Тридцать второе февраля (готовое)

Формат документа: docx
Размер документа: 0.51 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


Константин Васильевич Чаюк
Тридцать второе февраля

Велика радость любви, но страданиятак велики, что лучше не любить вовсе.
Федор Михайлович Достоевский
Глава 1
Роман
Баллада о любви
– …Ну как там с деньгами?.. – Громко басил мужчина, говоря по телефону.
– …Галочка, ты щас помрешь! Кого я недавно встретила! Слушай… – Семенила какая-то смешная женщина.
– …Маску наденьте, пожалуйста!.. – Слегка недоброжелательно говорил кондуктор.
– …Извините, вы на следующей не выходите?.. – Какаято девушка спрашивала.
– …Ха-ха-ха!.. – Хохотала компашка молодых людей.
– …Обилечиваемся, пожалуйста!.. – Снова кондуктор.
Наши дни. Снежная, но осенняя пора (что для города в Сибири неудивительно). Тихо сыпался снег. Стоял поздний, холодный вечер пятницы. В это время Роман Константинович, как обычно, возвращался домой после рабочего дня. Возвращался или автобусом, сидя где-нибудь у окна и, уставившись в него, подпирая подбородок, наблюдал за безумным потоком жизни, погружаясь в омут мыслей; или пешком, следуя через раз разным маршрутом, ловля дуновение ветра, хлопья снега зимой, капли дождя. В общем, ощущая на себе все прелести природы и погодных условий.
Работал Роман Константинович учителем музыки в музыкальной школе (ДШИ № 6 имени О.Б. Кондрашевой по улице Хмельного Богдана дома 144). Ему действительно нравилась своя работа. Он любил музыку еще с юных лет и его мечтой была связать жизнь с музыкой. Позже к любви к музыке добавилась и любовь к детям.
Так получилось, что он не учился в музыкальной школе (самоучка), однако это не помешало успешно закончить местный музыкальный колледж, а затем и университет. Дальше без труда устроился на работу и вот уже на протяжении пяти лет занимается любимым делом. Все было хорошо: он редко сталкивался с трудностями, а если они и были, то решались без особых усилий.
Стоит отметить, что в школе его любили: кто-то больше, кто-то меньше. Коллеги, в основном женщины, чаще были к нему благосклонны: улыбались, кокетничали, оказывали знаки внимания. Скучно точно должно быть не было. Но, возможно, к их сожалению, Роман был к этому равнодушен. И иногда то ли из вежливости, то ли от некоего джентльменства отвечал им взаимностью или хоть как-то реагировал на их выпады вообще. Детям он, конечно, тоже нравился: был добр, когда нужно и строг, когда то требовалось. Хотя редкие происшествия все-таки имели место быть (ведь никто не идеален).
И вот детей он как раз любил искренне и у них все было взаимно. Со стороны могло показаться, что всю любовь и нежность он отдает детям. «А кому ее еще можно было дать?» – спрашивал Роман сам себя с тоской в минуты отчаянья. Любить ему было некого. А, впрочем, так ли некого? Ведь в школе было столько приятных кадров, да и не только в школе, а вообще: сколько было встречено молодых (и не очень), одиноких матерей, да и о коллегах нельзя было забывать. Но все это проходило мимо него, ведь он все-таки кого-то любил…
Роман Константинович – человек с большим сердцем. Он мог любить безумно, нежно, был страстным любовником, был очень чувственным, сентиментальным, романтичным. Если он кого-то любил, то только искренне и старался отдаться этому человеку как можно больше. А разлуку или какие-либо распри пережевал тяжело и относился к этому очень серьезно. Может даже принимая близко к сердцу. Но что поделать, таков он был. Всегда с упоением читал стихи, романы о любви, какой бы она в них не представлялась. И все перекладывал на себя, пропускал через все свое существо, переживая события и действия вместе с героями книг, нередко пуская слезу в очередной раз, а то и вовсе рыдая. Настолько его все трогало, а трагические сюжеты были ему особенно близки, потому что однажды в его жизни произошла как раз таки подобная трагедия, которую он переживает до сих пор. Говорят, что настоящая любовь бывает только один раз в жизни. Так у Романа в свое время и вышло как в строках у Есенина:

Кто любил, уж тот любить не может,Кто сгорел, того не подожжешь.
Он встретил Ее на первом курсе (когда Она тогда была на третьем) музыкально-педагогического колледжа, кажется, уже много-много лет назад. Сначала они переписывались и забавным было то, что он не знал, как Она выглядит и что из себя представляет, – а вот Она была о нем уже хорошо осведомлена и не один раз видела его. Виртуальное общение быстро перешло на общение вживую, примерно спустя неделю. И он до сих пор помнит этот день, этот момент, когда Она вошла к нему в кабинет. Двери отворились, словно роговые ворота́ и перед ним предстала Она. Боже, как он Ее с тех пор только не называл: и «Гений чистой красоты», и «Ангел, спустившийся с небес», и «Лучик света в темном царстве». Понятно, что он сразу влюбился в Нее (и так безумно). Впрочем, семя неведомой тогда любви поселилось в нем еще в милых переписках, которые он до сих пор с грустью и тоской перечитывает.
Первая встреча прошла на ура, они тогда болтали без остановки. С Ней он чувствовал такую легкость, полет, свою родственную душу… А после колледжа они вместе поехали на автобусе, ведь им было в одну сторону. Она тогда поехала по своим делам и вышла на остановку раньше, чем нужно было ему, – а он, следуя незримой любовной нити, вышел за Ней, чтобы хоть на минутку, но дольше остаться с Ней. Тогда, как и сегодня, стоял холодный вечер и тихо сыпался снег. Он проводил Ее до дома культуры сразу на остановке. Девушка это оценила. Потом они обнялись, и Она пошла по своим делам, а он все еще стоял, провожая Ее взглядом сквозь тихо падающие маленькие хлопья надежд. В этот момент Роман все понял, что влюбился окончательно и бесповоротно.
