкой, пускать в ход кулаки, крупно повезло!
    Он сумел вовремя «перестроиться», помог с разоблачениями Ежова и его клики
    новому начальнику НКВД Берии и таким образом не только ускользнул от
    наказания за гнусные делишки, но даже сделал карьеру! И вышел в генераллейтенанты авиации!
    Во времена Хрущева Авсеевича, как одного из следователей 30-х годов,
    уцелевшего от расстрелов, вызвали для допросов в военную прокуратуру в
    качестве свидетеля. Б. Викторов пишет: «Нам он представился как участник
    обороны Сталинграда. Грудь его была в орденах. За какие заслуги они были
    получены, мы не проверяли». Такова тщательность «исследований» хрущевских

    «реабилитаторов»! Берутся о следователях судить, а сами не знают даже их
    жизненного пути! Не знают дел и наград! При таких обстоятельствах трудно
    «реабилитаторам» верить: тут и не пахнет добросовестной работой! Вот что
    главное!
    Итак, по утверждениям очень многих, показания против других и против себя
    при Сталине добывались исключительно «недозволенным путем». На этом
    настаивает и Арватова: «Заплечных дел мастера могли сломать кого угодно. Вот,
    скажем, начальник военной разведки Берзинь — несгибаемый чекист. Я
    познакомилась с ним еще в 1935 году на отдыхе. (Интересно было бы прочитать
    статью и воспоминания на тему: «Берзинь и Тухачевский». — В.Л.) Могучий,
    волевой, непоколебимый латыш. Со мной вместе отбывала срок сотрудница его
    аппарата, проходившая с ним по одному делу о «шпионаже» (фальсификаторы
    фантазией не отличались, а на шпионах просто помешались). Однажды она
    рассказала мне об очной ставке с Берзинем. Еще на предварительных допросах
    следователь убеждал ее в том, что Берзинь дает показания. Она не верила до тех
    пор, пока не встретилась со своим бывшим начальни166
    ком. Он преданно смотрел на следователя и покорно подтверждал все, что ему
    диктовали. (А что именно? Почему стенограмма не опубликована до сих пор?!
    Это чтобы легче было мошенничать?! — В.Л.) Это был не Берзинь, это был
    другой Берзинь. Его телесная оболочка. По мнению сокамерницы, его, похоже,
    накачивали наркотиками. (В тени монумента. — «Огонек». 1988, № 17, с. 21.)
    (А бесфамильная «сокамерница» — не подсадная «утка», способная на любые
    показания?!)
    Знал ли Сталин о применении пыток в НКВД? Как он к этим злоупотреблениям власти относился? Вопросы эти встают потому, что и буржуазные,
    и «право»-троцкистские элементы решительно все документы, для них
    невыгодные и позорные, объявляют «сфальсифицированными», добытыми с
    помощью физического принуждения. При этом продажные борзописцы доходят
    до того, что, если им поверить, так Сталин чуть ли не лично изобретал «методы
    воздействия» и уж, во всяком случае, сам их санкционировал. Разумеется,
    доказательств не приводится никаких.
    На самом же деле все обстояло как раз наоборот. Пытки Сталин
    принципиально не одобрял, считал их недопустимыми, поскольку они (не всегда,
    но чаще всего) сильно искажают картину действительности и являются
    чудовищно несправедливыми по отношению к тем людям, которые в результате
    клеветы попали в какие-либо гнусные дела.
    Наличие такой его позиции доказывается официальными документами. Когда
    в сентябре 1934 г. на его имя, с сопроводительным письмом М.И. Ульяновой (она
    возглавляла Бюро жалоб ЦК партии), поступило письмо арестованного А.Г.
    Ревиса, одного из руководящих работников «Тракторцентра», и еще некоторые
    другие документы, касавшиеся деятельности руководства НКВД во главе с
    Ягодой, он тут же отправляет их своим влиятельным коллегам — Куйбышеву
    (первый заместитель председателя Совнаркома и СТО СССР, председатель
    комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР) и Жданову (секретарю ЦК
    партии). В своем собственном письме он пишет (заметим, что в современных газетах и журналах, занятых бесстыдными фальсификациями, этого письма нигде
    нельзя найти):
    «Т.т. Куйбышеву, Жданову.
    Обращаю Ваше внимание на приложенные документы, особенно на записку
    Ревиса. Возможно, что содержание обоих документов соответствует
    действительности. Советую:

    а) Поручить комиссии в составе Кагановича, Куйбышева и Акулова
    проверить сообщаемое в документах;
    б) Освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся;
    в) Очистить ОГПУ от носителей специфических «следственных приемов» и
    наказать последних, «невзирая на лица» (намек явный на Ягоду! — В.Л.). Дело,
    по-моему, серьезное и нужно довести его до конца.
    И. Сталин». (Б.А Викторов. Без грифа «секретно». М., 1990, с. 139.)
    167
    В соответствии с решением Политбюро от 15 сентября 1934 г. (и зачем это
    «диктатору» нужно было такое решение??) создали комиссию в составе
    Кагановича, Куйбышева, Акулова, Жданова. Состав очень представительный:
    Каганович — член Политбюро, секретарь ЦК партии, первый секретарь МК и
    МГК партии, Акулов — прокурор СССР (1933—1935), Жданов — секретарь ЦК
    партии (с января 1934). Помощь всех видов оказывали им в проверке материалов
    помощники самого Сталина — А.М. Назаретян (1889—30.10.1937, чл. партии с
    1905) и ДА. Булатов (1889-1941, чл. партии с 1912)173. Акулов (1888—1939, чл.
    партии с 1907) играл особенно важную роль174. Его высоко ценили в партии. И
    отзывались о нем так:
    П. Баранов175 (1892—05.09.1933, чл. партии с 1912), начальник ВВС
    республики:
    «Хороший товарищ, замечательный работник».
    М. Коковихин (старый большевик, работавший с Акуловым в ЦКК-РКИ):
    «Иван Александрович был поистине прекрасным человеком. Нужно отметить, что
    он был очень прямой, что если он был с чем-нибудь не согласен, он прямо ставил
    вопрос по-партийному, по-большевистски».
    М. Ульянова (сестра В. Ленина): «Он человек необычайной воли и правды».
    (А.С. Блинов. Иван Акулов. 1967, с. 65, 70, 73.)
    Акулов находился в тесной дружбе с Орджоникидзе, Барановым, который при
    очень подозрительных обстоятельствах погиб в 1933 г. вместе с женой в
    авиакатастрофе, с Якиром, его женой Саррой Лазаревной, его заместителем Н.Д.
    Кашириным, начальником штаба Украинского военного округа В. Бутырским (в
    1925—1928 годах вместе с Якиром, Кашириным и Бутырским он даже жил в
    одном доме!).
    С Якиром его связывали особенно близкие отношения. А познакомил их
    Баранов, который тоже дружил с Якиром и которого Акулову рекомендовал с
    самой наилучшей стороны. Было это в 1920 г., и они вместе работали в составе
    Крымского обкома, Якир же занимал в то время пост командующего войсками
    Крыма. Жизнь тогда среди всеобщей разрухи, при только что завершившейся
    Гражданской войне, была очень тяжелой и голодной. Люди много работали и
    жили святой верой, дружбой и любовью. Жена Якира вспоминала то время так:
    «Ионочка часто после заседания затаскивал Ваню к нам. У нас все же лучше. Мы
    жили большой коммуной, все работали, и у нас было много хамсы» (Хамса, или
    анчоус — род сельди). (Там же, с. 58.) Их отношения непрерывно крепли.
    «Постепенно, — пишет биограф, — у них выработалась взаимная потребность,
    сохранившаяся до конца жизни, советоваться по всем вопросам». (Там же, с. 59.)
    Когда чета Барановых погибла в катастрофе, именно Акулов вместе с Якиром и
    Булиным, соратником Гамарника, стали опекунами их детей.
    Легко себе представить, каковы были страх и паника Ягоды, лучшего друга
    Бухарина и Рыкова, покрывавшего все делишки «право»-троцкистских
    организаций! Широкое расследование угрожало падением ему
    168

    самому! Единственная надежда заключалась в собственном искусстве
    маневрирования в море большой политики и еще в помощниках Сталина, да еще,
    пожалуй, в Кагановиче. Ну, может ли иудей «продать» иудея?! А помощникам в
    предыдущие годы сумел он оказать достаточно услуг, способствуя их карьере.
    За кулисами началась бешеная борьба, со взаимными подвохами и
    страшными ударами. Кончилась она тем, что Киров, тоже оказавшийся
    вовлеченным в эту борьбу (как политик с Кавказа и друг Сталина!), получил пулю
    1 декабря 1934 г., а Куйбышев скоропостижно скончался 25 января 1935 г., якобы
    от «разрыва сердца», как врачами было официально объявлено, согласно
    секретному указанию Ягоды176. В оставшейся тройке Каганович и
    свежеиспеченный секретарь ЦК Жданов поддержали Ягоду, Акулов же выступил
    против него. Этим он, в глазах Ягоды, сам себе подписал смертный приговор.
    Раскол в комиссии привел Ягоду к победе. И Сталин на заявлении
    невиновного Маркевича, заместителя наркома земледелия СССР, члена партии с
    1921 г. (невиновность его подтвердила комиссия по реабилитации, освободившая
    его в 1957 г.), наложил неожиданную для того резолюцию: «Вернуть в лагерь».
    Было это в январе 1935 г., после убийства Кирова.
    И все-таки победа для Ягоды оказалась воистину «пирровой»! Доверие к нему
    явно пошатнулось. Ибо комиссия успела составить итоговый документ,
    охватывавший дела Наркомзема, Наркомата совхозов и еще ряда других, для
    руководства НКВД очень неблагоприятный. Там зафиксированы следующие
    пункты:
    1. Надо искоренить незаконные методы следствия.
    2. Наказать виновных.
    3. Дела о Ревисе и Маркевиче пересмотреть.
    Ясно было, что точка не поставлена, что расследование дел следователей
    НКВД, словно бумеранг, может вновь возвратиться на прежнюю орбиту. Так и
    получилось в конце концов. В результате Ягода лишился всех постов и затем сел
    на скамью подсудимых, уличенный во множестве отвратительных преступлений,
    среди которых числилось и убийство Куйбышева. На процессе Бухарина и Рыкова
    в 1938 г. этот вопрос также рассматривался, и показания обвиняемых были более
    чем интересны177.
    Смерть Куйбышева поразила многих людей, близко знавших его, в том числе
    и его сестру, которая в последний раз видела брата 23 января и как раз говорила с
    ним о его здоровье. Вспоминая о том свидании и его смерти, она позже говорила:
    «Валериан ушел от нас совсем молодым. Ему было всего 46 лет, он был в
    расцвете своих сил.
    Не верилось, никак не верилось, что человек с таким богатырским здоровьем
    мог так внезапно, так неожиданно сгореть». (Там же, с. 41.)
    Все поклонники Тухачевского представляют дело так, что Куйбышев умер
    «сам собой», «вполне естественно», «от чрезмерно напря169
    женной и нервной работы». Какие доказательства? Никаких! Поэтому подобные
    утверждения и не внушают доверия. Фактом является другое, как видно уже из
    одного приводившегося эпизода: что Куйбышев слишком много знал о
    деятельности оппозиции в аппарате НКВД, по этой причине он был очень опасен,
    все время создавая угрозу множества провалов и полного разоблачения.
    Следовательно, его надлежало убрать! Что и сделали по заданию высоких шефов.
    В свете этого становятся понятными следующие факты:
    1. Подсовывание Куйбышеву некоего «невинного лекарства», якобы для
    поддержания бодрости его нервной системы среди напряженной работы.

    2. Странное поведение секретаря Куйбышева: когда тому стало плохо, он
    решил пойти домой (жил нарком в Кремле), секретарь не пошел проводить его, не
    вызвал с работы жену, не позвонил в амбулаторию, которая находилась в доме
    Куйбышева, этажом ниже, чтобы оттуда пришел дежурный врач или сестра для
    помощи, но поручил кому-то другому разыскать персонального врача
    Куйбышева, прикрепленного к нему Ягодой (!).
    3. Позвонить, однако, одному из своих шефов, секретарю ВЦИКа Енукидзе,
    он не позабыл. Ему он тотчас сообщил, что Куйбышеву очень плохо и конец
    приближается. Тот бодро ответил: «Все в порядке, не зовите врача и держитесь
    молодцом».
    Из последних сил Куйбышев позвонил жене Ольге Андреевне, та — в
    амбулаторию. Когда она вернулась домой, там уже хлопотали медики. Но все
    было бесполезно: Куйбышев уже не дышал.
    Сестру Куйбышева тоже вызвали с работы, сказав ей по телефону:
    «Валериану очень плохо, приходи скорее!» Эти слова привели ее в ужас. «Я
    поняла, — вспоминала она позже, — что произошло что-то ужасное. Приходит на
    мысль недавняя трагическая гибель Кирова! Гоню эту мысль от себя, но все же
    она неотступно, все сильнее и сильнее точит мой мозг».
    При вида мертвого брата она спрашивает именно о том, что кажется ей
    наиболее «естественным»: «Его убили?» Жена Куйбышева отвечает (со слов
    проф. Левина, врача Менжинского, Енукидзе и Куйбышева!): «Умер от разрыва
    сердца».
    Вот в такой атмосфере Сталину приходилось жить и работать. Трудно при
    таких обстоятельствах пылать ко всем «братской любовью», трудно желать
    устроить общий «консенсус».
    Акулов, следуя лучшим традициям партии, пользуясь поддержкой Крыленко,
    наркома юстиции СССР178 (1936—1938), яростно боролся за справедливость
    сначала с Ягодой, потом с Ежовым, с недобросовестными и бесчестными
    следователями, которые, по его наблюдениям, на 75% определяли судебный
    приговор своими материалами179. Еще до убийства Кирова, 4 июля 1934 г. он в
    своей директиве прокурорам союзных республик писал: «По данным
    Прокуратуры СССР, за последнее
    170
    время (!) наблюдаются частые случаи нарушения судьями и прокурорами во
    время
    судебного
    заседания
    элементарных
    процессуальных
    правил,
    обеспечивающих нормальный ход судебного следствия.
    Судьи и прокуроры при допросах обвиняемых, свидетелей или экспертов
    проявляют нередко грубое к ним отношение, обращаются к ним на «ты»,
    позволяют в их адрес неуместные шутки и прибаутки, задевающие достоинство
    опрашиваемых и роняющие авторитет пролетарского суда в глазах трудящихся.
    Грубый тон рассматривается некоторыми судебно-прокурорскими работниками
    как проявление «демократической» простоты пролетарского суда, в то время как
    он является лишь проявлением собственной некультурности этих работников. Судебное заседание при таких условиях утрачивает серьезный характер, которым
    оно должно отличаться, и, превращаясь в «веселое» зрелище, не может оказать на
    трудящихся воспитательного воздействия.
    Грубому, недопустимо фамильярному отношению к допрашиваемым
    сопутствует, в большинстве случаев, и неряшливое, кустарное, упрощенное
    отношение к исследованию обстоятельств дела и ведению всего судебного
    следствия». (Блинов. Иван Акулов, с. 75.) А как ведут «исследование
    обстоятельств дела» Викторов и К°?!

