На пороге зимы. Глава 1

Формат документа: odt
Размер документа: 0.04 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Глава 1.
На пороге зимы метель танцует,
Ветра выпевают судьбу мою,
Морозно, мертвенно приголубит -
Искать мне доли в чужом краю.
И дни нанижутся ожерельем
На лет серебряную канитель,
Под арфы звук или птичьи трели
Танцует снова в горах метель...
...Камень был горячим. Таким, каким никогда не бывал даже в кузнях, где жар плавильных печей делает воздух сухим и жарким, как багровый неостывший пепел, как адское дыхание потревоженного и возжелавшего крови балрога. Торин чувствовал, что задыхается, что гарь набивается в легкие, как каменная пыль, заставляя нутро гореть огнем. Он вцепился в неровный каменный выступ и тут же отдернул руку — ладонь ожгло, будто каленым железом, и он снова подумал — как может быть камень таким — горячим и красноватым до прозрачности, таким, что кровь на нем превращалась в сухие черные хлопья...
Отделанные карнеолом колонны вспыхивали светом потусторонним и жутким, ловя отсвет черного пламени, и само это пламя гудело в ушах, как тревожный набат. Рушились стены, погребая под собой и живого, и мертвого, метались по стенам тени, крики и грохот смешались в жуткое разноголосье, в котором, перекрывая все остальные звуки, гремел злобно-торжествующий драконий рык...
- Торин!
Он вскочил, привычно шаря рукой в поисках прохладной рукояти, и запоздало сообразил, что сон все это, не более чем дурной, ставший привычным уже кошмар, вычесанный частым гребнем памяти, как застарелый колтун из лошадиной гривы. Сколько не убирай его — все равно вернется, спутает, стянет до боли, вопьется репьем, пока очередная ночь не выдерет его с корнем, ожигая всю суть его огненной болью... А проклятая лихорадка подбрасывала Торину кроме видений еще и запахи, звуки, ощущения, будто настоящие. Рубаха мокро облипла вокруг шеи, волосы повлажнели от больной испарины. Рука мелко дрожала.
Над ним склонялся Балин. Темные глаза лучились беспокойством.
- Выпей, - поднес деревянную чашу. - И к утру чтоб на ноги встал.
Торин молча мотнул головой и оттолкнул питье.
- И так перестою. Кхазад я, или барышня какая? - он принюхался и с отвращением отшатнулся. - Что Кнуд туда понасовал? От его пойла у меня слабость в ногах.
Балин зашипел, как раскаленное железо под струей ледяной воды.
- Перестоишь, узбад. Так перестоишь, что потом вообще сляжешь, - проворчал он, придвигая Торину чашу снова. - Что надобно, то и понасовал...
Обращение ударило. Торин сник, спрятал взгляд, будто даже упрямство растерял, словно бы стал пустым, незаполненным. Голова трещала, как перезрелый каштан на углях, немилосердно пекло в горле, да лил градом отвратительный липкий пот, отнимал силы, делая руки и ноги безвольными, как у детской опилочной куклы. На этот раз он без возражений залпом выпил пахучее снадобье. Горечь брусничного листа с привкусом мяты, сдобренная добрым крепким самогоном, окатила нутро огнем, быстро превратившимся в приятное обволакивающее тепло. Балин посмотрел внимательно, где-то в глубине черных глаз затаилось сочувствие, которое он бы никогда не показал ему, Торину, и своя собственная боль, ничуть не меньшая, чем у него. Старший гном поднялся, забрав пустую чашу, и, уже повернувшись спиной, бросил спокойно и веско:
- Привыкай.
В этом он, его лучший друг, весь в этой скупой фразе, в которой он почерпнет сил больше, чем в самом замысловатом утешении. Потому, что Балин одним словом напомнил ему, кто он есть теперь, и что не имеет он права лелеять свои печали. Должен быть, как каменный узел — самый крепкий из гномьих узлов, которым вязали страховку при спуске в самые глубокие шахты. Такой узел никогда не распутается и не развяжется — чем большую тяжесть несет, тем туже и крепче становится...
