• Название:

    Сияние


  • Размер: 0.14 Мб
  • Формат: ODT
  • Сообщить о нарушении / Abuse

    Осталось ждать: 20 сек.

Установите безопасный браузер



ГЛАВА 10

Сияние

Огонь мирно трещал, нагревая каменные стенки камина. Рядом на ковре лежал большой чёрный пёс с грустной мордой (породы лабрадор). Комната была небольшой, и она занимала большую часть дома. На полках расставлены книги и банки со всякими травами, листьями, корнями и настоями. Сразу видно, хозяин, а точнее, хозяйка этого дома, не простой человек.

Здесь жила ведьма, звали её Айда. Боромир уже бывал у неё, по пути к этому месту он сказал, что это мудрая женщина, ведающая. Она не имеет прямого отношения к ведьмакам и нечисти Бриндольфского леса, она обычная женщина, хорошо разбирающаяся в медицине, понимающая законы природы.

Из соседней комнатки вошла Айда — высокая женщина с ровными и длинными серебристыми волосами. Выглядела она молодой, но что-то выдавало её возраст, наверное, глаза. Не знаю сколько ей лет, но женщина красивая даже несмотря на то, что носит штаны, ведь из всех женщин что я знал, штаны носила только Арья и женщины-воины, а эта на воина совсем не похожа.

Она села за круглый стол, за которым сидели и мы с Боромиром, греясь чаем — очень редким и дорогим напитком, но, похоже, для неё он был совсем не редкостью.

— Навели вы шороху, вся жандармерия на ушах.

— Неужели? У них и раньше драки были, — удивился я. Не знаю как у этих людей, а в окрестностях Омэй-Гата такие случаи бывали не редко.

— Это не пьяный мордобой. Убийство жандарма, ещё и ранили нескольких, угон лошадей... так просто от вас не отстанут. Пока на дворе ночь, в лес они не сунутся, но к полудню, они войдут сюда с собаками.

— Знаешь что-нибудь об остальных? — поинтересовался Боромир.

— Знаю, их разыскивают. Кто-то со стороны стрелял из арбалета, подозревают ваших. У меня есть знакомая, завтра она будет везти припасы в дом лайонов, с восходом будет тут. Я попросила её разузнать как и что было, найти ваших. Если всё как вы говорите, то в этом лесу у вас будет убежище. В общем, утром будет видно что к чему.

— Как ты с ней связалась, — я обратил внимание на эту деталь, странно что Боромир не заметил.

— По телефону, — просто ответила Айда и достала из кармана штанов чёрную пластину, такую, как была у Антонэ.

— Гор, не удивляйся так, этот лес полон магии, — Боромир хотел делать вид человека много повидавшего и ничему не удивляющегося, но тем лишь выставил себя глупцом.

— Магия... нет никакой магии и никогда не было. Любая магия, это технологии, а технологии — магия. Физика — магия, химия — магия, без знаний весь мир вокруг превращается в нечто магическое и загадочное. Лайоны вам ещё не то покажут, они даже умеют превращаться в других существ, но это тоже лишь знание и понимание определённых законов, тайн мироздания, никакой магии. Впрочем, если вы меня обманули и вас придётся выдать жандармам, то рассуждать об этих больших и важных вещах вы будите в тёмных и сырых подземельях Спасенска.

Часы на стене издали звонкий щелчок.

— Полночь. Мне пора. Спать ложитесь тут. У меня нет спальных мест для гостей, так что спать вам придётся на полу.

Она надела белую шубу, обула длинные сапоги и вышла в темноту ночи, пёс вышел за ней.

— Завтра будет видно... — я снял перчатку с левой руки.

— Это не варвары, они не забудут об этом через две-три пьянки. Ратибор... был ожидаем такой итог, — Боромир допил чай и наполнил кружку из чайника вновь. — Этот бой был обречён, удивительно, что мы выжили. Я впервые так безрассудно поступил.

— Мы могли поступить иначе? Могли не вмешиваться?

— Теоретически, да. Но... не знаю, чего теперь говорить.

— Твой ум как механизм, Боромир. Он... он как машина... это как сравнить машину и верного коня. У коня есть душа, понимаешь, а машина есть механизьм, как старуха Нэа говорила.

— Ты хотел сказать, что я слишком логичен? Мой ум это конкретное число а не абстрактное нечто, он упорядочен и критичен. Но речь не о моём уме, речь о произошедшем. О чём ты подумал тогда, когда мы бежали туда?

— Да о чём и всегда в таких случаях — Ратибор буйствует, уймём разговорами, в худшем случае дойдёт до кулаков.

— Я тоже. Собирался после нотацию ему прочесть, пристыдить. Хотел приколотить к его мозгу мысль вести себя цивилизованнее, быть выше кабацкой черни. Я вот одного не пойму, почему он так? В последнее время Ратибор был спокойнее, его заботили песни и музыка, женщины стали привлекать более... сложные что ли. Он не желал драк, но даже раньше он старался обойтись кулаками.

— Вот говорим о нём так, будто он просто очередной раз отсыпается в клетке стражи или приходит в себя в вытризвителе. Как его похоронят? Нужно достойно...

— Нет-нет-нет, Гор, даже не начинай. Мы не пойдём за телом, уж я точно не пойду.

— Надеюсь, жандармы не осквернят тело воина.

Боромир ничего не ответил, а я не стал развивать тему. У него было своё отношение к мёртвым, не как у других, он не испытывал к ним уважение или страха, для него мёртвое тело — просто предмет и не важно кому оно принадлежало до смерти.

Ранним утром мы с Боромиром маялись перед домом, ожидая знакомую Айды. Аккуратный двухэтажный каменный дом; небольшой дворик, огороженный плетнём; стеклянный дом для растений; маленький не замёрзший прудик — такими были владения ведьмы.

— Ночью снег не шёл, и сейчас небо ясное, — рассуждал я вслух. — Наши следы приведут стражу сюда.

Боромир посмотрел в чистое небо, но не с тревогой, о чём-то задумавшись. Я вспомнил о Ратиборе, вдруг осознал — я последний воин из Прибойа, из девяти остался только я. Да, больше половины этих воинов убил я с отрядом. Чего теперь вспоминать, самой Прибойа больше нет. Я последний воин несуществующей деревни.

Лирика прошла, когда моего слуха коснулся скрип колёс приближающейся повозки. Мы с Боромиром отошли за дом, я был готов выхватить меч и тут же поймал себя на мысли, что меч за спиной не удобен для доступа. Нужно будет ножны с ним перевесить на пояс, не так удобно при ношении, зато всегда под рукой.

У двора остановилась телега, запряжённая двумя лошадьми, правила ими девочка лет двенадцати, совсем ещё ребёнок, темноволосая со светлой чистой кожей, как с картины сошла. Одежды её были лёгкими, почти летними и не было похоже, что она мёрзнет. Повозка была нагружена бочонками и ящиками, а сверху на них сидели Арья, Тсяпа и Свобода — всё что осталось от отряда. Скрытые плащами, сразу и не узнать.

— Я от Айды, Дора. Давайте на телегу, я и так опаздываю из-за вас, — по-взрослому строго велела девочка.

Мы с Боромиром не торопились лезть в повозку. Мы в Бриндольфском лесу, солнце ещё не встало... нечистые играют?

— Давайте быстрее, Айда вас предупредила, что я буду рано. Никто с вами не играет.

Лошади нетерпеливо били копытом, пуская ноздрями пар.

— Не до игр теперь...

Дальше Тсяпа объяснил на своём матерном наречии, что нам нужно торопиться, что наша драка с жандармами «разворошила улей», и совсем не факт что люди с гончими станут дожидаться времени когда откроется лес, что если мы сейчас не сядем в телегу, пойдём пешком по следу.

Молча переглянувшись, мы с Боромиром взобрались на ящики в телеге и лошади тут же сорвались с места.

— … в общем, теперь всем нам ход из леса закрыт, ни в одну, ни в другую сторону выйти мы не можем, — рассказывал дед. — Придётся залечь тут на какое-то время.

— Если позволят господа ведьмаки, — ворчал Тсяпа, — извиняюс, лайоны!

— Позволят, — твёрдо заявила Дора. — Конечно, ситуация спорная, но аргументов в вашу пользу больше. Вот если бы тот ваш выжил, к нему были бы претензии и, возможно, его выдали бы.

— У того было имя, — сдержано напомнил я.

— Если бы тот с именем не убил одного и не изувечил второго, замять дело было бы гораздо проще. Вам двоим либо ума хватило, либо вы хреновые бойцы, так или иначе, вы никого не ранили серьёзно, из-за вас только пришлось дорезать четырёх лошадей. Дед, расскажи им, а то мои слова эти двое, вижу, воспринимают неохотно.

Угадала, моя рука крепко сжимала рукоять ножа в голенище сапога.

— Перескажу слова Доры, а она пересказала слова очевидцев, — начал Свобода. — Нас троих там не было в тот момент. Было так: Ратибор говорил с дочкой местного пастуха, ну... вы знаете Ратибора... двум мужам, что пили рядом, это не понравилось, они вступились за честь дамы. Эта дама вообще знала слово честь?... Ратибор объяснил им, что если они не уйдут, то он разобьёт об их головы всю мебель, что есть в таверне. Те спорить не стали и ушли, а через пол часа вошли жандармы. Слово за слово... видимо, стражи давно не чесали кулаки и они были настроены набить кому-нибудь морду. Ратибор отступил, но те его не отпускали. Первый раз в жизни Ратибор извинился перед женщиной, скупо и нехотя, но извинился! Жандармам было мало, они хотели большего. Получили большего.

— Суки, — поставил точку Тсяпа. — Они шли с целью набить морду. Даже та грязная баба сказала им, что претензий к Ратибору не имеет, но они всё равно!

— С этой девкой он для меня договаривался...

— Гор, выкинь эту мысль, — приказала Арья, — Твоей вины тут нет, так получилось. Ратибору было суждено так умереть — бабы, пьянки и кабацкий мордобой, вот его страсть, а она никого не приводила к здоровой старости, да и к старости вообще.

Все мы в то утро были не многословны, ехали в основном молча. Лошади быстро везли нас через лес, обычный с виду сосновый лес, вот только чувство нас не покидало. Чувство, будто мы в другом мире, таком светлом, и в то же время тёмном. Вот уже и оранжевые лучи солнца падали на серые и рыжие стволы деревьев, совсем не задерживаясь в прозрачном воздухе. Всю дорогу я внимательно смотрел по сторонам, всё ещё подозревал игру нечистых. Солнце поднялось ещё выше и сомнения пропали. Наконец мы подъезжали к распахнутым деревянным воротам, над воротами висел кованый фонарь свечу в котором не погасили с ночи. За воротами виднелись два больших дома и ещё какие-то постройки и объекты, далеко, не разглядеть. Ту территорию ограждал невысокий каменный забор, всего по пояс высотой, зачем он?

Тогда на подъезде к дому лайонов у меня сложилось чувство, что если переживу эту зиму, то никогда её не забуду, и я не забыл...

Когда телега въехала в ворота, во мне зажглось чувство безопасности. Пусть этот забор, что по пояс в высоту и не способен защитить ни от какой напасти, казалось, что никто и не нападёт. В этом дворе было два больших дома. Первый, что стоял напротив ворот — деревянный, двух этажный и под высокой треугольной крышей большой чердак, дом длинный, больше похож на гостиницу. Слева, поодаль от ворот, у леса стоял большой каменный дом трёх этажей, он состоял из центра, похожего на невысокую башню с куполом, и двух крыльев — восточного и западного. Справа от ворот в ста шагах была кузнеца у порога которой юнец лет двенадцати занимался починкой седла.

Но не дома привлекли мои глаза, прямо за кузницей был обрыв, он тянулся по всему краю этого огромного двора. В обрыв выходил пирс, будто туда могли причаливать лодки. Я, человек видавший горы, не остановил свой взгляд на красотах природы, хотя они были достойны моего внимания. Я вгляделся вдаль, туда, где над скалистым горбом, с пятнами хвойной щетины сверкали зубы, похоже, это были дома! Таких высоких домов я не видел, они что, все из стекла?!

— Так, приехали, — Дора остановила лошадей. — Я пойду поговорю с учителями, если не согласятся и до мастера Хако дойду. Он точно разрешит вам остаться. Вы пока разгрузите телегу, отнесите всё на кухонный склад.

Мы огляделись — сенник, конюшня, полу разобранная баня, дровник, скотный двор...

— Вход на склад через гараж, — поняла она наш безмолвный вопрос и указала пальцем, — там.

К дому, что деревянный, было пристроено помещение с широкими воротами, что были распахнуты. Внутри стояли две машины, что всё ещё представлялись мне живыми монстрами.

Протискиваясь между машин мы перетаскали ящики и бочонки на склад, куда с кухни тёк ароматный запах. На складе мне казалось что за нами следят и в том полумраке плавает какая-то тень, видел её краем глаза.

На улице послышался рёв, но какой-то не живой и от того страшный. Мы выхватили оружие и выбежали из гаража. Верхом на ползучем механизме (снегоход) въехал всадник облачённый в чёрно-красный плотный костюм (броня мотоциклиста) и шлем. За спиной всадника висел колчан со стрелами и лук, такой, каких я никогда не видел, да и что это за материал? На поясе всадника в красных ножнах покоился прямой узкий меч. Всадник был нортом, шлем закрывал его глаза, но не короткую морду, из под куртки выходил длинный рыжий хвост, за такой пушистый хвост любой охотник убил бы это существо.

Всадник спешился. К нему подбежал толстый невысокий мужичок с круглым детским лицом, одет он был просто, похоже, прислуга. Он обнял всадника, но как-то не по-братски, всадник женщина? Всадник снисходительно похлопал его по плечу и ушёл в деревянный дом, а мужичок расплылся в глупой улыбке, глядя вслед. Он сел верхом на механизм и погнал его за дом.

К нам шла Дора.

— Чего металлолом свой подастовали, уберите, — сказала она, подойдя. — Я договорилась, это было не сложно. Оставайтесь тут сколько нужно, хоть месяц, хоть год, хоть пять лет.

— Но? — уточнил Свобода.

— Правильно старик, всегда и везде есть но. А вот по поводу этого самого «но» вам расскажет... где он есть? Только видела его.

Из-за угла с охапкой колотых дров вышел тот самый мужичонка.

— Ты, Пончик, Лютик, как тебя там?! Подойди сюда, пожалуйста.

Если бы эта змея так обратилась ко мне, я точно запустил бы полено ей в голову.

— Да, госпожа Дора, — он поспешил, роняя дрова

Госпожа?! Что это за муж такой, что к ребёнку так обращается? Три минуты вижу этого человека и уже без жалости отрубил бы его круглую бошку с маленькими мышиными глазками. Мышь! Нарекаю его мышью!

— Как тебя зовут? Всё никак не запомню.

— Людвиг, — произнёс слабый голос этого человека.

— Боги... смени себе имя. Твой отец не угадал с именем, вообще, ты в курсе? Не важно. Это наши новые постояльцы. Отведи этих господ в дом, рассели по комнатам, объясни правила. Да, отведи их к девчонкам, пусть подберут им одежду, тут нет смысла броню таскать.

— Идите со мной, — пригласил Людвиг.

Теперь Тсяпа не казался мне самым убогим человеком на земле. Будь тут Ратибор и... Ратибор-Ратибор...

Мы вошли в небольшой холл и первая странность — в этом доме нельзя ходить в обуви, нужно разуваться! Такого не было даже в Омей-Гате, даже в гостиницах Спасенска такого не было.

Из холла мы вышли в огромную гостиную, помещение тёмное, но уютное, много дерева. В гостиной не было общего стола, только круглые небольшие столики и по три плетёных стула у каждого. В камине плевался дымом юный огонь, лысый старик дул на него и уговаривал гореть, но тот лишь дерзил. За барной стойкой стояла тощая немолодая женщина, резала вяленое мясо. Она поглядывала под стойку откуда тихо звучал разговор и мерцал свет (стоял маленький телевизор)

За Людвигом мы прошли гостиную и вошли в тёмный коридор со множеством дверей, по скрипучим ступеням поднялись на второй этаж. На втором этаже свет в коридор проникал через мутное окно в конце. Тут тоже были двери в обеих стенах.

— Это номера, свободные есть только на втором этаже и на чердаке, — сказал Людвиг, остановившись.

— Нам с Арьей двухместный, — потребовал Тсяпа.

— Все номера с двухместными кроватями, но это не значит что в них должны жить по двое. Если вы хотите жить вдвоём, живите. Остальные по одному?

— Да, — ответил я за всех.

— Хорошо. Да, сразу расскажу правила. За проживание никаких денег тут не берут. К проживающим одна убедительная просьба, каждый должен помогать дому: можно чистить снег; колоть дрова или резать огненный камень; помогать в кузнице или в доме с уборкой; у истопника всегда полно работы; можно ездить за провизией или на охоту. Дел много и найдётся занятие каждому. Никто никого не заставляет и не требует, так что сами пройдите и поспрашивайте кому и чем помочь. Еда и выпивка бесплатны, можете просить в любое время. Главное быть полезным дому. И да, не нужно набивать брюхо потому что еда бесплатна, ешьте сколько нужно, не нужно пить до потери сознания потому что выпивка бесплатна, пейте для отдыха и удовольствия и тогда не будет проблем. Тут живут лайоны, им по три, по пять сотен лет, они разбираются в людях, так что имейте в виду. По поводу работы не переживайте, впахивать не придётся. Тут живёт не мало жильцов и все чем-то заняты и у всех при этом полно свободного времени. Так, теперь номера. Свободны — шестой, девятый, двенадцатый и тринадцатый, устроит?