    В соответствии с предложениями Акулова, для переподготовки судей и
    прокуроров ЦИК и СНК СССР приняли важное постановление от 5 марта 1935 г.
    Это постановление предусматривало:
    1) Создание Всесоюзной правовой академии при ЦИК СССР с двухгодичным
    сроком обучения.
    2) Организацию Харьковского и Ташкентского правовых институтов.
    3) Создание сети юридических школ и курсов.
    И вот этой-то деятельности, направленной на резкое улучшение правосудия,
    «диктатор» Сталин и не думал препятствовать! Понятно, почему. Ведь эта
    деятельность находилась в полном соответствии с духом его собственного
    письма!
    Так разрушаются те басни, которые распространяют современные «право»троцкистские элементы!
    — Но все-таки, — трагически вопрошают оппоненты, — применяли при
    Сталине «недозволенные методы»?! И с его согласия, даже по его указаниям?!
    — В известном числе случаев, возможно, и применяли. Но никаких
    документов на этот счет нет. Бесспорных документов! Если бы они имелись, то
    противники Сталина уже тысячу раз бы их опубликовали! Если же никаких
    публикаций мы до сих пор не видели, то, значит, их нет!
    — А как же знаменитая сталинская телеграмма?! Ее-то он разослал по всем
    ЦК национальных компартий?! Разве не обосновывал он в ней право НКВД на
    пытки, на самый ужасный произвол?!
    — А с чего вы взяли, господа, что она сталинская? Под ней что, подлинная
    подпись его стоит? И где подлинник этой телеграммы?! Почему он до сих пор не
    опубликован фотографически?! Почему сама те171
    леграмма до сих пор не предъявлена? Почему не рассказано самым подробным
    образом, кто ее отправлял, как и когда, какие пометки она имеет; кто персонально
    и при каких обстоятельствах принимал ее на местах и кому о ней лично
    докладывал, кто с ней знакомился на верхах национальных компартий, какие есть
    по этому поводу документы? Короче, какие есть доказательства тому, что сама
    эта «телеграмма» не подлог, который совершила всем известная клика, чтобы
    бросить тень на Сталина и взорвать партию?! Надо подробно разобрать все
    вопросы, связанные с существованием «телеграммы Сталина», опубликовать все
    необходимые документы! Без этого все обвинения ничего не стоят!
    Нужно обладать редкой наглостью и бесстыдством, чтобы ссылаться на
    сомнительную «телеграмму Сталина»! Ведь отлично известно, каковы были
    принципы подбора документов на Нюрнбергском процессе, юридическая часть
    которого считается образцовой. Вот пример: разбирался вопрос о телеграмме
    Фишера Франку, содержавшую приказ Гитлера «сровнять Варшаву с землей».
    Что, довольствовались какой-то жалкой копией? О нет! Польский журналист,
    присутствовавший на этом процессе, в своей книге пишет:
    «Так вот, оказывается, для включения этой телеграммы в число
    вещественных доказательств процесса, потребовалось еще шесть других
    документов. Вот они:
    — два показания свидетелей, которые нашли телеграмму;
    — описание телеграммы;
    — протокол осмотра;
    — официальное подтверждение подлинности телеграммы польскими
    властями;
    — выписка из «Дневника Франка», которая окончательно подтверждает
    подлинность как содержания, так и даты телеграммы.

    Позже этот маленький пример даст представление о масштабах подготовительной работы, а вместе с тем о скрупулезности и тщательности, с
    которыми стремились установить подлинность документов и фактов, чтобы ни
    адвокаты во время процесса, ни — значительно позднее — историки и политики
    не могли бы опровергнуть документально подтвержденной правды».
    (Малцужиньский К. Преступники не хотят признать своей вины. М., 1979, с. 102.)
    ***

    В настоящий момент следует констатировать, что вопрос о пресловутых
    пытках сильно раздут заинтересованными лицами. Последние таким образом
    хотят оправдать свое предательство и клевету на других. На деле, как правило,
    следователи ограничивались кратковременными и примитивными избиениями,
    лишением сна, а чаще всего — руганью и угрозами, да еще психологическим
    шантажом

    угрозами
    расправы
    с близкими.
    Подследственному
    демонстрировались резиновые дубинки,
    172
    следователи били ими по столам, иногда прохаживались ими по спине и плечам
    подследственного, давали услышать вопли из соседней комнаты (а являлись ли
    они настоящими?).
    Существуют очень интересные воспоминания Нины Гаген-Торн. Она была
    кандидатом исторических наук и специалистом по этнографии и фольклористике,
    успешно печаталась, писала стихи, которые ценили Анна Ахматова, Борис
    Пастернак и Илья Сельвинский. С политическими обвинениями была арестована,
    узнала тюрьму и лагерь. Не по чужим рассказам знала тюрьму Ленинградскую,
    Свердловскую, Иркутскую, знакома ей была Владивостокская пересылка, Потьма
    (Мордовия) и мрачная Колыма. Словом, она хлебнула в жизни горя побольше,
    чем нынешние «критики». И вот что она пишет в своих воспоминаниях, как
    производились допросы:
    «В первый допрос майор орал и матерился потому, что ему был указан этот
    прием. При неожиданном варианте — ответный мат от интеллигентной и
    пожилой гражданки — растерялся.
    Другой мой следователь поставил меня у стены. Требовал, чтобы я подписала
    протокол с несуществующими самообвинениями. Я отказалась.
    Устав, не зная, что делать, подскочил разъяренный ко мне с кулаками:
    — Изобью! Мерзавка! Сейчас изобью! Подписывай! Я посмотрела ему в глаза
    и сказала раздельно:
    — Откушу нос!
    Он всмотрелся, отскочил, застучал по столу кулаками. Чаще допрос был
    просто сидением: вводили в кабинет, «садитесь» — говорил следователь, не
    подпуская близко к своему столу. «Расскажите о вашей антисоветской
    деятельности». «Мне нечего рассказывать». Следователь утыкался в бумаги,
    делал вид, что изучает, или просто читал газеты: примитивная игра на выдержку,
    на то, что заключенный волнуется. Без всякой психологии: по инструкции должен
    волноваться. А следователю засчитываются часы допроса. Раз я спросила:
    — Вам сколько платят за время допросов? В двойном размере или больше?
    — Это вас не касается! — заорал он. — Вы должны мне отвечать, а не
    задавать вопросы.
    Другой раз, когда он читал, а я сидела, вошел второй следователь. Спросил
    его:
    — Ты как? Идешь сдавать?
    — Да вот спартанское государство еще пройти надо, тогда и пойду. Я поняла,
    что он готовится к экзамену по Древней Греции.
    — Спартанское государство? — спросила я мягко. — Хотите, расскажу?

    Он покосился, нахмурившись, а вошедший заинтересовался:
    173
    — Вы кто такая?
    — Кандидат исторических наук.
    — А ну, валяйте, рассказывайте! Мы проверим, насколько вы идеологически
    правильно мыслите.
    Он сел. Оба явно обрадовались. Я дала им урок по истории Греции, и мы
    расстались дружески.
    — Идите в камеру отдыхать, скоро ужин, — сказал мой следователь»180.
    Очень, конечно, любопытное свидетельство! Оно мало подтверждает те
    «арабские сказки», которые ныне распространяются. Но с высокопоставленными
    арестованными, что и можно было ожидать, дела складывались по-иному.
    Подавляющая часть заговорщиков сдавалась очень быстро, показывая
    трусость и слабость духа! Все эти люди, ходившие в военной форме, привыкшие
    сидеть в начальственных кабинетах, всех поучать, всем приказывать, в час
    испытания показали себя совсем не готовыми выносить то, что стойко выносили
    многие гражданские — комсомольцы, молодые коммунисты и те, кто имел
    партийный стаж до 1917 г.!
    Что вопли о «пытках» содержат много преувеличений, доказывается
    множеством примеров. Вот М. Рютин (личный враг Сталина) пишет свой протест
    в Президиум ЦИК СССР. На что он жалуется? «Мне на каждом допросе
    угрожают, на меня кричат, как на животное, меня оскорбляют, мне, наконец, не
    дают даже дать мотивированный письменный отказ от дачи показаний». (О
    партийности лиц, проходивших по делу так называемого антисоветского
    правотроцкистского блока». «Известия ЦК КПСС». 1989, № 5, с. 74.)
    Вот говорит К. Радек — на открытом судебном процессе 1937 г., в
    присутствии иностранных юристов, дипломатов, журналистов, газетчиков,
    писателей, представителей зарубежных компартий и советской общественности:
    «В течение двух с половиной месяцев я мучил следователя. Если здесь
    ставился вопрос, мучили ли нас во время следствия, то я должен сказать, что не
    меня мучили, а я мучил следователей, заставляя их делать ненужную работу. В
    течение двух с половиной месяцев я заставлял следователя допросами меня,
    противопоставлением мне показаний других обвиняемых раскрыть мне всю
    картину, чтобы я видел, кто признался, кто не признался, кто что раскрыл.
    И однажды руководитель следствия пришел ко мне и сказал: «Вы уже —
    последний. Зачем вы теряете время и медлите, не говорите того, что можете
    показать?» И я сказал: «Да, я завтра начну давать вам показания». (Тайная война
    против советской России. С. 338.)
    Тот из подследственных или уже отбывавших наказание, кто был слишком
    «замаран» причастностью к опасным предприятиям, — бывало, пробовали
    кончить самоубийством, чтобы таким образом спасти
    174
    свою репутацию или не выдать товарищей. М. Рютин был вытащен из петли,
    ученик Н. Бухарина А.Н. Слепков несколько раз пытался покончить жизнь
    самоубийством.
    Но высшие командиры такого конца не жаждали, особенно Тухачевский,
    который уже однажды сдавался врагу в плен, а во время Гражданской войны
    дважды бросал свои войска на произвол судьбы, потеряв управление.
    Наконец, сами следователи и работники НКВД производили аресты только «с
    высокого согласия» и пускали в ход кулаки и дубинки лишь по приказу.
    Осторожность в арестах часто доходила до смешного! Боялись тронуть людей
    вовсе не сановитых. Так, Г. Ягода в сентябре 1936 г. пишет Сталину: «Прошу

    разрешить арест Я.И. Ровинского, управляющего Союзкожсбыта, и Котова, зав.
    сектором Соцстраха ВЦСПС». (Там же, с. 73.)
    Подобным же образом, с крайней осторожностью, поступал и Ежов, хотя по
    его адресу высказывается много лжи. Типична такая характеристика, идущая от
    его врагов: «Мне доводилось встречаться с людьми, которые лично знали Ежова,
    работали с ним в одном аппарате. Общее впечатление от этой фигуры — весьма
    зловещее. Говорят о его низких моральных качествах, явных садистских
    наклонностях. Женщины, работавшие в НКВД, боялись встречаться с ним даже в
    коридорах. Не исключено, что это был человек с какими-то серьезными
    отклонениями в психике». (Ю.С. Борисов, Р. Гусейнов. Человек и символ. В Сб.:
    Реабилитированы посмертно. М., 1988, вып. 2, с. 215.)
    Такие вот делаются важные выводы! И не подкрепляются никакими фактами,
    никакими документами, никакими доказательствами!
    В силу всего сказанного можно считать установленным, что огромное
    количество характеристик Ежова несостоятельно, так как рисует его образ в
    совершенно искаженном виде. Типична характеристика В. Александрова181:
    «Почти карлик, больной одновременно туберкулезом, астмой и грудной жабой,
    ожесточенный и злой человек, это был садист, который по своему лицемерию мог
    лишь сравняться с великими инквизиторами эпохи Игнация Лойолы».
    Нет, не так-то все было просто! Не так просто! И болезни Ежова не настолько
    уж одолевали: разве смог бы он выдержать тогда такой объем страшнейшей и
    чудовищно нервной работы?! И «лицемерие» его не превосходило лицемерия
    Хрущева, Бухарина, Рыкова, Радека и многих других!
    Нужны документы, доклады и письма Ежова! Только они помогут без ошибок
    нарисовать его действительный и рельефный портрет, политический и
    человеческий. Без документов все обвинения мало чего стоят. Лишь это ясно
    вполне.
    175
    ***
    Мы не имеем права работать на чувствах и предположениях.
    Афоризм чекистов 30-х годов

