• Название:

    Жюльен Франсуа Трактат об эффективностин (Бил...


  • Размер: 0.99 Мб
  • Формат: PDF
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



  • Название: Òðàêòàò îá ýôôåêòèâíîñòè
  • Описание: åâðîïåéñêàÿ è êèòàéñêàÿ êîíöåïöèè ýôôåêòèâíîñòè
  • Автор: Ôðàíñóà Æþëüåí

Предпросмотр документа

__________________________________________________________________________
Bibliotheque de Philosophic francaise contemporaine

Francois Jullien

Traite de l'efficacite
Paris
Bernard Grasset 1996

Библиотека современной французской философии

Франсуа Жюльен

Трактат об эффективности
Перевод с французского Б. Крушняка
Научный редактор Н. Трубникова
Москва – Caнкт-Петербург
Московский философский фонд
Университетская книга
1999
УДК 1/14 Ж 87

College international de philosophie
Международный философский колледж (Париж)
Институт философии РАН
Издание осуществлено в рамках программы «Пушкин» при поддержке Министерства
Иностранных Дел Франции и Посольства Франции в России
Ouvrage realise dans le cadre du programme d'aide a la publication Pouchkine avec le soutien du
Ministere des Affaires Etrangeres francais et de I'Ambassade de France en Russie
Перевод с издания: Francois Jullien. Traite de I'eificacite. Paris, Bernard Grasset,1996
Научный редактор - Н.Н.Трубникова
В книге видного современного французского философа, специалиста по китайской философии, Ф. Жюльсна
сопоставляются европейская и китайская концепции эффективности. Европейская традиция сводит эффективность к
целенаправленности и результативности действия и не свободна от противоречий. Ей противостоит китайская точка зрения на
эффективность как искусство управления людьми, выраженная и сочинениях по стратегии. Здесь речь идет не о созидательной
деятельности, а о преобразующей, не об убеждении, а о манипуляции людьми. Книга доступна и представляет интерес не
только для специалистов, но и для самого широкого круга читателей.

ISBN 5-85133-060-0

ISBN 5-7914-0007-1

©Editions Grasset & Fasqucllc,1996 © Б.С.Крушняк, перевод с французского, 1999 © Московский
Философский фонд, 1999; © Университетская книга, 1999