— Показывай, — нетерпеливо потребовал молчавший до этого Боромир.

— Они все одинаковые.

Людвиг открыл шестой. Небольшая но очень уютная комната с бревенчатыми стенами; маленький камин; большая кровать с подушками и тёплым красным пледом; светильники со свечами на стенах и тумбах у кровати; книги и бутыли с вином на полках; на окне в горшках колючие растения; на полу у кровати мягкие вычесанные шкуры.

— Моя, — я вошёл и увалился на кровать.

— Да, ещё, если курите, курите пожалуйста на балконе в конце коридора. Дым от камина это одно, а другой... ещё, ключей нет, двери не запираются, только на засов изнутри, уходя нет надобности их запирать.

— Я понял! — Дотянувшись ногой до двери, я толкнул её и захлопнул, уж очень раздражает меня этот недомуж.

Хорошо, мягкая кровать, хороший дом, хочу такой. Странно... почему так тихо? Я встал, открыл дверь, из коридора сразу ворвались звуки шагов и болтовня мужичка. Закрыл, деревянная дверь со щелчком плотно закрылась, снова звенящая тишина.

Теперь то, спустя столько лет, я понимаю, что дверь была не деревянная, а стены не из цельных брёвен, это только отделка, а внутри теплонепроницаемый и звукопоглощающий материал. Лайоны ценили личное пространство и вообще уединение, они не могли допустить чтобы голоса из одной комнаты были слышны в другой. В этом месте вообще, личное — главное, потому повсюду звукоизоляция, потому в гостиной нет общего стола, потому здешние обитатели могут показаться необщительными и даже не дружелюбными, но лишь показаться такими.

— Чё разлёгся? Пошли давай, — распахнув дверь, позвала меня Арья.

Вот зачем засов, буду пользоваться.

Всем нам подобрали одежду. Свою обувь я оставил себе; синие штаны были из странного, но приятного мне материала (джинсы); вязаный свитер; плотная куртка из кожи, утеплённая изнутри светлым мехом. Эта похожая одежда выглядела на каждом из нас по-разному. Арья в ней не выглядела воительницей, мне она напоминала совсем юного мужа из земель Омэй-Гата, промышляющего мелким воровством и обманом. Тсяпа в этом облачении не выглядел таким убогим уродцем, он выглядел человеком ума, кем и являлся, не потешным карликом, а серьёзным мужем. Свобода утерял вид мудреца-скитальца, внешне он стал просто человеком, человеком с глазами, видевшими много для их лет. Боромир, спокойный и сосредоточенный, теперь он, казалось, попал на своё место, он сливался с обитателями этого дома, некоторые даже приняли его за лайона.

А что же я? Взглянув на себя в зеркало, я увидел другого Гора. Моя броня и одежда раньше говорили о том, кто я и чем живу, теперь же не ясно. Смотря на человека в зеркале, я видел что он прошёл большой путь и закончил его. Что он вошёл в некую дверь и она навсегда закрылась за ним. Как бы он ни хотел, как бы ни просил, он не вернётся на старую дорогу, не пройдёт её ещё раз, ведь впереди новый путь и этот путь начинается с нуля. Все достижения, навыки, какая-никакая слава — всё теперь стало ноль. Тогда я ещё не знал как же были верны мои ощущения, я лишь чувствовал эту ступень.

Половину этого дня мы потратили на приведение себя в порядок, чтобы не пугать видом и смрадом постояльцев. Позже определились с основными занятиями.

Вечером того же дня я сидел за одним из столиков в гостиной. Со мной сидели Арья и Тсяпа. Мы ни о чём не говорили, да и в компании друг друга не нуждались, но разбредаться куда-то по одному мы не хотели. Впрочем стадное чувство удерживало только нас троих, Боромир вёл беседу с кем-то у лестницы в коридоре, а куда пропал Свобода я не знал. Оно и понятно, люди ума жаждут новых слов из новых уст. Ратибор наверняка нашёл бы новые песни у этих людей и вдохновение в этом доме...

— Спать пойду, уныло как-то? — Тсяпа вышел из-за пустого стола.

Я кивком согласился с карликом — уныло. Дело не в месте, нет. Будь мы тут полным отрядом и проездом и это место радовало бы нас. Эх... хоть дед рядом.

Я чувствовал как комом в горле застряла тоска по ныне несуществующей деревне, по павшим друзьям, о деяниях прошлой пары лет. Даже зимовка в горах вспоминалась с теплом.

— Сколько раз говорю, разувайся когда заходишь с улицы! — голос разозлённой женщины откуда-то из-за спины отрезвил мои закисающие мысли.

Мимо меня торопливо прошагал крупный силуэт в тулупе. Силуэт крупный, но шаги легки.

— Рот, я в последний раз предупредила!

Человек спешно вышел через холл на улицу.

— Рот? Он тут? — Я вскочил из-за стола и остановился, догнать?

Конечно догнать! Оставив Арью, чей взгляд всё ещё тонул в пустоте, я поспешил в холл. Сходу не найдя в темноте своих сапог, обул первые попавшиеся. Выбежав в морозное пространство двора. Место перед домом было освещено бледным светом фонаря под крутой крышей.

— Рот! — Пар изо рта моего вместе со словами подхватил ледяной ветер.

Перед домом было много следов, но к воротам вела всего пара свежих. Очень холодно. Я в спешке вернулся в холл, надел куртку и поспешил за ворота.

Чужие сапоги были велики мне, к тому же в спешке я не завязал шнурков, бежать было тяжело. Впрочем, бежать было некуда, ночная тьма вокруг, луны нет, только звёзды мерцают. Я остановился, решая — вернуться за фонарём или не преследовать брата. Решил не преследовать.

Искры молодого костра торопились к звёздам, таким же маленьким, но холодным и тихим, что зависли в темноте над головой.

— Развёл костёр? — Арья подошла ко мне, от туда, где виден свет бледного фонаря.

— Буду думать.

— Нет бы думать в тёплом доме за кружкой... пусть даже чая. Нет, он развёл костёр. Дикарь всё ещё живёт в тебе, Гор, хоть ты и пытаешься всем показать себя человеком просветлённым или как там говорят. Думаешь о Роте?

— Да. Вот побежал за ним, а теперь думаю зачем, что бы я ему сказал? Он точно знает, что мы здесь, но не подошёл.

— Наверное, ему это не нужно. А тебе он зачем? Только не говори о родстве, не поверю. В тебе кровь Свободы. Тебе что-то нужно от Рота?

Моё возмущение разделил даже огонь, он встрепенулся, жарко плюнул в Арью дымом.

— Вообще, я сидел и думал о новой жизни, пока ещё пустой, без цели пути. Думал о Ратиборе, Урумаре, Тио... пусть он и жив... а тут появляется Рот. Я сразу вспомнил о брате. Раньше думал, что он совсем ушёл, что не встречу его. Да, он не был своим в отряде, в детстве мы не дружили... но, всё же, брат.

— Он может помочь в этой новой жизни. Боги свидетели, мы меняемся, мир меняется. Теперь нет и не будет земель Омэй-Гата, земель свободного народа, диких земель, точнее, они не будут такими как раньше. Рот лучше нас знает новый мир, этот лес уж точно.

— Да, он расскажет об этом месте, поможет понять его. Может, я был дикарь, а его всегда тянуло к этому месту, к этим тайнам, знаниям.

— Я же говорила, нужно что-то.

— Замолкни, ядовитая ты женщина. Уйди от сюда, я стану думать один.

— Яйца не отморозь, мыслитель.

Она ушла, а я обломал несколько сухих сучьев и подложил в слабеющий огонь, мечущийся на ледяном ветру во все стороны.

Прошло пять дней, о наших преследователях ничего не слышно, тишина. Само по себе место было тихим, даже солнце во двор не попадало сквозь стену хвойных деревьев, обрыв был с северной стороны. Здешних обитателей Арья за глаза называла котализами, подразумевая жуткую для неё их чистоплотность. В разговоре я неохотно разделял её непонимание такого отношения к чистоте собственного тела и пространства вокруг. На самом деле же я не был согласен с Арьей. От этих людей совсем не смердит, никто не кладёт ноги в сапогах на стол, я даже привык разуваться при входе в дом. Вообще на вид эти люди были гораздо здоровее и красивее тех, что я видел раньше, кроме Антонэ и Юри... Не было ни пятен под глазами, ни больных зубов, не было незаживающих ран на пальцах. Я только тогда обратил на это внимание, вспоминая людей, что видел раньше.

Шёл вечер шестого дня, я сидел за одним из круглых столиков. Впервые за эти дни я взял к еде вино, тоска по Ратибору и обида мучили меня все дни. Напротив меня сидел Людвиг, что-то рассказывал. Я не смотрел на его мышиное лицо, я смотрел на женщину, на не обычную женщину — норта. Она стояла у барной стойки, спиной ко мне. Она была одета, короткие бело-синие шорты и явно большая ей клетчатая рубаха. Я не знал что должно воспринимать привычным — этих существ носящих одежду или нет? Её короткая рыжая с белым шерсть блестела на свету, на вид мягкая. Я вижу её за эти дни не в первый раз, но всё мельком. Это она в первый день въехала во двор на механическом звере. Мой взгляд каждый раз цеплялся к ней, как к диковине.

— Это Мей, — Людвиг заметил моё внимание. — Пишется через Е.

— Зачем мне знать как пишется её имя? — перевёл я взгляд на него.

— Не знаю, — растерялся тот.

— Кто она тут, чем живёт?

— Я знал, что ты спросишь, ты все эти дни смотрел на неё.

— Я не видел людоволков так близко, я вообще почти не видел их.

— Людоволков? Ты при ней так не ляпни. Она тебя приметила, значит тебя ждут интересные дни, — Людвиг сказал это с печалью в глазах, взглянул на объект разговора безнадежно. — Почему она выбирает пришлых, а не тех, кто годы находится рядом?

Он с горечью отпил вина. Я тоже выпил, но испытывая совсем другое чувство.

— Что ты несёшь? Ты вообще о чём? — Я придвинул стул ближе к столу. — Какие дни меня ждут?

— Волшебные... волшебные... ты ей приглянулся, ликуй, — он снова выпил. — А я буду опустошать погреб.

— Может, тебе хватит? Ты несёшь какой-то бред. Говори на прямоту, она... что-то вроде тех кабацких девиц...

— Нет-нет-нет! — Людвиг разогнал руками мои слова пока они не долетели до его ушей. — Нет. Хотя многие, многие желали того. Да... может быть и я... всё было бы тогда гораздо проще.

— Подожди, не пей, — остановил я его руку, тянувшуюся к винной бутылке. — Мы об одном и том же говорим? Что было бы проще? Ты же человек, а она норт, что в твоей голове, мать твою?!

Он улыбнулся так, что впервые я почувствовал себя глупее него.

— Ты в курсе, что уже как сто лет разрешены браки между людьми и нортами? — Он жестам показал то, что произошло с моим мозгом — взрыв.

— А как... какими же будут...

— Не ложится слово на язык, да? Как же много ты постигнешь в этом доме... у таких пар, разумеется, не может быть детей.

— Так а зачем тогда?..

— Ты... не важно, мы не туда ушли. Я рассказывал тебе кто она. Она не кабацкая шалава, совсем нет. Если мужчина ей не интересен, не нравится, то никакие деньги, чтобы он ей не предлагал, она не будет с ним. Сколько тут таких было и как плохо для некоторых закончились их попытки.

— Людвиг, — позвала повариха Людмила, женщина тучная, с добрым и часто смеющимся лицом.

— Я обещал начистить картошки на завтра, — Людвиг встал и пошёл пошатываясь.

— Пальцы себе не отрежь, — подумал я, проводив его взглядом. Вспоминал Никодима, пока мой взор не зацепился за пышный хвост Мей.

Юная дева с которой общался Боромир, встала и пошла в спальный корпус, а Боромир направился ко мне.

— Странная услуга тут у них, — он сел напротив. — Предложила мне согреть мою кровать, просто согреть. Мол, в номерах холодно даже если топить камин, многие не любят ложиться в холодную пастель, давай согрею. Говорит, что зимой такая услуга пользуется спросом, ничего такого, она просто полежит в пастели до моего прихода, а потом уйдёт.

— Странно, — я пожал плечами. — Мне не холодно, я даже пару раз куртку снимал от того что в ней жарко спать.

— Куртку я сразу снимаю и всё равно тепло. Посмотрим. Что тебе этот лютик напевал?

— Какой-то бред о ней, — я кивнул в сторону Мей, что говорила за стойкой с поварихой, они обе пили что-то горячее. — Он пьяный был. Бред. Я вот его слушал и вспоминал слова Никодима о людях и нортах, вот о чём он говорил.

— Понял. Мне он тоже рассказывал, только когда был трезвый. Странные у них нравы... тем интереснее.

Он уставился на неё, разглядывал внимательно.

— Я бы познакомился поближе...

— Насколько ближе? — уточнил я.

— Так близко, как ты ни с кем не был. Не обязательно с ней, с любым представителем этого вида, до скелета, — он говорил, не отрывая взгляд от Мей. — Интересно, как устроен их скелет? Они свободно ходят и как люди, и как звери... думаю, дело в строении суставов

Я посмотрел на неё, хотел увидеть то, что видит Боромир, но поймал себя на мысли, что смотрю на неё совсем иначе. Её скромные по человеческим меркам формы, как раз те, что радуют мои глаза. То, что она не человек, влечёт меня как путешественника, как искателя. Ноги, бёдра... хвост... чёрт, наверное я перебрал. Ратибору бы не понравилась, Ратибор любил пышных женщин, чтобы было большое, всё большое... хотя, его интересовали необычные женщины... Ратибор, скучно было бы тебе тут, наверное...

Я встал и забрал с собой бутыль с остатками вина, обулся не зашнуровывая и вышел на улицу. Давно стемнело, снег искрился в слабом свете фонарей, мелкие колкие снежинки часто сыпали сверху. Я прошёл на пирс, выходящий в черноту обрыва. Мысли о товарище заняли мою голову, вытолкнув из неё Мей.

Наконец огонь в камине гостиной ухватился за щепки, перестал дымить, затрещал. Я подложил дров потолще, встал. До полудня я успел нарезать огненного камня на сегодня, наносить дров в гостиную и половину номеров, заставить гореть огонь в паре каминов. Думаю, на сегодня хватит. Я и дед взялись помощниками истопника, всё время заразительно смеющегося старика, не расстающегося с сигаретой, Свобода хорошо управлялся с огнём, даже когда тот совсем не хотел гореть, он понимал огонь. Я же любил махать топором, раскалывая поленья на щепки, орудовать большим тесаком в попытках сделать надрез на гладкой поверхности огненного камня. Об огненном камне я узнал, придя в этот дом, ранее я его не встречал, это не был камень в обычном смысле. Тогда я ещё не знал похожих материалов, значительно позже я нашёл сравнение — очень плотная резина. Материал рос подобно растению. Он рос слоями, и слои легко отделялись друг от друга, но разрезать слой было занятием долгим и очень тяжёлым, разорвать слой руками не сможет никто.

Так что, нарезав пластины огненного камня для большого котла и бани, я считал свою часть работы на сегодня завершённой. Я стоял в той части гостевого дома, что звалась террасой, наблюдал, как люди чистят двор от снега, вывозят из конюшни тачки старой соломы, занимаются своими делами.

Из каменного дома, где жили лайоны, вышел Боромир, странно, нам же нельзя туда ходить? Его лицо выражало довольство, он явно был чем-то заинтересован. Вообще Боромир за эти дни пришёл в себя, отдохнул и — даже! — выглядел воодушевлённым.

— Где Свобода? — Он встал рядом со мной, оглядел часть двора, какую оглядывал я.

— Баню топит. Ты что там делал?

— Проверял, есть ли предел моему удивлению, мой боевой друг.

— Где ты подобрал эту фразу? Говори нормально, зачем ходил туда?

— У них что-то произошло, не то лайоны друг с другом бились, не то какие-то опасные опыты ставили, не знаю, мне не сказали. Попросили помочь с уборкой в библиотеке, расставить книги по местам, сложить свитки. Если есть на земле рай для учёного, то я стоял у его врат. Даже названия многих книг требуют моего изучения, чтобы понять их смысл, что же тогда в самих книгах?! Некоторые я успел полистать. Наука и есть магия, а магия — всего лишь наука. Там есть и художественные тексты, и записи историков, и трактаты, и техническая литература, есть книги по медицине! Гор, я окончательно определился, чем займусь в новом мире. Вот только в эту библиотеку мне хода нет. Мне бы десяток книг оттуда, мне хватило бы их на всю зиму, я бы тратил на них всё свободное время. Я названия запомнил, тех, что смог бы прочесть.

— Нет-нет-нет, я туда не полезу. Я крал из южного крыла Дома древности в Омэй-Гате, но туда я не пойду.

— Конечно, нет! Я не о том. Как бы мне, червю, выпросить книги у них, лайонов? Они не слишком высокомерны, но даже слово не могу выдавить в сторону этих мудрецов. Могу ли, ничтожный, я просить у великих, них?!

— Давай я попрошу, — пожал плечами я.

— А... иди ты. Я сам. Я достоин этих знаний, и я сам должен их добыть. Придумаю, а сейчас мне нужно сделать записи.

Он ушёл. Боромир видит свет науки, его вдохновение греет меня, но всё же для меня это скучнейшее занятие. Если мне дать выбор, где провести вечер, в Доме древности или Доме удовольствия, я, конечно, выберу второе. Да, я дикий человек, так что имейте это в виду, когда станете бросать в меня огрызками.