    Вопрос о следователях очень важен и интересен. Но материала по ним в
    настоящее время мало, хотя и выпущен недавно очень полезный словарь182.
    Поговорим поэтому об одном счастливчике, пережившем всех своих
    «господ» (Ягода—Ежов—Берия). Речь идет об Андрее Свердлове (1911— 1969,
    чл. партии с 1930). Он — сын председателя ВЦИК Я. Свердлова183, фигура весьма
    интересная. Разные нелестные суждения о нем высказывают всякие
    заинтересованные лица (А. Ларина и др.) или близкие им по духу. Рой Медведев
    характеризует его как «палача-теоретика». Он пишет: «Незадолго до своей
    смерти, тяжело больной, Яков Михайлович сказал своему маленькому сыну:
    «Когда я умру, я оставлю тебе огромное, замечательное наследство, лучше
    которого нет ничего на свете. Я оставлю тебе ничем не запятнанную честь и имя
    революционера». Однако Андрей Свердлов, став взрослым, сделал все, чтобы
    растранжирить это наследство и запятнать своей грязной жизнью имя своего
    отца»184. Однако документальных данных для такого «крепкого вывода» пока
    очень мало. Сами «воспоминания» часто не вызывают доверия: из-за личности
    автора (например, Солженицын неоспоримо изобличен как секретный
    осведомитель и предатель страны!), или явной корысти (себя обеляя, других
    поливает грязью!), или слабой документации воспоминаний. Ведь хорошо
    известно, чего стоят советские «мемуары», особенно исходящие от политиканов:
    в зависимости от карьерных расчетов и надежды на награду, они переделываются
    как угодно! Подлость известных лиц замалчивается, «добродетели» раздуваются,

    с легкостью приписываются им чужие решения и чужие успехи185. И авторы не
    чувствуют при этом никакого стыда! Какой там стыд? Все по народной
    пословице: «Стыд — не дым, глаза не выест»!
    Учитывая это «тонкое» обстоятельство, следует твердо держаться фактов,
    тщательно их проверяя. Что известно о Свердлове-младшем?
    Первое, самое важное: он принадлежал по положению к могущественному
    иудейско-сионистскому клану, которым с начала революции руководили
    виднейшие лица в государстве: Свердлов, Троцкий, Зиновьев, Каменев186.
    Потеряв этих руководителей, клан очень нуждался в руководителях такого же
    масштаба и старался приобрести их: частью среди других старых членов партии,
    путем их закулисного проталкивания на важные должности в государстве, путем
    усиленной рекламы, частью путем выдвижения молодежи, имея в виду будущие
    перспективы. Отборную молодежь усиленно двигали вверх187.
    176
    А Свердлов-младший, благодаря своему отцу, казался, конечно, одним из
    самых перспективных кандидатов на роль вождя в молодом поколении.
    Но и на другой стороне вопрос о молодежи тоже рассматривался и служил
    предметом обсуждения. Сталин, которого Хрущев обвиняет в «антисемитизме»,
    не хотел нового усиления иудейско-сионистской клики. Поэтому его тоже очень
    занимал вопрос, что делать с этой подрастающей молодежью, в первую очередь с
    сыном Я. Свердлова, который — именно в силу имени отца и могущества клана!
    — казался опасным в предвидении будущего.
    Решение нашли быстро. Оно оказалось очень простым: молодого человека
    надо держать за границей. А чтобы он приносил пользу, определить его на работу
    по линии военной разведки. Убедить молодого человека поступить в
    соответствующее училище не составило труда. Во-первых, разведка всегда
    служила предметом восхищения и глубокого интереса у молодежи, во-вторых,
    можно было воспользоваться добровольной помощью Ягоды, как родственника
    молодого человека.
    Вот объяснение другому важному и странному факту: весной 1927 г., едва
    кончив школу, всего 17 лет, молодой Свердлов вдруг командируется в Южную
    Америку — «для изучения языков». (Как будто не мог он их изучать в Москве!)
    Там он и находился до лета 1929 г., когда его вдруг вызвали в Москву и там
    судьба его дала новый поворот: ему сказали, что он должен оставить старые
    планы и поступить учиться в Московский университет
    В чем дело? Что вдруг случилось? Ответ несомненен: началась коллективизация, яростная фракционная борьба правых при создании фракционных
    кружков и бешеная борьба за молодежь, прежде всего в крупных студенческих
    центрах.
    Стала ясна необходимость переиграть, чтобы с большей пользой
    использовать имя Свердлова. Все это время молодого человека за границей
    тщательно воспитывали, формируя его убеждения. В итоге в страну он вернулся
    несомненным сторонником Сталина. Его «бросили» на работу в университет с
    вполне определенной целью: изучать студенческие настроения и вылавливать
    тайные кружки оппозиции. С этой задачей он блестяще справился. Да и кто бы
    мог устоять перед магией имени Свердлова?!
    Начальство осталось очень довольно. И перебросило преуспевавшего
    студента — с тем же заданием — на учебу в Московский автотракторный
    институт, а затем — в необычайно важную! — военную Академию
    мотомеханизированных сил РККА. Ее Свердлов и закончил в 1935 г.
    Было ему 24 года: возраст идеализма, надежд, бессребреничества. Конечно,
    он читал в эти годы политическую литературу всех группировок, в том числе и

    книги Троцкого. Особенно, когда находился за рубежом. И, ясное дело, обсуждал
    прочитанное: прежде всего с Димой Осинским, сыном известного революционера,
    своим лучшим другом, а воз177
    можно, и с другими. К каким решениям они приходили, сказать трудно.
    Исключать во всяком случае попытку создать маленький заговор нельзя: ведь они
    выросли в определенной революционной среде, где все пропитано духом паролей,
    явок, романтикой подполья. Такая попытка выглядела бы вполне естественно.
    Кончилось, однако, все тем, что в том же 1935 г. обоих друзей арестовали (хотя
    Ягода числился наркомом НКВД). Родственники и друзья стали выступать с
    ходатайствами, не остался в стороне и Бухарин, позвонивший лично Сталину.
    Последний пришел в сильное раздражение и сказал: «Похоже, что у них
    троцкистские взгляды». Вести длительный разговор он не пожелал, свалив
    решение вопроса на Ягоду.
    Скоро обоих «вождей» выпустили. Жена Андрея Свердлова считает, что
    именно тогда ее муж был сломлен и дал согласие на тайное сотрудничество с
    НКВД. Рой Медведев полагает, что это «менее вероятная версия». Он пишет:
    «Арест Андрея Свердлова в этой связи можно рассматривать, как часть его
    профессионального образования и как необходимый элемент для создания
    «нужной ему легенды». В чем она заключалась и для чего она ему была нужна,
    Рой Медведев, правда, не говорит. По нашему мнению, молодому Свердлову
    показывали на практике, что такое тюрьма, какие там обычаи и нравы, как
    держатся аресторанные; придав ему вид «пострадавшего», на него обращали
    внимание Бухарина и старались к нему приблизить.
    В 1936—1938 гг. Свердлов работает по специальности на заводе «ЗИС»,
    позже «ЗИЛ» (старшим мастером, начальником цеха). Он вращается в кругах
    технической интеллигенции и всюду изображает из себя ОППОЗИЦИЮ. Он
    блестяще играет свою роль: многие открывают ему разные секреты. Результат:
    множество арестов, страшные провалы в тайных организациях оппозиции. Чтобы
    спасти агента от подозрений, его снова хватают и на некоторое время отправляют
    в Бутырскую тюрьму, где он находится до декабря 1938 г. К этому времени в
    кругах оппозиции он полностью разоблачен, как «подсадная утка». Сам Свердлов
    позже, смеясь, рассказывал друзьям о «приключениях» в Бутырке, и о том, что и
    за время «ареста» бухгалтерия НКВД платила ему вторую зарплату.
    Теперь, как тайный агент, он явно «засветился»! Поэтому оставалось его
    легализовать, что и было сделано в декабре 1938 г. — к ужасу всех его знакомых!
    Он открыто одел форму офицера НКВД и приступил к работе в качестве
    следователя. Молодая жена Бухарина, хорошо знавшая его и уже попавшая в
    заключение по обвинению в принадлежности к организации «правых», пишет в
    воспоминаниях, какое удручающее впечатление произвело на нее такое
    преображение Свердлова!
    Последний лично провел большое количество допросов. Особенно он
    специализировался на «право»-троцкистской молодежи, которую по прошлой
    деятельности хорошо изучил. Обобщив громадный материал, который он знал,
    Свердлов написал для молодых сотрудников своей
    178
    организации две книги: «Специальный курс чекистской работы» и «Возникновение и разгром «право»-троцкистской организации в СССР». Он читал и
    многочисленные лекции по специальным дисциплинам. Его деятельность
    получила признание начальства. К 1941 г., т.е. всего в возрасте 30 лет, он являлся
    уже полковником и заместителем начальника специального отдела. Он отличался

    тонким нюхом, сумел вовремя отречься от Ежова и перескочить на «корабль
    Берии», оказав тому немало важных услуг.
    Последующие этапы его карьеры таковы: в войну он принимал активное
    участие в формировании диверсионных и разведывательных групп,
    забрасывавшихся в тыл врага, после войны участвовал в охране предприятий,
    изготовлявших первые атомные бомбы; кончил Академию общественных наук,
    вернулся к старой «любви» — Латинской Америке, изучил два языка (испанский
    и английский), защитил диссертацию на тему «Англо-американские противоречия
    в Южной Америке» и работал в этой организации. В 1953 г. вышел в отставку по
    состоянию здоровья (три инфаркта!), перешел на работу в Институт марксизмаленинизма. Там он усиленно занимался историко-теоретической тематикой,
    принимал участие в создании книги своей матери об отце и «Записках коменданта
    Кремля» Малькова, биографии С. Орджоникидзе и т.п. В 60-е годы под
    псевдонимом А.Я. Яковлева выпускает детективные повести. Вел яростную
    борьбу с молодыми сторонниками Бухарина и Троцкого (те стали объявляться
    после XX—XXII съездов КПСС), писал многочисленные письма в редакции газет
    и ЦК КПСС. Он был первым, кто резко выступил против книги А. Некрича «1941.
    Июнь», сбежавшего затем в США и осевшего там в качестве профессора.
    Противники пытались, в свою очередь, изобличить его во всяких злодеяниях в
    период работы следователем, в незаконных методах допроса и т.п. Но их письма в
    ЦК партии тоже не получали нужного резонанса.
    Умер в возрасте 58 лет. После восьмого инфаркта. На сберкнижке у него
    ничего не оказалось, так как большую часть своего заработка он тратил на
    облигации займа, что тогда широко практиковалось.
    Личность и дела А. Свердлова по-настоящему еще никем не изучались. А
    необходимость такая есть, ибо он причастен ко многим очень важным делам.
    Поэтому необходимо начать документальную разработку его биографии. И для
    общественного контроля выпустить, без всякого «редактирования», сборники его
    исторических работ, писем, записок, докладов и всего прочего, что важно и имеет
    к нему отношение.
    ***

    Андрей Свердлов был вовсе не из самых знаменитых следователей. В 1938 г.
    бежал за границу (в Японию) Люшков Генрих Самойлович (1900—1945, чл.
    Партии с 1917) и там выступил со скандальными разоблачениями.
    179
    Бывший начальник Управления по Дальневосточному краю, депутат
    Верховного Совета СССР от Камчатско-Колымского округа, сын еврея-портного
    из Одессы, начинавший свою карьеру сотрудником Одесского комитета РСДРП,
    Люшков почти всю свою жизнь был связан с системой ВЧК. Он получил
    образование в Гуманитарно-общественном институте (1920), с 1928 г. являлся
    работником ЦК, имел тесные связи с Ягодой, руководил Управлением
    пограничных войск НКВД. При таком опыте и положении его свидетельства
    имели, конечно, очень большой вес. А он отрицал правомерность всех процессов,
    объявлял их фальсифицированными188. И давал всему следующее объяснение:
    «Так Сталин избавлялся всеми мерами от политических противников и от тех, кто
    может стать ими в будущем. Дьявольские методы Сталина приводили к падению
    даже весьма искушенных и сильных людей. Его мероприятия породили много
    трагедий. Это происходило не только благодаря истерической подозрительности
    Сталина, но и на основе его твердой решимости избавиться от всех троцкистов и
    правых, которые являются политическими оппонентами Сталина и могут
    представить собой политическую опасность в будущем». (Там же, с. 89.)