www.klinamen.com

Вместо предисловия
Что мы имеем в виду, когда говорим, что какой-то предмет является основанием? Не в
значении «основание чего-либо», а основанием в абсолютном смысле? Рассматривая тот или
иной фактор в качестве основания, например, в области экономики, производства, торговли, мы
предполагаем, что этот фактор сам по себе составляет источник определенного развития, на
которое мы можем опереться: вместо того, чтобы предпринимать какие-либо действия по
собственной инициативе, мы исходим из того, что в ситуации заложен определенный потенциал,
который нам следует отыскать, чтобы затем уже действовать в соответствии с теми
возможностями, какие он предлагает. Такое словоупотребление несколько расплывчато, но всетаки оно принадлежит сфере практической деятельности, так что речь идет не о соизмерении
практики с абстрактной схемой, а наоборот, о проверке схемы практикой. И мне кажется, что
именно здесь можно найти ключ к пониманию связи человека с окружающим миром; более того,
именно здесь открывается выход за пределы теоретических рассуждений, налагающих свою
схему, рамку на наши действия, и мы можем переосмыслить их, открывая новые источники их
«эффективности».
Новые – по отношению к европейской традиции или, во всяком случае, к наследию древних
греков, где эффективность человеческих действий мыслится как отпечаток некоторых
идеальных форм, данных действию в качестве моделей, призванных спроецироватъся на
окружающий нас мир и реализоваться в нем через посредство воли человека. Суть этой
традиции – в том, чтобы заранее составлять план действий и реализовывать его, быть может,
совершая при этом героические подвиги. Для нее важны отношения между средством и целью,
между теорией и практикой.
Далее мы увидим, что концепция эффективности в Китае иная. Она исходит из того, какие
условия нужны для получения эффекта: суть дела не в том, чтобы прямо и непосредственно
добиватъся результата как заранее поставленной цели, а постепенно создать условия, как
следствие каковых он не смог бы не появиться. Другими словами, речь идет не о том, чтобы
«преследовать» какой-то эффект, а о том, чтобы дождаться – и не мешать ему наступить.
Для этого достаточно, – учат нас древние китайцы, – научиться извлекать пользу из развития
ситуации, действовать так, как она сама «несет» нас. А значит, не надо ничего изобретать, не
нужно прикладывать никаких усилий – все это нужно не ради отрешения от земного мира, а
единственно для того, чтобы добиться наилучших результатов. Основу этого образа мысли, не
породившего внутри себя противопоставления теории и практики, составляет проникновение в
обычный ход вещей и то, что мы называем стратегией. Но углубившись в него, мы должны будем
ответить на вопрос: в самом ли деле в нашей европейской концепции, даже во взглядах
«реалистов» (от Аристотеля до Макиавелли и Клаузевица), не говоря уже о более
распространенных теориях, речь идет о понятии «эффективности»? Не является ли само
понятие эффективности слишком узким, слишком жестким, не способным вместить наше
понимание того, как надо действовать, чтобы в реальной жизни происходили (случались) те или
иные события?
Когда мы рассматриваем вопрос об эффективности, то непременно вскрывается еще одна
проблема: каковы условия появления эффекта, результата? Собственно, что такое результат
действия? Каким образом в реальной жизни что-то может осуществиться? Этот вопрос
ничего общего не имеет с такими вечными понятиями метафизики, как бытие и познание, как не
имеет он отношения и к этическому пониманию действия.
От проблемы результативности действия, эффективности, несущей на себе отпечаток
волюнтаризма, мы перейдем к вопросу о той эффективности, применительно к которой есть
основания говорить об имманентности; и здесь нам не избежать некоторого сдвига. «Сдвиг» как
термин здесь получает двойное значение: с одной стороны, это определенное изменение
привычного нам образа мышления, переход из одних рамок в другие – из Европы в Китай и
обратно. Мысль таким образом становится активной, деятельной, способной изменить наши
представления об окружающем мире. С другой стороны, сдвиг – это перемена, позволяющая
«снять барьеры» и наконец увидеть то, чего мы обычно не допускаем в границы нашей мысли, а
значит, не можем мыслить.
Конечно, чтобы произвести такой «сдвиг», потребуется основательно перестроить нашу
языковую структуру и ее теоретические основания с тем, чтобы вывести ее на новый путь, где
2

www.klinamen.com

она бы выражала не то, что внутренне было заложено в ней еще до начала коммуникации, а то,
что откроется в новой потенциально приемлемой для нее мыслительной деятельности,
способной отныне черпать из новых источников.