Что ждало их в Эред-Луин? Торин и сам не знал ответа на этот вопрос. Знал одно — что не хотел для своего народа больше скитаний, не хотел, чтобы редело их число. Из воспоминаний об Эреборе старался сохранить только те, дальние, полные не скорбью и ужасом, а тихими радостями, почти стершимися, похожими на сны и небыль, но не потускневшими, в которых отец и дед были живы и еще умели улыбаться, ласковый голос матери, лица которой уже почти не помнил... Те времена остались отголосками чувств, ощущений, случайных красок — несправедливо. Неправильно, что сжег драконий огонь все то, что было дорого, даже детские воспоминания сжег, а взамен оставил другие, похожие на выжженное раскаленным железным прутом тавро — о крови, смертях и черных обугленных деревьях на месте шумливого зеленого леса...
Торин поднялся и, не обращая внимания на недовольство Балина, вышел из палатки наружу. Ночная стынь облепила разгоряченное лихорадкой тело, и гном торопливо завернулся в плащ. Выбор невелик — или продолжай делать вид, что тебе все нипочем, и в скорости вообще не поднимешься, сраженный болезнью, либо усмири дурную гордыню. Торин предпочел показать собственную слабость, чем оказаться в конце концов совсем беспомощным да и еще обузой.
Пони мирно щипали мокрую траву, из-под неловко натянутых тентов слышался забористый храп. Селение, около которого они устроили стоянку — Торин даже названия его не знал — состояло из нескольких серых изб, стены которых даже красить не удосуживались: на них неровными белесыми полосами виднелись следы прошлогодних паводков.
Весна выдалась сырая для этих мест — дожди шли часто и подолгу, лили, превращая сухой суглинок в жирную грязь, и безнадежно размывали дороги. Ручьи сливались в стремительные потоки, корни деревьев оголялись, подмытые водой, а в воздухе по ночам по-прежнему висела густая колючая изморозь. Из-за этого вечно волглая одежда не просыхала и днем, когда изредка глядело яркое и уже по-весеннему теплое эриадорское солнце, а ночами и вовсе невыносимо мокла и тут же лубенела на холодном ветру. В одну из таких походных ночей и довелось Торину подхватить такую нетипичную для его расы злую лихорадку.
Погода гнила. Радовало, что никто не слег — покашливали да отпивались кто самогоном, кто брусничным листом — и исправно двигались к маячившим впереди Синим горам. Да только третьего дня путь преградила река — разбухшая от дождей, поднявшаяся, в лунном свете она поблескивала, как мифрильный клинок. Торин разволновался, хотя и вида не подал, только исподтишка с сомнением поглядывал на груженые повозки, оценивая то, что им предстоит. Однако его опасения озвучил Балин.
- Сможем переправиться на тот берег? - с сомнением изрек старый друг, нахмурив брови и глядя на свинцовую воду и уже прикидывая, что в лучшем случае их ждет ночь без сна в мокрой одежде.
- Предлагаешь назад повернуть? - проворчал Торин и первым двинулся к воде — проверить что там и как.
Сапоги заскользили по мокрой глине, ноги немилосердно разъезжались и путались в длинных стеблях травы, едко и зловеще чавкала топь. По воде рябило даже от слабого ветерка — мелко. Пойменный луг - ни оврагов, ни холмов, а сама речушка — так, что тебе большой ручей.
- Мелкая! - вынес приговор Торин. - Но течение сильное — придется побороться. Загоняйте пони! - крикнул он. - Да возьмитесь за руки, если не ведете в поводу животных! Главное, чтобы никого не унесло посреди брода!
...и вошел в неприветливую темную воду.
Вода доходила местами до груди, бежала стремительно — Торин даже пошатнулся, едва ступив в реку, но устоял, крепко нашарив ногой неверное дно с накатанными течением ямками и галькой. Тяжелые кованые сапоги были тут как нельзя кстати: помогали держать равновесие.
Вслед за ним зашлепали по грязи и остальные. Мало кто из них мог похвастаться умением плавать, сам Торин этого никогда не умел и чувствовал себя в воде неуверенно. Время от времени его покачивало над волнами, но он скорее сунул бы голую руку в печь по самый локоть, чем показал бы свой страх. Сказывалась и отступившая, но все еще не вытравленная до конца хворь. Но более всего он боялся, как бы не случилось беды с остальными: гномья одежа тяжела — сырая кожа да железная оковка, стоит кому оступиться и упасть — и уже не поднимется, ледяная вода скует, сделает свинцовыми тяжелые плащи, утянет на дно и сметет течением.