    Разумеется, этот Г.С. Люшков, благодаря своей «право»-троцкистской
    ориентации, тут же оказался возведен в ранг наилучшего свидетеля! Господа
    «похоронщики Сталина»! Почему это вы все время «кое о чем» забываете?! Вы
    «забыли», что замаранный и грязный свидетель, о котором почти ничего не
    известно, который дал свои «показания» не в суде, где его можно публично
    допросить, чьи изобличения до сих пор не изданы, — такой «свидетель» мало
    чего стоит! Тем более что сам о себе он говорит: «Я до последнего времени
    совершал большие преступления перед народом». Или: «Я действительно
    предатель». (Там же, с. 88.) Но с каких это пор «большие предатели» и «большие
    преступники» призываются на роль лучших свидетелей?! Не говорит ли это кое о
    чем?! Пора собрать все материалы по биографии и деятельности Люшкова, все
    его «обличающие» материалы, все воспоминания о нем, — и все это быстро
    издать! Вот тогда и увидим, кто будет иметь жалкий вид!
    А пока можно сказать следующее. Все «объяснения» Люшкова и Орлова
    выглядят смехотворно! Во-первых, никакой «политической опасности»
    сломленные и дискредитированные троцкисты и «правые» для Сталина не
    представляли ни в 1937 г., ни тем более в будущем! Во-вторых, нелепо звучит
    утверждение об «истерической подозрительности» генсека. Сталин был
    человеком с очень устойчивой нервной системой. Ее не сломила даже внезапно
    начавшаяся война 1941 г. Другого, наверное, тут же разбил бы паралич, хватил
    инфаркт, а Сталин устоял, собрался с силами и довел войну (несмотря на
    страшные поражения и неудачи!) до победного конца. И после победы руководил
    государством еще 8 трудных лет. В-третьих, разговор о «дьявольских» методах
    отдает какой-то мистикой. А для нее места не имелось вовсе! Были люди
    определенных взглядов, определенные действия и определенные
    180
    преступления. За последние несут ответственность те, кто давал соответствующие
    распоряжения. Вот это все на основе документов и надо выяснить! И без всякой
    мистики, с помощью которой читателей хотят одурачить.
    Надо сказать еще пару слов о том, как Люшков кончил свою жизнь. Убежав к
    японцам, Люшков семь лет работал на японский Генеральный штаб в составе
    «Бюро по изучению Восточной Азии». Он занимался проработкой данных
    советской прессы, читая «между строк», был участником планирования работ
    местной разведки и входил в состав сотрудников по психологической войне. Жил
    в Токио, находясь под присмотром любовницы японки и носил фамилию
    Маратов, а в самом конце войны сменил ее на Ямогучи. Теперь, в связи с
    изменением обстоятельств, Люшков жил в Дайрене (по-китайски Далянь, а порусски город Дальний; он и был основан русскими на месте рыбацкого поселка в
    конце XIX в.). Дайрен — крупный порт и город на северо-востоке Китая с
    разнообразной промышленностью, ведущий значительную торговлю. Этот город
    был захвачен Японией еще в результате Русско-японской войны 1904—1905 гг. и
    с тех пор принадлежал ей. Вот в этом городе и очутился Люшков, продолжая
    здесь свою работу. Видя, что война проиграна, он хотел бежать, так как боялся
    попасть в руки Красной Армии. Но японское руководство вовсе не было склонно
    выпускать его из своих рук, так как он знал много секретов. Поэтому генерал Я.
    Гендзо, занимавший пост начальника штаба обороны Квантунского полуострова,
    предложил ему по японскому обычаю «благородно» покончить с собой. Люшков,
    естественно, отказался, и тогда два сотрудника японской военной миссии
    пристрелили его. После этого тело кремировали, как японского военнослужащего.
    Для характеристики Люшкова будет весьма интересно привести воспоминания сотрудника разведки японского Генштаба М. Сагуэса:

    «В нем было что-то демоническое. Под его взглядом хотелось съежиться,
    спрятаться. Руки и ноги делались вялыми. Мысли путались. Вероятно, подобное
    чувство испытывает кролик, встречаясь взглядом с удавом. Я безоговорочно
    верил рассказам Люшкова о том, как он добивался признаний у арестованных
    оппозиционеров. Ему, конечно, ничего не стоило загнать человеку иголку под
    ногти или прижечь тело горящей папиросой».
    ***

    Необходимо дать биографические справки еще некоторых лиц, которые
    играли большую роль в событиях тех лет. Едва ли не на первом месте среди них,
    вместе с М. Фриновским, будет стоять Леплевский.
    Израиль.Моисеевич Леплевский (1896—1938, чл. партии с 1917) — комиссар
    государственной безопасности 2-го ранга (1935), один из ближайших сотрудников
    Ежова, руководивший чистками в армии на пер181
    вом этапе. Родился в Брест-Литовске в еврейской семье (Гродненская губерния).
    Трудовую деятельность начал в 13 лет (1909) в шляпочной мастерской, затем
    работал на аптечном складе. В 14 лет вступил в «Бунд», в 18 лет был призван в
    армию. Участвовал ли в Первой мировой войне, данных нет, хотя скорее всего
    участвовал. С 1917 г. член комитета РСДРП в Екатеринославе. Ведал партийной
    разведкой и потому уже в 1918 г. оказался на работе в саратовской ЧК. 1918 и
    1919 гг. провел на подпольной работе, затем занимал руководящие посты в ЧК
    Екатеринослава. Позже (1922—1925) занимал посты начальника Подольского
    губернского отдела ГПУ, а затем секретаря Подольского губкома партии. Затем
    вновь оказался переброшен на работу в ГПУ (1925—1929) начальником Одесского окружного отдела. С конца 1929 г. занимал пост начальника Секретнооперативного управления Украины. По должности боролся с украинскими
    националистами. Ягода был им весьма доволен. В 1931 г. Леплевский оказался
    переведен в Москву и занял пост начальника Особого отдела. Он уверенно шел на
    повышение, начальство его очень ценило. Уже в феврале 1933 г. он вновь
    возвращается на Украину заместителем начальника ГПУ. Правда, в последующий
    период у него была какая-то важная размолвка с начальством, и, потеряв свою
    высокую должность на Украине, он был переведен на пост полпреда ГПУ по
    Саратовскому краю. По-видимому, в этот период он сделал ставку на Ежова и при
    его закулисной поддержке оказался на посту наркома внутренних дел Белоруссии.
    Несомненно, что на этом посту Ежову он оказал очень большие услуги, ибо с
    конца 1936 г. вновь возвращается в Москву на пост начальника Особого отдела
    теперь уже НКВД СССР. С 1937 г. Леплевский депутат Верховного Совета СССР.
    В допросах Тухачевского и его соратников он принимал очень большое участие.
    Ежов был вполне доволен его действиями и 14 июня 1937 г. послал его наркомом
    внутренних дел на Украину. Он пробыл там до конца января 1938 г., после чего
    вновь вернулся в Москву в Главное управление государственной безопасности и
    занял важнейший пост начальника отдела транспорта и связи. В дальнейшем
    много непонятного, ибо 26 апреля 1938 г. его самого арестовали. Он был
    приговорен к высшей мере и расстрелян.
    Необходимо также упомянуть его брата Григория Моисеевича Леплевского. С
    16-ти лет он работал для партии «Бунд». Через 4 года вышел из ее состава, очень
    активно занялся учебой и в 1915 г. закончил Киевский коммерческий институт.
    После Февральской революции 1917 г. вступил в РСДРП(б). Уже через 2 месяца
    очутился на посту члена Полесского комитета партии, следовательно, вошел в
    самое близкое знакомство с Лазарем Кагановичем, которого в последующие
    периоды многократно снабжал важными секретными сведениями. Уже в октябре
    1917 г. он на посту председателя Гомельского губернского исполкома. В

    последующие годы занимает следующие посты: заместителя председателя
    Самарского губисполкома и горсовета, заведующий организационноинструкторским отделом НКВД РСФСР, член Коллегии НКВД, и.о. зам. наркома,
    пред182
    седатель Малого СНК, председатель административно-финансовой комиссии
    СНК СССР, наконец с 1934 г. зам. прокурора СССР. В 1939 г., как сторонник
    Ежова, арестован, приговорен к смертной казни и разделил судьбу своего брата.
    Во времена Хрущева был реабилитирован.
    ***

    Николай Галактионович Николаев-Журид (1897—1940, чл. партии о 1920),
    комиссар государственной безопасности 3-го ранга. Весьма редкий случай, когда
    на работу в ЧК попадает такой представитель господствующего класса (сын
    домовладельца), которых сюда не очень-то принимали. Биография была весьма
    необычная. Образование он получил на юридическом факультете Киевского
    университета и в Одесской школе прапорщиков (1917). Работать ему пришлось
    только конторщиком на железной дороге (с июня 1916). Когда в январе 1917 г. его
    призвали в армию, он находился в Москве на положении прапорщика запасного
    полка. В конце 1917 г. демобилизовался, но уже в феврале 1918 г. вступил в
    РККА. Двадцати одного года очутился на работе в разведке (Полевой штаб РККА,
    Киевский военкомат). С 1919 г. начинается работа в ВЧК и служба в Особых
    отделах 12-й армии и Киевского военного округа. 1921 г. нанес ему впервые
    очень тяжелый удар, так как он оказался исключен из партии (как «интеллигент»
    и «чуждый элемент»). Свое положение, однако, удалось быстро восстановить, так
    как он непрерывно и быстро двигается по должностям: начальник
    контрразведывательного и заместитель начальника Иностранного отдела
    полпредства
    ГПУ
    на
    Правобережной
    Украине,
    начальник
    контрразведывательного отдела по Северному Кавказу. В 1930—1932 гг. на
    работе в ОПТУ в Москве. С января 1934 г. заместитель полпреда, затем начальник
    Управления НКВД по Азовско-Черноморскому краю. С января 1935 г. его
    перевели на руководящую работу в Ленинград, и он принимал активное участие в
    очищении города от тайной оппозиции. Он стал одним из выдвиженцев и
    ближайших сотрудников Ежова, принимая самое активное участие в проведении
    репрессий против высшего комсостава армии. В конце сентября 1938 г. НиколаевЖурид занял пост начальника Отдела контрразведки. Он всеми силами
    поддерживал своего шефа и поэтому 25 октября 1939 г. был арестован по приказу
    Берии. В начале 1940 г. по приговору суда расстрелян.
    ***

    Абрам Аронович Слуцкий (1898—1938, чл. партии с 1917), комиссар
    государственной безопасности 2-го ранга (1935), сын еврея-железнодорожного
    кондуктора, родом из деревни Черниговской губернии. Начал работу в 16 лет
    учеником слесаря, а потом судьба занесла его даже в Андижан (Ферганская
    долина, город, известный с IX в. и находившийся на караванном пути в Китай),
    где он работал конторщиком. В Первую
    183
    мировую войну (1916) был призван в армию, служил рядовым и вел партийную
    пропагандистскую работу. С 1918 г. работал в Андижане в партийных и советских
    органах, уже в следующем году очутился на посту председателя ревтрибунала, а к
    концу 1920 г. уже был в ВЧК Ташкента. В 23 года начинает выдвигаться на
    руководящие должности в ЧК. В 1921—1922 гг. он начальник Секретнооперативной части в Ташкентской и Ферганской областных ЧК, а также
    заместитель председателя верховного трибунала по Туркестану, председатель

    Судебной коллегии. Ведал организацией борьбы с басмачами и националистами.
    В том же 1923 г. побывал на посту секретаря при Ташкентском райкоме РКП(б).
    Высшее начальство было им чрезвычайно довольно и перевело его в том же году
    в Москву на пост председателя военного трибунала стрелкового корпуса. В
    последующий период он занимает посты: председатель ревизионной комиссии
    Госрыбсиндиката (1925), затем вновь на работе в ВЧК — начальник отделения
    Экономического управления ОГПУ. С середины июля 1929 г. — помощник
    начальника этого Экономического управления. По-настоящему большую роль он
    начинает играть с 32-х лет, когда его, с начала января 1930 г., переводят в ИНО
    ОГПУ (разведка). Очень быстро он здесь заменяет А. Артузова, который занимал
    пост начальника ИНО. Крайне трудно сказать, какая была его настоящая политическая позиция, ибо он работал и при Ягоде, и при Ежове. По-видимому, Ежов
    подозревал его в том, что он является скрытым сторонником Троцкого, и поэтому
    было решено вывести его «из строя», что и было сделано очень «деликатно». Как
    говорили между собой сотрудники, доверявшие друг другу, его отравили во время
    доклада у М. Фриновского. «Правда» удостоила его некролога и писала, что он
    «умер на боевом посту». Это, однако, не помешало через два месяца исключить
    его из партии, как «врага народа».
    ***

    Агас Вениамин Соломонович (1899—1939, чл. партии с 1919) — из семьи
    приказчика-еврея. Несколько лет жил в США (было ему тогда 6— 8 лет).
    Закончил гимназию в Одессе (1910—1918). Учился на командных курсах РККА в
    Одессе (1919). Затем командовал артиллерийским взводом, был военкомом штаба
    крепостной бригады, военным следователем Ревтрибунала 6-й армии (1921),
    заведующим политкома в Одесском политехническом институте, лекторомпропагандистом агрокоммуны (1924—1925). В органах ОГПУ-НКВД с 1928 г.
    (Одесса, Херсон, Харьков, Сталино). С 1933 г. — секретарь заместителя
    председателя ОГПУ СССР Агранова, затем — начальник ряда отделений. С 1935
    г. — майор ГБ. Награжден значком «Почетный работник ВЧК-ОГПУ (V)» (1932,
    1934), орденом «Знак Почета» (22.07.1937), орденом «Красная Звезда» (1938).
    Арестован 25 октября 1938 г. В 1939 г. расстрелян, как «человек Ягоды», не
    реабилитирован.
    184
    ***

    Ярцев Виктор Владимирович (1904—1940, чл. партии с 1920). Сын маляра.
    Работал учеником в парикмахерской, помощником писаря в мастерской. Кончил
    7-классную школу, Военную школу им. ВЦИК (1921— 1922), два курса рабфака
    (1926) и электротехнический институт (1930). В РККА был рядовым,
    политработником кавалерийского полка (1920— 1921). С 1921 по 1930 г. занимал
    посты инспектора треста, техника в механических мастерских и
    «Союзсельэнерго». С 1930 г. на работе в системе ОГПУ-НКВД: помощник
    уполномоченного, уполномоченный 1-го отделения ЭКУ ОГПУ, помощник
    начальника, начальник 1-го и 2-го отделений ЭКО, правительственный комиссар
    на острове Сахалин, первый зам. наркома связи СССР (1938—1939). В 1937—
    1938 гг. — член парткома ГУГБ НКВД. Наибольший чин — майор ГБ (1937).
    Награжден: орден Ленина (1937), медаль «20 лет РККА» (1935), значок
    «Почетный работник ЧК-ГПУ (XV)». Расстрелян, как тайный член организации
    «правых».
    ГЛАВА 11. ПОЧЕМУ ТУХАЧЕВСКОГО СЧИТАЛИ ШПИОНОМ?
    Повсюду надо содействовать возвышению лучших, обеспечивать

    развитие элит и искать руководителей.
    Теодор Обер189
    В петлю никто не тянул, сам влез.
    Пословица