С той стороны замёрзшего окна стояла морозная темнота. Этим вечером гостиная была полна людей. Бард сидел у барной стойки, играл на струнном инструменте и негромко пел. Боромир говорил с человеком, это был лайон, молодой совсем, или это старик, прикинувшийся юношей?.. Свобода отмокал в бане, Тсяпу и Арью я не видел со вчерашнего утра. За столом я сидел один, пил из стакана напиток, что сделал мои мысли ровными и прогнал сон. Огонёк свечи на моём столе горел ровно, иногда покачивался от сквозняка из окна.

Мне на плечо легла рука норта, это была Мей. Она наклонилась ко мне и вытянула вперёд левую руку, в ней она держала гладкую пластину, какие я уже встречал несколько раз. На пластине было отражение нас с ней, но не обычное, обычное было бы тёмным, оно светилось, и часть комнаты за нами была хорошо видна, будто освещена солнечным днём из окон. Вдруг отражение замерло.

— Мей, — представилась она, сев напротив.

Её аккуратные черты казались ещё мягче в слабом свете. Красно-рыжая... грива? Я не знал, как эта часть называется у нортов (так же, как и у людей — стрижка), была длиннее, чем у других нортов, что я видел, хотя для людских баб всё же короткая, лишь по плечи. Концы локонов были белыми, как кончик её хвоста. Зелёные глаза Мей будто бы слабо светились в темноте, хотя, конечно же, это было не так. Я опустил взгляд ниже, широкая рубаха скрывала формы. Мей улыбнулась в ответ на мой бесцеремонный осмотр.

— Гор, — представился я.

— Гор, Чёрный медведь.

— Просто Гор. Что ты сделала, когда подошла?

— А, я со всеми новыми знакомыми делаю селфи, — она протянула мне пластину с тем самым застывшим отражением, в котором она мило улыбается, а я смотрю словно, маленькое дитя, на нечто, не виданное прежде, глупая рожа. — Говорят, его придумали ещё до нашей эры, глупости, конечно, ну, я так думаю.

— Эта пластина запоминает отражение?

Я перевернул предмет, с обратной его стороны были четыре глаза, не моргая, они упёрли в меня свой бездушный взор. Мне стало не по себе, я отдал предмет.

— Он не только отражение может запомнить, потом покажу.

— Похожая пластина была у Антонэ, учёного из Омэй-Гата. Я видел, как он говорил с ней. Хитрый Антонэ, я говорил, что он демон.

— Ну, может быть, и не демон, но точно не учёный, по крайней мере не из Омэй-Гата. Расскажи, откуда ты, как пришёл сюда?

Все женщины знали эту слабость воинов — спросить его о нём самом. С Боромиром и Тсяпой, кстати, это не работало.

Я поведал свою историю, но кратко, оставив ещё много для следующих разговоров, и всё равно говорил я долго. Она смеялась, удивлялась, для неё миры, что я прошёл, были неведомы и поразительны, даже об Омэй-Гате она слышала совсем другое, рассказы от людей, забредших туда с этой стороны Бриндольфского леса. Похоже, я и дед — единственные за много десятков лет, кто забрались так далеко от диких земель.

Мы поговорили ещё, всё больше ни о чём. Я не стал упоминать о Ратиборе и Урумаре, говорить о беспокойстве за Тио. Женщине не нужно этого знать, да и мне пора за больше чем неделю, проведённую здесь, отдохнуть от этих тяжёлых мыслей.

Зал гостиной опустел наполовину, а песни подпитого барда стали громче и душа в них слышалась яснее.

— Ратибор уже затянул бы древние баллады, никто бы не говорил, все только слушали бы его, — я смотрел на певца, что закончил очередную песню и опустошил рюмку, заиграл вновь, но что-то бодрое.

— Минус сорок, — немного помолчав, сказала Мей.

Она смотрела, как из щели в раме по подоконнику ползли ленты холодного пара. Подобно водопаду они спускались с подоконника, какие-то становились каплями на его краю, какие-то текли вниз и таяли, не достигая дощатого пола. Мей постучала по стеклу, указывая на прибор с той стороны окна (термометр).

— Мне не нужны цифры, чтобы понять, что на улице холодно.

Похоже, я её забавлял. Я не знал, злиться ли мне на это? Я ведь не шут, но с другой стороны — она не насмехается надо мной.

— Говорят, до нашей эры зимы не были такими, и в этом месте самой морозной ночью температура не опускалась ниже тридцати. Теперь сорок пусть и не норма, но явление нередкое. В твоей комнате горит камин?

— Я не создавал в нём огонь сегодня.

— Ой, холодно же.

— Так ты оденься теплее, люди летом так не ходят.

— Норты вообще одежду не носят, это я, живя тут, опылилась. Хотя в такой мороз норты или укутываются в плащи, сидя у костра, или зарываются в снег. А вообще на зиму спускаются с гор в долины или уходят в города и крепости, зимой в горах нечего делать, можно замёрзнуть насмерть. Гор, хочешь согрею твою постель? Она, наверное, льдом покрылась.

— В доме нет льда.

— Да про лёд я шучу. Так что?

Эта женщина может сделать из меня тупого мямлю, и, пока она этого не поняла, я согласно кивнул. Кивни я отрицательно и, возможно, пришлось бы объяснить почему я отказываюсь, а я не знаю. Она встала и пошла к спальням. Я остался сидеть. Вытерев лёд с окна, я увидел небо, полное мерцающих звёзд. Холодный вид. В доме хорошо, тепло, я даже куртку не застёгиваю. Не хотел бы я сейчас оказаться снаружи.

— Она ведь просто согреет? — тревожная мысль зажужжала в моей голове. Будь она человеком и эта мысль не зародилась, я был бы спокоен и ко всему готов. — Боромир говорил и Людвиг... Боромир ничего такого не говорил о той девке, значит, просто... а если всё же не просто, что делать?! Гор, ты воин, ты, бросаясь в бой, не задаёшься столькими вопросами. Иди и разберись на месте.

Я посидел ещё какое-то время и, встав, решительно направился к своей спальне. Даже если бы в коридоре совсем не горели свечи и пришлось бы идти в полном мраке, я бы всё равно нашёл свою дверь по запаху, оставленному Мей.

Я вошёл, в комнате и правда холодно. Все свечи, что были, горели.

— Я чуть не уснула, — сонно протянула она, выглянув из-под одеяла. — Думала развести огонь в камине, но дров ты не принёс. Свечи вряд ли согреют, но ты всё же не туши, свечей у нас полно.

Я быстро окинул взглядом комнату, её вещей нигде не было, одета, хорошо. Она сдвинулась на другую половину кровати, освобождая мне нагретое место. Я собирался залезть под одеяло, но вовремя уловил тонкий вопрос и насмешливое удивление в её лице. Мы, дикари, хорошо читаем мимику. Боги, залезая в кровать, надо раздеваться?! Мало того, что я по дому хожу босяком? Похоже, придётся, она и так видит во мне дикаря, не хочу, чтобы вообще за животное приняла. Чего это меня беспокоит её мнение? Мне просто неудобно спать без одежды, если я не с женщиной, к тому же холодно, я не то чтобы раздеваться не хочу, я не хочу даже куртку снимать. Все эти мысли как-то мгновенно пронеслись в голове, думаю, со стороны не было заметно, что я задумался.

Я бросил одежду на полу, оставив на себе только штаны, залез под одеяло. Тепло, мягкое ложе.

— Ты в штанах?.. а, да... да, поняла, я завтра принесу.

— Что?

Она сделала неопределённый жест и встала с кровати так, чтобы не запустить холод под одеяло. Она подошла к полке с моей стороны, зажгла затухшую свечу. Уходя к двери, она коснулась хвостом моего лица, случайно или нет, не знаю.

— Спокойной ночи, — пожелала она и закрыла за собой дверь.

Я уставился в деревянный потолок. Мою голову стали заполнять мысли подобно тому, как заполняет пиво сосуд — медленно и пенно. В кровати остался её тонкий запах, что тянулся за ней по коридору, — запах мыла.

Я проснулся перед рассветом. На тумбочке лежали два комплекта трусов и носок. У кровати стояла пара домашних тапок. Всё это время я ходил по дому босой и, странно, ноги не слишком сильно мёрзли, хотя были некоторые места, где пол обжигал колючим холодом мои с детства закалённые ступни. В тапках по дому ходили многие, но не все, по этому я не озадачивал себя вопросом их поиска — необязательно.

После ночного бурана, налетевшего неожиданно и разбудившего меня среди ночи, утро обещало быть солнечным. Солнце ещё спало, а жители дома уже принялись за работу — чистили снег; рубили дрова, привезённые вчера; резали огненный камень; чистили конюшни и много чего ещё. Истопнику помощь не требовалась, огонь был в настроении и имел аппетит, истопник с дедом справлялись быстро. Я стоял на террасе, думая, у кого бы спросить работу, да такую, чтобы ещё и к общему завтраку успеть. Мыть пол в коридоре я не намеревался, это уж совсем позор для воина. Ратибор и Урумар разразятся гневом на небесах, если увидят меня с тряпкой ползающего по полу. Арья отправит меня к ним под ржач карлика.

— Работа? — Тихо скрипя новыми сапогами подошёл Рот. Он, как всегда, неожиданно.

— Да, похоже, что всё занято. Все проснулись пораньше, чтобы весь день был свободен.

— Есть работа.

Рот зашагал к гаражу. Как всегда немногословный Рот... я пошёл за ним, сомневаясь. Я опасался, что дело у брата вовсе не по дому, а какое-нибудь тёмное.

— Какое дело, — спросил я, когда мы остановились у открытых ворот гаража.

— Двое? Отлично, — к нам вышла Дора, как всегда с высокомерием и долей презрения на детском лице. Она несла две мягкие щётки на длинных ручках.

Эта сопля будет давать мне работу?!

— Чистая работа, — Рот взял у неё щётки и дал одну мне.

Мы направились к конюшням.

— И лёд соскребите, проверю.

— В снегу утонешь, — буркнул Рот. Уже что-то общее у нас.

Свернув с дороги, мы продолжили путь в глубоком снегу. Лошади были рады прогулке, а я был рад, что не нужно идти пешком. Я хотел говорить с Ротом, но своенравная кобыла, что я взял, так и норовила оставить меня на ветке, хотела идти своей дорогой. Не до разговоров. Рот вёл, я не знал куда мы идём. Когда мы стали подниматься по склону, крепкими словами я вспоминал Дору и ночной буран. Лошадь спотыкалась, я едва держался на голой её спине. Когда мы брали лошадей, Рот сказал, что путь лёгкий и недолгий, потому мы не запрягли их. Рот ехал молча, хотя тоже сползал на хвост.

Наконец мы поднялись. Снежная шапка была чиста от деревьев. На вершине этого большого холма было место, отгороженное забором из стальной сетки и колючей проволоки. В этом месте стоял маленький железный домик и, наверное, дозорная вышка (вышка сотовой связи). Было там и ещё...

Рот отпер замок ворот и мы вошли, привязав лошадей к забору. Мы направились к объекту нашей работы (стенд с парой десятков солнечных панелей).

— Нужно убрать снег с панелей, — Рот выдвинул ручку щётки и та стала длинной с его рост.

Рыхлый снег без особого труда сметался с синих панелей. Скребком на обратной стороне щётки мы убрали наледь. Закончили мы быстро и без труда, по крайней мере это легче нарезки огненного камня.

— Для чего это? — спросил я, глядя на панели.

— Они делают ток когда видят солнце.

Я взглянул на заспанное светило, лениво восходящее над острыми макушками сосен и елей, укутанное белёсой дымкой. Интересно, что там на завтрак?..

Рот, как и всегда, был глух к красотам и молча двинулся в обратный путь, я за ним.

— Как ты относишься к нортам? — негромко я задал конкретный вопрос когда Рот запер ворота. Пообщаться с Ротом можно только так — вопрос, ответ.

— Как к людям. Ты хочешь говорить о Мей? — Не взирая на свою тучность, Рот со второго раза сел на лошадь. Взобраться на спину без помощи стремени не так-то просто.

Я поравнялся с братом. Казалось, моя кобыла немного успокоилась.

— Нет. Я хочу говорить о всех нортах, о нортах и людях, как они живут вместе. До того, как мы скрылись в этом лесу, норты были чем-то тёмным, понимаешь? А тут... я не знаю как к ним относиться, боюсь, что мы выйдем из этого леса и отношение к ним снова будет другим.

— Ты спрашиваешь у кого-то как тебе относиться к чему-то. Тебе голова нужна только чтобы лить в неё вино и носить на ней шлем. Ты дурак, а не искатель. Свобода спрашивает такое как ты? Нет.

— Свобода много спрашивает.

— Он не спрашивает во что верить и как к чему относиться.

— Норты так живут только в этом лесу?

— Они везде. В большом мире, что там, за лесом, норты равны людям. Знаешь, как тебя назовут? Расист. Для тебя это плохо.

Я не знал тогда значение слова расист, и, тем более, не знал что раньше оно имело отношение не только к нортам, но и к людям! Оно вообще появилось задолго до нортов, когда кроме людей и рас то других не было! Знай я тогда это слово, возразил бы: «Это даже не люди!» Теперь то этот аргумент для меня невесомый как цыплячий пух.

— Ты всегда учил меня, Гор, теперь я научу тебя — не проси велить тебе думать так, думай сам.

Рот определённо набрался красноречия в этом лесу. Остаётся вопрос, сам он это говорит или кто-то говорит его ртом за него? Всё же, как бы то ни было, доля самого Рота в этих словах есть. Стоит признать, у брата есть чему поучиться. Его слова отвесили мне крепкого братского подзатыльника.

Спустившись с крутого склона, мы выбрались на дорогу по которой ехала машина, таща за собой три связанные большие колеса (покрышки), расчищая снег. Кобыла подо мной, поняла, что её прогулка окончена, но мириться с этим не желала. Она пыталась меня скинуть и, понимая что без седла не удержусь, я спрыгнул сам. Повесив узду лошади на шею, я отпустил её. Я знал, что ни одна из лошадей, что есть в конюшне, не уйдёт далеко. Она или вернётся к вечеру сама, или кто-нибудь сходит за ней и приведёт. Машина, тянувшая покрышки, проезжала мимо. Я запрыгнул на одну из них, оставив молчаливого Рота позади. Только в этот момент, ощущая детское веселье, я осознал что не боюсь леса, ведь сегодня я отправился с Ротом до восхода солнца и даже не подумал о светлячках.

— … Вот так занятость большого мира затмила сигнал о помощи маленького государства. Большой брат, занятый взрослыми делами, не смог или не захотел возиться с младшим. Вот так жажда многих откусить кусок чужого пирога привела их лишь к смерти в большой глупой драке. Они не пали героями в войне с Легионом, они убились в авантюрном приключении. Вот так всего один человек меняет судьбы тысяч. И сколько же таких «Соколовсков» по миру? Их никто не считал. Стоит ли большому миру останавливать внимание на сотнях таких мелочей? Может, стоит их не допускать? Впрочем, это забота лаийонов, остальным остаётся лишь внять советам мудрецов, — Мей закрыла книгу и отложила её в сторону.

За прошедшую неделю я привык к общению с Мей, точнее, это не вызывало у меня вопросов. Последние несколько дней она часто бывала в моей спальне, мы читали книгу, что я взял в гостиной. Я стал привыкать к её присутствию.

Я вылез из-под одеяла, стараясь не подавать виду, что холодно, сел у камина и, подкладывая дров, стал кормить огонь.

— Сам я читал бы эту книгу до конца зимы или больше, — я вытянул босые ноги ближе к огню, а спиной облокотился о кровать. — В диких землях книг не было совсем, единственное, что там можно было прочесть, это названия деревень на указателях. Ещё вожди больших деревень или крупные торговцы имели записи, но не записывали это сами, пользовались услугами писарей одним из каких был и мой дед. В новых землях достать книги было очень сложно, да и стоила каждая, как неплохой шлем или хороший нож.

— Как же ты выучился читать? — Мей встала с кровати, стала перебирать бутылки на полках, искала какую-то конкретно.

— Дед научил. Мне было интересно, хотя смысла в этом умении многие не видели. На указателях под названием каждой деревни был нарисован её рисунок, у Прибойа это волна. В наших землях всего несколько человек умели читать и писать, остальные спокойно жили и без этого знания.

Мей достала глиняную бутылку с верхней угловой полки, вопросительно взглянула на меня. Я согласно кивнул, что бы в ней ни было, понимал — хоть и полночь, говорить мы будем ещё долго.

— Эта книга не о том, что один человек может изменить судьбы тысяч, — я продолжил разговор.

Мей вытащила зубами пробку и, оставив её на полке, села рядом со мной, дав мне бутылку.

— Так, и о чём она?

— Кира, маленькая часть этой истории. Она стала последней каплей или... не знаю подходящего сравнения, — я отпил из бутылки и передал её Мей. Здешние вина совсем не такие, как в землях варваров, они, как лучшие вина Омэй-Гата, только в этом доме они бесплатны. — Тот человек, отец убийцы, он сам по себе тоже не виноват в падении крепости.

— А кто виноват?

— Люди, все, кто жили в той крепости.

— Они же не имеют отношения ни к Кире, ни к суду, ни...

— Они подняли бунт, и это неплохо, это хорошо. Плохо то, что они не остановились, когда добились своего. Люди, которые ничего не решали, которые жили своей крохотной жизнью, они почувствовали себя большими и могучими, какими они и были. Они не умели бунтовать, они не понимали своего могущества и не умели им управлять. Они, как юноша, впервые испивший дурмана, не знали, когда нужно остановиться. Книга об этом, она — урок правителям и маленьким людям. Конечно, ещё и о том, что написано в конце.

— Ого. Ты способен читать книги, а не просто собирать из букв слова. Да, это событие послужило именно таким уроком.