Материал и источники
Эта книга является своего рода продолжением предыдущей, посвященной этике (Fonder la morale. Paris,
Grasset,1996), основным героем которой был Мэн-цзы. В Китае на исходе эпохи «Древности»
действительно прослеживаются два течения, все более четко противопоставлявшиеся друг другу: течение
«моралистов», куда входит Мэн-цзы (конец IV в. до н. э.) и к которому примыкает трактат «Чжун юн», и
течение «реалистов» – тех, кто посреди безудержной гонки за властью, наложившей свой отпечаток на весь
период «Борющихся Царств», выступал против традиции, воспитания, ритуалов и обычаев в пользу чистой
авторитарной власти.
Очевидно, что мысль об эффективности в Китае наиболее явно развивают «реалисты». Однако позже
мы увидим, что и «моралисты», в частности, Мэн-цзы, считая себя приверженцами противоположной точки
зрения, во многих пунктах все же сходятся с реалистами. Ибо все они признают важность идеи
эффективности, разница лишь в том, какой путь к ее достижению они считают наилучшим.
Что касается военной стратегии, то главный текст принадлежит Сунь-цзы (IV или V в. до н. э.). Мы
пользовались изданием Ян Биньганя (Сунь-цзы гуйцзя; Чжунчжу гуцзи чубаньше, Хэнань, 1986), а также
«Одиннадцати комментаторов» (Ши и цзя чжу Сунь-цзы), издания Го Хуажо (Чжунчжу шуц-зю). Лучшим
западным изданием считается издание Роджера Эймса (Roger Ames, Sun tzu, The art of Warware, Ballantine
Books, New York, 1993).
В качестве дополнительного материала приводятся цитаты из Сунь Биня (IV в. до н. э.), которые также
очень интересны, хотя тексты, дошедшие до нас, изрядно испорчены; издание, которым мы пользуемся - это
Дэн Цзэцзун. Сунь Бинь бинфа чжуи. Пекин, 1986. Цитируется также новое издание – D.C. Lau et Roger
Ames, Sun Pin, The Art of Warfare, Ballantine Books, New York, 1996.
Что касается политики, то мы пользовались текстом Хань Фэй-цзы (280-234), самого блестящего
мыслителя эпохи китайской империи, неудачно называемого «законником» («легистом»); использовалось
издание Чэнь Цзиюя (Хань Фэй-цзы цзиши. Шанхай, 1974, 2 тт.). Что касается дипломатии и того, что мы
будем называть риторикой, хотя на самом деле это скорее антириторика, то текст, которым мы
пользовались, это сочинение Гуйгу-цзы (390-320). За неимением более надежного издания (этому тексту
обычно не придавали должного значения), я пользовался, помимо классических комментариев (Инь Цзицзан, Тао Хонцзин), также более новыми сведениями (Чжен Цзивэнь. Гуйгу-цзы яньцзю. Хайкоу, 1993).
Война, власть, язык образуют три главных пункта нашего исследования. Особняком стоит Лао-цзы (VI
или IV в. до н. э.), которого при таком подходе невозможно поместить в классификацию, потому что он
перекраивает ее всю. Вот почему я задался целью вывести Лао-цзы из зоны действия того мистического
ореола, в который его с таким удовольствием поместили на Западе, и включить в наши размышления об
эффективности; мы пользовались изданием текста с комментарием Ван Би: Чжи сяоши, том 1, Пекин, 1980.
Лучшее западное издание – это Robert G. Henricks, Lao-tzu, Te-tao ching, Ballantine Books, New York, 1989.
И наконец, я предпочел оставить за рамками этого исследования тексты типа «Тридцати шести
стратегем» («Сань ши лю цзи») – сборники полезных советов по части военной хитрости. Я сделал это для
того, чтобы, с одной стороны, сохранить историческое единство материала (ибо эти сборники несомненно
относятся к более позднему периоду и лишь повторяют хорошо известные идеи в афористической форме), а
с другой стороны, чтобы четко отмежеваться от той вестернизованной «китайщины», по поводу которой и
без меня было сказано немало.
Эта книга, в действительности, не трактат по эффективности, а трактат об эффективности. И как
таковой, он заново поднимает вопросы, затронутые в Propension des choses (Seuil, «Des travaux», 1992),
пытаясь осмыслить их в определенных границах и наметить пути их успешного решения.
[Читатель имеет возможность сопоставить трактовку китайских классических текстов, представленную
в книге Ф. Жюльена, с той, что принята в отечественной китаистике. Переводы цитируемых текстов на
русский язык см. в следующих изданиях: Сунь-цзы – Сунь-цзы. Трактат о военном искусстве. Перевод и
исследование Н. И. Конрада. М.– Л., 1950 (переиздано в кн.: Конрад Н. И. Избранные труды. Синология. М.,
1977); сочинения Лао-цзы («Дао дэ цзин»), Мэн-цзы, Хань Фэй-цзы - Древнекитайская философия. В 2-х тт.
М., 1972-1973; см. Тридцать шесть стратагем. Китайские секреты успеха. Пер. В.В. Малявина М., 1997. Для
справок см. также: Древнекитайская философия. Энциклопедический словарь. М., 1994. – Ред.]