    Этот щекотливый пункт в биографии маршала обстоятельно рассматривался
    на предварительном следствии. Но лицемерно-восхваляющие борзописцы всегда
    его трусливо обходили. На вопрос наложено самое настоящее «табу». А почему,
    собственно говоря?! Надо его рассмотреть, собрать необходимые данные и
    доказательства, опубликовать их для всеобщего сведения и поставить на
    обсуждение.
    В настоящее время известно, что вполне определенные подозрения, а потом и
    уверенность возникли у следователей НКВД и политического руководства страны
    на основе двоякого рода данных. К наиболее существенным относились данные,
    связанные с передачей немецкой разведке оперативного плана будущих военных
    действий и, естественно, плана мобилизации, который всегда тесно связан с
    первым. Менее существенными, по сравнению с предыдущим, выглядели подозрения относительно давности шпионских связей. Источником этих по185
    дозрений являлся тот факт, что в Первую мировую войну будущий маршал,
    оказывается, находился в немецком плену!
    Казенные биографы очень не любят этого момента в жизни маршала и
    стараются его всячески загримировать, отделываясь беглой скороговоркой.
    Напрасно! Надо выяснить, наконец, что же за подобным эпизодом скрывается!
    Известные нам факты таковы. Тухачевский отбыл с полком на фронт в сентябре
    1914 г. За 6 месяцев пребывания на фронте получил орден. И уже через 6 месяцев
    оказался в плену (19.02.1915). Таким образом, его доблестные военные подвиги на
    фронте длились всего шесть месяцев, а все остальное время Первой мировой
    войны (по август 1917 г.), то есть почти три года, он находился в безопасном
    удалении от войны.
    Не станем здесь разбирать, как он попал в плен (этот вопрос мы разбираем в
    другом месте). Посмотрим лучше, что Тухачевский делал в плену и как он из него
    освободился.
    Попав в плен, Тухачевский, как утверждают, несколько раз делал попытки
    бежать. Но, видимо, не очень настойчивые и хорошо продуманные: ибо что была
    за охота снова лезть в окопы, подставлять голову под снаряды и пули, кормить
    своею кровью проклятых вшей?! Важно было лишь создать о себе определенную
    легенду на будущее — о своей непримиримой патриотичности и верности
    присяге. А потом позволить себя поймать и вернуть на прежнее, вполне
    безопасное место!
    Никаким наказаниям за эти побеги Тухачевский не подвергался: его не
    избивали, не заковывали в кандалы, не сажали в карцер, не морили голодом. Об
    этом никто не говорит. Правда, после нескольких попыток «побега» немцы,
    которым это, видимо, надоело, отправили его в форт № 9 крепости Ингольштадт,
    где часовых имелось не меньше, чем пленных, где содержались особо
    беспокойные элементы. Но не следует думать, что там существовал какой-то уж
    зверский режим! Ничего подобного! Режим в крепости отличался неслыханным
    либерализмом и не походил на тот, что существовал в российских тюрьмах и
    лагерях! Во-первых, пленных не гоняли на принудительные работы, во-вторых,
    существовала регулярная связь с волей, систематически передавались посылки
    (часто даже роскошные!), которые немцы не отбирали, в-третьих, пленным не
    запрещалось собираться и устраивать праздники! Генерал-лейтенант А.В.
    Благодатов, который во времена молодости тоже находился с Тухачевским в

    плену, вспоминает: «В день взятия Бастилии мы собрались в каземате
    французских военнопленных. На столе появились бутылки с вином и пивом,
    полученные к празднику нашими французскими друзьями. Каждый стремился
    произнести какой-нибудь ободряющий тост. Михаил Николаевич поднял бокал за
    то, чтобы на земле не было тюрем, крепостей, лагерей». (Маршал Тухачевский.
    Воспоминания друзей. М., 1965, с. 23.)
    Естественно, в таких условиях пленные чувствовали себя достаточно
    вольготно. И вели себя соответственно. Тот же Благодатов вспомина186
    ет: «Всех нас объединяло стремление к побегу. Никто не утратил чувства
    человеческого достоинства. При стычках с администрацией мы выступали
    дружно, сплоченно, сообща отстаивая свои интересы. Тем не менее, как и в
    каждом коллективе, у нас были люди наиболее деятельные и люди, отличавшиеся
    наименьшей активностью. К первым неизменно относился Михаил Николаевич
    Тухачевский. Он буквально покорял своих товарищей по несчастью
    жизнелюбивостью и дружелюбием. Военнопленные всегда были готовы пойти за
    ним на любое самое рискованное дело.
    Вспоминается наша демонстрация против нового коменданта форта. Он
    отменил проверку по казематам и приказал нам для этой цели выстраиваться на
    площадке. Мы не выполнили его приказ. Комендант вызвал караул, дал команду
    — зарядить винтовки. В ответ раздались свист, улюлюканье, выкрики. Французы
    запели «Марсельезу». Побоявшись, как видно, что пленные набросятся на караул
    и произойдет драка, комендант махнул на все рукой и ушел. М.Н. Тухачевский
    был одним из зачинщиков этой демонстрации». (Там же, с. 22—23.)
    Все это, понятно, очень интересно и говорит явственно о склонности самого
    Тухачевского ко всяким авантюрам и господствовавшем либерализме, который
    такие авантюры поощрял (видите ли, комендант даже не решился дать парочку
    выстрелов в воздух, не то что по «бунтовщикам»!).
    Следует, однако, отметить, что почтенный генерал рассказывает не обо всем.
    Он, разумеется, «забывает» добавить об одном важном моменте: что немецкая
    разведка вела свою работу среди военнопленных. Она тщательно изучала их
    биографии, характеры, степень умственного развития, определяла перспективы
    будущей военной карьеры. За отобранным контингентом устанавливалось
    секретное наблюдение, в том числе с помощью тайных агентов. Окончательно
    отобранных кандидатов отделяли от прочих, их вызывали для доверительных
    бесед, их всячески обрабатывали и в конечном итоге старались завербовать 190.
    Разговоры велись такого рода:
    — Господин поручик (штабс-капитан)! Вы сами убедились: находиться в
    плену плохо. Разве не хотелось бы вам вернуться домой? Обнять любимую
    матушку, которая горюет о вас, своих близких? Этому можно помочь. Ничего
    особенного от вас не требуется. Лишь дайте согласие работать на великую
    Германию, подпишите согласие о секретном сотрудничестве! Наши две страны не
    будут больше воевать, прискорбная ошибка будет исправлена. Следовательно, вы
    не совершите ничего недостойного! Подпишите — и мы вас тотчас отпустим. И
    так все устроим, что никто и подозревать вас не сможет! Устроим побег! Сделаем
    вам героическую биографию! Вы получите большую славу — за свое мужество и
    патриотизм! И мы же способствуем вашей карьере, когда вы вернетесь на родину.
    Немцы в России всегда были сильны, занимали влиятельные
    187
    позиции в государственном аппарате, в полиции, в армии, в военном
    министерстве. Вспомните, императрица Екатерина Великая — немка! Ваша
    государыня Александра Федоровна, супруга Николая II, тоже из немок! Ваш

    военный министр Сухомлинов работал на Германию! И многие лица из вашей
    разведки! О Распутине вам не надо говорить, вы сами знаете! Словом, мы сумеем
    обеспечить вашу карьеру, сделаем ее самой блестящей! Для этого необходимо
    лишь одно: тайно стать на сторону Германии и выполнять наши поручения!
    Противостоять змеям-искусителям из немецкой разведки было трудно: кому
    же может понравиться долго сидеть в лагере?! Особенно когда аргументы
    казались убедительными (все факты соответствовали действительности!), когда
    мучительная война кончилась и уже не предстояло снова лезть в окопы?!
    Обращалась ли немецкая разведка к Тухачевскому с таким предложением в
    период его плена? В том можно не сомневаться! Честолюбивый молодой
    дворянин (он заявлял: «Если не стану генералом в 30 лет — застрелюсь!»),
    представитель известной военной фамилии, обладавший широким кругозором,
    несомненными военными способностями, получивший за шесть месяцев войны
    будто бы 6 орденов, конечно же, должен был казаться перспективным — при
    подготовке его к определенного рода деятельности.
    Не к одному Тухачевскому, понятно, обращались с таким предложением:
    немецкая разведка всегда работала с размахом. И многих людей вербовала, из
    самых различных армий. По разным причинам: одним надоедало сидеть в лагере,
    другие жаждали денег, карьеры и отличий, третьи ненавидели Россию
    Как встретил указанное предложение Тухачевский? Сторонники маршала
    ответят с возмущением:
    — Конечно отказал! Маршал являлся горячим патриотом!
    Мы не станем утверждать этого столь решительно, ибо человек слаб (а
    слабость Тухачевского, сдавшегося врагу в плен, доказана!). Заметим, что и Ежов
    со своими сотрудниками, обладавшие громадной информацией о Тухачевском,
    держались явно иного мнения. И это мнение, в связи с известными нам фактами,
    выглядит более убедительно. Свой собственный «демон-искуситель» тоже
    нашептывал по ночам.
    Ясно что:
    — Да дай им, Миша, сучью бумажку с обязательством! Подпиши! Все равно
    она ничего не будет стоить! Самое главное сейчас — освободиться! Не сидеть же
    здесь еще пять лет! А там видно будет! Россия велика, можно затеряться в ее
    гарнизонах. Само время и обстоятельства превратят «обязательство» в ничто! А
    если все-таки станет известно?! Ну и что?! Всегда можно объяснить так: «Я
    пустился на хитрость! Чтобы вырваться из плена! Зов революции! Зов родины!»
    Вот и возникает в этой связи вопрос: действительно ли Тухачевский,
    проведший почти три года в плену, воевавший на фронте Первой
    188
    мировой войны лишь полгода, не давал секретного обязательства работать на
    немецкую разведку еще в 1917 г., когда он был ничто, когда о будущей блестящей
    карьере не мог и предполагать?!
    Возникает и другой вопрос: на какой основе сложились у него сугубо
    доверительные отношения с лейтенантом Ферваком, сидевшим вместе с ним в
    лагере и работавшим позже на французскую разведку? Близкие отношения с ним
    Тухачевский сохранял до самой своей гибели.
    Вот на какие вопросы надо ясно и недвусмысленно ответить, приведя
    документы и воспоминания.
    Само собой понятно, что если истинная подоплека освобождения из плена
    была именно такова, как сказано, то воспоминания на эту тему Тухачевскому
    доставить удовольствия не могли. Этот очень важный факт явственно виден в
    воспоминаниях сестер маршала, которых, конечно, не заподозришь в плохом
    отношении к брату:

    «И вот однажды, когда мы все собрались за обеденным столом, неожиданно
    распахнулась дверь и на пороге появился худой, измученный человек. Лишь по
    улыбке мы узнали нашего Мишу.
    Дни, проведенные им с семьей, были для нас днями беспредельного счастья и
    бесконечных расспросов. Мы дознавались, как он бежал, как скрывался, чем
    питался в пути, каким образом шел ночами по незнакомым местам. Михаил не
    очень охотно вспоминал обо всем этом — слишком много перенес. На
    привезенных им из Швейцарии фотографиях (туда он перебрался из Германии. —
    В.Л.) он походил на мумию и был страшно оборван». (Там же, с. 14—15.)
    Тот же Благодатов пикантную сцену побега, о которой будущему маршалу
    почему-то не очень хотелось рассказывать, излагает так: «Тут как раз подвернулся
    удобный случай: на основании международного соглашения военнопленным
    разрешили прогулки вне лагеря, хотя каждый должен был дать письменное
    обязательство не предпринимать при этом побега. Тухачевский и его товарищ
    капитан Генерального штаба Чернявский сумели как-то устроить, что на их
    документах расписались другие. И в один из дней они оба бежали.
    Шестеро суток скитались беглецы по лесам и полям, скрываясь от погони. А
    на седьмые наткнулись на жандармов. Однако выносливый и физически крепкий
    Тухачевский удрал от преследователей. Через некоторое время ему удалось
    перейти швейцарскую границу и таким образом вернуться на родину. А капитан
    Чернявский был водворен обратно в лагерь». (Там же, с. 25.)
    Вот такие арабские сказки рассказываются без всякого смущения! Расчет
    ясен: и так сойдет.
    Нет, напрасно стенает А. Чехлов в своем рассказе «Расстрелянные звезды»
    («Даугава», 1988, № 1, с. 48): «Все было против маршала и его товарищей. Любой
    эпизод их жизни, даже самый, казалось бы, незначительный, оборачивался в
    руках следователей и его помощников неожиданной стороной».
    189
    Да уж, понятно: следователи-то не смотрели на Тухачевского сквозь розовые
    очки, басни за чистую монету принимать не желали!
    В заключение следует поставить еще один вопрос: если Тухачевский уже в
    1917 г. давал обязательство работать на немцев, то кому именно? Ответ кажется
    очевидным: этим офицером был тот самый Нидермайер, который позже стал
    военным атташе Германии в Советской России, к которому имя Тухачевского во
    время событий 1937 г. намертво «припаяно». Не пора ли по документам
    прояснить, что же было в действительности?!
    В биографиях таких лиц, как Тухачевский, не должно быть подозрительных
    моментов!
    Следует обратить внимание еще на один момент, чрезвычайно интересный.
    Известно, сколь скупо и просто невразумительно излагается в разных книгах
    биография Б. Фельдмана, виднейшего соратника Тухачевского и его друга.
    Случайно ли это? Не стараются ли таким образом «замаскировать» некие детали
    биографии, как это делали и с биографией героя Гражданской войны Котовского?
    В интересной документальной книге «Августовские пушки», посвященной
    событиям августа 1914 г., Барбара Такман вспоминает (М., 1972, с. 137) «некоего
    лейтенанта Фельдмана», командира роты 69-го немецкого полка, который по
    приказу начальства начал Первую мировую войну нападением на Бельгию и захватом ее пограничного городка. К сожалению, этот Фельдман дальше не
    упоминается и о нем не дается никаких биографических деталей. Это
    обстоятельство и порождает подозрение: не есть ли названный Фельдман и
    русский Фельдман, «соратник Тухачевского», одно лицо?