— Мей, я дикий человек, не учился в школе, многого не знаю, но я совсем не глупый.

— Ты думаешь сейчас, все, кто учились в школе, понимают урок того события?

— Это всё произошло на самом деле?

— Да. Конкретно эта книга — это смесь исторических фактов и мемуаров, воспоминаний, участников тех событий. О том написано много книг и даже снято несколько фильмов, все разной степени достоверности, но конкретно эта книга документальна, просто обёрнута в художественный стиль для лёгкого чтения. Дымов так пишет — вроде бы документалка, но читается как художественный роман. Есть у него и чисто художественные произведения, полностью выдуманные.

— Зачем читать то, что не правда?

— А зачем люди придумывали истории и рассказывали их в общих домах? Какие-то развлекали, какие-то поучали. Если история выдумана, это ещё не значит, что она не может чему-то научить.

Наполовину пустая бутылка стояла между мной и Мей. Огонь в камине трещал и гудел. За окном в темноте ночи бушевал ветер и бил в стёкла жёстким колючим снегом так, что казалось, будто это десятки маленьких существ бегают по окну. Мы не говорили уже несколько минут и смотрели в огонь. Не знаю, что в пламени видела она, я же в этот раз не видел в нём ничего, только огонь.

Я отпил вина. Оно не пьянило, по крайней мере так, как пьянит пойло по ту сторону канала. Не успел я поставить бутылку, как её взяла Мей, она отпила два больших глотка, поставила. Не многовато ли так сразу?

— Гор, что если я предложу тебе одну игру? — серьёзно заговорила она, не поворачиваясь ко мне.

— Какую игру? —Большого интереса к её предложению я не испытал, мне бы сейчас ещё посидеть молча или легко поболтать ни о чём. Вино хоть и не пьянит ум, но хорошо расслабляет.

— Сыграем в любовь? — немного замявшись, ответила она.

Я не понял её предложение и спросил: «Ты предлагаешь мне ночь?»

Я смотрел на неё, а она глядела в сторону.

— Не совсем. Не одну ночь. Ночь, день, много, — наконец она обратила взгляд ко мне, но с моим не встретилась, я смотрел мимо, куда-то в угол. Я приблизительно понимал её предложение, но не понимал, что за игра, и именно это растеряло меня. — Гор, ты заметил, что последние дни мы проводим вместе. Честно говорю, мне нравится проводить с тобой время, интересно. Думаю, ты не станешь скрывать, что тебе тоже хорошо. Ты мне интересен не только как собеседник, таких мужчин я ещё не встречала, никогда. Хочешь, будем проводить ещё больше времени вместе, и ближе, будем наслаждаться друг другом, не думая ни о чём.

— Интересная игра...

— О, тебе понравится, обещаю.

— И какие правила, раз это игра?

— Мы закончим на пике, сразу, как оба начнём привыкать друг к другу, когда в головах начнут появляться мысли отложить встречу, когда разговоры пойдут по второму кругу, когда перестанем друг другу удивляться. Будем проживать моменты, радоваться. Верь, мне ещё много есть чего рассказать и показать, и меня ещё много что интересует в тебе. Кто знает, сколько это займёт времени. Другие правила предлагай ты.

Вот о чём они говорили! Да, она совсем не кабацкая девка, плоская и серая как личность, хотя, что касается плоскости, это можно отнести к её фигуре. Впрочем, как я уже говорил, фигура мне нравится. Мне сейчас нужна женщина. Именно как женщина Мей — очень странный выбор, пытаясь разобраться в котором, понимаю, — лучше не разбираться. Она приковала меня к себе другим: весь этот зимний Бриндольфский лес, сказочный и таинственный, такой тёмный и в то же время светлый, — он весь собрался в ней, и я хочу его познать.

— Я человек, ты норт, — на эти мои слова она отвела глаза. — Так какие к чёрту правила уже? Игра.

Это слово «игра», как же много оно внесёт в мою жизнь, в мою личность и в мою судьбу, я не представлял тогда. Всего одно слово. Я согласился, не придавая никакого значения самому слову.

Она посмотрела на меня с блеском в глазах, и блеск был не от вина.

— Спасибо. Фух, я давно так не волновалась. Обычно или охотно соглашаются или спокойно отказываются, второе — единичный случай. Как отреагируешь ты, я не знала. Я вообще не знаю, что от тебя ждать, и это ещё интереснее.

Я забил себя кулаками в грудь, схватил кочергу и замахнулся, рыча, как зверь, в шутку, конечно. Она рассмеялась. Она не скрыла, что играла в эту игру и до меня, не раз. Обычно женщины от этого разговора уходят, впрочем, было бы глупо верить в обратное.

— Ну прости, правда не знаю, — смеялась она.

— Да я понимаю. Я бывал со многими женщинами, многих встречал, но ты совсем не как они.

— Конечно, с хвостом и вообще... норт.

— Это да, но я о другом.

Вскоре за разговором мы допили бутылку. Часы на стене показывали три. Мы решили, что пора бы спать. Встав, Мей с трудом устояла. Она попросила переночевать у меня. Я сразу согласился, ведь она уже ночевала у меня. Мысленно я посмеялся, что вино так сильно на неё подействовало, встал и сам чуть не упал. Ноги совсем не хотели держать меня.

Прошло ещё несколько дней. Наконец и я был рад своему пребыванию в этом месте. Арья подшучивала над моим общением с Мей, она не одобряла этих отношений. Тсяпа шутил на эту тему просто ради шутки, как ни странно, не со зла. Боромир расспрашивал о Мей, но всё с научной стороны, иногда задавая такие неудобные вопросы, что я начал избегать встречи с ним. Свобода был рад, говорил, что я совершаю для себя открытие, и советовал забыть о переменчивой морали, ведь везде она разная. И только Людвиг портил мне настроение своим видом раздавленного слизняка, вот уж кто точно полумуж, а не Тсяпа, всё время приходилось бороться с желанием его ударить.

Мей очередной раз согревала мою кровать, пока я в гостиной говорил с дедом. Закончив разговор за ужином, я пошёл к себе, а Свобода направился с разговором к Людвигу, чёртов мыш, как дед его выносит?!

— Извини, с дедом заговорился, — я вошёл в спальню.

Рубашка Мей висела на гвозде, а сама Мей лежала в кровати, укрывшись. Я снял куртку и влез под одеяло.

— Ты сняла.

— Ага. Тепло в комнате, камин горел весь день.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Наконец она опустила одеяло, наполовину открыв себя моим глазам. Моё тайное желание было исполнено. Она взяла мою руку и притянула к своей груди, по человеческим меркам маленькой. Короткий белый мех покрывал её, скрывал соски. От такого неведомого прежде ощущения, от озвучивания его в голове моя ладонь вспотела, по всему телу прокатилась волна жара и следом за ней — холода. Она отпустила мою руку, смотря, что я сделаю, отпущу ли? Я не отпустил, только придвинулся ближе. Она была довольна этим знаком, я почувствовал, как под одеялом она положила ногу на мою.

— У нортов нет таких форм, как у людских женщин.

— Я люблю такие.

— Правда? Почему у тебя так потеет ладонь, ты чего?

— Я никогда не касался нортов, ни разу не касался тебя. Это... очень странное ощущение. Новое.

Нежным толчком она повалила меня на спину, села сверху. Я отправил свитер прочь. Её руки скользили по моей груди, плечам, шее. Они давали расслабление и покой, хотя было ощущение, будто кто-то касается меня в толстых кожаных перчатках. Кожа на ладонях её была плотной и грубой, зато тыльная сторона кисти необыкновенно мягкая. Мей опустила голову к моему лицу.

— Оставь всё лишнее, пусть будем только мы, — её дыхание свежее, как апрельский день, женщинам за каналом это не помешало бы.

Её губы коснулись моих, её тонкий пух— моих усов и бороды. Она остановилась так. Моя очередь... она улыбнулась и накрыла нас с головой одеялом. Стало темно, но мои руки видели. Её губы всё так же лежали на моих губах, грудь — на моей груди. Я подался к ней, поцеловал легко, словно в первый раз. В каком-то смысле это и был первый.

— Так, к чёрту мысли, к чёрту всё! — подумал я и выгнал вон из головы гудящий рой.

Я схватил Мей и бросил на другую половину кровати, она вскрикнула от неожиданности. Я целовал её жарко, а руки мои стремительно плавали по её телу, её руки были так же стремительны. Я не останавливался, ведь тогда ладони снова вспотеют, а рой ворвётся в мою голову.

Её шорты всё время мешали моим рукам и потому отправились вон, подальше от кровати, да и моя одежда туда же. Теперь ничего не мешало нам. Я был порывом ветра, а она волной, что становится штормовой.

Наконец я решился и сбросил одеяло на пол так, что задул половину свечей. Голова Мей утопала в подушке, её зелёные глаза снова будто светились, она тяжело и часто дышала, будто взбегала на гору. Мои пальцы бродили в её мягких волосах, что, как всегда, пахли мылом. Она пустила руку в мои, и её пальцы сразу потерялись в них — путаных и жёстких подобно стальной проволоке.

— Ух, ты и вправду, как зверь. Мне это нравится. Дикий.

— Я могу быть и другим, — поцеловал я её нежно и долго, — каким хочешь буду...

Мей лежала поперёк кровати, лёжа так, что занимала почти её всю. Взъерошенная и уставшая, она спала. Я сидел на шкурах у камина, наши вещи разбросанные лежали по комнате.

— Утром она долго будет их искать, — подумал я, заметив её шорты на полке над окном.

Тело моё тоже окутывала сонливая усталость, но приятная. Я боролся со сном, хотел ещё насладиться ночью.

Да, ты — читатель из крепостей и больших внешних городов, для тебя в произошедшем нет ничего такого. Я говорю людям Спасенска, Мельников и прочих подобных городов: вы жуки, жуки, что ползают внизу и не могут, не хотят смотреть по сторонам и вверх. Вы, как те жуки, боитесь грома, но не видите те завораживающие громады туч, в которых звучат эти раскаты; вы пугаетесь захода солнца, но не видите его закат; вы впадаете в спячку с приходом холодов и не видите зимы; вы видите и знаете то, что под носом, а знаете ли вы, кто, что и зачем суёт вам под нос? Некоторые из вас готовы сжечь на костре меня вместе с Мей, так вот, я совершил много того, за что заслуживаю наказание, но эта ночь не входит в список. Вы, за звоном колоколов, монотонными речами, за драяньем собственных мыслей, за готовкой пожрать и мыслями о том, что пожрать завтра, совсем не слышите желание пройти за пределы своих земель и узнать настоящий мир...

Такие мысли я стал читать в своей голове.

Звон церковных колоколов грозно и тревожно отдавался от стен Спасенска. В тяжёлом сумеречном небе над моей головой кружили вороны. Площадь перед храмом была заполнена людьми, их искажённые гневом лица были обращены ко мне и...

К столбу была привязана Мей, под ней сложен хворост. Она мертва?! Боги, нет, она жива! Не нужно много ума чтобы понять что тут происходит и чем это закончится, и не нужно ума вовсе чтобы творить такое.

Я порывался сойти с места, но моё изломанное дубинами и иссечённое плетьми тело не слушало меня. Я был привязан к кресту.

— Предатель рода человеческого. Зло! Зло одурманило его ум. Бежал к ведьмакам, как трус. Но не только трусость вела его, братья и сёстры. Грязь! Похоть! Душа этого дикаря во власти Сатаны, разъедаемая ядом греха! Гниль! Гниль в его разуме затмила свет Божий.

Человек в чёрных одеждах говорил с надрывом, указывая на меня пальцем. Чёрный ворон, смердящий трупной гнилью сел мне на темя.

— Продал душу дьяволу. Зачем?! Богатство? Знания? Вечная жизнь? Нет! Продал душу дьяволу за ночь с ней! — Человек ударил Мей, та пришла в себя. — Презренное создание, даже не человек! Что может нравиться порядочному человеку в норте?! Ничего... Грязь и похоть! Вот зараза этого мира.

— Одумайтесь, люди! Мы братья! — Мей старалась сдержать крик и слёзы. — Что вы творите?! Мы три сотни лет воюем против Легиона бок о бок, живём бок о бок! Одумайтесь, люди, вы же не звери... жандармы, вы что стоите?! Вы же...

Ей заткнули рот комом ткани, те самые жандармы к кому она обращалась.

— Тьма окутала мир за стенами наших городов, лишь свет Божий способен разогнать её. Милость Божья, благодать... они озарят все земли... да? Нет! Мы, род людской, мы не заслуживаем благословения господа нашего, ибо много предателей среди нас, поклонников Сатаны! Не бойтесь его имени, грядёт апокалипсис и лишь стойкие духом уцелеют, остальных испепелит гнев Божий...

Человек взял в руки факел, вороны разразились криком в предвкушении новой смерти... я пытался вырваться, упал, крепко приложившись о брусчатку, придавленный тяжёлым крестом. Жандармы подняли крест со мной, стали держать его.

— Этого хочет не бог, этого хочешь ты. Ты настоящий зверь! — закричал я, вытолкнув кляп изо рта.

Удар деревянной дубинки по печени заставил меня замолчать, лишь мотать головой, разгоняя болезненную мутную тьму.

— Этот человек хочет посеять сомнение в наших душах, но наша вера крепка. Узрим же силу господа, да покарает он создание тьмы! — Человек бросил факел проч и воздел руки к небу, все окружающие обратились к небесам.

— Смотри, грешник, — один из жандармов повернул мою голову в сторону Мей.

Среди сумеречных туч пролился луч света и пал на Мей. Её зелёные глаза смотрели на меня, они говорили о любви ко мне и готовности остаться со мной в вечности, в них не было ни капли зла.

Луч становился ярче, колокола звонили громче. Вдруг хворост под Мей вспыхнул. Я не мог смотреть, но жандармы держали мои веки. Мей держалась изо всех сил, но жар огня невозможно терпеть и её крик боли заглушил звон колоколов.

Изо всех сил я вырывался, хотел порвать верёвки и убить каждого, кто есть на этой площади. Я снова упал придавленный крестом, но теперь меня не поднимали.

— Умирай, не мучайся, не держись за жизнь, умирай! — шёпотом просил я. — Я не могу больше это слушать. Не надо Мей, уходи.

Крики стихли. Мёртвое тело Мей поедал огонь.

— Всякий, кто сомневался, теперь уверовал! Не я дал хворосту огня. Мы понесём этот свет по миру, отчистим мир от тьмы! С нами свет!

— С нами свет!

— С нами свет!

— С нами свет!

Я лежал, придавленный к брусчатки этим тяжеленным куском дерева и смотрел на «свет». Слёзы мои залили лицо и языки огня превратились в пятна и нестерпимый жар.

Я проснулся, оглядываясь по сторонам, моё тело напряжённо и неуёмно вздрагивало.

— Вот, разгорелся таки, — Свобода грел руки.

В камине гостиной бойко отплясывал молодой огонь. Моё кресло стояло слишком близко, почти вплотную к камину. Я отодвинулся от огня.

— Где Мей?

Дед кивнул в сторону. За парой сдвинутых столиков сидела компания нортов, среди них была и Мей.

— Слава богам, — по привычке негромко произнёс я, вставая.

Я подошёл к барной стойке за которой Людмила натирала пивные кружки, не отрывая взгляд от телевизора. Зачем их натирать, они же чистые.

— Хочу выпить, — сказал я, пытаясь проснуться окончательно, — Немного, но чего покрепче.

Не отрывая взгляд от экрана, она достала початую бутылку коньяка из-под стойки. Я взял бутылку, взглянул на деда — показывает два пальца. Взяв с подставки два коньячных бокала, я вернулся к камину.

Первые пятьдесят грамм я выпил разом. Свобода же играл напитком, нюхал, смотрел сквозь него на огонь. Старик набрался повадок лайонов.

— Люблю такой, когда постоит немного, становится мягче. Хех, стар я для злых напитков. Чего это ты к бутылке потянулся? Рассказывай.

— Сон, это был сон... хорошо...

Я придвинулся ближе к деду и негромко рассказал об увиденном во сне.

— Ты думаешь, сон вещий?

Я взглянул на Мей, смеющуюся в компании нортов, видимо, старых друзей.

— Думаю. Мей говорила о желании прокатиться к границе леса.

— Я успел за это время расспросить о той вере, о людях. Они так не делают. Не слушай россказни всякой пьяни в тавернах, точнее, слушай, но не принимай всерьёз. Если бы люди Спасенска узнали о вас с Мей и если бы поймали, то тебя бы с позором провели по улицам. А вот её... не знаю... как я думаю, священники их прекрасно знают о мире снаружи и о нортах знают, но им выгодно держать людей во тьме. Впрочем, это мои догадки, там всё далеко не так просто как может показаться на первый взгляд. У них есть какая-то своя глобальная цель и бог там ни при чём. Опять же, это мои догадки, совать нос глубже я не стал. Мей, скорее всего, тайно вывезли бы и отпустили, а вот на тебя вылили бы всю чашу гнева затуманенных умов. Их людям нужна жертва и при первой же возможности, будь уверен, им эту жертву предоставят. Посыл твоего сна не в том, он не говорит о будущем, я так думаю.

— А о чём он говорит? — я наполнил свой бокал на четверть, бокал деда в наполнении не нуждался.

— Думай, тебе видней. Наверное, причина этого сна в самом тебе.

Я посидел ещё немного, затем встал. Уносить бутылку и бокал мне не пришлось, Арья сразу заняла моё место и было видно — у неё тоже разговор к Свободе. Проходя мимо Мей, я вскользь коснулся её плеч ладонью, поймал на себе взгляды нортов.

— Садись к нам, — предложила Мей.