Торин оглянулся назад — убедиться, что все в порядке, и обоз движется своим чередом. Процессию замыкал Балин с братом. Широкие плечи Двалина внушительно возвышались над водой — юный гном был высок, впечатление усиливалось лохматой, стоящей торчком шевелюрой. Он шел последним.
Дождь, по счастью, скоро перестал, и унылый потрепанный мокрый пейзаж озарила выплывшая из облаков луна. Ветра на реке не было — а тот, что слегка шевелил волосы, и ветром-то назвать было сложно. Так, ветерок безобидный. По воде плыли лохматые тени.
- Не задерживаться! Двалин, хвост подтяни!
Голос у Торина хотя и веский, но еще не надсадный и охриплый — не вздрогнет от него отстающий и непогоду ему не перекричать. Не загрубел еще. Но в бою, когда кругом гремели доспехи, и сталь крошила сталь, слышали его, слышали и шли за ним. И здесь был прав его отец, когда говорил, что исход войны больше чем наполовину зависит от веры в того, кто ведет воинов в бой. Вера эта в самого Траина была велика. Ко всему носил он одно из древних чудесных колец, когда-то подаренных праотцам гномов. А это многого стоило. Кхазад веру эту перенесли и на юного принца, превратившегося в одночасье волею безжалостной длани судьбы в короля без королевства. Верили, да не все. Торин знал, что многие из народа считают род Дарина угасшим.
Торин погрузился в невеселые воспоминания. Нет теперь его отца, и деда нет. И даже юный брат убит безвременно. Как ни старался он уберечь Фрерина от орочьего ятагана — не вышло. А кольцо, то самое кольцо с неизвестным камнем, сине-зеленым, как самая дальняя морская глубь, кануло неизвестно куда. Торин долгое время верил, что его пропавший отец жив, верил истово, и, едва отгремела битва у подножия Азанулбизара, бросился на его поиски и потратил впустую немало сил. Все тщетно.
Тянуло весенним холодом. Погода была такая, разве что мороз не кусал, но ночью в мокрой одежде да в ледяной воде было несладко. Ноги немели, стоило остановиться хоть на минуту. Но Торин не спешил, никого не подгонял, хотя и рассусоливать не давал, изредка окрикивая по имени замешкавшихся.
Молод он, молод и неопытен. Этот путь был выверен им и спланирован загодя, будто ничего не могло помешать им в дороге. До мелочей, до последней самой незначительной случайности. Почему же он был так беспечен, что не подумал предугадать такую большую напасть, как разлившиеся реки или падшие лошади?
Торин чувствовал необъяснимую тревогу. Не было в этом ничего удивительного — ведь незнакомая река всегда таит в себе опасность не меньшую, чем незнакомые подземелья и брошенные штольни. И добро бы река петляла — на поворотах в таких случаях щетинятся вывороченные убыстряющиеся водой камни — нет, раскинулась прямым широким рукавом. А все равно было тревожно.
Он не просто так полез в брод в темноте, не дождавшись утра. Река расползлась так, что окрест нее — не берег, а грязная болотина, в которой ноги увязали по колена, а уж о том, чтобы устроить здесь стоянку — и речи не было. К тому же Торин, наученный горьким опытом, опасался орков, а орков в Эриадоре в эти времена стало столько, что они могли повстречаться неожиданно, и встреча эта вполне могла закончиться печально. Их обоз уже успел столкнуться с этими тварями.
Торин держался выбранного пути — брод был ясно виден в неверном лунном свете рябью на воде. В этот момент он поморщился, вдруг почувствовав что-то неприятное и резко оглянулся.