    Для такого подозрения много оснований. Известно, что в Гражданскую войну
    и позже в Красной Армии воевало и служило много немцев, чехов, венгров и
    сербов. Они продолжали службу и после Гражданской войны, занимая крупные
    должности. Между Красной Армией и немецкой до 1933 г. имелись почти
    союзные отношения, скрепленные общими военными интересами (военная
    техника, организация, стратегия, обучение кадров и прочее). Тухачевский почти
    всю Первую мировую войну провел в немецком плену. Немецкая разведка
    тщательно «работала» с ним, считая его «перспективным». Она старалась
    завербовать его и обещала помочь сделать блестящую карьеру, которую тот в
    Красной Армии и сделал.
    Было бы вполне логично при таких обстоятельствах приставить к нему «для
    присмотра» и связи с немецкой стороной одного из офицеров немецкой разведки,
    чтобы они делали карьеру в РККА вместе. Фельдман, «соратник Тухачевского»,
    при нем и играл всегда роль его «правой руки», занимая пост начальника штаба. К
    концу карьеры он добрался до высокого поста в Наркомате обороны и ведал здесь
    перемещениями всех высших командных кадров!
    Не мешало бы с документами в руках разъяснить спорные моменты
    начального этапа в биографии Фельдмана! Вполне понятно, что если
    190
    Фельдман был на деле немецким евреем, офицером немецкой армии в
    Первую мировую войну, а потом еще и работал в немецкой разведке, то
    обвинение Тухачевского в шпионской деятельности в пользу Германии получит
    новое и очень серьезное основание.
    ***

    Во всех этих закулисных событиях большую роль играла немецкая разведка
    — абвер. Ее возглавлял 50-летний адмирал Фридрих Вильгельм Канарис (1887—
    09.04.1945). Адмиралом сделал его Гитлер, хотя по происхождению своему и
    связям он мог бы отлично обойтись и без него. Ибо отец Канариса —
    преуспевающий промышленник, акционер и директор металлургического завода.
    Снедаемый честолюбием (в императорской армии отец имел чин обер-лейтенанта
    резерва), он пытался всем доказать, что немецкие Канарисы — потомки героя
    греко-турецких войн, видного политического деятеля Греции Константина Канариса (копию его греческого памятника он даже поставил в своем родном городе
    Дуйсбурге). Он был вполне человеком своего времени: непримиримым
    противником социал-демократии, рабочего движения и профсоюзов. Сын пошел
    еще дальше отца. В 1938 г. один из приспешников адмирала издал труд, в котором
    доказывалось, что его генеалогическое дерево восходит к итальянскому
    аристократическому роду XVI в. Канаризи, а родоначальник того имеет корни
    даже в XIV в.! Коллеги по итальянской разведке тоже польстили адмиралу и
    прислали ему труд по генеалогии, где устанавливалось его родство по матери с
    Наполеоном! Неизвестно, не установил ли честолюбивый Тухачевский, что сам
    находится в родстве с Канарисом?! Для его дел такое «родство» было бы очень
    выгодно!
    Как бы там ни было, молодой Канарис начинал свою жизнь в обстановке
    полного благоденствия: отец его имел шикарный особняк с садом, теннисные
    корты, его возили (!) в школу в экипаже, с 15 лет он владел собственной лошадью.
    И, конечно, он имел доступ к отцовской библиотеке, музыке, спорту, к
    интересным и влиятельным собеседникам, посещавшим дом его отца.
    Как и многие из буржуазной среды, Канарис-младший бредил военной
    карьерой. Ибо Германия Гогенцоллернов была создана силой оружия и
    дипломатией. И престиж военщины, сумевшей воплотить в жизнь многовековые
    мечты немцев о едином и сильном государстве, находился на исключительно

    высоком уровне. Казарма и офицерское казино представлялись рядовому бюргеру
    раем на земле!
    В 17 лет Канарис-младший потерял отца. Это печальное обстоятельство
    упростило для него вопрос о карьере. Окончив гимназию, он поступил в
    кадетскую школу в Киле (1905). Морскую службу практичный Канарис
    рассматривал, как трамплин к будущей блестящей карьере (армия была
    учреждением аристократическим, и это очень мешало про191
    движению тех, кто не принадлежал к немецкой знати). Через два года будущий
    адмирал закончил кадетскую школу. Стажировался он на крейсере «Бремен»,
    вместе с ним защищал «немецкие интересы» у берегов Латинской Америки,
    получил чин лейтенанта и за «особые заслуги» — иностранный орден (к
    величайшему удивлению сослуживцев!).
    Затем он участник плаванья у берегов Балканских государств (в 1912 г. они
    воевали с Турцией), совершал разведывательные вояжи по Стамбулу — городу
    международного шпионажа. Потом участвовал во втором плавании к берегам
    Латинской Америки. Получил чин обер-лейтенанта. На крейсере «Дрезден»
    участвовал в успешной битве немецких кораблей против английских при
    Коронеле. Успех, однако, сопутствовал недолго, эскадра адмирала Шпее была
    уничтожена англичанами. Крейсер Канариса с трудом спасся. Но чилийские
    власти не дали спасительного убежища. Корабль после боя пришлось затопить,
    команда отправилась в лагерь.
    С трудом Канарис выбрался оттуда и вернулся на родину с чилийским
    паспортом на имя чилийца Розаса. (На этом фоне биография Тухачевского до
    1917 г. выглядит просто жалко!)
    Маленький, тщедушный Канарис (внешне чем-то похожий на Ежова) показал
    очень устойчивые черты своего характера: любезность, скрытность, храбрость,
    решительность, железную выдержку, трудолюбие, склонность к закулисным
    комбинациям, широкий кругозор, умение вызывать на откровенность, умение
    вести переговоры. Он больше предпочитал слушать, а не говорить.
    Канарис кончил Первую мировую войну, пройдя курс в военно-морских
    школах, выступая также и преподавателем, был командиром подводных лодок и
    потопил три вражеских транспорта. Имел за боевые заслуги два железных креста
    (1 и 2 классов). Он получил чин капитана. Начальство отправило его для работы в
    Испанию в качестве военного атташе. И он хорошо работал, хотя имел на счету
    одно крайне сомнительное дело. Тогда провалился один из способнейших агентов
    — знаменитая танцовщица, исполнительница восточных и эротических танцев
    Мата Хари191. Недоброжелатели говорили: «Случайно или намеренно, но он
    выдал ее французам» (казнена ими 15 октября 1917). Канарис сумел, однако,
    оправдаться.
    Следующие этапы бурной карьеры: офицер связи между морскими частями
    Добровольческого корпуса и военным министром Носке, участие в военнополевом суде над убийцами Розы Люксембург и Карла Либкнехта, старший
    офицер адмиралтейства в Киле, один из организаторов тайного вооружения ВМФ
    и обучения немецких летчиков в Марокко (!), референт при начальнике штаба
    ВМФ, старший помощник командира корабля «Силезия» (1926), а затем (с 1932) и
    его командир, комендант крепости Свенемюнде, видный сотрудник военного
    министерства, где он возглавляет отдел военно-морского транспорта. Благочестивое название прикрывало совсем иную сферу деятельности. На са192
    мом деле Канарис занимался реорганизацией морской разведки, поскольку
    считалось общепринятым, что немецкая разведка не оправдала себя во время

    войны, и во всяком случае оказалась хуже английской. Размах работ требовал
    больших денег. Их давали магнаты немецкой промышленности, и Канарис ведал
    связью с ними, получая от последних значительные суммы в секретные фонды.
    Часть этих денег он использовал тайно в собственных интересах, участвуя в
    биржевой игре и всяких сомнительных махинациях, приносивших ему, однако,
    неплохой «навар», так как он всегда располагал всякой важной секретной
    информацией.
    На этой почве он однажды попал в скандал. Когда прогорела киностудия
    «Фебус», выяснилось, что он там имел миллионные капиталы, да еще вкладывал
    миллионы в не очень респектабельные зарубежные предприятия. Пришлось
    уволить его в отставку. Но так как ходатаев оказалось достаточно (видимо,
    тайные компаньоны), то он не «утонул» и при этих неприятных обстоятельствах.
    Предприимчивый разведчик продолжал усердно трудиться, составляя план
    будущей работы всей военной разведки, имея значительное состояние.
    После прихода Гитлера к власти (1933) Канарис получил видный пост в
    министерстве иностранных дел. Здесь им был организован «Отдел кадров Б»,
    занимавшийся шпионажем. Сюда с отчетами приезжала высокопоставленная
    агентура: Абец (Франция), Генлейн (Чехословакия), Типпельскирх (Балканы) и
    т.д. Главной задачей отдела Канарис считал подкуп влиятельных людей за
    рубежом, пригодных для работы на Германию. С этой целью на всех интересных
    людей составлялись обширные картотеки данных, где учитывалось решительно
    все: родословная, карьера, покровительства, браки, любовные и гомосексуальные
    связи, финансовые дела, соперничество, неудовлетворенное честолюбие. Отдел
    сумел провести ряд очень значительных тайных операций, подкупив множество
    самых разных людей. Наиболее известными являлись: генерал Сыровы
    (Чехословакия), Квислинг (Норвегия), Бек и сенатор Бисера, руководитель
    немецкого национального меньшинства (Польша), бывший социалист Анри де
    Ман, имевший влияние на короля Леопольда и его семью (Бельгия), лейтенант
    Домбре, сотрудник бельгийского генерального штаба, бывший премьер Цанков
    (Болгария), генерал Косич, начальник югославского генерального штаба,
    промышленник Делонкль и Лаваль (Франция). Нацистское руководство очень
    считалось с данными Канариса. Решения его отдела утверждались всегда тройкой,
    самим Канарисом и двумя нацистскими лидерами — Гессом и Риббентропом.
    (Рисе К. Тотальный шпионаж. М., 1945, с. 91—93, 96.)
    В январе 1935 г. Канарис стал главой немецкой военной разведки — абвера.
    Он в корне реорганизовал ее, по задолго до того момента разработанным планам,
    и создал целую армию шпионов для работы во всех странах, представлявших
    интерес для немецкой военщины. К нему стекались также сведения от
    зарубежных нацистов, объединенных местны193
    ми нацистскими организациями. Эта пятая колонна являлась очень значительной,
    если с ней не вели настоящей борьбы192. В Австрии, например, она составляла
    почти 20 тысяч человек накануне аншлюса. Австрийские власти засадили
    нацистов в тюрьму, но затем под давлением Гитлера выпустили по «амнистии».
    Остался в тюрьме всего 151 человек, — особенно замаранных уголовными
    преступлениями. Разумеется, расплата за «доброе деяние» последовала очень
    быстро, — и Австрия была стерта с географической карты! А выпущенные из
    тюрьмы нацисты помогли своему фюреру «провернуть» всю операцию в
    кратчайший срок. (В.М. Турок. Очерки истории Австрии 1929—1938. М., 1962, с.
    387.)
    К этому надо добавить, что Канарис был личным другом диктатора Испании
    Франсиско Франко (1892—1975). В 1937 г. будущему диктатору исполнилось 45

    лет. До испанской революции Франко являлся генералом и главнокомандующим
    на Канарских островах, до того — начальником пехотной школы в Сарагосе,
    командующим марокканскими войсками во время колониальной войны (1924—
    1926). При невысокой фигуре он отличался яростным честолюбием,
    решительностью и напором. Взгляды имел крайне реакционные. Свел знакомство
    с немецкими коммерсантами в Испании, на деле занимавшимися политической
    разведкой. Стал выполнять их задания и во время Первой мировой войны был
    завербован лично Канарисом — для деятельности против Англии и Франции.
    Доверительные связи с Канарисом, обеспечившим поддержку второго лица
    Германии — Геринга, вывели Франко на роль «вождя нации»! Нацистская партия
    Германии послала в Испанию большое количество пропагандистов и
    консультантов, обеспечила помощь немецкими воинскими частями, самолетами и
    оружием. Большую помощь оказала и фашистская Италия. В результате Франко
    победил в Гражданской войне, захватил власть и сумел надолго укрепить ее193.
    Полковник Ганс Ремер, бывший немецкий военный атташе в Испанском
    Марокко, о Канарисе в 1946 г. заявил так: «Мне известно, что из всей германской
    верхушки только Канарис поддерживал контакт с Испанией при любой
    возможности. В ходе гражданской войны в Испании он делал все, чтобы
    действиями абвера поддерживать Франко. С другой стороны, создание в Испании
    во время Второй мировой войны, по его инициативе, учреждений абвера следует
    отнести за счет хороших отношений, связывавших его и с начальником испанской
    секретной службы. По моим подсчетам, Канарис посещал Испанию минимум четыре раза в год, но оставался там всего на 2—3 дня, каждый раз бывая у
    начальника испанской секретной службы». (Мадер Ю. Империализм: шпионаж в
    Европе вчера и сегодня. М., 1985, с. 132.)
    Надо сказать, что сотрудничество Франко и Гитлера было очень выгодно для
    обеих сторон. Вермахт в Испании испытывал новое оружие, тактические приемы,
    давал офицерам военный опыт. Здесь же обучались диверсанты всех видов.
    Стратегия «пятой колонны» была прекрасно отработана именно здесь (а сам
    термин пустил в оборот фаши194
    стский генерал Мола, заявивший, что «пятая колонна» обеспечит падение
    Мадрида изнутри).
    Обрисовав таким образом вкратце фигуру адмирала, вполне естественно
    поставить вопрос: в каких же отношениях находились Тухачевский и этот глава
    немецкой военной разведки? Ведь они знали друг друга (каждый имел на другого
    досье!), встречались при поездках Тухачевского в Германию, беседовали. О чем?
    Уж, конечно, не о погоде!
    И поэтому отнюдь не случайны поездки Канариса с секретными
    дипломатическими миссиями в первой половине 1937 г.: в Рим к Муссолини
    (главная тема обсуждения — германо-итальянские военные действия в Испании),
    в Вену — к начальнику разведывательного отдела австрийского федерального
    министерства обороны, переговоры с вождями «Организации украинских
    националистов» (ОУН), наконец, поездка в буржуазную Эстонию — в целях
    активизации и координации антисоветского шпионажа. (Мадер Ю. Империализм:
    шпионаж в Европе вчера и сегодня. М., 1985, с. 178.)
    Столь же трусливо обходится тема взаимоотношений советского маршала и
    Гемппа, главы немецкой контрразведки, обязанной вылавливать русских
    разведчиков! А ведь и он тоже знал Тухачевского, не раз беседовал с ним!
    Так о чем представители военной верхушки Германии могли с ним говорить?
    Ясно о чем: о состоянии вооруженных сил, своих и чужих, о возможных планах
    войны с Польшей и Францией (очень злободневные вопросы!), об отношениях