3

www.klinamen.com

Глава I. ВЗГЛЯД, УСТРЕМЛЕННЫЙ К ОБРАЗЦУ
1. Спросим самих себя: удавалось ли нам когда-нибудь хотя бы ненадолго выйти за пределы той схемы,
что вынесена в название данной главы? Да и можем ли мы вообще выйти за ее пределы? («Мы» –
наследники первых греческих дихотомий, различений, лежащих в основании европейской традиции.) Эта
схема настолько хорошо усвоена, что мы больше ее не замечаем, больше не видим того, как сами мы
выстраиваем идеальную форму (eidos), которую затем ставим перед собой как цель (telos), и дальше
действуем, стараясь осуществить эту цель, сделать ее фактом реальной действительности.
Казалось бы, все само собой разумеется – есть цель, есть идеал и воля: взгляд обращен только на
модель, образец, избранный нами; этот образец мы проецируем на окружающий мир, а затем в своих
действиях следуем разработанному плану. Наш выбор – вмешиваться в жизнь, придавать форму нашей
действительности. Чем ближе наше действие подойдет к идеальной форме, тем больше у нас шансов на
успех.
Теперь ясно, откуда берется это правило (в нашем случае «правило» в значении: «взять себе за правило»
– так уж устроен интеллект человека). Ведь уже при сотворении мира все шло именно так, а по-другому и не
должно было быть (хотя попытка объяснить реальный мир, став на точку зрения его сотворения, изначально
обречена на неудачу).
Идея модели, образца заложена в самой обсуждаемой модели. Здесь первичен жест: из наилучших
побуждений божественно добрый платоновский демиург не может поступать иначе – он постоянно «взирает
на неизменно сущее и берет его в качестве первообраза при создании идеи и свойств данной вещи» (idea kai
dunamis; Платон, «Тимей», 28а [Пер. С.САверинцева (Платон, Соч. в 4 тт., Т.З) – Ред.], так что у него «все
необходимо выйдет прекрасным». Точно так же действует и государственный муж: беря за образец
великого Мастера, он устремляет взгляд на вечное и самотождественное и стремится внести в обычаи и
нравы себе подобных то, что видит в вышине (ср. «Государство», VI, 500 с). Там наверху – вечные формы,
совершенные добродетели, постигнуть их под силу лишь созерцательному разуму. Вот почему строитель
государства поступает точно так же, как мастер-демиург: составляя хороший план политического
устройства, он имеет перед собой некий «божественный образец» и пытается тщательно воспроизвести его.
Даже оратор, обычно столь мало достойный доверия, становится «искусным и честным», когда держит
перед своим умственным взором образец, идеал и в своих речах призывает сограждан руководствоваться
этим идеалом («Горгий», 504 d).
Однако за этой мощью «идей» – в пику всем усилиям философского рационализма, которому она так
долго служила, – нетрудно усмотреть следы мифологического миропонимания. Соотнося таким образом
видимое и невидимое, придавая формам, полученным вне опыта и возведенным в архетип, свойство
чувственной наглядности, ученые рисковали поставить платонизм в зависимость от «первобытного
мышления» (доказательством тому могут служить аналогии между теорией идей – и тем вневременным
миром, сосредоточивающим в себе этиологические функции, что связан с «демами»: о нем упоминает ЛевиБрюль, рассуждая об архаических обществах). Отсюда, видимо, идут корни концепции эффективности у
древнегреческих философов, заглядывавших вглубь древнейшей религии, той самой, от которой
впоследствии всякая философия всегда стремились отмежеваться. Известно, что уже при Аристотеле вера в
«чистоту» образца и точность его земной копии была утрачена: материя мира стала всего лишь
«вместилищем», с которым демиург мог обращаться по своему усмотрению: неспособный более
запечатлеваться как форма, данная извне и служащая непререкаемым каноном, образец превращается в
истинно имманентную среду вещей, а значит, попадает в зависимость от конкретных обстоятельств. Но это
не повод, чтобы отвернуться от проблемы образца вообще. Напротив, «удерживая идеал в поле зрения» (в
данном случае, идеал «середины»), мы, как «искусные мастера» (Аристотель, «Никомахова этика». 116в), не
можем приступать к действию, не осмысливая его. Точнее, как подчеркивает Аристотель, мы направляем к
нему свое творчество, «глядя сверху». Даже если идеальное зависит от обстоятельств и от индивидов,
истина, золотая середина всегда остается целью, маячащей впереди (skopos); ее совершенство становится
тем образцом, который нам в дальнейшем предстоит воплощать в действительность. Неизменной остается
функция образца как цели, полагаемой в «теоретическом» плане; как только она будет поставлена, нам
надлежит подчинить ей нашу «практическую» деятельность.
Отныне правило хорошо усвоено: наличие про тивопоставления теории и практики с непреложной
силой выступает перед нами, так что обоснованность этих двух величин даже не обсуждается: сколько бы
мы ни переворачивали эти два термина, они всегда оказываются налицо.
Не в этом ли состоит суть одной из наиболее глубоко вкоренившихся привычек современного западного
мира – или мира вообще, мира, который, по мнению Запада, может быть унифицирован, стандартизован?
Мира, где, независимо от распределения ролей, каждый из нас в своем уголку занимается тем же, что и
всякий другой в своем: революционер чертит модель государства будущего, военачальник разрабатывает

4

www.klinamen.com
план будущих военных действий, экономист занимается построением кривой планируемого прироста...
Столько схем навязано миру, каждая из них отмечена столь образцовой идеальностью, что, как говорится,
остается лишь «претворить» их в жизнь. Но что значит «претворить»? Когда они реализуются в
окружающей действительности? Во-первых, реализация предполагает мысленное конструирование модели
«лучшей жизни»; затем – наличие воли, чтобы перенести данную модель на действительность. Перенести –
значит «спустить сверху», как бы сделать оттиск, а стало быть, еще и надавить, навязать силой. Таким
моделированием мы пытаемся охватить все стороны реальной действительности, и в этом нами руководит
наука, ведь известно, что именно наука составляет основу всякого моделирования (и прежде всего
математического), тогда как техническое исполнение, равно как и практическое применение модели с целью
материально преобразовать реальный мир признается доказательством эффективности модели.
Возникает вопрос: если успешное владение технологией моделирования позволяет человеку подчинить
себе природу, то нельзя ли распространить эту технологию и на область управления человеческими
отношениями? Рассуждая в смысле древнегреческой дихотомии «теория/практика», тот же вопрос можно
сформулировать несколько иначе: возможно ли понятие эффективной модели, существующее на уровне
производства, творчества (poiesis), распространить также и на область непроизводящего действия (praxis по
Аристотелю), на сферу того, что «выполняется», а не того, что «производится»? Различение этих двух
аспектов в конечном счете не оправдало себя, поскольку один аспект «калькирует» другой, действие
«подражает» творчеству: даже когда от «вещей» мы переходим к человеческим отношениям,
предпочтительнее оказывается и впредь сохранять за действующими лицами статус «техников» (мастеров,
творцов, демиургов) как более внушающий доверие. Хорошо известно – и Аристотель впервые сам признал
этот факт – что в основе эффективности технических изобретений лежит обязательное изучение «вещей»
реального мира, освоение их в строгих терминах науки, тогда как человеческое поведение по сути своей не
предопределено. Главная особенность человеческого действия заключается в том, что оно не подвластно