Отряд хорошо просматривался - он растянулся вереницей по всей ширине реки, и передовым, в том числе и самому Торину, до противоположного берега оставалось не больше сотни шагов. Большая часть обоза была еще на середине реки, там где течение ускорялось настолько, что опасно покачивало, мешая идти и то и дело вызывая желание остановиться, чтобы восстановить равновесие и передохнуть. Торин снова почувствовал беспокойство. Пони тоже тревожились, похрапывали, всполошно поводя ушами, но покорно шли в поводу.
Повинуясь странному предчувствию, узбад остановился, кивая остальным, чтоб шли вперед. Постоял с минуту и одернул себя — все было спокойно.
А погода быстро портилась. Не было ветра, а тут потянул, побежал мелкой и острой, как рыбья чешуя, рябью по свинцовой воде, тонко засвистел в ушах. Торин не удивлялся: весна — время переменчивое, ненадежное: твори задуманное дело поскорее, да не забывай в небо смотреть и за ветром следить.
Река уже начала мельчать ближе к берегу, вода доходила Торину едва ли до пояса, и он уже приготовился вздохнуть облегченно, как вдруг услышал тревожные крики с хвоста обоза.
- Балин! - заорал он, еще не видя, что случилось, но почему-то уверенный в том, что напасть стряслась именно с братьями Фундинулами. Ни на миг не задумавшись, он развернулся и поспешил обратно, туда, где посредине реки застряли Балин и Двалин.
А случилось вот что. В потоке усилившегося ветра забарахталась не ко времени летевшая над волнами ночная птица. Большая серая сипуха пролетела над головой пони, которого вел в поводу Двалин. Лошадка испуганно шарахнулась в сторону, дернув за собой и тяжелую повозку и вместе с ней самого Двалина, державшего повод намотанным на руку. Шарахнулась - и сразу ухнула в воду по самую шею, попав в одну из вымытых течением подводных ям. Брезентовый тент с громким хлопком слетел с повозки, мазнул по воде, залепил перепуганному животному глаза. Раздалось исступленное ржанье и хрип...
Ругаясь на чем свет стоит, Двалин что есть силы тянул за повод, упираясь железными подметками в изрытое течением дно. Рядом, отплевываясь от воды, барахтался Балин.
- Стоять! - срывая голос, кричал Торин, видевший, что братьям на подмогу уже спешат другие гномы. - Не сходить с дороги! Не заметите, как невесть куда провалитесь! Двалин! Бросай повод!
Двалин коротко зыркнул на узбада и еще сильнее потянул за ремень из сыромятной кожи, перебрасывая тот через плечо в попытке создать блок и облегчить себе задачу. Повозка неуклонно заваливалась на бок — была гружена очень тяжело — сталью и кожами. Раздался лязг и плюханье — повалился в воду первый скарб. Не выпуская повода, Двалин метнулся в сторону, уходя с линии брода, в попытке его удержать и вытянуть-таки перепуганную лошадь.
- Стоять! - снова заорал Торин. - Двалин, не смей сходить с дороги!
Юный гном оглянулся зло и не послушался — уже в воде по самую грудь, поднырнул с другой стороны, могучим плечом подпирая повозку. Торин осек тех, кто хотел броситься на помощь, а пуще всех — Балина, который ростом был невысок и сразу ушел бы в воду по самую макушку. Тот поймал брошенный братом повод и бросил на узбада укоризненный взор.
- Балин, не смей! - тут же среагировал тот, уже круто заворачивая и спеша назад, к злополучной телеге, почти не чувствуя холода и сопротивления воды и загребая вокруг себя целые буруны. Спешил, потому что знал — и этот ослушается, ибо упрямы были донельзя оба Фундинула, и до опасного безрассудства порой доходило это упрямство, особенно когда дело касалось самых близких.
Балин тянул повод что есть силы, и сыромятная кожа впивалась в ладони как тупой зазубренный нож, оставляя синие с краснотой кровоподтеки. Вода доходила старшему Фундинулу до самых ушей, он фыркал и отплевывался, но повод не бросал, стараясь вытянуть треклятую повозку.
- Навались! - прорычал Двалин, поддавая плечом и багровея от натуги. И пошла, пошла-таки, сдвинулась с места отчаянно хоркающая лошадь, силясь выбраться из западни.