    военных и политиков, о работе промышленности, сельского хозяйства, действиях
    Коминтерна и т.п. Общие точки зрения легко нащупывались. Канарис и все
    кадровые разведчики, отражая взгляды аристократического прусского
    генералитета, презрительно относились к своему «ефрейтору», который навязался
    им в вожди! В разговорах между собой они насмехались над ним и думали о его
    свержении при удобных обстоятельствах: когда «этот безголовый зарвется»!
    Тухачевский намеками отвечал, что и в России подобное возможно. А новая
    Россия получит следующие основы:
    1. Будет она «единой и неделимой».
    2. Советская власть уничтожается, компартия распускается.
    3. Белая эмиграция возвращается в страну, ее потери компенсируются.
    4. Восстанавливается частная собственность и сословия.
    5. Нерушимый союз с Германией против общих врагов.
    Такая программа вполне устраивала немецкий генералитет и делала
    Тухачевского и оппозицию, связанную с ним, желанным и естественным
    союзником. При таких обстоятельствах был вполне понятен обмен
    «информацией», среди «своих», естественно.
    Однако в немецкой военной верхушке 1937 г., хотя она и имела «русскую
    ориентацию», только двое могли выступать как надежные союзники:
    195
    1. Уволенный Гитлером в отставку генерал Хаммерштейн (1878— 1943),
    настроенный к фюреру очень оппозиционно. Он находился в связи с участниками
    заговора против Гитлера. Прежде занимал пост командующего сухопутными
    войсками Германии (1930—1934). В 1939 г. был вновь призван на службу в
    армию. Умер в Берлине.
    2. Начальник Генштаба 57-летний генерал-полковник Людвиг Бек (1880—
    1944). Этот пост он занимал в 1933—1938 гг. Вполне разделял взгляды
    Хаммерштейна, военная оппозиция рассматривала его как преемника Гитлера.
    Позже покончил с собой194.
    Два других высших военачальника не очень внушали доверие Тухачевскому,
    так как активно поддерживали Гитлера:
    1. Военный министр генерал-фельдмаршал 59-летний Бломберг (1878-1946).
    2. Командующий сухопутными войсками генерал-полковник 57-летний Фрич
    (1880—1939). Он поддерживал во всем Бломберга, как и тот, вступил с Гитлером
    в ссору, опасаясь войны, и был смещен с поста. Погиб в бою под Варшавой, в
    польскую кампанию.
    Итак, главную ставку Тухачевский мог делать лишь на начальника Генштаба
    Людвига Бека, поддерживая с ним письменно тайный контакт через Канариса и
    своих посланцев, привозивших шифрованные письма.
    Неудивительно: когда Гейдрих, соперник Канариса, начал фабриковать свою
    папку компромата на советского маршала, то Канарис, по сообщению
    Шелленберга, отказал ему в помощи. Хотя как будто он ему и не противился,
    пустив дело на самотек.
    Во всяком случае, Канарис был в курсе очень многих тайных дел
    Тухачевского. И.К. Абжаген в биографии адмирала пишет (с. 160—161):
    «По иронии судьбы Канарису было известно, что Тухачевский отнюдь не
    совсем безвинно был расстрелян. У него были достоверные сведения о том, что
    советский маршал во время своего пребывания в Лондоне в качестве
    представителя Советского правительства во время похорон короля Георга вел
    переговоры с посланцами стоящего во главе русской эмиграции в Париже
    генерала Миллера. Вполне возможно, что ОГПУ также было осведомлено об этом
    и завело судебное дело против Тухачевского, так как из судебных расследований,

    которые последовали одновременно с исчезновением в Париже генерала
    Миллера, явствовало, что в самом центре русской эмиграции во Франции имелись
    шпионы, которых оплачивали Советы, в том числе по крайней мере один в чине
    генерала». (Ныне известно, что им был начальник белогвардейской разведки
    генерал Скоблин.)
    Подобного рода продажность различных армейских чинов очень существенно
    облегчала деятельность разведки в любой стране. Немецкий полковник Эрвин
    Штольце (1891—1950?), ветеран немецкой разведки, чей разведывательный стаж
    в 1945 г. составлял 22 года, трудился на шпионском поприще под начальством
    группенфюрера СС (равняется чину
    196
    генерал-лейтенанта) В. Шелленберга в большом количестве стран: Швеции,
    Венгрии, Румынии, Болгарии, Чехословакии, Польше, Греции, Югославии,
    захватил он своей деятельностью также Прибалтику, Белоруссию, Украину. В
    1944 г. он занимал пост начальника «Берлинского района сбора донесений» —
    особо секретного подразделения в Главном управлении имперской безопасности.
    Непосредственным начальником полковника Штольце длительное время
    являлся австриец из Вены генерал Лахузен, шеф диверсионной службы вермахта.
    В вермахт сам Лахузен перешел из австрийской армии после аншлюса Австрии.
    Лахузен являлся высшим офицером австрийской секретной службы. В вермахте
    он получил за свою деятельность редкую награду — «Золотой германский крест».
    (Интересно отметить, что Гитлер сам себе такую награду не присвоил!) В январе
    1945 г. Лахузен от своего фюрера получил чин генерал-майора. С ним-то в
    дружном согласии и работал Штольце.
    Он повидал тысячи людей! Одних агентов он сам завербовал, других ему
    «передали» коллеги. Среди них находился бывший царский генерал Достовалов
    (Берлин), бывший царский полковник Дурново; (Белград), майор румынского
    Генерального штаба Урлуциано (Бухарест), капитан в отставке Кляйн (Каунас) и
    многие другие. Попав в советский плен, Штольце вспоминал: «Агента абвера в
    Бухаресте, румынского майора в отставке, Урлуциана, я тоже «получил» от
    майора Юста. Связь с ним шла через германское посольство в Бухаресте, с
    ответственным сотрудником которого он тайно встречался. Однажды в 1936 г. я
    посетил его в Бухаресте. Несмотря на отставку, он продолжал служить в
    румынском военном министерстве и был, таким образом, в состоянии передавать
    нам данные об организации румынской армии и ее запланированном выступлении
    против Венгрии в случае войны между ней и Румынией. Кроме того, он снабжал
    нас сведениями румынского военного министерства о Советском Союзе.
    <...> От майора Юста я «заполучил» полковника Дурново, бывшего
    врангелевского офицера, жившего в Белграде. Он был представителем германских
    фирм в Югославии, в частности, металлургического завода Штольберга (в
    Рейнланде). Сообщал сведения о Югославии, а иногда передавал краткие
    сообщения о Советском Союзе.
    <...> Осуществляя диверсии и действуя в целях разложения вооруженных сил
    противника, Абвер-II вербовал в агенты лиц из числа национальных меньшинств.
    Ими были прежде всего немцы иностранного подданства, так называемые
    «фольксдойче», например в Чехии (судетские немцы) и в Польше <...>, а также
    бретонцы во Франции. В принципе главарям национальных меньшинств никаких
    политических заверений не давалось. Однако в случае их активности, сулившей
    успех, с ними заключались соглашения, содержавшие взаимные обязательства.
    Наиболее ценных агентов, например полковника Коновальца, принимал лично
    начальник управления.
    197

    Абвер-II весьма дифференцированно относился к белоэмигрантам,
    украинским националистам, разделяя их на группы.
    Поэтому в 1937 г. был возобновлен контакт с группой Коновальца,
    установленный Абвером-I еще в 1925 г.». (Мадер Ю. Империализм: шпионаж в
    Европе вчера и сегодня. М., 1985, с. 88—89.)
    Интересно также и следующее место из показаний Эрвина Штольца:
    «Особенно пригодны в качестве агентов были те военнослужащие иностранных
    вооруженных сил или те работающие в военной промышленности лица, у
    которых имелся какой-нибудь моральный изъян — склонность к алкоголизму или
    легким связям, или те, кто по различным причинам (например, иные взгляды на
    внутреннюю политику, враждебность к государству или недовольство из-за
    задержек в повышении по должности) бывали сильно раздражены. С людьми
    такого сорта, обычно находившимися в затруднительном финансовом положении,
    действовали через посредников, которые сначала одалживали им деньги на вполне приемлемых условиях. Если к установленному сроку долг не возвращался, то
    срок продлевался только в обмен на военные сведения». (Там же, с. 86—87.)
    Последний решающий шаг относительно своих немецких «друзей»
    Тухачевский сделал, по-видимому, в начале марта 1937 г. (точная дата пока
    неизвестна). Именно тогда он, как нередко делал, через своих людей
    дипломатической почтой отправил негативные пленки в Берлин — на этот раз с
    операционным планом будущей войны, в руки Ханфштенгля, доверенного лица
    Гитлера, с просьбой немедленно передать их фюреру195. Маршал настоятельно
    просил, ибо возможности Людендорфа были исчерпаны, а сил все равно не
    хватало, выделить для намеченной им операции на границе 20 немецких кадровых
    дивизий.
    Он хорошо понимал риск такого шага. В самом деле, что сделает Гитлер?
    Удовлетворит просьбу? Или по соображениям ненависти и эгоизма выдаст его
    Сталину с головой? Но какой смысл выдавать, если он подносит немцам «на
    блюдечке» самый важный в мире документ — советский оперативный план
    будущей войны?! За такую заслугу у порядочных людей и умных политиков
    полагается ответная важная услуга!
    Но Гитлер не проявил никакого «благородства»! Считая Тухачевского
    опасным и неприятным противником, имея в виду его непомерно раздутую
    репутацию «великого стратега», он решил раз и навсегда покончить с ним, а
    заодно создать в русской армии погромную атмосферу, в результате которой, если
    повезет, половина высшего генералитета будет постыдно перебита, чем армия
    окажется катастрофически ослаблена.
    Поэтому, ничуть не колеблясь, с полного согласия Бломберга и Фрича,
    которые панически боялись конфликта и войны с Россией и всеми силами хотели
    от них уклониться, он тут же отправил полученные негативы (естественно,
    оставив себе отпечатки), вместе со своим сопроводительным письмом, назад в
    Москву. Письма Тухачевского к
    198
    фюреру, понятно, не было (оно не писалось по соображениям безопасности),
    просьба маршала излагалась его посланцем Гитлеру устно.
    Обстоятельства передачи русского мобилизационного плана немцам
    достаточно быстро «просочились» в западную печать. Особенно удивляться не
    приходится. Все крупные западные газеты имели тайные связи с собственными
    разведками, а также министерствами внутренних дел, и оттуда черпали
    «приватно» много важной и секретной информации. Часть ее появлялась затем в
    виде «информационных бомб» в наиболее выгодный момент на страницах
    влиятельных газет. Характерный пример составляет парижская буржуазная газета

    «Эко де Пари». На основе именно такой информации в своей статье от 30 августа
    1937 г. она писала:
    «История его (Тухачевского. — В.Л.) измены — потому что это был изменник
    — может быть сейчас раскрыта. Доверенным лицом у него был доктор Эрнст
    Ханфштенгль, которому больше всего доверял канцлер Гитлер. Именно
    Ханфштенглю Тухачевский передал русский мобилизационный план.
    Ханфштенгль — молодой, чрезвычайно богатый, болтливый человек, открыто
    похвастался тем, что купил Тухачевского. Поверив этому заявлению, русское
    правительство арестовало Тухачевского. С другой стороны, Ханфштенгль вызвал
    неистовый гнев Гитлера. Для того, чтобы избежать ареста, он вынужден был
    поспешно покинуть Германию. В то время, как Тухачевский был расстрелян, Ханфштенгль — приговорен заочно к смерти, а его имущество конфисковано».
    В той же статье газета еще пишет:
    «Пусть не удивляет его (Тухачевского) упорное молчание перед Верховным
    военным судом Москвы. Он ни единым словом не ответил на тяжелые обвинения
    обвинительной речи. Каким образом смог бы он их опровергнуть?»196
    Но не только зарубежные газеты обличали Тухачевского. В июне 1937 г., уже
    после расстрела маршала и его коллег, Вальтер Кривицкий, работник советской
    внешней разведки, встретился в Париже с помощником начальника
    контрразведки ОГПУ Сергеем Михайловичем Шпигельглассом (1893—1938). И
    разговор после деловых вопросов неизбежно перешел на Тухачевского,
    минувший процесс и причины его. Кривицкий был другом Тухачевского и его
    соратником и в силу этого никак не мог поверить в заговор Тухачевского и его
    товарищей. Он в осторожной форме начал высказывать сомнения в виновности
    Тухачевского и его коллег, а также в правомерности приговора. При этом вспомнил изречение капитана Фрица Видеманна, личного секретаря Гитлера по
    политическим вопросам (о чем сообщил Кривицкому его агент):
    «У нас не восемь шпионов в Красной Армии, а гораздо больше. ОГПУ еще не
    напало на след всех наших людей в России». Кривицкий воспринимал данное
    заявление с большим недоверием, рассматривая его как дезинформацию.
    Шпигельгласс согласился с ним только наполовину.
    199
    — Уверяю вас, — сказал он, — за этим ничего не стоит. Мы все выяснили
    еще до разбора дела Тухачевского и Гамарника. У нас тоже есть информация из
    Германии. Из внутренних источников. Они не питаются салонными беседами, а
    исходят из самого гестапо. — И он вытащил бумагу из кармана, чтобы показать
    мне. Это было сообщение одного из наших агентов, которое убедительно
    подтверждало его аргументы.
    — И вы считаете такую чепуху доказательством? — парировал я.
    — Это всего лишь пустячок, — продолжал Шпигельгласс, — на самом деле
    мы получили материал из Германии на Тухачевского, Гамарника и всех
    участников клики уже давным-давно.
    — Давным-давно? — намеренно повторил я, думая о «внезапном» раскрытии
    заговора в Красной Армии Сталиным.
    — Да, за последние семь лет (с 1930. — В.Л.), — продолжал он. — У нас
    имеется обширная информация на многих других, даже на Крестинского.
    (Крестинский был советским послом в Германии на протяжении десяти лет, а
    позже заместителем наркома иностранных дел)». (Кривицкий В. Я был агентом
    Сталина. М., 1991, с. 244—245.)
    Передав этот диалог со своим коллегой, Кривицкий замечает:
    «Для меня не было новостью, что в функцию ОГПУ входило наблюдение и
    сообщение о каждом шаге должностных лиц и военных, независимо от ранга, и в

    особенности когда эти лица находились в составе миссий за границей. Каждый
    советский посол, министр, консул, или торговый представитель, был объектом
    такого наблюдения. Когда такой человек, как Тухачевский, выезжал из России в
    составе правительственной комиссии для участия в похоронах короля Георга V,
    когда человек масштаба генерала Егорова направлялся с визитом доброй воли в
    страны Балтики, когда офицер типа генерала Путны получал назначение на пост
    военного атташе в Лондоне, — все их приходы и уходы, все их политические
    разговоры становились предметом донесений, в избытке направляемых в Москву
    агентами ОГПУ». (Там же, с. 245.)
    По поводу этого высказывания возникает естественный вопрос: «Где же эти
    «избыточные донесения», которые направлялись в Москву по поводу
    Тухачевского, Крестинского, Путны и других?! Почему они утаиваются?! Разве
    это не мошенничество, не доказательство подлых махинаций?!
    Дальше тот же Кривицкий пишет:
    «Когда Шпигельгласс сказал мне, что сведения против Тухачевского
    получены от агентов ОГПУ в гестапо и попали в руки Ежова и Сталина через
    кружок Гучкова, я едва удержался, чтобы не ахнуть.
    Кружок Гучкова представлял собой активную группу белых, имеющую
    тесные связи, с одной стороны, в Германии, а с другой стороны, самые тесные
    связи с федерацией ветеранов царской армии в Париже, возглавляемой генералом
    Миллером.
    Основателем кружка был Александр Гучков, известный член Думы,
    возглавлявший Военно-промышленный комитет при царском правитель200
    стве во время Первой мировой войны. В юности Гучков возглавлял добровольческую русскую бригаду во время Англо-бурской войны. После свержения
    самодержавия был военным министром. После Октябрьской революции
    организовал за границей группу русских военных экспертов и поддерживал связи
    с теми элементами в Германии, которые были прежде всего заинтересованы в
    экспансии Германии на Востоке.
    Кружок Гучкова долгое время работал на генерала Бредова, генерала
    контрразведки германской армии. Когда Бредов был казнен в ходе гитлеровской
    чистки, 30 июня 1934 г., его отдел и вся его заграничная сеть были переданы под
    контроль гестапо. Кружок продолжал служить гестапо даже после смерти самого
    Гучкова в 1936 г.
    По данным Шпигельгласса, связь ОГПУ с кружком Гучкова была попрежнему такой же тесной. Дочь самого Гучкова была агентом ОГПУ и шпионила
    в пользу Советского Союза. Однако у ОГПУ был человек в самом центре кружка.
    Было очевидно, что клика Миллер—Гучков, состоящая из белых, имела в своих
    руках
    оригиналы
    главного
    «доказательства»
    измены
    Тухачевского,
    использованного Сталиным против высшего командного состава Красной
    Армии». (Там же, с. 246—247.)
    К этому Кривицкий еще добавляет:
    «Итак, генерал Скоблин — центральная фигура заговора ОГПУ против
    Тухачевского и других генералов Красной Армии. Скоблин играл тройную роль в
    этой трагедии макиавеллиевского масштаба и был главным действующим лицом,
    работавшим по всем трем направлениям. В качестве секретаря кружка Гучкова он
    был агентом гестапо. В качестве советника генерала Миллера он был лидером
    монархического движения за рубежом. Эти две роли выполнялись им с ведома
    третьего, главного хозяина — ОГПУ».
    «Скоблин был главным источником «доказательств», собранных Сталиным
    против командного состава Красной Армии. Это были «доказательства»,

    родившиеся в гестапо и проходившие через «питательную среду» кружка Гучкова
    в качестве допинга для организации Миллера, откуда они попадали в
    сверхсекретное досье Сталина». (Там же, с. 248-259.)
    Вот как излагает предысторию осуждения Тухачевского и его товарищей В.
    Кривицкий. Как видим, в ней очень много интересного. Но мы также видим, что
    он очень сильно ошибается, полагая, что данные, которые исходили от кружка
    Гучкова, генерала Скоблина и гестапо, были главным материалом для осуждения
    Тухачевского и его коллег. На самом деле это было совершенно не так. Главным
    звеном в разоблачении Тухачевского явилось получение тех микропленок,
    которые Тухачевский пересылал в Берлин Ханфштенглю для Гитлера и которые
    тот «любезно» вернул Сталину назад.
    Ярость Сталина, получившего такой «подарок» (свидетельство грандиозной
    измены!), не знала границ. Вся русская история не содержит ничего подобного! А
    ведь еще недавно (вопреки всем разговорам о сво201
    ей «подозрительности»!) он отвергал все данные против Тухачевского, даже когда
    ему представили полное и свежее досье. Шеф разведки ГДР на протяжении более
    30 лет Маркус Вольф в своей книге «По собственному заданию. Признания и
    раздумия» (М., 1992, с. 29) сообщает: «Бывший судья рассказывал ему,
    Хоннекеру, что Сталин был изумлен и заколебался, когда ему были представлены
    материалы по делу Тухачевского».
    Что негативы были с подлинного оперативного плана, хранящегося за «семью
    печатями», это он, Ворошилов и Шапошников поняли очень скоро. А так как в
    последнее время план, будто бы по соображениям работы, побывал лишь в руках
    друга Тухачевского — начальника организационно-мобилизационного отдела СИ.
    Венцова-Кранца (1897— 1937), то было вполне ясно, кто стоит за пересылкой
    секретнейшего документа в Берлин!
    Кранц был арестован немедленно и очень быстро выложил все. Этого
    оказалось вполне достаточно, чтобы вынести смертный приговор ему и
    Тухачевскому!
    Этой «услуги» Гитлера, который помог ему сокрушить банду предателей и
    заговорщиков в армейской верхушке, Сталин не забыл. Именно на ней
    базировалось его «доверие» к слову немецкого фюрера, которое роковым образом
    обратилось в трагедию 22 июня 1941 г.!
    Сам Гитлер и его окружение испытали невероятную радость, когда узнали,
    какие масштабы приняла у Сталина чистка командного состава армии.
    Как вспоминал известный немецкий разведчик В. Шелленберг, выдача
    Тухачевского Сталину явилась для Гитлера одним из самых роковых решений,
    которые привели Германию к поражению. По его мнению, фюреру надо было
    поддержать русского маршала и намеченный им переворот, так как он неизбежно
    ослаблял Россию и порождал жестокую внутреннюю борьбу.
    Вопреки надеждам, чистка, при многих печальных перегибах, дала совсем
    обратный эффект. Во-первых, она освободила генеральский и офицерский состав
    от предателей, самодовольных невежд и воровских элементов. Во-вторых,
    способствовала выдвижению целой плеяды по-настоящему талантливых и
    высокообразованных полководцев, которые нормальным образом прошли по всем
    ступеням военной карьеры и кончили военные академии (им. Фрунзе,
    Генерального штаба). Именно эти полководцы, вышедшие из низов, приняли на
    себя страшный удар немецкого вермахта в 1941 г. и, несмотря на многие ошибки
    и неудачи, рожденные тяжелой обстановкой, довели войну до блестящей победы,
    сокрушив немецкий фашизм, заняли Берлин, заставив фюрера, как убеждала
    печать, кончить самоубийством.

    В конце войны Гитлер мучительно размышлял, почему война, начатая столь
    блестящими успехами, так позорно и унизительно для него кончается?
    202
    В своем последнем интервью в апреле 1945 г. швейцарскому журналисту К.
    Шпейделю он ответил на пять важнейших вопросов. Из них особенно интересен
    один ответ. Вспомнив про Тухачевского, Гитлер сказал так: «А вермахт просто
    предал меня, я гибну от рук собственных генералов. Сталин совершил
    гениальный поступок, устроив чистку в Красной Армии и избавившись от
    прогнившей аристократии»197.
    Оценка Гитлера есть оценка высокоинформированного главы государства,
    помноженная на ужасный опыт страшной войны. Гитлер прекрасно знал
    немецкий генералитет. Последний, несмотря на внешнюю лояльность, всегда
    ненавидел своего «ефрейтора» и, наконец, в 1944 г. попытался избавиться от него
    путем взрыва во время совещания198.
    Если возможны были заговоры против Гитлера и других глав различных
    государств (Кеннеди, Насер и др.) и попытки их убийства, имевшие нередко
    успех, то совершенно непонятно, почему Сталин, столь ненавистный
    империализму и собственной оппозиции, должен был составлять исключение?!
    ***

    Появление новых источников дает возможность уточнить ряд положений и
    ввести в текст повествований новых и вполне реальных людей, а также привести
    разные биографии.
    Кем же являлся названный выше Кранц? Его биография, до сих пор
    составлявшая секрет, стала, наконец, известна199.
    Семен Иванович Венцов-Кранц (1897—1937, чл. партии с 1918). Родился в
    городе Резекне (Латвия) в семье преуспевающего еврейского адвоката Израиля
    Кранца. Кончил среднюю школу. В 1914 г. призван в армию, окончил
    офицерскую школу и получил чин поручика. В боевых действиях принять участие
    не успел, числился в запасном полку. После Октябрьской революции 1917 г.
    принял участие в Гражданской войне, вступив в Красную Армию, где быстро
    продвигался по должности. Гражданскую войну кончил в должности командира
    полка, с орденом Красного Знамени за боевые заслуги. Как способный командир,
    отправлен на учебу в Военную академию им. М. Фрунзе (1922—1924), которую
    хорошо кончил. Выступал как пламенный поклонник Троцкого и мировой
    революции на фронте и в академии. Имел литературные способности, писал
    статьи в газеты и журналы. Вел военную и исследовательскую работу. На него
    обратил внимание сам Троцкий, и он стал одним из соавторов их книги «Как
    вооружалась революция». После окончания академии руководил одним из
    Управлений Штаба РККА. Затем командовал штабами округов (Московский,
    Белорусский).
    За широкий кругозор и организаторские способности его очень ценили
    Ворошилов и его сотрудники, Тухачевский, Уборевич и Якир. В 1932 г.,
    пользуясь полным доверием правительства, Венцов-Кранц работает на Женевской
    конференции по разоружению вторым экспертом.
    203
    Он продолжал упорную исследовательскую работу и публиковал в журналах
    свои исследования по тактике. Получил чин комдива и с мая 1933 г. по декабрь
    1936 г. занимал пост военного атташе во Франции. Он устанавливал связи с
    французскими военными кругами (особенно с «левым» офицерством),
    издателями, евреями-промышленниками и финансистами. И одновременно
    собирал «сведения» о французской армии, вербовал агентов, создавал
    собственную разведывательную сеть200. Во второй половине 1935 г. французские

    политики стали открыто обвинять его в шпионаже и в том, что он создал во
    Франции террористическую организацию для убийства консервативных
    политиков. В порядке обмена «любезностями» Венцов-Кранц проходил 3дневную стажировку (1934) в качестве командира полка во французском 91-м
    полку. При этом военное министерство предупреждало французского командира
    полка и его офицеров, что Венцову-Кранцу не должны передаваться никакие секретные сведения.
    На глазах военного атташе менялись правительства (Г. Думерга, П. Фландена,
    П. Лаваля, А. Сарро), профашистские группировки пытались захватить власть.
    Антифашистский Народный фронт настаивал на заключении франко-советского
    пакта, который и был заключен 2 мая 1935 г. На очередных выборах (апрель—май
    1936 г.) одержал блестящую победу, и было создано правительство во главе с
    социалистом Л. Блюмом, а компартия получила 18% голосов избирателей (1,5
    миллиона человек, 72 места в Палате депутатов).
    Французской командировкой военного атташе Ворошилов в качестве наркома
    обороны остался очень доволен. Венцов-Кранц переходит в центральный аппарат,
    занимает пост начальника оперативного отдела (о чем трусливо умалчивается!
    Почему?).
    Он выступает как советник Ворошилова по французским делам, как его
    «правая рука», ибо военный союз с буржуазно-демократической Францией против
    фашистской Германии стоит в повестке дня.
    Пробыв в новой должности несколько месяцев, Венцов-Кранц вдруг оказался
    переведен в Киевский военный округ на должность начальника 62-й стрелковой
    дивизии, a ll июня арестован НКВД, к величайшей неожиданности для многих.
    Ему вменяли в вину:
    1. Принадлежность к тайной троцкистской оппозиции.
    2. Участие в военном «право»-троцкистском заговоре.
    3. Шпионаж в пользу французской и немецкой разведок.
    4. Вредительство в своей 62-й стрелковой дивизии в области боевой и
    политической подготовки.
    Арестовав Венцова-Кранца в Киеве, несомненные оппозиционеры из местной
    прокуратуры пытались спустить дело «на тормо