• Название:

    В моей тюрьме я истекаю кровью...


  • Размер: 0.04 Мб
  • Формат: ODT
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



Элегия в прозе «Золото»


На дворе стоял апрель. Близилось лето. Оно покачивало южным ветерком тонкие качели, то вознося их к прозрачной колыбели небес, то мерно опуская во льды промерзшей поляны. Холодеющая природа не успела отойти водами целиком - она всего лишь вступала в расцвет оттепели. Отринув чертоги стужи, но не примкнув к оргиям лета, уже порхала нега весны в умах учениц. Женская школа наполнялась пением любви. До праздника оставалась еще череда экзаменов, но это еще больше подстегивало девушек окунуться в заводь романтики, пока не стало совсем поздно. Единственная, кто не встревожил свое равнодушие к этому девичьему шторму — леди Сталь. Она не ждала пробуждения красоты на восходе и ее успения на закате. Она не смотрела на целующихся парочек в коридорах, не слушала сплетни и игнорировала абсентовые вечеринки элиты. Ровно в десять, как глаголит отбой, у нее выключался свет. Скучная безнравственная жизнь. Серой, как моль, и твердой, как металл, Кэролайн. Только она ни капли не королева. Дочка полоумных ученых, сбагривших свою нежданную дочь в женский монастырь. В качестве эксперимента. Они-то их обожают. Джейн сама была экспериментом.
Улыбка тянется костром на ее губах. В зеркале огонь тлеет и рассеивает иллюзию присутствия. Там помада. Джейн ведет ее алыми искрами по бесцветной линии губ. Осыпаются? Нет, просто потрескались от сухости. Четыре года назад всего этого не было. Поддавшись импульсу, белокурая стирает дешевые полосы и оставляет слои мягкой краски на ладони. Опять не так. Четыре года назад ее не было.
Она варилась все это время - время «до» - в тысячезимних котлах, забрасывая в коченеющую синюю ртуть осколки серебристых морей. Плывя по течению, ни вздоха в сторону, она подчинялась условным правилам. Краски бытия затерялись под снежной плетеной скатертью, оградив ее грязный белый цвет от вторжений иномирья. Год за годом мисс Кэролайн не просто сливалась с однолицым туманом учениц, она возглавляла подъем девушек на вершину снегов. Подруги вслед за ней не шли, поскольку ими она не обладала. Ее сопровождение походило на круг утопающих, цеплявшихся за нее из последних сил, чтобы не захлебнуться. А она топила их, без сожаления сбрасывая в воду. Стальная леди не церемонилась со своей жизнью, поэтому, видимо, не считала нужным церемониться с чужими. Противник непременно нарывался на айсберг в ее лице и, будто Титаник, еще несколько часов наблюдал за своей кончиной со стороны. Конечно, она позволяла спастись, но странно сказать — никто из них не умел плавать. Что так называемые друзья, что так называемые враги. Иногда в далеких мечтах ее даже тешила мысль о человеке, способном выплыть.
Обледенелые струи воды попадают ей в глаза и на миг затмевают зрение. Тушь безнадежно течет. На бледной коже рисует прутья несуществующей решетки. Джейн вздрагивает и остервенело сдирает их жесткой водой, размывая тем самым следы помады по щекам. «В моей тюрьме я истекаю кровью...» - шепчет затравленная незнакомка из прозрачного стекла. Джейн боится ее, отползает назад, но не сводит с отражения глаз. Голубых, как озера, и беспредельных, как небо — подсказывает детский голос из прошлого.
- Что ты сейчас сказала? - Удивленно переспросила опрятная девочка, делая шажок назад. На ней шелковое платье и ореол строгости.
- У тебя красивые глаза, - упрямо повторила другая девочка, дотягиваясь мысками до самых облаков. Ей двенадцать лет и сотня шалостей за плечами.
- У тебя тоже. - Несмело произнесла первая. Светлые кудряшки блеснули на разжигающемся солнце.
- Не ври мне из вежливости, - обиделась странная девочка и тут же спрыгнула с качелей. Сощурившись, она недовольно буркнула. - Ты начинаешь походить на дурех-монашек.
- Извини, - совсем замялась опрятная девочка. И не найдя что ответить, снова подняла взгляд на вторую. - Меня зовут Джейн Кэролайн, мои родители — изобретатели.
- И что же они изобретают? - недоверчиво спросила та. Было непонятно, издевалась она или говорила серьезно.
- Лекарство от всех болезней.
- Правда? От всех-всех? И ты тоже будешь изобретателем?
- Не знаю, наверное.
- Все у тебя не по человечески, ничего-то ты не знаешь, ни в чем не уверена. Как так жить можно? Я вот уверена во всем! И тебя этому научу, Джейн Кэролайн.
Не успела Джейн опомниться, как вихрем разноцветных лоскутков уже кружилась вместе с новенькой. - А мое имя Эмили Уайт, я дочь путешественников во времени. - Смех зазвенел и, покатившись по дорожке, треснул весенним льдом. - Не веришь?
Вера родилась с ней в этот день, взойдя непослушной звездой Давида на небосклон отрочества. С тех пор апрель стал ей дороже июля, огонь - счастливее льда. А безупречная леди Сталь преобразилась в милую Джейн. Милую для единственного человека на свете.


Ложь. Мутные серые запруды. Брызги перекраивают очертания двери в зеркале. Теперь незнакомке не скрыться. Она заточена в непроницаемой тюрьме зеркала. Джейн пробирает на смех. Мурашками он расходится по ее телу и больно стегает мышцы, сведенные судорогой. Улыбайся, давай! Черти улыбку. Ты должна быть рада, они ее подруги, ты морщишься, как завистливая старуха и не можешь извлечь из себя нормальное подобие радости. Не плачь, слышишь? Широко распахни глаза и смотри, смотри, строй из себя глупую фарфоровую статую с выпяченными стеклянными глазами. Такие куклы, как ты, не рыдают, ты меня поняла? Истошный треск ломает ногти под корень. Вой дикого вепря рвет воспоминания, нанизав их на клыки, и тишина, скроенная из литавр — щелкает в голове у Джейн.

Их отдали в интернат слишком рано. Сбросили, как утопленников, без права на детство. Наследницы богатства и ответственности, идеальные партии для скрепления династических уз. Юные прелестницы с отточенными манерами и лакированными до ликования туфлями. Поколения за поколениями пансион взращивал в своих стенах дивные сады Гортензий, Лилий, Нарцисс. Имена сменялись именами, таблички затирались и терялись, года жизни выпускниц подходили к концу - а старинный женский легион продолжал выдерживать свою дрессуру.
Тринадцать лет — первые опыты под майскими соцветиями. Эмили все так же носила короткие, по-детски выразительные юбки, и смеется, щуря свои обжигающие, как шипящая кофейная гуща, глаза. Джейн хмурилась, качая головой, ее непослушные золотые вьюны были зализаны навзничь, округлые локти целомудренно прикрыты тканью. Уайт потянулась с кошачьей грацией и, уморительно сдвинув брови, щелкнула ту по носу. Теряя самообладание, бесконечно правильная Кэролайн не успела замахнуться подушкой, как получила другую в лицо. Летели перья и смех. Белым-белом становилось везде, свет замер: только два лица, две кожи, две девочки... И что-то неясное, пока совсем неуловимое, как этот белый воздух, между ними.
Четырнадцать — ночные вылазки, оплодотворенные юностью. Июньский соблазн уже не детей, но еще не взрослых, забытых семьей, но создавших себе новую в стенах общего дома. Близость коленей и фильтров сигарет, запрещенные книги, азарт карточных игр за рюмкой виски— их допустили к старшим. Войдя в такой мир, трудно не согнуться, стать вульгарной и испорченной.
- Ты завидуешь тому, что меня там приняли, а тебя — нет, - самонадеянно заявляет Эмилия, очерняя свои ресницы кисточкой туши. Она заметно взрослела от этих полуночных уроков.

- Было бы чему, - парирует Джейн. - Пока ты развлекаешься, кому-то надо обеспечивать твое алиби.
На столике рядом с ней покоилась стопка учебников, в руках скромный томик стихотворений Гете.
- Ах, да. Забыла. Ты ведь у нас по дамам более зрелого возраста, - снова засмеялась брюнетка и заколола свои чудесные шоколадные волосы. Юная мисс Кэролайн глубоко вздохнула, скептически поджав губы. Ох уж эти ее шуточки. Она проглотила фразу спокойно, как удав, и встала с кресла. Джейн мягко положила на плечи подруги кашемировый платок, впервые не съязвив перед уходом той. - Не замерзни, - сухо отпустила она. - Сегодняшний закат кровоточил, утром будет сильный ветер.
Мисс Уайт вытянулась стрункой от удовольствия, прижимая подаренную вещь, и, расплывшись в широкой улыбке, покинула это воспоминание.
Пятнадцать лет — предпоследний год до выпуска. Дерзкие прогулы Эми, не менее вызывающее поведение Джейн в качестве старосты. Нерушимое сотрудничество, поставившее на колени школу. Посмеют тронуть одну, изничтожит другая, так что ссориться с ними было опасно. То было время молчания и откровений. Они не перекидывались и двумя словами за день, но знали мысли друг друга. Или чувствовали друг друга. Так бывает у многих людей, проживших вдвоем долгое время.
- Та Кэтрин, с которой ты ныне, кхм, связалась, практикует пирсинг, - как-то раз за завтраком намазывая джемом тост, обронила блондинка. - Хочешь попробовать?
- Осведомляюсь на будущее, - томно изогнула бровь мисс Уайт. - Ты что-то имеешь против Кэт? По-моему, она очень мила. - Девушка заговорщически подмигнула, а леди Сталь сдержалась, чтобы не фыркнуть. К концу года пассий становилось все больше и менялись они все чаще. Время, проведенное Эмилией в их комнате сводилось к утреннему часу сна до подъема. Смазливые, не блещущие ничем, кроме форм, барышни, раздражали белокурую одним своим существованием. Сама мысль, что такие глупые стервы касаются подруги — растравляла ей души и переливала негодование через край. Отвратительно. “Она не любит их, успокойся, - старательно уговаривал ее внутренний голос в голове, - это обычная физиологическая потребность. Ты же не запрещаешь ей есть и пить?” Иногда такое самовнушение помогало, иногда — нет. Время от времени ей казалось, что когда Эми обнимала ее, то представляла объятия других девушек. Тогда Джейн становилось неимоверно больно, ей сразу хотелось разрыдаться и убежать. Куда-нибудь далеко-далеко и, уткнувшись носом в колени, трястись в несмолкаемой истерике. Вместо этого она крепче сжимала плечи Уайт и с демонстративным безразличием отстранялась. От любви, как и до отчаяния идти не надо. Они живут в нас, пускают корни и растут, пока растем мы. Гулкое вечернее одиночество Джейн Кэролайн разбавляла занятиями в лаборатории, смешивая различные яды и представляла, как эти маленькие шалавы корчатся от действия снадобий. Учеба немного притупляла ее чувства, ревность в том числе, она не позволяла разлиться эмоциям дальше мысленных границ. И девушка до последнего считала, что не даст. Однако, желание обладать скатывается до обыкновенного желания: когда все остальное отступает на второй план, и человек видит лишь объект своего вожделения. Им был освещен выпускной класс — последняя запись «The End» в титрах.

Уайт поймали в сентябре. Беззащитная белизна тел, окутанная цветастыми халатами, и растерянные родные глаза. Старосте пришлось непросто, но она одержала и на сей раз победу. Стук сердца в висках и ложь в глаза. Им не привыкать. Неизгладимая морщинка залегла с тех пор на ее лбу, зато никто ничего не видел и ничего не знали. Вердиктом стала изоляция. Пройдет еще немного времени и девушек вернут в свои комнаты под строгий домашний арест. Спасена. Но долго ли это продлится? Сама жизнь хочет разлучить их, диктуя ранние браки по расчету. Их будущее теперь не пересечется. Животный ужас.

Именно он отражается в грязном месиве отражения. Страх, помноженный на горечь, что растоптал ее. Унизил и вбил гвоздья в запястья. Он не дал ей сказать, что она чувствует, он не дал ей переступить грань, заперев в клетке из воздвигнутых самой иллюзий! Именно он виноват в ее мучениях, пристыженных разводов от слез и невысказанном... Том самом, что забилось в ней апрельским днем четыре год назад - чувстве. Она никогда не отдавала отчет себе в этом. Неправильно, ненужно, так нельзя. Столько слов и ничтожно мало правды. Всякая подобная логика, сталкиваясь с фигурой Эмили Уайт, разбивалась на мелкие осколки. Голову пьянит, а душа... Уже давно, очень давно преподнесена в подарочной шкатулке.
Любовь. Впервые произносить это слово, смаковать и прятать, знать, что оно есть не только на бумаге, ощущать плотью причастность к ней и видеть только Ее. Перед лицом себя самой впервые сказать истину и не отказаться от этого. Больше — нет. Надежда покидает нас вместе с солнцем. «Ты мое золото, драгоценная звезда и центр вселенной. Ни на одну тюрьму не променять мне эту зависимость. Одержимость человеком, которую ни искупить — ни оправдать
Я больше не отпущу тебя.»