Далее все это только набирало обороты. Любовь крепчала, становилась больше, но невзгоды не заставили себя долго ждать. Оказалось, что у Нее уже был молодой человек, с которым Она долгое время встречалась. Но что же тогда у Нее было с Ромой?
Чтобы ответить на этот вопрос, возможно, не хватит сотен страниц и литров чернил. Также ничего не хватит на то, чтобы описать их необъятные чувства, их эмоции, все его и, возможно, Ее горе. Впрочем, Она и сама не знала, что с Ней происходило. Может быть любовь? Но как же! В нее Она не верила и говорила, что ее не существует, а если и существует, то это ничто или сплошное разочарование.
Они много раз сходились и столько же расходились. Но сколько еще было случайных и не очень встреч… Он все спрашивал и себя и Ее, мол: «Сколько еще должно произойти случайностей, чтобы они стали не случайностями?» И оба, хоть и по-своему, но горько переживали: сколько было пролито слез, а Роман и вовсе льет их до сих пор, а сколько признаний в любви от обоих, а сколько было поцелуев, ласк, безумной страсти ох… Хотя спали они лишь раз, но зато какой была та ночь… Она была не забываемой и он до сих пор ее припоминает.
Расставались они, как уже было сказано ранее, неоднократно. И, в конце концов, примерно перед Ее выпуском из колледжа они расстались окончательно. Впрочем, несколько раз еще встречались и между ними то и дело возникало что-то неловкое и непонятное. Бывало, что он, как и тогда, начнет открывать Ей душу, рассказывать, как он страдает: что жизни без Нее не видит; что больше его убивает не то, что Она его не любит, а то, что его сердце остается предано Ей; что он молит Бога даровать ему слезы, чтобы выстрадаться, чтобы стало легче, – но Она все отнекивалась. То Ей было неловко, а то Ее все вовсе раздражало. За это, как Она называла, «нытье» его временами не жаловала и говорила прямо, что настоящее мужики так не делают! А кто сказал, что мужчины не могу переживать так? Быть чувственными, нежными, страдать и рыдать. Это, казались, странные суждения, стереотипы, которые он хоть и не воспринимал всерьез, но это его в разной степени задевало: то бесило, то злило, то вгоняло в тоску или раздумья. Да кто это вообще придумал? Какая-нибудь жестокая и бесчувственная особа, у которой не было той самой любви, о которой мечтает каждая женщина? Но все равно, так или иначе, Она держалась подобного мнения.
Спустя еще какое-то время они вовсе прекратили встречаться: и случайно, и неслучайно. Иногда он думал: куда Она теперь, где, с кем, – но смысла в этом не было, была только тоска. Променяла ли Она судьбу на любовь без любви? Хотя в любовь, как было сказано, Она особо не верила и не понимала всего этого вообще, как и порой Романа. Однако отмечала то, что он очень много чувствует к Ней, что сильно переживает и действительно болен этим. Так или иначе, у Нее, будто на зло, по никому не известным причинам появился другой молодой человек, что, в свою очередь, тяжело переживал Роман. В конце концов, Она ушла, а может, уехала. И он бы поехал за Ней, стал бы искать ее… Но только где? Об этом не знали даже Ее редкие подруги, из которых он кусочками вытягивал информацию. Это были последние попытки, после которых он сдался и остался один. Как где-то говорилось, кажется, у Бунина: «…Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи… А потом выстрелил себе в виски из двух револьверов». Конечно, Роман так не сделал, но хотелось ему этого ужасно. Его держало лишь одно – мечта связать свою жизнь с музыкой. Но как он мучился… Ведь свои слова о любви, свое признание Ей он глаголом высек в граните и немедля забрал бы его с собой, в могилу, а на надгробии вырезал громогласную надпись: «Люблю! Люблю! Люблю!» Так он Ей и говорил. Но, увы, все четно.
Что же, вот она, какая эта цена за любовь? Горе, страдание, море соленых слез – это цена? Цена искренней, самоотверженной, безумной любви, которая так и не состоялась. Вот она преданность одной единственной женщине, лишь одному образу, которому не может быть подобия.
Такую цену заплатил Роман, и он был на это согласен. Все, чего он хотел – это любви. Даже там, где казалось, что не будет ничего, кроме боли, где сразу было видно, что все обречено на полный провал – он шел напролом, до конца: на град пуль, на ливень стрел, по минному полю путаясь и пробираясь через колючую проволоку. Кем он был? Камикадзе? Самоубийцей? Влюбленным, которому баллады стелили ковровые дорожки из нежных цветов и сулили любовь? Но кем бы он ни был, он стал тем, кем стал – мучеником.
А каково жить одним человеком и только для него? Хотеть видеть и слышать только Ее, когда нет больше милее и приятнее собеседника. И что, возможно, самое сложное и невыносимое – это хотеть только Ее тела, только Ее губ. Это гордо, невыносимо и страшно в одно время, когда тебя влечет и сводит с ума каждый миллиметр только Ее кожи, каждый изгиб только Ее тела, когда во всех фантазиях – Она. Сложно и то, что даже спустя столько лет он помнил вкус Ее сладких губ на своих губах. Он помнил Ее страстные поцелуи, укусы, теплые и нежные руки на своих руках, плечах, шее, груди – везде, где Она его касалась. А страшней, печальней и ужасней всего было то, что он Ее больше никогда не увидит, не услышит, не обнимет, не прижмет к своему сердцу, которому Она так дорога… Да хотя что там, бесценна! Она осталась так глубоко в нем, в его душе и сердце и даже в голове, из которой он отчаянно пытался Ее выкинуть. Только из сердца, увы, ничего не выкинешь. Вот он так и остался один, но с бесконечной любовью к Ней и избрал роль мученика дел сердечных. Знали об этой роли кроме самого Романа лишь немногие. Особо тонкими чувствами мало кто проникался.
После этого он так никого и не полюбил. Конечно, бывало, что он с кем-то встречался то от отчаянья, то от скуки, но к чему-то серьезному, взаимному, логическому это не приводило. Роман был переполнен тоской и любовью лишь к одной женщине. И эту любовь, всю свою нежность и истинную страсть деть ему было некуда: все это терзало его изнутри. Каждый день был борьбой с одиночеством, которое временами сводило его с ума. Оно одолевало его.
Друзей, кстати, у Романа практически не было, а потом они вовсе исчезли. Первое время он огородил себя ото всех. Он глубоко погружался сначала в учебу, а затем и в работу, чтобы хоть как-то пережить эти муки и остаться в своем уме.
И как раз с учебой и работой все было хорошо. Бывало трудно, что-то не получалось, но в конце концов все вставало на свои места. Свою любовь и нежность он дарил детям. И, конечно, в силу своего некоего джентльменства, патологической любви к прекрасному полу, к их улыбке, к блеску их глаз, к их голоску женщин он все же не оставлял без внимания, – но в то же время все ему были безразличны. Этим Роман Константинович и жил долгие годы.
Ночной кошмар!
И вот, в это самое время Роман Константинович уже не спеша приближался к своему дому. Он оглядывал окрестности, свой двор, улицу, деревья рядом, фонарные столбы, линии электропередач, окна домов, в которых горел свет и где то и дело за светящейся тканью мелькали темные фигуры разных пропорций. Все его как бы завлекало и интриговало. Смотрел он и на клумбы с хризантемами около подъездов, которые, увы, в такую пору уже не росли. Ему нравились цветы, а более всего ромашки и хризантемы. Как раз у своего подъезда он и посадил хризантемы всех цветов, которые смог найти. Сделал он это довольно умело, ведь не зря он когда-то подрабатывал в цветочном салоне в своем городе. А ромашки иногда покупал себе сам, если их кто-нибудь не дарил, например, коллеги по работе. Сначала, что продавцы в магазинах, что коллеги удивлялись подобному и даже посмеивались, но потом прониклись и сочли это довольно милым и трогательным.
Налюбовавшись по дороге домой всеми красотами он уже заходил в подъезд. А вообще… иногда он мог и не заходить домой сразу по прибытию. Он мог еще сесть на лавочку под окнами, посмотреть на звезды, помечтать или просто перевести дух. Но сегодня был не тот случай. Роман уже ступал по ступенькам, так медленно и расслаблено, однако, каждый раз его ноги тяжело грохались на бетон.
Так он шел до второго этажа. Подходил к двери, доставал ключ, отпирал дверь, заходил, закрывал дверь, включал свет. Электричество поднимало занавес, за которым была спрятана небольшая, но просторная квартирка с косметическим ремонтом. Все как у людей, простых крестьян (если так угодно): прихожая, уборная, ванная комната, кухня, большая жилая комната, которая делилась на две небольшие, где в одной спальня, а в другой зал. Квартира была обставлена симпатичной мебелью цвета, что называется, «старенького бабушкиного шифоньера». Все по-простому, по-деловому, по-холостяцки. Особого внимания могли заслуживать музыкальное оборудование и книжный шкаф в зале, где можно было найти книги таких прозаиков, поэтов, как: И.В. Гёте, И.А. Бунин, А.И. Куприн, А.Н. Островский, А.С. Пушкин, Ф.И. Тютчев, В.Я. Брюсов, В.В. Маяковский, С.А. Есенин, В.С. Высоцкий (ну и другие «не удостоенные»).
Но это не важно… Роман в тесной прихожей снимал черное пальто, вешал его на крючок, снимал обувь, уходил дальше в комнату со своей большой черной кожаной сумкой. Вставал перед зеркалом, где отражался высокий, худой, но плечистый молодой человек (несмотря на хороший такой возраст), казалось с длинными руками и уже точно длинными пальцами. Кожа его была бела будто мел, а лицо имело вытянутую, острую форму и было гладко выбрито. Еще оно казалось очень юным и изображало тоскливое и грустное выражение, а может и щадящее. Он был с длинноватыми черными волосами (примерно до подбородка), с густыми бровями и носил круглые маленькие очки, через призму которых виднелись темные глаза. Часто люди подмечали, что он чем-то похож на Джона Леннона. Одет в голубые джинсы и белую рубашку навыпуск: вроде и по-деловому, а вроде и нет.
Но надо было переодеться. Переодевался он преимущественно в халат (то, что нужно для уюта, по-домашнему). Для этого он заглядывал в шкаф с одеждой, где на вешалке должен был висеть халат. Но вешалка была, а халат нет. Скорее всего, переложил куда-то в другие полочки после стирки. И правда, немного поискав, он нашел халат ниже, в шкафу, в другом отделе, делившейся на две секции: с какой-то одежонкой и каким-то хламом, безделушками, которые зачастую было просто лень убирать в подобающее для них место (но Роман все равно предпочитал хаосу порядок). Он, стало быть, потянулся за халатом, но его вниманием завладел игрушечный пистолет, лежащий не слишком далеко, не слишком в углу, не слишком не на виду, где так же рядом с ним раскинулось несколько пулек на присосках. «Откуда это?..» – подумал Роман, а потом многозначительно добавил: «Ах да, кажется, припоминаю?..» Это был игрушечный пистолетик, который он когда-то купил в местном супермаркете в игрушечном отделе. Вообще, он купил его только ради спонтанного и единичного увеселенья, когда один раз ему стрельнула (ха, «стрельнула») в голову шальная мысль. Просто решил пострелять дома. Однако как-то раз на работе пистолетик пригодился для одной из музыкальных сценок (было что-то вроде утренника для детей): шериф спасал красавицу от бессовестных бандитов под небольшую рок-н-рольную пьесу (дети тогда были просто в восторге).
Наконец, Роман переоделся, а после решил включить музыку. В этом смысле он был довольно разнообразен: слушал классическую музыку, рок, блюз, джаз, очень любил романсы на его любимые стихи. В этот раз ему захотелось переслушать романс «Мне грустно» на стихи Лермонтова.
Пока играла музыка, он быстро шел принимать душ. Потом шел на кухню и наливал себе чаю. Ел он, кстати, мало и нечасто, явно манкируя здоровому приему пищи (он потерял большой аппетит и скорее всего из-за этого и был такой худой).
Так вот… Присаживался он в небольшой кухне у окна: аккуратно бросал свое тело на большой деревянный стул со спинкой, брал в руки кружку и не спеша попивал черный крепкий чай без сахара, прислушивался к музыке где-то на фоне, глядел в окно, думал о чем-то своем. Например, о недавно прочитанной им книге. Он, кстати, довольно много читал, и ему это нравилось. Он находил чтение занятным, и временами это спасало его от одиночества (если не усугубляло и без того не самое лучшее положение). Отчасти от этого Роман был смышленым, рассудительным, спокойным, воспитанным и образованным.
После чаю он мог пойти немного поработать: напечатать ноты, подготовиться к последующим занятиям, помузицировать. Но не слишком громко, ведь время к такому моменту уже было позднее, и соседи порой ругались, а иногда лучше вовсе не стоило играть или петь. К слову, играл он на классической гитаре – это был его любимый инструмент. Еще неплохо владел фортепиано, которого, к сожалению, в квартире не было, но был синтезатор.
Только на сегодня ему всего расхотелось: тоска и одиночество в этот вечер надавили на него сильнее, чем, скажем, пару дней назад и на эту ночь было решено себя не обременять.
Роман готовился ко сну. Везде выключал свет, убавлял громкость проигрывателя, но не стал выключать музыку совсем: иногда он засыпал вместе с ней. Теперь уходил в спальню (одиночную камеру, где царила вечная весна). Ложился в достаточно просторную, пустую и холодную кровать. Сначала на спину, потом на бок, не закрывая глаз: взгляд устремлялся куда-то и никуда одновременно – взгляд на тысячу ярдов. Лицо в этот момент выражало безразличие, а глаза смятение. Депрессия? И правда, он находился в очень глубокой депрессии, глубину которой порой сам не осознавал. В эти минуты, как и во многие другие, ему было очень одиноко. Он часто думал о смерти, о том, что там, что будет после того, когда он умрет, куда он попадет. С такой же частотой он думал и о суициде.
«Суицид! Пусть будет легко!» – мелодично пропевал Роман в своей голове с насмешкой, когда ему становилось совсем худо. И свое самоубийство он представлял в ярких красках, каждый раз стараясь выдумать что-нибудь эдакое. Конечно, классика жанра – петля, и он уже очень давно ощущал ее на своей шее, ведь с каждым днем без Нее она затягивалась все туже: оставалось только сорваться вниз со стула или тумбочки на чем бы он не стоял. Наглотаться всяких разных таблеток – своеобразный пузырек с ядом. Может быть, вскрыть вены? Но это казалось таким инфантильным… Думал он и о выходе между девятым и первым этажом какой-нибудь многоэтажки: поэтому иногда жалел, что живет всего лишь на втором этаже. Он бы наверняка сломал себе чтонибудь, стал инвалидом колясочником, но это совершенно не то, да и добить себя было бы трудно: попробуй потом еще раз залезть на подоконник и снова спрыгнуть; не повезет, и во второй раз уже точно будешь навсегда прикован не к креслу, а к кровати. Вишенкой на этом суицидальном торте был излюбленный многими героями способ избавления себя от жизни, который так часто встречался Роману в его любимых романах – самоубийство посредством выстрела в голову.
И сколько же было таких избранных и опьяненных. Например, Желтков – славный малый. Но Роман даже и не думал сравнивать себя с ним: ведь при одной такой мысли он не то конфузился, не то стыдился, будто считая себя не достойным такой чести. А юный Вертер – бедняга. Сколько же ему пришлось вынести (впрочем, как и Желткову): как он страдал, какая была пропасть ох… И ведь тоже застрелился, а сколько еще он мучился, задыхаясь и кряхтя лежа на полу, в своей комнате, в лужице собственной крови. Одна был проблема – достать пистолет. Роману казалось, что каких-то несколько сотен лет назад сделать это было бы гораздо проще.
В конце концов, вдоволь накормив себя подобными мыслями, наступала стадия беспокойного засыпания, когда он то и дело ворочался, а иногда со злобой и тяжелым, резким выдохом воздуха из носа, открывал закрытые глаза, если они были закрыты, приподнимался, а затем переворачивался на другой бок и снова пытался заснуть. Такие явления были частыми, и эта ночь была в очередной раз очень беспокойной. Даже казалось, что беспокойнее, чем ранее. Впрочем, так он думал каждый раз, но сегодня было действительно что-то особенное и невообразимое. Роман стал вспоминать и ворошить все прошлое до мельчайших подробностей: каждое действие, каждое слово. Скоро на глазах накатывались слезы. Он старался сдерживать их, но не смог и стал, стараясь как можно тише, плакать. Он лежал на спине, потом перевернулся, уткнулся в подушку и начал выть в нее и скулить, чередуя со стискиванием и скрежетом зубов. Потом стал ворочаться в разные стороны, схватив себя обеими руками. Со стороны это было похоже на агонию. Хотя чего уж там, это и была самая настоящая агония. На заднем фоне тем временем еле-еле можно было разобрать слова из музыки (того самого романса):
Мне грустно, потому что я тебя люблю,
И знаю: молодость цветущую твою
Не пощадит молвы коварное гоненье.
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно... потому что весело тебе.
И все почему? Почему? Особенный день? Белая курица стала черной и снесла золотое яйцо? Ах, если бы это было так. Но, увы, нет. Это был тот самый день, когда Роман и Она впервые познакомились, когда Она впервые ему написала – четырнадцатое октября.
«Четырнадцатое октября…» – эхом звенело в голове Романа. Это звучало смертельным приговором, как будто он стоит на суде, а ему кричат, стуча молотком правосудия: «Виновен! Виновен! Виновен!» Роман же, в свою очередь, кается, плачет: «Люблю! Люблю!» А ему все кричат: «Виновен! Виновен!» Затем начинается безумный, неостановимый поток мыслей, где новая мысль наступает на пятки еще не закончившийся. Между ними завязывается ожесточенная борьба, где каждая хочет разрешиться, но этому не суждено сбыться. И тому, в чьей голове идет такая борьба сулят одно – мученья. Среди этого воя можно было разобрать еще кое-что – извечный вопрос: «Почему?» Роману казалось, что он видит Ее, слышит, может дотронуться, но в следующую секунду Она исчезает. Потом опять появляется, и он тянет свои руки к Ней, а Она тянет свои руки к нему, но перед самым касанием Она резко и с испугом сдергивает их и бежит прочь. Это невыносимо… невыносимо! Он слышит ели разборчивые слова, но не может понять, кто их говорит: «Я… тебя… лю…» Последнее слово обрывается, но Роман будет терзать себя тем, что будет додумывать его дальше. Окажется ли он прав в том, что он додумает? Принесет ли это утешение, а может конец страданиям? Кто знает, кто знает… Последним было пришедшее сообщение от Нее. Она пришла? Она здесь?
Но, то ли это был ночной кошмар, то ли сладкое мгновение – пришел конец. Роман пробудился от беспокойного кошмарного сна: быстро открыл глаза, в которых появился блеск, резко повернулся в сторону, где оставлял телефон, протянул к нему руку, чтобы включить и посмотреть действительно ли Она ему написала или это была злая шутка, сладкая ложь пошатнувшегося разума. И он в это поверил, он всегда в это верил, но (очевидно) напрасно – то было пусто, решительно ни-че-го. Нужно ли говорить, что он был и без того расстроен.
Доброе утро, о дивный мир!
Роман уже совсем проснулся. Встал тогда, когда солнце поднялось высоко. За окном было свежо. Там слегка заснеженными метелками раскинулись деревья, отдаленно слышались голоса людей, а улица была погребена под прахом отрадных ожиданий. Наступили выходные дни, которые он не любил, ведь делать на них было нечего, потому что все уже было сделано заранее. Да, Роман так отвлекался на работу, что выполнял свой план на несколько дней вперед и потом ему было решительно нечего делать. Он старался занять себя чем угодно. Например, в эту субботу запланировал поход в городскую филармонию, в органный зал, где должны были играть Баха. И, кстати, шел он один.
Концерт начнется только в пять часов вечера, а пока Роману нужно было чем-то себя занять. Он уже успел заправить постель, сходить умыться в ванную, поставить греться чайник. Ночью музыкальный проигрыватель выключился сам, но сейчас он не стал его включать – решил сыграть что-нибудь сам сидя на кухне в ожидании чайника.
Он сходил в комнату за гитарой, вернулся, приоткрыл окно, сел у него и начал наигрывать мелодию, сочиняемую на ходу. Инструмент пел светлую, воодушевляющую, но немного грустную мелодию в мажорном ладу как раз подходящую для этого утра. Мелодия двигалась то вверх по звукоряду, то вниз, металась из стороны в сторону, ища выход, куда же ей разрешиться. В конце концов, мелодия в темпе поползла наверх к солнцу и закончилась так же, как и начиналась, но в октаву.
Тем временем чайник уже закипел. Роман отложил гитару и стал наливать чай. После всех приготовлений он сел туда же, где недавно сидел с гитарой.
– Какое прекрасное утро! – Сказал Роман Константинович легким баритонистым голосом вслух сам себе. – Доброе утро, о дивный мир!
Он сделал несколько глотков и заговорил снова.
– Как самочувствие? – Выкинул он в воздух будто бы не для кого, а потом сам же ответил: – Где-то в диапазоне между отчаяньем и надеждой!
Такие перформансы случались часто даже на публике. И да, в школе и в обществе разговоры Романа самого с собой были частым явлением. Смотрелись они всегда комично и могли знатно развеселить окружающих. Чувство юмора у Романа, к слову, было на удивление хорошим, если не смотреть на то, что творилось у него внутри. Он мог шутить мрачно, с чернухой, пошло, мило, безобидно или просто весело. В общем по-разному. И это может быть странно, но на публике он старался вести себя так, как будто его ничего не тревожит и не обременяет. Однако зачастую в его выражении лица можно было уловить грусть или этому подобное, а в глазах тоску. Но никто не видел в этом чего-то серьезного или трагичного: даже наоборот как бы подмечали, что это ему к лицу и что это его как-то романтизирует.
Кстати чай Роман уже допил и собирался приготовить яичницу с колбасой и дольками помидоров. И пока он кашеварил, то успел включить музыку в проигрывателе (чтото из джаза). Вернувшись на кухню, стал двигаться в ритме музыки и не прекращал готовить. Ему было весело и задорно. Ну а после всего он сел завтракать, хотя скоро уже можно было обедать.
Роман сидел, думал, снова воображал, как просыпается рядом с той женщиной, которую любит – и которая, в свою очередь, любит его. Представлял он и то, как они вместе готовят завтрак, как смеются и улыбаются друг другу, как в перерывах между готовкой еды они то и дело приобнимают друг друга, целуют в щеки, в губы; а после всего они могут завести уже осознанную беседу так, чтобы их ничего от этого не отвлекало; а потом можно было уйти в спальню и лежать вместе, болтать или просто мило дурачиться. Конечно же, там, где он представлял женщину, был образ той самой Девушки, которую он до сих пор любил и недавно видел во сне.
Так, уже не юный мечтатель даже не заметил, как за это время прошло почти полтора часа, и как он успел перебраться из кухни в спальню на свою кровать. Он взглянул на часы и понял – пора собираться в филармонию.
Кто старое помянет…
Как гласит одна известная китайская мудрость: «Зачем идти, если можно ехать» Вот Роман и поехал на автобусе. Он, как обычно, сел у окна и тупо (или задумчиво) смотрел в него, наблюдая за сотнями пробегающих мимо огоньками, человечков. Вместе с этим предвкушал сегодняшний концерт, попутно зарываясь в свои мысли, где попрежнему не было ничего хорошего. Он вспомнил один давний случай с той самой Девушкой.
Еще в колледже, Роман купил два билета на концерт: себе и Ей. Играли брат и сестра: дуэт из гитариста и пианистки. Концерт прошел хорошо, музыка была хороша, но в тот вечер в зале чего-то не хватало – это Она… Он звал Ее, взял билеты для двоих: место на балконе, где как раз стояли два кресла рядом друг с другом. Но в день концерта Девушка отказалась от похода, мотивировав отказ какимито семейными проблемами (хотя оба они понимали, что этими проблемами был Ее тогдашний молодой человек). Она сказала: «Я не могу, у меня семейные дела. Позови другую девчулю. Я буду не против.». Эти слова тогда были как ножом по сердцу, но он проглотил и это и все-таки пришел к Ней (Она жила не так далеко от его общежития при колледже). Шел Роман быстро, через сугробы, злясь и пыхтя от напряжения. Пришел. Тогда Она даже не вышла к нему, а передала свой билет через окно – это было еще хуже. Он тогда сильно разозлился и обиделся на Нее: ведь в который раз Она избегала его и пренебрегала им. Он был в смятении, подавлен, разрушен в очередной раз. Ему пришлось ехать одному, ведь больше он никого не хотел видеть. И  там, возможно, к счастью, ему в какой-то степени повезло. Роман взял с собой два билета в надежде на то, что Она всетаки опомнится и приедет, – но, увы, Она не приехала. Вместо этого там он встретил одногруппницу, которая тоже приехала на концерт. К слову, она была не одна и не только из его группы: туда приехали музыканты со всех учебных заведений города. Он вкратце рассказал ей о случившемся и ей стало его жаль. Они вместе шли на балкон: ее место тоже было там, но гдето в другой стороне. Роман подошел к своему месту, где стояли два кресла и оба в уединении от всех: с них открывался отличный вид на сцену. Он все думал по дороге туда: что будет с ним, когда он увидит одно пустующее кресло, где должна была быть Она? Думал, заплачет. И хоть тогда это показалось ему чересчур сентиментальным, инфантильным, но подойдя к креслам с одногруппницей – он резко заплакал. Роман быстро сел на кресло, закрыл лицо руками и стал плакать. Его подруга была в шоке и сразу же села вместе с ним, чтобы успокоить, утешить его. Так она сидела весь концерт. Кто знает, что было бы с ним там и что́ после, если бы не его подруга. Тогда все обошлось без жертв.
Когда Роман вспоминал об этом, то слезы наворачивались сами по себе. Но рыдать сейчас было некогда, да и не в таком месте: он почти приехал и, как обычно, заранее.
Вышел Роман на положенной остановке и не спеша побрел до филармонии. По пути, проходя через пешеходный переход, на слегка заснеженной улице ему встретилась какая-то молодая парочка: парень и девушка, так гармонично связывающиеся друг с другом.
Роман шел немного позади них, а они шли впереди, взявшись под руки. Они о чем-то болтали и в промежутках оба непринужденно смеялись. Внутри у Романа в этот момент что-то зашипело и закипело. Что это? Зависть из-за того, что у кого-то, быть может, есть искреннее счастье, а у него нет? Злость из-за того, что не смог забыть ту, которую так любит и так и не начал жить новой жизнью? Ненависть, отвращение к незнакомым ему людям, но таким счастливым хотя бы на первый взгляд? Роман был растерян и в недоумении. Он видел, как никто никого не скрывает и никого не боится; как влюбленные могут свободно гулять, держаться за руки не боясь, что их кто-то увидит, будет осуждать обоих и другие неприятные вещи; у этой пары не было того партизанства, которое было у Романа с его Любимой; этой паре не нужно было прятаться по кабинетам или у некоторых друзей, чтобы побыть вдвоем, и чтобы никто не узнал об их любовной связи – они были счастливы здесь и сейчас. Парень, который шел вместе с девушкой, явно был не третьим лицом в чьих-то отношениях: не оставался где-то там, на ненавистных задворках. Того же и хотел Роман: любить и быть любимым.
Значит завидовал? Да, определенно что-то такое было, но в то же время он был рад за них и хотел, чтобы у них все было хорошо. Его действительно радовали подобные пары, он ими умилялся и в какой-то степени переживал за их счастье. Ему хотелось, чтобы хоть у кого-то была такая же большая и сильна любовь, как и у него, но только в действительности, а не в вечных мечтах.
Через дорогу тем временем виднелось большое белое здание – городская филармония. Вот он вошел в нее (не забыв, конечно, надеть маску), а там высокие потолки, колонны, белые и бирюзовые стены, люстры с лампочками в виде свеч под потолком. На входе с ним любезно поздоровались. Он показал билет. Прошел в гардероб. Тут разделся, передал свое пальто гардеробщице, а та с ним тоже любезно поздоровалась, дала номерок и забрала пальто. Потом он подошел к рядом стоящему зеркалу, посмотрелся в него, как выглядит, опрятен ли (в такомто месте). Оделся Роман строго: черные туфли, черные брюки, белая рубашка.
Тут он подумал, что до начала было бы неплохо сходить в уборную. Так и сделал. А пока ходил, то надоумил себя, что может встретить кого-нибудь из школы, ведь среди его коллег не только он интересовался концертами. И в самом деле, так и вышло.
Когда Роман рассматривал висящие картины и портреты, развешанные по филармонии, то встретил Наталью Владимировну: преподавателя по сольфеджио. Чудная молоденькая девушка лет тридцати, которая всегда была божьим одуванчиком. Телосложением чуть плотного, с коротенькими, но кудрявыми светлыми волосами. С круглым лицом, серыми глазками, а также с черной небольшой родинкой над верхней губой на правой стороне лица. На шее спущенной с лица была маска. Одета в вечернее платье серого цвета и такие же туфли.
Наталья Владимировна, увидев знакомое лицо, спешным шагом зашагала в сторону Романа Константиновича.
– Добрый вечер, Роман Константиныч! – Крикнула она высоким голосом все еще спешно идя к нему.
– И вам здравствуйте, Наталья Владимировна! – Ответил он ей и сделал пару шагов в ее сторону.
Они обнялись и, не закончив этого, Наталья вежливо поинтересовалась у Романа:
– Как ваши дела?
– Ох, даже не спрашивайте. – Улыбчиво отмахнулся Роман. – Весь в работе, да в работе. А вы как?
– У меня все хорошо, все как обычно: работа, дом, семья. Вот выбралась на концерт. Так захотелось послушать органную музыку вживую, а это нечастое удовольствие, знаете ли! – Наталья проронила пару смешков. – Жаль только, что без мужа. – С легкой досадой добавила она.
– Знаю, знаю, про орган-то: поэтому я и здесь. А с мужем что, занят?
– Ох, – тяжело вздохнула Наталья, – работа же у него такая: врач скорой помощи. Против ничего не скажешь, а тем более при нынешнем нашем положении… Вы, думаю, сами все хорошо знаете. Я Родю понимаю. – Проговорила она с той же досадой.
– Ночное дежурство, да? – Утешительно спросил Роман, положа руку ей на плечо.
– Угу, – промычала она, – скорее вечернее.
– Ну что поделать – пандемия дело такое. А вы не расстраивайтесь, в следующий раз обязательно сходите вместе.
– Да, он обещал… Хорошо, что ночью он уже приедет, и мы точно найдем время друг для друга… – Наталья ненадолго задумалась. – Ну а вы что, Роман Константиныч, привели кого с собой? – Вдруг резко оживилась и игриво спросила Наталья.
– Да нет, что вы, один. – С расстановкой и чуть улыбаясь, ответил он.
– Эх, Роман Константиныч! Такой мужчина, а все будто бы в девках! – Смеясь, сказала она. – Простите… – Посмеиваясь. – То ли вы никого не ищете, то ли вас никто не берет, – а последнее совершенно незаслуженно и несправедливо, прошу заметить! – Шутливо грозя пальцем.
– Эх, если бы все было так просто, Наталья. А может это я все перебираю, да никак выбрать не могу… – Задумчиво сказал Роман.
– Ой, знаете, как говорят: лучше быть с тем, кто тебя любит. По аналогии: стерпится – слюбится.
– Да слышал я такое, даже пробовал раз, – но ничего не вышло. Да и не верю я. Возможно, я для этого еще слишком молод, чтобы любить без любви.
– О да, в этом точно что-то есть. Я, честно признаться, тоже в это не верю… – Произнесла она, немного сконфузившись.
– Ну, вот и я о том же. – И выдержав короткую паузу, Роман спросил: – А вы своего мужа любите? – Прямо в лоб говорил он Наталье, что та даже немного испугалась.
– Люблю, конечно! – Воодушевленно сделала заявление Наталья. – Я жизни без своего Роди не знаю… – Мечтательно сказала она, подняв голову вверх, а руки опустила вниз и сделала из кистей замочек, немного помяв его.
– Такие, как вы – дорогого стоите. Да что там, пожалуй, бесценны, – очень важно заметил Роман, – да еще и так красивы!
– Ой, ну что вы… Полно вам! – Засмеялась и слегка засмущалась Наталья.
Тут они оба обратили внимание на часы, висящие на стене, показывающие, что через каких-то семь минут заиграет маэстро… Пора!
Наталья и Роман поспешили в зал занимать свои места. Они не договаривались заранее, но так получилось, что их места находились друг от друга на расстоянии двух кресел. Они сели каждый на свое место и стали ждать, пока подойдет народ.
Роман осматривал большой глубокий зал, сцену, где стояла ужасно больших размеров махина (орган), с кучей торчащих из нее страшных труб, всяких ручек и изобилием клавиш как на клавиатуре, которых было несколько стоящих по вертикали, так и на полу под ногами. «…Сколько же нужно мастерства, чтобы управиться с таким инструментом? Или нужно быть осьминогом…» – Подумал Роман. И может это будет глупо или странно, но отчасти инструмент даже пугал его. «…Таким инструментом только умертвлять, да дорогу в могилу заказывать…» – Думал он снова. Складывалось такое впечатление, что скоро на сцене разыграется какая-нибудь трагедия, что кого-нибудь похоронят под аккомпанемент «страшного инструмента».
…А вот народ уже подошел, и так вышло, что те пустые места остались незанятыми. Поэтому Наталья Владимировна решила сесть вместе с Романом. Он не стал отказывать. Так прошло еще немного времени и концерт начался.
– …Уважаемые посетители! Просим вас соблюдать масочный режим (ну и все в таком духе)… – Очень деликатно говорил мужчина через динамики, висевшие в зале.
Трагедия маленького человечка
Прошло уже чуть больше полутора часа с начала концерта. Было ясно, что он подходит к завершению. Органист играл отлично. Видно, что он отдавался процессу полностью; видно с какими глубокими чувствами он играл, будто писал всю музыку сам совсем недавно и переживал все это на собственной шкуре.
Музыка же была действительно оглушающей: орган ревел, гудел, от чего дребезжали окна, стекла, кресла, ходуном ходила вся фурнитура, весь зал и даже публика дрожала и преклонялась перед этим страшным, но могучим инструментом. Последним, что играл музыкант, было «Токката и фуга в ре минор». Пожалуй, это было одно из самых захватывающих произведений в этот вечер.
Что Роман, что Наталья, что другие люди в зале слушали все с придыханием. Роман уже слушал ее ранее, но вживую на органе никогда. Для него это был очень волнительный момент: он чувствовал каждую ноту и каждый аккорд своим телом и душой, его пробирало до самых глубоких глубин. В этой музыке он уловил трагедию, трагедию любви.
На протяжении всей композиции ему представлялся маленький, но горячо и безумно влюбленный человек. Роман видел и чувствовал, как он бежит по этой трагичной любовной линии к своей Любимой и с каждым шагом ему становится все труднее и больнее. Он представлял, как этот человечек натыкается на острые ножи, перепрыгивает через пропасть, путается в колючей проволоке, а потом выпутывается и бежит дальше. Этому человечку нужна любовь, ему нужно одно – это Она и он готов пойти ради Нее на все: на мучение, страдание, даже смерть. А Она, в свою очередь, казалась все дальше от него… Но человечек все бежал, бежал и бежал сломя голову. Так ли это было нужно? Стоило ли это того? Скорее человечку, как и Роману, было решительно все равно. Они избрали свою участь – любить до конца только одну Женщину. Человечек, как и Роман, хотят искренне любить и обладать Ею чего бы это ни стоило. И вот уже практически в самом конце композиции, на последних аккордах и нотах маленький человечек делает последние шаги, последние выпады, прыжки в сторону своей Любимой. Она, кажется, так близко и осталось только протянуть руки и все, вот Она. Но тянет ли Она свои руки к этому человечку? Роман не знает, что об этом думать. От одной только подобной мысли ему становиться и тошно, и больно, и ком прибивает к горлу. Хочется кричать и плакать.
Звучат последние ноты и аккорды. Все рушится. Какая трагедия. Маленький человечек падает в темную пропасть, в глубины глубин. Он тянет руки наверх, но их, увы, никто не берет в свои. А он все падает, падает и, задрав голову к верху, смотрит туда наверх с какой-то последней надеждой, что сейчас его кто-то вытащит и спасет от этой страшной гибели, что это будет Она, – но нет. Маленький человечек падает и погибает страшной и одинокой смертью, а в этот момент, в зале, музыкант держит устрашающий аккорд на клавишах страшного и величественного инструмента.
Музыка затихает. Наступает оглушительная тишина, на которую в следующее мгновение обрушивается буря аплодисментов стоя и криков: «Браво!» Маэстро встает и раскланивается. Кто-то бежит к нему дарить цветы, а ктото просто так и стоит и аплодирует в неописуемом восторге. Одним из таких людей был Роман, у которого на глазах выступили слезы, а в его душе бушевал ураган самых разных эмоций и чувств. Он достал из кармана платок и стал подтирать скатывающиеся по щекам слезы. Наталья это заметила, но пока что ничего про это не сказала, а только молча изумилась такому тонкому чувству искусства.
Роман и Наталья покинули зал, вышли к гардеробу. Там (как это обычно бывает после окончания концерта или любого другого выступления) толпится куча народу, да еще стоит громкий гул голосов людей, очень бурно обсуждающих сегодняшний концерт и делящихся своими впечатлениями. Среди них были и Роман с Натальей, но они решили не толпиться в очереди, а остались ждать в стороне, пока вся гулкая масса рассосется сама собой.
Идя в гардероб, они уже переговаривались между собой, и Наталья снова начала повторяться:
– …Я повторюсь снова, простите, но Боже, это было просто великолепно, шикарно! – С восторгом говорила девушка.
– Да, абсолютно точно, я полностью с вами согласен! Это было филигранно, я в неописуемом восторге!
– Как я вас понимаю, Роман Константиныч…
Они оба некоторое время помолчали, а потом Роман сказал:
– О, кажется, в очереди стало свободно. Я схожу за вещами. – Обратился он к Наталье, предлагая остаться той посидеть, отдохнуть на скамейках пока он сам принесет все вещи.
Наталья была польщена и согласилась дать свой номерок ему. Так Роман оперативно забрал вещи и принес их ей. Потом они не спеша одевались, попутно болтая о том о сем.
Далее они вышли на улицу, где уже стояла темнота и понемногу сыпался мокрый и холодный снег. