• Название:

    Над нами Святой Николай раскинул объятия свои....


  • Размер: 0.03 Мб
  • Формат: ODT
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



«Над нами Святой Николай раскинул объятия свои...»

Осень-плакса, улиц не пожалей!

Умывай крыши-окна слезами дождей,

И морскими ветрами опять подметай

Палубы кораблей.

По ночам приползает туман из тайги,

И за десять шагов, хоть и ночь здесь не та -

Так, куриная слепота -

Невозможно увидеть ни зги.

А над городом реет неумолчный гул -

Так звучит наш завод,

И почти за сто лет даже в ночь

Он ни разу еще не затих, не уснул...

Мы не ангелы здесь, и не лучший народ,

Но мы знаем, что это — наш дом,

И звучание стали под острым резцом...

Там на стапеле в ряд

Подводные лодки стоят.

В Карское пойдут, а пока -

Это лишь безымянный «заказ»...

Двести пять, двести шесть, двести три...

Первый уже отстрелялся вчера -

Небо гремело с утра -

Ввысь унеслась «Булава»...

Топи, топи, бесконечные комариные топи... Они - как погосты с покосившимися крестами — частокол черных от гнили мертвых худых елей, облепленных склизким лишайником, будто плесенью, безрадостный, бессолнечный, бесконечный... Всего-то и было здесь — кровавые клюквенные болота и семь штормов на семи ветрах, вечно серое вольное небо, полное до краев чаячьим криком, да недоброе море, плюющиеся хлопьями соленой пены. И ладьи викингов с далеких норвежских берегов, и старинные села, затерянные среди лесов и болот... И Николо-Карельский монастырь с церковью Святого Николая.

Он и по сей день стоит здесь, у кромки земли, на берегу одного из самых холодных морей в мире и покровительствует корабелам - людям, которые своими руками создают самые мощные и известные в мире подводные атомные ракетоносцы. Прямо здесь, за трехметровым бетонным забором, за колючей проволокой, среди цехов и стапелей... Вырванный из времен ранней Руси бессменный дозорный, который хранит этот край много сотен лет.

Он видел те дни, когда вокруг не было ничего, кроме болот, тайги и безлюдья. Он похоронил под своими стенами сыновей Марфы-посадницы, утонувших в Белом море. Он видел корабли Ричарда Ченслера, приставшие к маленькому острову к северу от Двинской бухты. Англичане любовались морским рассветом и назвали остров Розовым, не ведая, что много десятков лет спустя здесь будет один из самых страшных лагерей для политических преступников — Ягринлаг.

На Руси сменялись правители, времена благополучия чередовались с годами смуты и бунтов — и это его не коснулось, не нарушило его уединения... Пока не пришли сюда советские люди. И начался под стенами Святого Николая далекий и тяжелый путь от безымянного рабочего деревянного поселка и краткого, невыразительного названия «судостроительный завод 402» до Северодвинска и самой большой судоверфи в мире — Северного машиностроительного предприятия. И выстроен он на костях первопроходцев и кровью наших дедов омыт...

...Работать в ночь — сомнительное удовольствие. Как ни старайся — нормы не сделаешь. А если подберется подходящая компания — и вовсе к станку не подойдешь. Но сегодня я на участке одна. Где-то в поперечном пролете есть дежурный мастер Саша и его слегка ненормальная слесарная команда — ребята, наверное, играют в карты и распивают срывающий крышу своей крепостью чифирь.

Моя работа не из приятных. Титан. Вязкий, как тесто, капризный сплав, хорош только тем, что за него платят хорошие деньги. Хуже него только магнитная нержавейка Ю3, которой боится до дрожи каждый токарь - дым, скрип, раскореженные резцы и море медленно остывающей черной сгоревшей стружки...