— Я к себе, — не останавливаясь, ответил я.

Поднимаясь по лестнице я вспомнил слова деда: «Я так думаю; мне так кажется; моё мнение». Эти слова говорят о не истинности его речи, он страхуется. Раньше он так не говорил.

Следующим днём.

Я вышел из кузницы, опустил заточенный топор в петлю на поясе. Ветер гоняет позёмку, заставляет скрипеть старые сосны. Мей была в компании вчерашних нортов, все они стояли на лыжах у ворот, похоже, ждали кого-то ещё. Я заметил Боромира, сидевшего на ступенях веранды, он что-то записывал в свою книгу. Он то мне и нужен.

— Где ты был? Я искал тебя, — я сел рядом, почти не оставив прохода.

— И когда ты научишься приветствию, друг мой дикий? Я ходил к Доре за рецептом. Особа она высокомерная, надменная, но всё же обладает редкими познаниями в травничестве.

Я заглянул в книгу Боромира.

— Не сверкают срамом, — прочёл я вслух отрывок предложения в начале страницы.

— Да, описал литературно, — Боромир продолжал царапать бумагу едва пишущей ручкой. — Эти записи я делаю для себя, так что иногда сокращаю длинные трактовки подобными фразами.

— Это о нортах?

— Да.

Я взглянул на Мей и её компанию.

— А я и не обращал внимание.

— Именно. Только если намеренно всматриваться... можно отхватить по роже.

Я заметил, что шея и левая щека Боромира красные и совсем не от мороза.

— Отхватил?

— Отхватил, — без стыда и смущения ответил Боромир, продолжая делать записи. — Странная реакция, учитывая то, что для них норма расхаживать без одежды. Мей, исключение. Вот... отвлёк ты меня! — Он зачеркнул написанное «Мей, исключение». — Хм, может, не надо было зачёркивать?..

— Кстати, о Мей. Ты выбирай вопросы, какие ей задавать.

— Она нажаловалась тебе на меня?! — Он захлопнул книгу.

— Не нажаловалась. Сказала, что понимает твой научный интерес, но, всё же, не нужно задавать... таких вопросов.

— Я понял о чём ты. Как же сложно с вами, живыми. Ладно, не буду.

Боромир встал и ушёл в дом. В разговоре я не стал в точности передавать слова Мей: «Мнит себя учёным и задаёт такие вопросы... на некоторые я и вправду не знаю ответа».

Тем же вечером.

Я рассматривал транспорт, урчавший сыто и бодро. Маленький двухместный вездеход на гусеницах. Стальная рама и решётки защищали сидящих внутри. Восемь фар на морде и четыре на крыше давали яркий свет. На крыше была панель, как те, что мы чистили с Ротом.

— Готов? — из дома вышла Мей.

— Я жду тебя уже пол часа. Готов.

Я не глядя убедился в наличии своего топора на поясе.

— Думаю, он нам не понадобится, — Мей села за рычаги управления, у этого транспорта не было руля. При ней не было оружия, не было и шлема.

Я сел внутрь, она велела пристегнуть ремни. Повинуюс, как Тсяпа говорит.

В свете фар выплывали поваленные стволы, деревья, овраги, пригорки. Железный зверь взбирался безо всякого труда. На таком пути конь копыто сломит, а этому что по мостовой, лишь немного потряхивает.

Мы выехали в более свободное место. Тут была дорога, укрытая снегом, но на ней было так много бугров, что повозки с грузами тут точно не смогли бы ехать, да и спуск вниз был слишком крут. Машина иногда взлетала на мгновение, заставляя меня вцепиться в решётки.

— Что это за ступени? — Я указывал на огромные обледеневшие ступени, виднеющиеся то тут, то там.

— Это трибуны. А вон башня комментаторов.

Впереди возвышалась башня, на вершине её была рубка в виде тарелки с пустыми оконными проёмами. Мы направлялись к ней.

Оставив аппарат у входа в башню, мы стали подниматься по крутым ступеням, от площадки к площадке. Неживой свет фонаря в моей руке лучом освещал путь. Запустение и холод, пятна снега, заброшенного ветром в маленькие окошки. Древние стены исписаны и испачканы сажей факелов, но выглядело это так, как будто в последний раз человек был в этом месте сотню лет назад когда было тепло и солнечно, а теперь лишь ветер под ночным морозным небом. Одну из надписей я смог разобрать — Май 2016. было написано что-то ещё, но язык был незнаком мне, да и время почти съело краску.

— Эта надпись оставлена во втором году до нашей эры.

— Послание древних... сильное чувство сейчас.

— Это не послание. Пойдём, выше нацарапано настоящее послание, вот там сильное чувство.

Мы поднимались выше. Было видно, что ступени строили уже в нашей эре, быть может, несколько десятилетий назад. Одни были железные, другие — деревянные, иногда и вовсе попадались приставленные брусья с пропилами. Да и сами площадки были разными — где-то хорошие и плотно подогнанные доски, а где-то лишь кусок ржавой решётки.

Мы поднялись в комнату перед рубкой. Лунный свет проникал в маленькие окошки, но свет фонаря давал видеть. На маленькой заиндевевший площадке у стены стоял ящик со стеклянными стенками. В ящике лежала зелёная солдатская каска с большой дырой от пули. На стене за ящиком была выцарапана надпись в несколько строк: «Ноябрь 2018. Мира и света. Берегите Землю. Подмога не пришла, подкрепление не прислали)... Дмитрий Рябин и Марат Весёлов. Сопротивление». Похоже, они писали эти строки не сразу, имена и вовсе написаны почти у самого пола. Рядом на стене, запечатанный между двух стеклянных пластин был повешен флаг — триколор (белый, синий, красный), на флаге не аккуратно чёрно-бурыми мазками были нарисованы семь колец, образующие узор.

— Они были тут в последний день прошлой эры, может быть и в первый день нашей.

— Тут одна каска.

— Говорят, что решили оставить тут только её и этот флаг. У второго не было каски, да и оставлять было нечего. Есть спички?

К стенам были закреплены восемь подсвечников, в трёх из них ещё были остатки свечей. Мы зажгли свечи и поднялись наверх...

В рубке было ветрено. Свет фонаря больше не был нужен нам. По форме эта кабина напоминало блюдо, накрытое вторым таким блюдом. Большие оконные проёмы были вокруг, не оставляя стен. Они были сделаны так, что с этого места хорошо было видно и землю и небо. Стёкол в окнах не было и ветер гулял в стальном скелете рубки.

Ночной Бриндольфский лес лежал в сиянии — сверкал снег между почти чёрных зубастых пятен ельника; светлячки, более не вызывающие страх, проплывали то тут, то там; холмы и овраги; звёзды в тёмно-синем небе и луна; где-то далеко слышен весёлый смех, нарушающий звенящую тишину зимней ночи; морозный воздух вдыхается колко и не пахнет ни чем, или это я пресытился запахом хвои и не замечаю.

— Зимний Бриндольф по своему волшебный, — заговорила Мей. — Ты обязательно должен прийти сюда летом, лучше в начале августа. Летними ночами, да и вообще в тёплые зелёные дни это совсем другой лес.

Мей была полна романтики, сияния, меня же полнели совсем иные чувства и мысли. Моё воображение впечатлилось увиденным внизу — каской и надписью, сейчас оно рисовало это место в последний день прошлой эры. Я представлял битву «богов», какой видел её в родных землях, но щедро дорисованную моим воображением: как летающие острова уничтожают друг друга; как войско идёт на войско; всадники с копьями верхом на снегоходах мчатся в бой; норты и люди сражаются друг с другом?.. с неведомым врагом; с неба сыпятся звёзды, взрываются и возникает фиолетовое свечение.

Краем глаза я заметил, что Мей смотрит на меня. Я не стал делиться с ней представленной картиной, пусть она видит это место тихим и мирным.

— В этом лесу красиво каждое время года, каждое по-своему, — сказал я, пока она не спросила о чём я задумался.

— Не, не каждое. Когда тает снег или когда зима тут только наступает, это отвратительное место — сырость и холод собачий. Морось, туман, кажется, что промокаешь до самых костей, а потом налетает ледяной ветер, сгоняет туман, но от холода напрягаешься до боли и не можешь расслабиться. На вершины холмов и открытые пространства лучше не выходить, лучше вообще из дома не высовываться.

— Азар и Василь были правы, когда говорили об этом лесе. Я всегда буду помнить это место и эти ночи, — я повернулся к Мей, — сияющие ночи.

— Ты знаешь Азара и Василя?

— Да. А ты знаешь Азара?

— Ха, кто его тут не знает. Это не тот человек о котором можно не слышать. Я видела его несколько раз, но больше слышала о нём. Он тот ещё игрок...

Я не стал расспрашивать о нём, всё, что я хотел, я услышал, остальное меня не интересовало.

Мей что-то нажала и звук мотора стих, только негромкий гул, а машина перестала пускать дым (запустила электродвигатель). Мы проезжали поляну со странным объектом, тем, что я видел с трубы, и который мы с Боромиром позже не рискнул подробно осмотреть. Граница леса совсем близко.

— Что это, зачем это построили? — спросил я.

— Это распределитель душ, ну, это его поэтическое название. Как оно на самом деле зовётся я не знаю, да и какая разница. Эта штука направляет погибших лайонов к... колодцам... слушай, давай потом объясню как-нибудь.

Я молча кивнул. Мы въехали с поляны в лес. Сквозь стройные ряды деревьев я уже видел пастбища Северного холма. Тревога накатывала, нет, не волной, она была подобна приливу. Разум понимал, что вероятность засады крайне мала, тем более ночью. Мей развернула машину мордой к поляне, мы вышли и мимо повешенных пугал прошли к дороге.

Снова музыка Бриндольфской ночи, неслышимая ушами, а впитываемая мозгом. Где-то вдалеке, у стен Мельников, раздался вопль ужаса и тут же смех восторга, это был один человек. Со стороны древних стен завода, погоста, прямо у меня из-за спины! Поплыли в сторону Мельников светлячки.

— Кто-то играет, — улыбалась Мей. — Пойдём посмотрим? Это смешно, когда не видишь чего боится игрок, а он мечется из стороны в сторону.

Я смотрел в сторону погоста. Я знал где лежит Ратибор, где его могила — за оградой погоста, у полу пересохшего пруда, что напоминает просто лужу, под старой ивой. Я видел эту иву с дороги. Нужно почтить воина визитом, я даже фляжку с водкой для него взял. Мне дед велел не просить у Ратибора прощения, ибо в его смерти нет моей вины, но я её находил, и хотел просить, пусть даже и не просить — просто навестить. Я смотрел на иву, представлял, как Ратибор сидит под ней, играет на гитаре и поёт грустные песни про одиночество. Вдруг моё воображение неожиданно для меня же нарисовало бледное мёртвое лицо товарища, обратившееся ко мне и сказавшее: «Хоть бы чем согреться принёс».

Я встряхнул головой, разогнав видение.

— Игра? — встревожилась Мей. — Если не хочешь, откажись и они оставят тебя.

— Нет, это не они. Я думаю о Ратиборе.

— Хочешь сходить к нему? Пойдём, — она положила руку мне на плечо.

Я взял её за руку и спешно пошёл к машине.

— Заводи, поехали назад.

Я запрыгнул на пассажирское место, пристегнулся. Мей села неспеша.

— Ты чего, Гор?

— Давай-давай, поехали.

— Как скажешь, домой? — Она явно надеялась на продолжение этой прогулки. — Ночью в такой мороз жандармы ни то что за стены городов не выйдут, они даже улицы толком не патрулируют, я то знаю. Ну, домой, так домой...

Спустя время я лежал в кровати, приобняв спящую Мей. В камине горел огонь, дом спал. Наконец-то чувство опасности отпустило. Вещим был мой сон или нет, к счастью я не узнаю, вот только мысли о Ратиборе вернулись...

— … ну, как скажешь, — Мей застегнула костюм, повесила на пояс ножны с мечом. — Я собиралась в город дня через три, поеду сейчас. Может быть вернусь завтра утром, а может и придётся задержаться на пару дней. Да и... Гор, я понимаю, но не вини себя за Ратибора.

Она поцеловала меня в щёку и вышла из комнаты. Я взглянул в окно — раннее утро. В камине засыпали угли, укрываясь пеплом, вот оно!

Я спустился в подвал, туда, где котёл грел воду для дома. Дед и старый истопник играли в игру, нарды. Истопник, как и всегда, курил какую-то дрянь от которой всегда у рядом стоящих першило в горле.

— О, Гор, хорошо что ты пришёл, — Свобода поднял руку в приветственном жесте. — подежуришь тут до следующего утра? Мы хотели съездить на охоту.

Отлично, мне не пришлось даже ничего говорить. Суток мне вполне хватит чтобы побыть с собой.

— Тут не обязательно сидеть весь день безвылазно, — говорил истопник, как же его имя... с каждым словом он пускал дым из усатого рта, а когда дым заканчивался, он вдыхал новый. — Хотя, сегодня стирка, да и желание посетить купальню изъявляют многие. Топить сегодня придётся много, но смотри чтобы не закипел. Держи температуру в районе семидесяти.

Я огляделся — нарезанный на «кирпичи» огненный камень лежал кучей до низкого закопчённого потолка, наколотые дрова были сложены в колоду. Это значило, что никто сегодня не придёт ибо топлива для котла хватит на несколько дней. Я согласно кивнул.

— Я думал, упрёшься, мол, Мей, мы собирались... чего задумался? — Свобода был бодр, время, проводимое в этом доме давало отдохнуть телу, сыто кормило его желудок и, главное, ум. Давно не видел его таким.

— Не выспался. Мей поехала в город, вот я и решил взять работу на весь день. Никто не хочет сидеть в пыльном подвале, а у меня нет планов на этот день.

— Хорошо, я за ружьями, — потирая руки, старый истопник направился к выходу.

— Не-не-не, я со своим арбалетом пойду, — дед вышел за ним.

Накормив котёл заносчивыми поленьями, я сходил в гостиную за парой бутылок креплёного вина и солёным мясом. Вернувшись к котлу, я планировал не покидать подвал ближайшие сутки.

В трубах под потолком журчала вода, котёл гудел и трещал, слышались шаги и отголоски разговоров сверху. Электрический свет в лампах горел ровно, его дополнял белый свет с улицы, льющийся сквозь матовые окошки под потолком. Покой. Я развалился на куче огненного камня, что по жёсткости вовсе не камень, в правой руке бутыль, в левой — кусок крепко засоленной свиной лопатки. Плевать как я выгляжу, тут никого нет. Я дал волю рою мыслей и рой сразу заполнил голову. Больше нельзя было его сдерживать, нужно было его переварить.

Хаотичен и сумбурен был мой поток мыслей, метался от Ратибора к Мей, вспоминал об Урумаре, потом бежал к Тио и от него к Роту. Посещал поток и Прибойа, место, которого больше нет, спрашивал — правильно ли я поступил тогда, пойдя против родной деревни и всех родных земель.

Я открыл глаза и увидел перед собой Ратибора, сидящего на полу, перепачканного сырой землёй.

— Я ждал тебя.

— Хреново ждал, — Ратибор потряс пустой бутылью. — С этим ты меня ждал? Бувьза — вот что привело бы меня к тебе гораздо быстрее. На кухне есть самогон, я видел, но ты взял эту дрянь, — Ратибор распечатал вторую бутыль, отпил и передал мне, вино полилось на пол из его распоротого живота. — Пей-пей, не то уйду сейчас. Ты почему ко мне на могилу не пришёл?

— Я хотел...

— Мало хотеть, надо делать. Ты думаешь, ко мне будут приходить люди с Северного холма или Мельников? Моя могила зарастёт через пару лет и они забудут о ней. Они похоронили меня за погостом, сволочи! Ну и ладно, я всё равно не хотел лежать среди их крестов.

— Я не пошёл, потому, что не хотел рисковать жизнью Мей ради встречи с мёртвым! Будь я один...

— Вот как... мёртв я для тебя. Ты меня вскоре совсем из памяти выкинешь? Слушай, давай нормально посидим, пообщаемся. Неужели ты меня запомнил таким, — перепачканными землёй руками Ратибор указал на свой вспоротый живот. — Помни меня живым. Я ведь не пьяный бред, я плод твоего же воображения, ты сам меня позвал.

Я представил, и Ратибор преобразился — начищенные латы, новая кольчуга, чистый и здоровый.

— Ну вот, так лучше, — Ратибор наполнил вином рог, тот с каким сидел за столом в общем доме Прибойа в день празднования меня как нового воина. — Ты всё же навести меня, а если сможешь, выкопай и отвези домой. Не хочу лежать с христианами, хочу быть на острове мёртвых вместе с предками, хочу подарить своё тело родной земле, земле, на которой властны мои боги. Ты помнишь своё первое восхождение к идолу Кулака? Тогда для тебя это был не просто камень, тогда то место имело для тебя смысл.

— Что там, после смерти?

— Вот ты дурак?! Я нарисован твоим воображением, ты говоришь моим ртом и ты вопрошаешь об истинах загробной жизни?! Иди и спроси у лайонов, они то знают. А знаешь почему ты этого не сделаешь? Ты боишься ответа. Ты принял мир с безликим небом, небом без богов, ты больше не веришь в них, ты смеёшься над ними и над теми кто в них верит. Теперь, спрашивая о смерти, ты боишься что если нет богов, то нет и никакой жизни после смерти. Не смейся над теми, кто верит, далеко не все они глупы, далеко не все.

— Да я уже принял их. Какая разница в какого придуманного друга верить. Главное, чтобы один придуманный дядька на небе не говорил, что другой придуманный дядька ложный и все кто в него верит должны быть убиты. Пусть алчные рты не говорят честным людям отдавать свои богатства потому, что так велел сказочный мужик с небес, а иначе этот мужик обречёт их на вечные мучения после смерти.