Торин внезапно обнаружил себя рядом, в общей свалке. Ругаясь, наперво он рывком дернул из рук Балина повод, а когда тот не отдал, то просто ухватился рядом, перебрасывая ремень через плечо. И впервые в жизни жалел о запасливости своего народа. Потому что никто обыкновенно не ходит в походы тяжело груженным. Кузнечные инструменты и вовсе с собой не возят, разве что молоток и гвозди, чтобы подковать пони, да клещи, чтобы доспех взрезать, если будет такая необходимость. Гномы же таскали с собой все, что могло бы пригодиться дорогой в ремесле, такая уж у них была особенность — везде видели дело, просящееся в руки.
Несколько гномов суетилось вокруг, споро помогая вытянуть перепуганную лошадку, и скоро повозка выровнялась, а потом и потянулась-поскрипела вперед все дальше от опасного места. Торин вдруг почувствовал себя беспомощным. Зачем одергивал? Зачем запрещал помочь, голося на лигу вокруг, как человеческая женщина, узревшая мышь? Ведь не послушались его и обошли приказ, и в обход этот сделали все так скоро и согласно, что и посетовать ни на что нельзя. А он нагнал лишней паники, только еще больше перепугал пони...
Торин в пылу не успел заметить, как дно стало жестче, а река помельчела, и скоро они уже вытягивали спасенное добро на берег. Гномы распрягали пони, попутно выкидывая из повозки отсыревшие кожи. С обоих Фундинулов ручьями стекала вода. Рядом отирая мокрое то ли от пота, то ли от речной воды лицо, во весь рот улыбался Двалин. Взгляд у него был шальной, а улыбка — совсем бесшабашная, какой бывает только у того, кто мгновения назад пережил сильный страх.
- Вот это оказия! - хохотнул он. - Вроде вода — мягкая да жидкая, а чуть не поборола! А я раньше все думал — разве может вода кому-то наделать беды?
- Мало здесь смешного, - укоризненно покачал головой Балин, оглаживая по вздымающимся бокам перепуганную дрожащую лошадку и то и дело потирая кровоточащие ладони. - Там водоворот был, течение тянуло, ноги путало. Сгинул бы, и поминай как звали... - он огляделся вокруг устало, примечая загустевшую темноту, и перевел взгляд на Торина. - Пора заканчивать балаган и устраиваться. В этих краях светает быстро и рассветы коротки, а всем надо бы выспаться.
Узбад стоял, сжимая кулаки, и зловещий блеск его стальных глаз не предвещал ничего хорошего. Ухмылка быстро слетела с лица Двалина, он сложил руки на груди в вызывающем жесте и не мигая уставился на Торина, будто желая перебороть его в этом поединке взглядов.
- Никогда больше! - прошипел Торин и перевел бешеный взгляд на Балина, а потом и на остальных. - Это касается всех! Несогласные могут поворачивать назад прямо сейчас!
Он приказал выставить часовых, а сам спать отказался и устроился на плоском камне у самой воды, посматривая на начинавшее светлеть небо и прислушиваясь к мирному журчанию реки.
От наспех разведенных костров тянулись по земле неверные пляшущие тени, ровно гудел от косторового жара походный медный трехногий очаг, кругом храпели и сопели, греясь в теплом пламени, тихо переговаривались дозорные.
- Куда я веду их? - вопросил Торин в темную пустоту, угадав присутствие в ней Балина - спросил и добавил глухо, наклонив голову так низко, что лицо скрылось за прядями длинных спутанных волос: - Им нужен настоящий король, такой, как мой отец или дед. Но их нет. А я не способен даже в сложную минуту принять решение...
- Это ты о переправе толкуешь? - спокойно поинтересовался Балин, присаживаясь рядом. - Я скажу, что ты был прав, когда запретил другим очертя голову бросаться на помощь. Другое слово, что мы тебя ослушались. Помнишь, чему учили нас наши деды? Жизнь ценнее всего. В случае опасности надобно бросить все, чтобы спасти ее. Или пожертвовать единственной жизнью, чтобы сохранить многие. Сегодня нам повезло - благодарение Махалу. Но в следующий раз этого может и не случиться. Поэтому всем нам стоит поучиться прислушиваться к приказам своего узбада, - с улыбкой закончил он.
Торин тихо рассмеялся.
- Ты хочешь меня взбодрить. Не более.
- Винишь меня в неискренности? - тут же обиделся Балин. - А между тем я говорю только то, в чем уверен вот здесь, - он стукнул себя ладонью по груди. - В битве за Морию я видел того, за кем пойду и в балрогово пламя. Того, кто станет достоин своих отца и деда. Теперь я вижу того, кто превзойдет их. Твой разум чист и светел, Торин. В этом твое преимущество. Так воспользуйся же им и перестань, наконец, искать в себе те грехи, которых нет! - рассерженно воскликнул он.
- Слишком давно наш народ покинул Эред-Луин. Отсюда до Белегоста и Ногрода рукой подать, а мне в них видятся только призраки прошлого. Эти залы больше не принадлежат нам, как и Эребор. Теперь здесь людской край. Захотят ли люди жить бок о бок с гномами?
- А ты позабудь о Белегосте. Нет его, и все тут. Горы в этих местах не слишком высоки и замыкаются в полукольцо, а внутри него — лесистая долина. Туда и наведаемся — а ну как разглядим там что-нибудь получше, чем пещеры Белегоста? В Эриадоре испокон веку живут люди, это верно. Земледельцы, мирные пахари... благословенный край, теплый и чистый. Но и мы пришли сюда не затем, чтобы воевать.
Торин приподнял бровь.
- Полагаешь, это будет легко? - с усмешкой поинтересовался он. - То, что мы испытали много лет назад в Эреборе и там, у Азанулбизара, нельзя забыть. Этот огонь у нас в крови течет, как расправленная магма. Мы пропитались этой войной, как кузнец запахом раскаленного металла. Сможем ли мы стать просто поселенцами?
- Выпустить из рук оружие всегда сложнее, чем взять его, - согласился Балин. - Принимай это как испытание твоей внутренней силе, не более, но и не менее того. И будь готов к тому, что тебе еще придется принять немало тяжких решений, куда более сложных, чем тебе уже приходилось принимать.
- Я стараюсь, Балин, - произнес Торин, с усилием поднимаясь. - Это все, что мне остается.
С этими словами он отвернулся и ушел к костру. Балин приметил и опущенные плечи, и подавленный вид своего друга. Он проводил узбада задумчивым взглядом, и рука сама по себе привычно легла на рукоять меча, неизменно бывшего там, где ему и положено — на поясе. Гном не расставался с ним так давно, что уже мыслил этот холодный металл продолжением себя самого. Навершие его украшено замысловатой резьбой — постарался отец, Фундин, знатный был мастер-оружейник, но вот сам никогда голодной стали в руки не брал, не поил кровью врага... И все ж-таки меч специально для сына сработал, будто знал, предчувствовал — тому придется идти в бой, да не в один... А вот имени у клинка до сих пор нет как нет, хотя и заслужил он его уже давным-давно.
В узоре на рукояти — диковинные растения и твари, не разберешь. Иногда в переплетении лозы и листьев Балину даже чудится летящий дракон. Грубые пальцы огладили резьбу, и гном улыбнулся, ощутив прилив силы, который испытывал всякий раз, когда касался своего меча, словно становился он таким же прочным и острым. Рука — продолжение мысли, исполнительница, а клинок — продолжение руки, каратель, защитник. Балин верил, что у каждого оружия свой норов, иногда он совпадает с норовом его хозяина, а иной раз так и не становится этим самым продолжением, верным и послушным.
И Торин, его узбад, тот, за кем он уже и в огонь, и в воду ходил, похож еще на юный совсем клинок. Обагрился кровью в боях, прочен и закален, но нет в нем еще многоликого цельного характера, только разрозненные чувства, страхи, сомнения... Мысль — сомнение, другая — неуверенность, третья — самоедство, четвертая — боль... Балин был совсем ненамного старше, но почему-то думал о Торине покровительственно, и сам себя за это изредка корил, потому что не след так думать о своем короле.
Все есть в Торине, кроме уверенности. И радение за благополучие своего народа, и совесть с честью, и здравомыслие... Только боли темного огня мести в нем куда больше, и застят они узбаду весь белый свет. А Балину так хотелось, чтобы тот пожелал просто жить.