Я поторапливаюсь и делаю ошибку. Поперечная подача ползет наперерез титановому прутку, зажатому в патроне... Резец вгрызается в вязкий металл, станок со скрипом останавливается, вырванная с мясом заготовка встречает на пути мои пальцы, чиркает по ним острым краем... Я вою и, баюкая руку, тупо смотрю, как в поддон стекает кровь, перемешанная с эмульсией и асфальтово-серой титановой стружкой... Не смотреть, не смотреть... но больно же, как больно!.. Кровь на зеркально-блестящих новеньких болтах, на резцедержателе, на ярко-синей робе... Что-то струйкой бежит по предплечью и часто капает с локтя. Я зажмуриваю глаза. Крутится-грохочет патрон с обломанным прутком... Больно... И крылатое полуанекдотическое выражение «токарный станок я знаю, как свои три пальца» уже не кажется таким забавным.

Станок замолкает внезапно, меня крепко хватают за запястье, так что я чувствую покалывание в начавшей неметь руке, и оттаскивают в сторону. Над ухом — теплое дыхание и неразборчивый яростный мат...

- Твою ж мать!.. Жопа с ручкой! Чтоб мне гандоны колючей проволокой штопать!..

Я разражаюсь облегченными рыданиями. Саша прибежал не на мой крик — надсадный скрежет аварийного станка вместо ровного размеренного гула — как зов о помощи и тревожный набат, сигнал для услышавшего бежать к месту происшествия немедленно.

По руке, смывая грязь и кровь, пенясь и шипя, потоком льет перекись, потом липкий и вонючий БФ-8, после мои пальцы быстро и крепко приматывают один к другому бинтом, а передо мной, как по волшебству, возникает железная кружка с неопознанным содержимым.

- Пей, чтоб тебя!..

Послушно глотаю. Мама дорогая!.. спирт... судя по ощущениям неразбавленный.

- С боевым крещением, Лёна. Производственную оформлять будем?

С радостью посылаю дежурного мастера Сашу по единственному возможному адресу. Сейчас мне можно все.

Он кивает в сторону поперечного пролета и приказывает:

- Иди спать. Ты все равно на сегодня не токарь. А я вымою тут все, - он нехорошо усмехается и делает страшное лицо. - А то первый же, кто придет на участок с утра и лицезреет твой залитый кровью станок, решит, что я тебя убил. И расчленил. И съел.

Нервно посмеиваюсь и послушно бреду в сторону мастерской кандейки. Теперь я чувствую, насколько сильно мне хочется спать. Оборачиваюсь на одно мгновение.

- Саш?

- Чего еще? - бурчит недовольно.

- Я токарь.

Саша начинает безудержно ржать, так, что во мне даже шевелится легкая обида.

- Ты?! Ты еще токаришка...

Мы сами писали свою историю. Мы сочиняли гимн для родного города, будучи студентами Корабелки. Мы рисовали ему герб с морской волной, белой чайкой и шестерней. И красным цветком шиповника, красным, как кровь узников Ягринлага, и таким похожим на гребной винт подводной лодки.

Северодвинск — как верный и преданный возлюбленный, который никогда не произнесет вслух слов любви — слишком суров.

Здесь мы любим терпкие ягоды ирги и рябины, сбивающий с ног аромат багульника в лесу и соленый запах моря, которым пропитано тут все. Мы запросто можем искупаться в заливе в сентябре и поиграть в снежки 9 мая, ведь здесь снег иной раз выпадает даже в июне, зато на Новый Год идет дождь, и столбик термометра поднимается до 8 градусов тепла... А ветер всегда дует только в лицо.

Теперь я ношу клеймо и на душе, и теле. На душе — красоту тайги и суровость Белого моря, величественность кораблей и мощь подводных лодок, печаль межсезонья девять месяцев в году и ярость морских штормов, рыдания чаек и отдаленный гул станков. На правой руке четыре из пяти моих пальцев наискось перечеркнул тонкий белый жгут давнишнего шрама — токарный станок не прощает ошибок.

И стоит над всем этим Святой Николай, блестя куполами на нежном осеннем солнце - печальный, всепонимающий и всепрощающий. А мимо летят годы, снуют рабочие люди, висит над заводом неумолкающий станочный гул, черноспинные лодки купаются в свинцовой волне...

...Скажете — ад здесь? Нет. И не рай.

Здесь мы — корабелы полярной земли,

Над нами Святой Николай

Раскинул объятия свои...

13 сентября 2014