— Но-но-но, заткнись. Эка тебя понесло. Снова я слышу в твоей речи ноты надменности, мол ты такой умный. Ты не открывай рот на эту тему в Спасенске или других подобных городах, ибо за такие слова благородные и благочестивые люди колесуют тебя.

— Кажется, они так не делают.

— Я твоё воображения, я не могу знать того, чего не знаешь ты. Что ты взял и почему так мало? — Ратибор отпил вина с выражением «не хотел, но пришлось». — Как будто ты хотел привести сюда какую-нибудь бабу из свободного народа.

В подвал спустился Людвиг и тоже с бутылью. Как обычно его лицо было опечалено и задумчиво.

— Ой, ты уже тут, — заметил меня Людвиг.

— А, мыш пришёл. Что, тягость горьких дум тоже забила тебя под пол. Чего у тебя в бутыли?

— Вино, — промямлил Людвиг.

— Верни, я вот ошибся с выбором. Тащи чего покрепче и много, жрать тащи и ведро тащи, не хочу в таком виде в доме показываться. Так что неси, поговорим, если хочешь, конечно, не заставляю. А если нет, ищи другое место, я сегодня отсюда не уйду.

— Да, сейчас.

Он поторопился обратно. Кажется, он был рад что я подписался в собеседники, а вот я усомнился в этом решении.

Я щедро накидал огненного камня в котёл и придвинул два табурета к маленькому столу в стороне от котла. Людвиг принёс самогон, вяленое мясо и банку солений. Мы пили, говорили, а Ратибор расхаживал из угла в угол, кривляясь, показывая мышиную рожу Людвига.

Я не помню тот разговор и день в деталях. Помню, что Людвиг говорил о Мей, говорил с восторгом. Было ясно, он мечтает о ней. Я перевёл тему, стал рассказывать о людях и местах в каких был; интересные случаи на охоте и забавные на пьянках; рассказывал истории других людей. Людвиг оказался не лучшим слушателем, он тоже хотел рассказывать истории, влезал, но рассказывать ему было нечего, да он и не умел. Даже интересные истории других людей он пересказывал серо и многое пропуская и путая. Наконец мы стали петь. Я пел о воинах и путешествиях, ветре и волнах, свободе и достойных свободы сильных народах. Позже я запел о лирах и вине, да такие похабные песни, что вспоминая, до сих пор краснею, это всё баба Нэа научила таким песням. Тогда я краснел только от выпитого алкоголя и смеха. Людвиг же пел песни всё больше грустные и все они о любви. В конце концов Людвиг выпал из-за стола и уснул так, что не добудиться. Остались только мы с Ратибором — топили котёл, пили и читали нараспев отвратные стихи, пели песни, плясали. Боги, надеюсь, наверху меня никто не слышал и в те моменты никто не видел...

Я просидел внизу и весь следующий день, но уже не пил. К обеду похмелье прошло и весь оставшийся день я развлекал себя чтением книги «Свободные народы». Мысли больше не тревожили меня и не нужно было сдерживать этот рой в голове. Я наконец был полностью свободен и чист, лишь лёгкое чувство стыда за вчерашнее пьянство, но к этому я уже научился относиться с наплевательским юмором, будто то вовсе был не я.

Книга оказалась мне крайне полезной, позже я дал её деду. На её страницах были собраны заметки и краткие рассказы разных путешественников, что исследовали земли этого региона! Я нашёл записи о родных землях, самая ранняя из которых была датирована тридцать восьмым годом нашей эры. Оказывается, мой народ изначально был сборищем беженцев. Первые поселенцы в моих родных землях появились в четвёртом году до нашей эры, их было всего восемь. Это были люди искусства, что решили жить дикарями, так называемым табором, вдохновившись жизнью нортов. Совсем скоро к ним присоединились десятки людей, бежавших в то время от правящего режима, но это были не бунтари, не партизаны, это были нищие и бездомные. Так табор стал общиной. За несколько месяцев до Великой битвы пришли ещё несколько сотен человек, что не хотели ни сражаться с врагом человечества, ни работать на стройках убежищ для того же человечества, они просто спрятались в горах и лесах. Когда отгремела Великая битва, положившая начало новой эры, люди стали пытаться найти выживших в окрестных землях, но находили только солдат Легиона. Люди решили встать постоянными поселениями, решили обжить свою новую землю и не покидать её. Некоторое время вовсе был запрет на путешествия за границы чтобы не привести врага. Что касается богов, первые боги были придуманы в двадцатых годах нашей эры исключительно для развлечения. Людям нужно было отвлекаться от тяжёлой жизни, нужны были праздники. Это стало всеобщим развлечением — создание пантеона богов и праздников в их честь, только к делу нужно было подходить с долей серьёзности. Шли годы, и вот уже новое поколение относится к богам серьёзнее, но всё ещё помнит откуда эти персонажи взялись. С каждым десятилетием, с каждым новым поколением люди забывали об истинном предназначении этих эпических героев, всё больше людей верило в богов абсолютно серьёзно. Путешественники, забредавшие в наши края за последние пятьдесят лет, так же писали, что несколько вождей хранили тайну, они знали о близости других населённых земель, но намеренно поддерживали легенду о необитаемости и непроходимости внешнего мира. Они велели путешественникам говорить остальным, что они шли долгие месяцы по опасным и необитаемым землям. Хранители этого знания не препятствовали людям наших земель физически, они лишь насаждали и поддерживали страх и нежелание исследовать внешний мир, хотели сохранит зелёный уголок рая.

История свободного народа куда более иронична. Всё до смеха просто, земли варваров — это обширная территория, колония, выделенная в середине первого века для ссылки неугодных и не подающихся исправлению или лечению граждан. Неисправимые дебоширы и воры-рецидивисты; насильники; люди, поддерживающие идеи нацизма (превосходства человеческой расы над всеми остальными); психически больные (в те годы в целях максимальной экономии средств и направления их в военную промышленность, опасные для общества люди не содержались в спец-учреждениях, а высылались. Особо опасные индивиды, такие как маньяки и серийные убийцы, подлежали уничтожению в независимости от психического здоровья). Вот и получается, что свободный народ на самом деле потомственные заключённые.

Прочесть дальше я не успел, но уже приблизительно понимал откуда взялся Омэй-Гат и что такое «земли за каналом».

Я проснулся ранним утром в своей комнате, встал. Подойдя к окну я заметил в предрассветной синеве Мей, стоявшую на пирсе, выходящем в обрыв, укрытый облаками. Я в спешке оделся и вышел на улицу, съёжился от ломящего кости мороза.

— Привет, — я обнял её сзади, поцеловал.

Она молчала. Белый кончик её пышного хвоста ласково скользнул по моему лицу. Я уже привык к этому, ни то что в начале, само слово хвост у меня уже не вызывало никаких сомнений.

— В пути всё нормально? — спросил я, так же обнимая её.

— Да. Смотри, кажется, что пирс уходит в вечность.

Впереди и вправду была лишь синяя мгла, будто если туда прыгнуть, то будешь падать вечно.

— Да Людвиг... — продолжила она, — эти два дня я его не видела и даже забыла, а тут снова он. Я знаю его отношение ко мне, понимаю гораздо лучше, чем он думает. Потому я не подпускаю его близко.

— Мы говорили с ним. Самогон развязал его язык и он говорил много о тебе. Не буду врать, говорил он о тебе тепло, но я пытался его заткнуть.

— Хорошо, если я ошибаюсь на его счёт.

— Давай я с ним поговорю и он не будет подходить к тебе.

— Будет. Не говори с ним, и, тем более, не бей. Не хочу чтобы в этом доме были проблемы из-за меня.

— Бить не буду, обещаю.

Мей промолчала. Я научился в этом доме ценить чужое пространство. Я оставил её и пошёл на поиски Людвига. Мей приехала совсем недавно и мыш не мог этого пропустить, его не корми, дай только её снегоход на место отогнать.

Я не спеша прошёлся по плотно утоптанному снегу. Найти Людвига было не сложно, снегоход он ставил под навес дальнего сарая с лопатами, мётлами и прочим инвентарём. Этот мыш стоял склонившись над сиденьем снегохода, нюхал его!

— Эй, ты что там делаешь? — Я направился к нему.

Людвиг был уверен, что его никто не видит, ибо подпрыгнул от испуга и бросился бежать в сторону леса. Я за ним. Догнал я его уже после того, как он перевалился за ограду и, увязая в глубоком снегу, пытался уйти в лес. Я схватил Людвига за плечо и тут же получил кулаком в челюсть, сдержался, не ударил в ответ.

— Ты что делал, мыш? — Я прижал его к дереву.

— Сиденье протирал.

— Нет, ты его нюхал.

— Зачем спрашиваешь, сам же видел. Да, я нюхал сиденье. Не говори никому.

— Твоя голова больна, что с ней?

Людвиг с силой вырвался и оттолкнул меня, но убегать не стал.

— С каких это пор ты у нас здоровый? Ты сам-то, а? Когда ты пришёл в этот дом, как ты относился к нортам? Не прошло и месяца, как ты вдруг изменил своё мнение и спишь с одной из них. Мне так не повезло, я несколько лет живу с ней рядом в этом доме и ни разу она не подпустила меня даже наполовину так близко. Вот и... у меня свои приколы.

— Везение тут ни при чём. Думаешь, она тебя не видит, не видит твоих желаний? Ты мерзкий тип. Не представляю, как она живёт рядом с тобой.

— Если привести тебя из прошлого, того, что был год назад, что бы он сказал тебе?

— Люди меняются, только дурак не меняет мнений, — я чувствовал, как Людвиг заталкивает меня в тупик.

— А ты уверен, что не станешь мной через год? В том мире, где ты будешь не удачливый воин, а отсталый от жизни необразованный дикарь, ты станешь мышью.

— Нет. Ты не так умён, как казалось. Ты не понимаешь причин. Ты знаешь как правильно пишется её имя, знаешь её рост и длину хвоста, знаешь размер одежды, хах знаешь как пахнет сиденье и, не удивлюсь — сапоги. А ты знаешь что ей нравится?

— Немного мужской выбор, это виски, сильно разбавленный...

— Думал как её напоить? Да, я знаю, но она любит не напиток, он только дополняет момент. Расслабься, ты не сможешь её напоить, какой бы момент не выбрал, она не любит выпивать. Когда я спрашивал, я имел в виду фотографии.

— О, выучил слово?! А как же «застывшее отражение»? Знаешь, сколько у неё этих фотографий с другими мужчинами? Такими как ты и не такими, много.

— А хоть одна с тобой есть? Хотя бы одно застывшее отражение, есть? — Шаг и мат, как тут говорят.

— Давай, иди и расскажи всем — Людвиг нюхал сидение.

Его лицо исказилось, глаза заслезились.

— Я тебя обрадую, большинство разделят твой смех. Давай, расскажи всем. Как раз, самое время, уже многие проснулись. Поздравляю, Гор, ты освоил лицемерие. Ты почти завершил путь от человека первобытного к человеку современному.

Людвиг пошёл обратно. Я был одновременно доволен собой и жалел о том, что догнал его. Нужно было пройти мимо.

В тот день мне выпала возможность выбраться из Бриндольфского леса. Рот попросил помочь с перевозкой груза. На грузовой машине, в закрытом тентом кузове, я, Боромир, Арья и Рот отправились в древнюю крепость. Вела машину Дора, терпеть её не могу. Сама поездка ничем не интересна. Хорошо лишь то, что на обратном пути я уговорил Дору поехать к погосту Северного холма и и всё же смог навестить Ратибора, оставить на его могиле фляжку с самогоном. Уже была ночь, так что я мог не опасаться жандармов.

Дни с Мей проходили по-разному, одни были полны тепла и домашнего уюта, другие же, не сами дни, а ночи, мы называли сияющими. В одну из таких ночей Мей показала мне Перекрёсток, тот, который днём видели мы с Тио и о котором рассказывал Азар. В то место поехал не только я, были и Арья и Боромир. Там я встретил и Азара с Василем и Яна. Ночь была такой, что... это уникальное, волшебное место.

В одну из таких ночей Мей предложила мне искупаться в озере. Мороз минус тридцать, вода в озере не замерзает, но её температура ниже нуля. Благодаря специальной мази, которую нужно было нанести на всё тело перед погружением, мы не получили переохлаждение. Это место было развлечением многих, в чистейшей воде было хорошо видно, озеро было очень глубоким и на дне были проходы в систему пещер. Система трубок, подающая ныряльщику кислород, позволяла нырять надолго и без снаряжения. Подсветка дна и прозрачная как стекло вода давали чувство полёта, будто бы мы плыли среди звёзд.

Читатель, я мог бы много и подробнее поведать о той зиме, но это достойно отдельной истории. Тот период моей жизни не слишком большой по времени, но слишком велик по значимости и густоте событий. Всё не уместить в одной главе, оно достойно если не романа, то точно повести...

Я стоял на террасе. Очередное утро в этом месте, холодное, но внутри тепло так, что никакой внешний холод не заставит меня мёрзнуть. Я говорил с Тсяпой и Арьей. Воительница тоже изменилась за эти дни. В месте, где не нужно драться, где не нужно всем показывать топор, она стала молчаливой, часто сидела на пирсе и смотрела вдаль, не выпивала и не искала битвы для развлечения. Синяки, мелкие порезы, вечно разбитые губы и левая бровь наконец зажили. Она почти не расставалась с толстым чёрным котом, что и сейчас сидел у неё на руках. Впервые я увидел в Арье женщину.

Тсяпа же не слишком изменился, единственное, что нового в нём заметил я, так это записи. В моменты, когда он не был занят работой и не скрывался в спальне, он сидел в гостиной или на балконе второго этажа, пил и что-то неотрывно писал. Так же я слышал как он просил новостей у одного из постояльцев. Сомнений не осталось — он жил раньше в этом мире, он бывал в том городе, чьи стеклянные дома сверкают вдали над лесом, он жил в крепости богов до её падения. Тсяпа — падший бог.

Боромир всегда находил с кем и о чём поговорить, вот только я стал избегать встреч с ним. Он задавал вопросы о Мей, о её теле, мол, я же знаком с ним лучше него. Бывало мы сидели за одним столом и Боромир бесцеремонно принимался осматривать руки Мей, спину и его совсем не задевали насмешки окружающих.

Меня обняла тёплая рука Мей, она легко и неторопливо поцеловала меня в щёку. Во второй её руке была кружка с кофе, она передала её мне.

— Доброе утро всем, — поприветствовала Мей. На ней была та самая чёрно-красная броня, в какой я увидел её в первый день. Оружия у неё не было.

— Какое на хрен утро?! Ты же умеешь пользоваться часами, — Тсяпа дышал перегаром крепких зелий.

— Когда проснулась, тогда и утро. Где Боромир?

— Зачем тебе он? — спросил я строго и не глядя на неё.

Я знал, что Боромир ей не интересен, но не спросить так нельзя.

— Я собираюсь съездить в институт, надо передать кое-что. Боромир пытается разгадать одну «загадку», хочу привести его к разгадке. К тому же ему нужны книги. Конечно, там ему их никто не даст, но у меня есть идея. Ладно, он, наверное, у себя, спит. Почти до рассвета они с дедом что-то перегоняли в дистилляторе. Пей, пока не остыл, я пока за флешкой схожу.

Мей пошла к каменному дому. Арья клацнула зубами и вопрошающе с издёвкой смотрела на меня.

— Мы уже говорили об этом, — я отпил кофе, быстро остывавший на крепком морозе.

— Да ты болен, Гор. Ты человек, она норт. Я много знаю, многое пробовала, но ты болен.

— Молчи, мужебаба, — неожиданно вступился Тсяпа, похоже, её слова мне задевали и его. — Не слушай её, Гор, ты древний, но она совсем дремучая, особенно в духовном плане. Народ варваров не отличался ни умом, ни внутренним миром, они просты в мыслях и желаниях, даже примитивны. Скоты, проще говоря. Нажраться, подраться, спариться, и обязательно в таком порядке, вот весь круг их желаний и дум. Даже твой дикий народ оказался куда шире и интереснее.

— Ты считаешь любую похоть просветлением? Мол, делаю что взбредёт в голову, а если вы не поддерживаете — вы узколобые.

— Похоть? Похоть это у вас в поселении Тоторо. Ты плод той самой похоти и благодаря ей родилась. Ты плод любви на одну ночь между похотью и злым бухлом.

— Даже Никодим говорил о том...

— Никодим разложившееся духовно и морально подобие человека, в его треснувшем черепе вместо мозга алкогольный бульон с грибами, ты в нём видишь пример?! Если помнишь, его попёрли из церкви, херов проповедник, он для тебя пример?!

— Вообще-то церковь тоже против них.

— Нортов? Арья, ты дура! Твой череп пуст и годится только чтобы в него окурки бросать. Ты понимаешь, что они говорят, ты понимаешь зачем они это говорят? Там совсем не глупые люди, поверь. Ты поговори с любым из здешних священников, да к чёрту священников, с лайонами побеседуй, их ты тоже назовёшь...

— Тсяпа, это моё...

— Заткнитесь оба, — велел я, увидев Мей, вышедшую из каменного дома.

— Иди в жопу, Тсяпа, ты урод не только внешне, но и моральный! — Арья перепрыгнула через перила и, уходя к воротам, ругалась так, как умел Тсяпа, показывала средние пальцы.

— Ты говорил ей, что во всём мире разрешены... — негромко спросил я у карлика.

— Браки между разнополыми представителями разных разумных рас. Ключевые сова «разнополыми» и «разумными». Да, говорил.