Он мог пособить другу советом и словом, но со всем остальным. В том числе и со своей горечью, Торин должен был совладать сам.
***
Хрустела под ногами оставшаяся с ночи изморозь. Солнце так и не показалось из-за плотных облаков и не растопило ее, и Торин больше не чувствовал того тепла и близости весны, которые почудились ему вчера днем.
Мягкий и ровный пойменный луг скоро закончился, и местность резко возвысилась. Ноги скользили по раскисшему от холодных дождей чернозему, пересеченному частыми жилами красной речной глины, налипавшей на сапоги пудовыми болванками и мешающей идти вперед. Лошадки пыхтели и потряхивали ногами — их подковам тоже приходилось несладко.
- Каждому посчастливится испытать силу своих легких, - проворчал Балин. - Сдается мне, что в дождь здесь вообще не подняться — слишком скользко.
Остальным крутой подъем тоже давался нелегко, и в гнетущем молчании еще долгое время слышались только чавканье размокшей земли, надсадное дыхание и свист ветра. Поэтому и вершина, оказавшаяся при ближнем рассмотрении верхотурьем большого плоского холма, была встречена с радостью, и Торин приказал всем отдыхать перед предстоящим спуском.
Отсюда открывался вид чистый и далекий — видать было лиги на три, не меньше. За холмом начиналась кустистая долина, которую с одной стороны опоясывала давешняя запомнившаяся происшествием река, с другой — вот такие же плоские холмы с узким перевалом меж ними, через который вела гужевая дорога, а с остальных двух, чуть поодаль, вставал в голубой рассветной дымке крутостенный Эред-Луин. В полулиге от холмов, на высоком берегу, расположилось довольно большое селение. Был там и мост с водяной мельницей, деревянный или каменный — из такой дали Торин не разобрал.

Он заметил, что, если подъем на увалы был крут и выдался нелегким, то спуск вниз, к селенью таким не казался — юлил и извивался, но ложился достаточно полого, сливаясь у подножия холма с широкой торной дорогой. По обеим сторонам чернели полосы готовых к посеву полей.
- Толково устроились, - заметил Двалин, всматриваясь в даль из-под ладони. - Место защищенное и от ветров, и от непогоды, да и от врагов легко обороняться.
- Не похоже, чтобы они на своем веку недругов встречали, - сказал Балин. - Из укреплений — один бревенчатый частокол, да и тот прикрывает не наглухо. Не думаю, что ошибусь, если предположу, что возводили его не ради защиты, а для того, чтобы домашняя птица да мелкая скотина далеко не разбредались, - он глубоко вздохнул. - Однако, договариваться все равно придется. Нам, самое малое, нужно будет через их деревню пройти.
Двалин ухмыльнулся, обнажая зубы в жутковатой усмешке.
- И договоримся. Еще как! - весело хохотнул он и указал на темнеющее вдали селение. - Видите? Дыма нет. Да не того, светлого, который только от сухих дров бывает. Черного, угольного.
- Кузница не дымит! - произнес сообразивший, о чем толкует его младший брат, Балин. На его грубом лице медленно расцветала улыбка. Он обернулся к Торину. - А должна дымить так густо да так черно, будто в этом месте преисподняя вырывается на поверхность земли! Верно я говорю, узбад?
- Неужто у них и кузнеца нет? - недоверчиво поморщился тот. - Плохо мне в это верится.
- Конечно, есть, - весело отозвался Балин. - Только это человек временный, в этом деле пришлый. Который ремесло не любит и за хозяйство свое не радеет. А то и вовсе самоучка криворукий. Как думаешь, пригодится селянам наше соседство? - подмигнул он.
- Тогда спустимся к селению и узнаем, - проворчал Торин. - Только не раньше, чем все по-хорошему отдохнут. А то нас еле ноги несут, после такого-то перехода.
Больше он не говорил, погрузившись в свои думы и задумчиво разглядывая из-под прикрытых век людское селище. Сомнения в том, правильно ли он поступает, все еще мучили его, однако чувство собственной неуверенности причиняло ему куда более сильные муки.
X