Мей подошла ко мне, я приобнял её. Стало теплее. В ладони её был гладко отполированный, как морская галька, вытянутый камень с разрезом поперёк. Я взял его, стал рассматривать, по дурацкой привычке нюхать.

— Трезвый варвар хуже пьяного, — ворчал Тсяпа. — Надо возвысить её до своего уровня, где там моя бутыль?

Тсяпа поспешил в дом.

— Чего они?

— А, один шут назвал шутом второго шута. Они спорят, а я все эти темы уже разложил для себя, пришёл к ответам.

Я раскрыл странный камень. Из куска гранита торчала блестящая железная деталь. Какой мастер может так работать с камнем и железом?! Он точно знает их секреты. Во мне вновь загорелось желание осваивать кузнечное ремесло. Я поймал на себе взор неживых глаз, устройства Мей, оно снова запоминает меня. Да, я знал что глаза это камеры, устройство — смартфон и Мей делает фото, но мой ум не мог так быстро перестроиться под новый мир.

— Мей! — бежал Людвиг. — Мей, твоего снегохода нет!

Чёртов мыш, знаю я цель твоего похода туда. Он подбежал к нам, тяжело дыша. Пробежал через половину двора и сейчас лёгкие выплюнет, он болеет чем-то?!

— Успокойся, — Мей похлопала его по плечу. — Его Дениска взял, отвезти Доре табак. Сейчас приедет.

— Я хотел его заправить, пригнать к порогу, чтобы ты не ходила. Там снега по колено, ещё не чистили.

— Спасибо. Людвиг, там дистиллятор надо почистить...

— И ещё там закончились эти... как их? — На террасу вышел заспанный Боромир, он показывал что-то у рта, пытаясь объяснить.

— Фильтры для респиратора? — догадалась Мей.

— Именно они. Ещё я перчатки прожёг. Зато получил дымный порошок, надо бы испытать.

— Я еду в институт, там есть книги и много интересного, едешь со мной?

— Книги? Еду.

— И я еду, — влез я.

— Так, водить вы не умеете, как же мы поедем втроём?..

Менее чем через полчаса щуплый парнишка вернул снегоход Мей. Мы напоили механизм водой со странным, неведомым мною прежде запахом. Мей придумала как нам втроём добраться на одном снегоходе...

Всю голову и лицо Боромира скрывал данный ему Мей шлем. Боромир сидел в санях, привязанных тросом к снегоходу. Я сидел на снегоходе за Мей. Из нас троих без шлема был только я.

— А мне шлем не надо? — уточнил я.

— Тебе шлем не нужен. Не убьёшься. Мне шлем для другого, смотри, — Мей надела мне на голову свой шлем.

Я поднял забрало, опустил... поднял, опустил. Сквозь забрало мир выглядел другим: стали лучше видны мелкие детали; блики солнца сквозь деревья не слепили, но самое главное — от носа снегохода к воротам и дальше по дороге тянулась жёлтая лента со стрелками, предупреждающими о поворотах; были видны часы и компас, температура воздуха -27; ещё какие-то цифры. Я вернул шлем, пытаясь понять что же я видел в нём.

— Этот шлем помогает мне в пути, показывает дорогу и предупреждает о поворотах, о скрытых в снегу препятствиях, не даёт солнцу и снегу слепить. Так что я могу гнать на полной скорости. Боромиру нужен шлем только для защиты от снега, трос короткий, будет много поворотов. Ну что, Боромир, прокатимся по двору, посмотрим как сидишь.

Мы навернули несколько кругов по двору, петляли между постройками. Боромир хорошо сидел в санях, он понял как держать равновесие, не вылетать и не переворачиваться, это было совсем не сложно. Мне же верхом на этом ревущем механизме было не комфортно, то ли дело лошадь. К тому же мне казалась большой скорость, как я был не прав...

Убедившись, что Боромир держится крепко, Мей направила снегоход к воротам, выкрутила ручку на руле и механизм взревел, он рванул так, что я едва удержался, а вылетевший из-под него снег облепил Боромира с ног до головы, но встречный ветер быстро сдул его. Снегоход продолжал разгоняться, всё быстрее и быстрее! Я никогда в жизни не перемещался даже с половиной этой скорости, ни одна лошадь так не разгонится! Я с трудом сдерживал в себе крик ужаса, глаза слезились от ветра и потому виды вокруг совсем расплылись в месиво из белых, серых и тёмно-зелёных красок. Я обхватил Мей покрепче, спрятал лицо от ветра за её спиной. Боромир скользил сзади, было не ясно, доволен он, или, как и я — в ужасе. Жеста остановиться он не показывал, Мей часто смотрела в зеркало на руле. Дорога была прямой и ровной как стол. Мне казалось, будто встречный ветер оторвёт мои волосы. Да, я дикий человек и я впервые ехал со скоростью значительно большей, чем тридцать километров в час. Самое быстрое на чём я ездил до того, так это дрезина в древней крепости на которой мы с Боромиром ехали вместе с Лёш и Лен.

Наконец прямая дорога закончилась и Мей сбросила скорость до привычной нам. Мы петляли между нечастыми стволами сосен, только Мей видела путь, для меня же это был просто негустой лес. Позже мы выехали на хребет, с обеих сторон крутые склоны уходили в обрыв. Мей достала телефон и на ходу сделала фото нас троих — моё лицо полное удивления сразу позади её лица с пакостной улыбкой, забрало шлема поднято; позади Боромир приподнялся на колено и балансирует, пытаясь не съехать в обрыв, готовый выпрыгнуть из саней; в обе стороны от вершины съезжали пласты потревоженного снега, становящиеся лавинами.

Проехав над ущельем по узкому заснеженному мосту, мы выехали на дорогу к огромному зданию. Древние стены с башнями, узкие высокие окна, остроконечные крыши — настоящий древний замок. Мей рассказывала, что такие здания люди строили до нашей эры, за сотни лет до окончания прошлой. Этот замок был построен в нашей эре, всего двести сорок лет назад, за всё это время не подвергся ни одной серьёзной атаке. Это и был институт имени Бриндольфа, Некоторые до сих пор ошибочно зовут его Бриндольфским университетом, есть и такой, но он находится в другом месте.

В клетке, что звалась лифтом, мы спускались под землю.

— Эта экскурсия будет особенно интересна тебе, Боромир. Я договорилась, нас проведут через зверинец и лабораторию, не секретную её часть.

Клетка остановилась, её решётчатая дверь сложилась гармошкой. В проходе стоял человек в лабораторном халате. Чёрный как смоль волос на не молодом лице, хотя и не старом. Спина и шея прямые, да и вообще... он не был похож на человека, дни проводящего за книгами и свитками.

— Здравствуйте. Моё имя Надаль. Так и зовите, ни к чему официально.

Мы с Боромиром представились.

— Пройдёмте, покажу чем мы тут занимаемся, попутно объясню, насколько смогу.

Мы шли по длинному коридору. Стены по обе стороны представляли собой сплошной ряд окон от пола до потолка. За окнами находились комнаты, отгороженные друг от друга сплошными стенами, а от коридора параллельного этому — решёткой или стальной сеткой с дверью. Таких комнат всего было около сотни, но звери были всего в двенадцати из них. Это были существа, похожие на тех, что мы уничтожали в окрестностях Спасенска, Мельников и прочих.

— Ученики пробуют создавать новых существ. Это удавшиеся проекты, а сколько неудавшихся я, пожалуй, не стану разглашать...

— Неудавшиеся, в смысле...

В голосе Мей было напряжение и тревога.

— Не жизнеспособные.

Мей выдохнула.

— Недавно у нас произошло ЧП, кто-то проник в зверинец и выпустил животных на волю.

— Мы на них охотились, — сказал я. — Глуповаты они, не прятались почти.

— Они выросли тут, у них не развиты инстинкты для выживания.

— Почему многие из них были бесполыми? — Боромир разглядывал обезьяноподобную маленькую тварь, что строила конструкцию из палок, верёвок и листов железа чтобы достать баранью ногу, подвешенную у потолка.

— Так получается, новые существа или бесплодны, или вообще бесполые и тоже не способны к размножению. Это сама природа установила такой барьер. Когда удаётся вывести абсолютно новое существо, способное к размножению, закон всё равно велит его сразу стерилизовать. Это делается на случай ЧП, не известно какие последствия для фауны принесёт новый вид.

Мы прошли дальше, к большой комнате, точнее, это были три, объединённые в одну. Существо размером с очень крупного быка было покрыто косматой бурой шерстью с бледно-рыжими пятнами, похожими на опалую листву. Морда зверя была кошачьей, да и тело... длинный мощный хвост покрыт короткой шерстью. По ту сторону стекла зверя ограждала решётка и ясно почему.

Чудовище бросилось на решётку, все, кроме Надаля, в испуге отскочили. Казалось, от броска, тяжёлой на вид, твари содрогнулось всё пространство. Зверь пытался прогрызть решётку, его клыки не умещались в пасти и спускались чуть ниже нижней челюсти

— Для чего оно?! — не понимала Мей.

— Заказ верховного правительства Альянса. Эти существа создаются для, так сказать, охоты на партизан Легиона и их легионовсктх волков, как на естественный источник питания. Это существо превосходит легионовского волка, это ночной хищник. Быстрый, прыгучий, может лазать по деревьям, хотя, какое дерево его выдержит?.. ещё, хвост ему не только для равновесия, ударом хвоста он может и ноги человеку сломать. Силища.

— А если он нападёт на людей? — Я смотрел на скалящегося монстра, готового к прыжку.

— Или норта? — Разделила моё беспокойство Мей.

— Над решением этого дефекта мы думаем. Кстати, его злоумышленник не выпустил, хотя он — единственный способен нанести ущерб.

Мы вошли в большое помещение, лаборатория. Я заметил на лице Боромира эмоцию, схожую с моей — непонимание и, в какой-то мере, разочарование. Светлое чистое помещение было наполнено множеством непонятных объектов, вид которых не вызывал восторга, но и понимания о своём назначении не давал.

Я не стану расписывать свои тогдашние догадки относительно того, что делали профессора и их студенты, они занимались рутинной работой в лаборатории, большинство из них работали за компьютерами.

— Так, — выдохнул Надаль, — что бы вам показать... идёмте.

Мы подошли к столу с большими стеклянными сосудами в которых, в желтоватой жидкости плавали... органы.

Мей поморщилась.

— Вот, фрагмент прямой кишки, готовый к пересадке. Вот печень, её часть, она сама разрастётся в полноценный орган. Вот лёгкое, человеческое, новенькое, — Надаль говорил и указывал на соответствующие сосуды.

— Обычные органы, никаких патологий с виду, — Боромир разочаровано пожал плечами.

— Вы совершенно правы, они абсолютно здоровые, более того, ни разу не использовались, — Надаль наблюдал за реакцией Боромира.

— Что вы рассказываете? Они ведь изъяты были у кого-то.

— В том-то и чудо, они не были изъяты, они были выращены в этой лаборатории, точнее, нет, конкретно эти образцы были напечатаны. Вот этот принтер, — он подвёл нас к большому металлическому шкафу на котором светились всего несколько лампочек. — Сейчас внутри печатается человеческое сердце, через несколько дней оно будет готово и его пересадят человеку. Жаль, эта модель не позволяет видеть процесс печати.

— Вы можете...

Кажется, Боромир боялся дальше озвучит вопрос, ему он казался совсем глупым, но глаза Боромира говорили — скажи, и я поверю.

— Мы можем создавать органы и заменять ими повреждённые или работающие не правильно, как детали в механизме. Пересаживать органы люди умели ещё до нашей эры, они брали деталь, так сказать, от одного человека и пересаживали другому. Теперь же доноры постепенно уходят в прошлое, можно напечатать или вырастить всё, кроме головного мозга. Мы можем создать целую конечность, собрать, к примеру, руку, как конструктор. Отдельно печатаются и выращиваются составляющие, от костей до кожи, а затем хирурги собирают конечность. Пока всё понятно? Я стараюсь говорить как можно проще.

Дальше Надаль, довольный восторженной реакцией Боромира, стал рассказывать как они в этой лаборатории создают живых существ с нуля. Говорил о том, что всё вокруг и мы сами состоим из элементов (химических элементов) и они из этих элементов создают мельчайшие частицы существа, ДНК, из них живые клетки... на тот момент они успешно создавали бактерий, рыб размером с ноготь, простых насекомых и водоросли. Это были абсолютно новые существа, в том плане, что у них не было предков.

Мы медленно шли по лаборатории, Надаль говорил, Боромир будто плыл по воздуху, жадно впитывая каждое слова, да и я проникся интересом, слушая о том, о чём раньше не мог помыслить даже накурившись ашей шамана Мелло.

Вдруг Мей вскрикнула и отскочила от окна в небольшое помещение, точнее будку посреди лаборатории. Зрелище за окном было и вправду жуткое.

— А, вот и самое интересное начинается.

На железном столе лежала отсечённая в районе тазобедренного сустава человеческая нога. К месту отсечения подходили провода и прозрачные трубки с красной жидкостью. Вдруг нога с силой дёрнулась, подпрыгнув на столе. Мей вскрикнула.

— Вот о чём я говорил. Эту ногу собрали в нашем институте. Сейчас испытывают.

В комнате был человек в хирургическом костюме, он проводил опыты, записывал результаты. Он разговаривал, хотя был один, похоже, по радиосвязи.

— Сейчас он проверит болевую чувствительность.

Человек нагрел на спиртовой горелке концы щипцов, но не настолько сильно, чтобы нанести серьёзный ожёг. Он приложил горячий металл к наружней стороне бедра, нога с силой подпрыгнула, едва не упав со стола. Эксперимент повторился в другой части, результат тот же. Человек улыбался, похоже, шутил.

— Пилот его проклинает, — Надаль тоже улыбался. Видя непонимание даже на лице Мей, он поспешил объяснить: «Пилот, это человек, управляющий куклой. Кукла, это управляемое тело или, как в этом случае, фрагмент. Сейчас пилот чувствует эту ногу как свою собственную и управляет ей, хотя находится в другом месте. Можно я не буду рассказывать, как именно это работает, боюсь, вы не поймёте. Вот и отлично. Идём, дальше больше».

Мы прошли немного и остановились у второй похожей кабины.

— О, нет-нет-нет, я вон там вас подожду, — Мей ушла, стараясь не смотреть.

В этот раз на столе лежала не нога, а целое тело мужчины. Его грудная клетка и живот были вскрыты. Крыши черепа не было и, подойдя к окну в другой стене, мы увидели, что мозга тоже нет, а вместо него нечто непонятное нам с Боромиром (плата и процессор на ней, подключены провода, тянущиеся из под стола). У стола мужчина и женщина о чём-то говорили, женщина записывала что-то в большой блокнот, а мужчина пальцем указывал на что-то внутри трупа.

— Нам привезли его из морга Селсейма, погиб в пьяной драке от травмы головного мозга. Мозг нам не нужен, а вот остальные органы и тело в целом в очень хорошем состоянии. Мы подключили его к компьютеру чтобы через программу привести его основные системы в работу. Так и вышло, сердце забилось, лёгкие и железы начали работу как и при жизни. Неделю назад мы перевели питание с капельницы на обычную еду, фистулу видите? Вон, в горле. Через неё прямо в пищевод подавалась пища измельчённая до состояния жидкого пюре. Пищеварительная система стала работать. Мозг управляет телом, посылая электрические сигналы определённой силы и частоты. Наука расшифровала эти сигналы, внесла в программу и теперь процессор подаёт точно такие же вместо мозга. Пятьдесят лет назад подобное оборудование не могло поместиться в черепной коробке, оно занимало целую комнату, но наука шагнула далеко вперёд и мы видим результат этого шага.

— Я вообще не понимаю о чём вы говорите, но это магия, — я больше не мог держать эту фразу в себе и расписался в своём полном невежестве.

— Это наука. По сути, магия, и есть всего лишь наука. Вспомните ногу, теперь смотрите.

Пальцы на руке трупа зашевелились, слабо, дрожа, но шевелились! Нога в колене пыталась согнуться, но будто не могла поднять собственный вес. Над столом было расположено зеркало так, чтобы наблюдатели, мы, могли видеть тело сверху.

Я отступил назад, тошнота подкатывала к горлу от такого вида: труп с распахнутой грудью и животом, лишённый половины головы, слабо двигал конечностями, его сердце и лёгкие работали, а веки силились разлепиться. Вдруг один глаз открылся, глазное яблоко двигалось!

Мужчина отрицательно кивнул на немой вопрос Надаля — пилот не видит глазом куклы.

Он поднял веко второго глаза, под ним скрывался объектив, защищённый круглым прозрачным колпаком. Человек показал два пальца, пять, один, помахал рукой перед объективом.

— Видит, хорошо видит, — Показал он жестом.

Он присел у головы трупа, поднёс руку, покачал головой. Труп обмяк, сердце его перестало биться. Люди собрались уходить.

— Всё, процессор сильно нагрелся, — пояснил Надаль. — вот и задача, сделать охлаждение, а то кукла наша пройдёт пару шагов и выйдет из строя. Сейчас, немного остынет и запустят основные функции жизнеобеспечения, но экспериментов сегодня не будет. Пойдёмте.

— Вы хотите поставить его на ноги? — наконец спросил Боромир, когда мы вышли из лаборатории в небольшой тамбур.

— О, не только на ноги поставить, довести функционал до полноценного, но сначала зашьём, конечно же. Представьте, вы сидите в комнате, подключив свой мозг к компьютеру и управляете чужим телом в сотне, да хоть тысяче километров от вас. Главное, чтобы там был высокоскоростной интернет. Вы видите, слышите... чувствуете себя им. Это второе ваше тело, только в нём не так страшно умереть, ведь в случае смерти куклы, вы просто переключитесь в своё основное тело.

— Вы создаёте их для военных целей? — строго спросила Мей.

Надаль закурил, дым стремительно утекал в вытяжку в потолке.

— Конечно же нет. Я же сказал, нужен высокоскоростной wifi для передачи команд пилота кукле. Такой есть только в крепостях и в некоторых внешних городах. На поле боя, да и в разведке эта технология совершенно бесполезна.

— Для чего они тогда?

— Мей, а ты подумай, подумай о парализованных, у кого рабочий только мозг; подумай о работниках таких лабораторий как «рассвет-1», замурованных там навсегда. Они смогут жить полноценной жизнью. Да, цель разработки другая. Работа на особо опасных объектах, к примеру с большим уровнем радиации или ещё чего. Куклы смогут работать на износ, отключить передачу сигналов о боли и усталости и хорошо. Пилоты смогут сменять друг друга, так как физическая усталость будет в теле куклы, а вот умственная всё же проблема пилота.

— Хорошо, — я был удивлён такой идеей. — Вот только название, куклы...

— Это наш сленг. Наверху придумают им поэтичные наименования, но как не назови, тело это кукла, а пилот — кукловод. Прошу прощение за каламбур. Итак, ещё вопросы? Нет? Мне пора. Мей, ты же знаешь, как отсюда выйти?

— Да.

Мы разошлись. Следующей нашей целью был закрытый корпус от которого ещё нужно было добыть ключ. Я уже не хотел никуда идти, мне увиденного и услышанного хватит на недели, а то и на месяцы осмысления. Нельзя было мой, всё ещё дикий ум бросать в котёл с новейшими научными открытиями.

Боромир тоже шёл в отупении, словно змея, он переваривал новые знания. В раздумьях он несколько раз споткнулся, поднимаясь по ступеням.

— Боюсь представить, что они прячут в закрытой части лаборатории, — ворчала Мей, — Использовать мёртвые тела в качестве рабочей силы, как костюмы. Вот к чему вся эта пропаганда в СМИ, мол, завещай тело науке.

Я не был уверен, что слово «мёртвый» подходит к кукле. Как я понял, тело живое, просто управляющий им мозг находится не в его голове, а в чужой.

— Пришли, закрытое крыло, — Мей говорила шёпотом. Она вставила ключ в замок массивной деревянной двери.

Со скрипом замок открылся. Как только дверь открылась, в нос шибанул затхлый пыльный воздух Мы вошли, Мей заперла дверь.

— Ключник не заметит подмену, — спросил Боромир, но без тени страха или тревоги, скорее просто чтобы спросить.

— Нет. Крыло закрыто уже лет пять за ненадобностью, нет сейчас столько студентов, — теперь она говорила не шёпотом, но всё же тихо. — Идём, библиотека в конце.

Мы шли по коридору с высокими потолками, настолько высокими, что достать я до них смог бы если три Урумара встали на плечи друг другу, а я встал бы на плечи третьему. Стены были отделаны деревом и тёмно-красной бумагой (обоями), половые доски скрипели. Коридор то шёл у внешней стены с узкими высокими окнами, покрытыми многолетним слоем пыли, то уходил вглубь и шёл по центру корпуса а с обеих сторон многочисленные двери. Всюду паутина, иногда она полностью перегораживала проход и тогда, огонь свечи, что несла Мей, касался её и паутинный занавес загорался и появлялся запах горелой пыли.

— Снег пошёл, к тому же солнце садится, — сказал я, глянув в мутное окно.

— Ничего, останемся значит ночевать, — легко согласилась Мей с невысказанной Боромиром идеей.

— Что это за комнаты, что тут было? — поинтересовался Боромир.

— Тут спальни и библиотека. На первом этаже классы, лаборотория, одна из, один из семи актовых залов. В подвале котельная, она работает и отапливает весь замок. Дымоходы идут через этот корпус, поэтому тут температура всё же выше нуля, и воздух такой сухой. Есть ещё чердак, о, чердаки Бриндольфского университета как музей, можно экскурсии водить. Может быть проведу.

Огромные двери библиотеки были открыты. На мраморный пол падали красные лучи заходящего солнца, падающие сквозь окна. Высокие книжные стеллажи десятками рядов уходили во мрак, узкие тёмные проходы между ними манили Боромира и напрочь отбивали желание идти туда у меня.

— Ну, развлекайся, — Мей поставила свечу на стол на котором на подставке стоял экран, она нажала кнопку на пластине, — кто бы сомневался, корпус обесточили. Боромир, на всю ночь библиотека в твоём полном распоряжении. Можешь набрать книг, какие возьмёшь с собой, на время, конечно.

Боромир безмолвно бросил на пол рюкзак, зажёг керосиновую лампу.

— К окнам со светом не подходи, — попросила Мей, глядя как последние лучи солнца скрыли снежные тучи, в помещении сразу стало серо и холодно.— Ну, а мы с Гором побродим, встретимся здесь же утром. И да, в разделе медицина найдёшь расширенный учебник по анатомии, в нём есть целый раздел с анатомией нортов. Можешь не благодарить, хотя... если прекратишь меня лапать как вчера в гостиной, буду очень признательна.

Боромир ничего не ответил, с лампой в руках он углубился в, казалось, бесконечные ряды книг и вскоре превратился в жёлтую точку во мраке прохода. Я надеялся, что после этого похода он перестанет задавать мне вопросы о Мей.

— … Я ждала, пока ты подойдёшь ко мне сам.

— Тот я не подошёл бы.

— Это потому что я норт?

—Это потому что ты норт.

— Ах ты расист! — Мей шутя толкнула меня.

— Но теперь я не такой.

Набродившись по корпусу, я и Мей вошли в одну из спален. За окнами было уже совсем темно. Мы несли по светильнику в руках и их свет слабо освещал помещение. Это не было просто спальня — большая комната в центре которой круглый очаг для открытого огня, над очагом вытяжка; вокруг очага кольцом стоят мягкие удобные кресла; за ними ковры на полу и у деревянных стен одноместные кровати, платяные шкафы, полки. Был и длинный стол у наружней стены с окнами. Я заметил, что потолок тут ниже, чем в коридоре, но шла лестница на верх. Там оказалось ещё комната, где я уже дотягивался рукой до потолка. Тут повсюду были разложены матрацы, похоже, в одной спальне жило около сорока человек, а этих спален тут... Окно в этой комнате было одно, длинное с широким подоконником, вот что за окна под самым скатом — вторые этажи спален.

Мы зажгли ещё две свечи в подсвечниках. Мей села на подоконник, смотря в черноту ночи за мутным окном.

— Заночуем тут? — уточнил я.

— Да. Честно говоря, я рассчитывала оставаться с ночёвкой.

— Мне совсем не хочется спать...

Я поцеловал её и обнял.

— Гор...

Молния на её костюме послушно поползла следом за моими пальцами, открывая глазам её тело.

— Гор, тут как-то грязно, пыль, паутина.

— Вы, норты, ночуя в поле, тоже говорите о паутине и пыли? — Я опустил молнию до конца и завёл руки под костюм, касаясь плеч. — Ты норт, — шептал я.

— А ты, дикий, — она касалась губами моего уха.

— Так к чёрту пыль и пауков, — Я скинул с неё верхнюю часть костюма.

— К чёрту...

Мы оба рухнули на матрацы, подняв клубы пыли...

Листы календаря говорили о приходе весны, но земля всё ещё была укрыта снегом, а температура воздуха даже в солнечные дни не приближалась к нулевой отметке. В горах зима всегда дольше.

Раннее небо было затянуто тучами, как и последнюю неделю. В этом месте наступало утро, я любил наблюдать за его приходом, сидя у камина в гостиной. Кто-то принимается за еду, кто-то отправляется на охоту, на кухне гремят котелки и кастрюли. Только что разведённый мной огонь в камине тоже просыпался, брал в страстные объятья рассохшиеся щепки. Кстати, где Мей?.. Она ушла ещё вчерашним утром и я не заметил как провёл день без неё, да и ночь... мы с Боромиром так набрались медовухи вчера, что не помню как дошёл до кровати, какая уж там Мей.

— Привет, Гор, — Людвиг сел во второе кресло у камина. Вид его был уставшим и больным от алкоголя, но этим утром лицо его было ещё более печальным. — Ты знаешь, куда ушла Мей?

— Людвиг, хватит ходить за ней хвостом, у неё свой есть.

— Красивый... но нет, я не за тем. Похоже, ты не знаешь. В общем, она ждёт тебя у снежных развалин, сказала, что вы там были и ты знаешь дорогу.

— Людвиг, что ты придумал? — Невольно моя рука потянулась к болящей с похмелья голове.

Он протянул скрученный лист бумаги. Я развернул, стал читать. Людвиг пошёл за барную стойку и налил в деревянную кружку пиво.

«Гор, я жду тебя на площадке у снежных развалин, там, где мы ночевали в палатке. Тут до сих пор эхом стоит стук твоих зубов) постарайся прийти до полудня, есть серьёзный разговор. Я буду ждать тебя весь день, но ты не задерживайся. Твоя Мей». Такими были слова в записке.

Людвиг сел в кресло и протянул мне кружку, я одним глотком опустошил её наполовину.

— Она что-то придумала новое? Я думал, уже всё, — я понюхал записку, её запах.

— Да, новое. Ты допивай и иди.

Вторым глотком я осушил кружку, убрал записку в карман куртки и решил идти сейчас же.

Идя к воротам, я оглядел двор. Странно, снегоход Мей на своём месте, хотя она вчера уехала на нём. Что за игру она снова придумала?..

Этот лес, теперь я мог идти по нему спокойно и легко даже без оружия. Я всё ещё не знал всех его тайн, но понимал и чувствовал, что я гость, а он — добрый хозяин, хозяин самого себя.

Мой путь к месту встречи занял не больше сорока минут. Под тяжёлым небом чернели пятна леса с острыми вершинами крон. Между пятнами причудливо петляла дорога, скрытая снегом. Огромные ступени (трибуны) обросли колючим льдом. Жёлоба, трамплины... древние умели возводить удивительные сооружения. Мей рассказывала об этом месте, это зимний стадион, рассказывала для чего эти трамплины. Древние строили такие сооружения просто для развлечения! Ночью он выглядел менее величественно.

Я сразу нашёл Мей, она на той же площадке, где мы и провели одну из сияющих ночей, откуда видно весь стадион и башню комментаторов. Она сидела у костра, облачённая в свою чёрно-красную броню; на поясе её, меч в ножнах; с другой стороны, сумка; за спиной странный чехол, в нём должно крепиться что-то длинное, копья? Рядом на снегу лежали лук, при виде которого Боромир всегда захлёбывался слюной, и колчан со стрелами. Неподалёку из снега торчали лыжные палки и сами лыжи.

— Гор! Ты быстро, это хорошо. Садись, грейся.

— Тебе понравилось это место? Мне больше запомнилось озеро, там тоже эхо хранит стук моих зубов, — Я сел у огня, снял шапку.

— Да-да, я думала ты сляжешь на месяц после последнего купания, но ты ничего, крепкий оказался.

— Ага, только в тот раз с вороном чуть не обделался!

— Да я сама испугалась. Каждый раз было весело, даже когда ты орал на меня за такие развлечения, теперь всё равно весело вспоминать. За это время ты сильно изменился, Гор.

Её интонация в голосе звучала финально.

— Зачем ты позвала меня сюда, что за серьёзный разговор?

— В общем... я ухожу, дорога зовёт. Пора заканчивать игру. Мы ведь договорились в самом начале.

— Но почему сейчас?.. если тебе нужно идти, давай я пойду с тобой, я уже не в розыске...

— Нет-нет-нет. Нет, Гор. Тут мы расстанемся.

— Рано заканчивать игру, ещё рано.

— Самое время. Пусть останется в памяти самое лучшее. Незачем передерживать, разойдёмся на пике.

— Неожиданно совсем. Да и разве это пик?!

— Гор, не обманывай себя. Подумай, этот лес уже не тот для тебя, да и во мне ничего нового ты уже не откроешь. Ты привык к моим словам, к моему телу. Не надо привыкать, не будем. Почему я говорю об этом так неожиданно, уходя? А как иначе? Сказать, что игра окончена и продолжить находиться рядом? Садизм какой-то. Лечь с тобой в кровать и сказать, что утром я уйду? Проходила уже. Все эти последняя ночь, последний поцелуй, это красиво только в книжках, в реальности же это оседает такой горечью в горле, что ничем не запить. Даже прощальное объятие, оно заседает в памяти и перекрывает собой другие, приятные. Так что не будем. Да, вот ещё, — Она положила на снег ключи и белую пластиковую карточку с моей фотографией, не помню чтобы я так фотографировался. — Снегоход твой. Ты его владелец, об этом говорит карточка.

Я смотрел на ключи и не мог поверить в происходящее. Вот так вот неожиданно всё закончилось...

— Не, ты не думай, это не прощальный подарок, — Она уже стояла на лыжах, вешала лук за спину. — Можешь продать его, подарить кому-нибудь или сам ездить. Мне в путешествии он не нужен, думать о его стоянке, заправке и ремонте. Он будет мне как гиря, привязанная к хвосту.

Я встал. Хотел схватить её за руку, удержать силой. С любой другой женщиной я поступил бы именно так, но не с Мей. Я знал, она не уступает мне в силе, выскользнет из захвата, да и просто дать кулаком в челюсть она может. Не хватало драку на прощание устроить.

— Гор, спасибо тебе, это было... с тобой была одна из самых лучших игр, — она смотрела под ноги. Вдруг она подняла голову, её глаза встретились с моими. — Может быть, самая лучшая игра. Среди страниц моей жизни ты, самая интересная и приятная. Ладно, не надо долгих расставаний. Спасибо за всё, — Она протянула руку.

Я был будто в тумане, похмелье и это всё... я сжал её кисть, но сразу ослабил хватку.

— Прощай, — её последнее слово мне.

Она оттолкнулась и лыжи понесли её со склона вниз. Я смотрел на отдаляющийся силуэт. Мей свернула под трамплин и скрылась за трибунами. Я ещё какое-то время стоял у костра, смотря на неподвижный пейзаж развалин, пытаясь убедить себя в реальности произошедшего, и всё же надеялся, что это просто сон.

Я вернулся к дому, поднялся в свою спальню. На кровати лежали фотографии. В камине кто-то уже развёл огонь. Я сел на кровать, взял записку, лежащую среди фотографий.

«Помни нас такими. Я никогда тебя не забуду. Мей.»

Я стал рассматривать фотографии. Вот я на снегоходе, она сидит позади, целует в щёку, а я в тот момент боялся лишь одного — въехать в дерево. Вот мы у синего озера, ещё до ныряния, сидим у костра, а за нами догорает закат. Вот мы после купания: ярко светит луна; на берегах сверкает снег; я сижу у костра, накрывшись плащом с головой, а Мей смеётся, закрыв собой половину кадра, капли воды замёрзли на её лице, а волосы покрылись льдом и инеем, казались седыми. Вот мы у Бриндольфского университета. Вот я удивлённо раскрыл рот, разглядывая улицы города. Вот она в зелёной ушанке у одного из заведений Перекрёстка, а вот я в этой же шапке сплю в поезде. Да-да, эту свою легендарную шапку я купил там. А вот Мей, в этой спальне, смотрит в темноту за окном, одежда наконец не скрывает её тонких форм, а отблески огня делают её цвет ярче и теплее.

Я пересматривал фото, погружаясь в те моменты снова. Многое было для меня впервые, многое не повторится никогда.

— Нет, она не ушла, — думал я. — игра ещё не окончена, это и есть игра! Да, последние пару недель чувства стали утихать, стало теряться то ощущение, что было раньше. Она решила это вернуть! Вот я дурак, сразу поверил, давай сопли по роже размазывать. Она вернётся, сегодня или завтра, вернётся...

В тот день я был уверен, что игра продолжается, позавтракал, сделал пару дел. К вечеру чувство, что я один стало давить сильнее, появились сомнения. Я смог пообщаться с одним из лайонов, они-то уж точно не участвуют в игре и Мей не могла подговорить их. Увы, я не услышал чего хотел. Мей собиралась уходить до нашего появление и всё было готово, но пришли мы и, увидев меня, она решила сыграть. Лайон сказал, что сам любит эту игру, что много раз играл в неё с другими женщинами и расставание — самое сложное в этой игре, даже если знаешь о нём с самого начала.

Той ночью я не мог уснуть. Никто не согревал мою постель и мою душу. До конца книги, что мы читали, оставался десяток страниц и я не смог их дочитать, буквы не превращались в слова, а если и превращались, то не совпадали с картинкой в голове. Пустая комната будто выталкивала меня. После полуночи я спустился в гостиную и до утра просидел за стойкой, слушал как тикают часы, смотрел как кот потягивается у камина. Конечно, не до часов, не до камина и кота мне не было дела. Моя голова была штормовым морем — грохот и шум, но на деле лишь вода и пена.

Едва рассвело, я застегнул на поясе ремень, опустил топор в петлю, взял из рюкзака оставшиеся деньги и вышел на улицу.

Снегоход завёлся сразу. Ко мне подбежала кухарка, протягивая конверт.

— Гор, ты в город? Заедь по этому адресу, возьми ящик джина, пьют его мало, так что ящика хватит на долго. Деньги в конверте, адрес на нём написала, спросишь у прохожих.

— Я не знаю когда вернусь, точно не сегодня.

— Да хоть через неделю, не к спеху. Возьмёшь? Если тебе не по пути, я кого-нибудь другого попрошу, Денис к вечеру в город собирается.

Я молча взял конверт и провернул ручку газа. Снегоход мягко понёс меня к воротам...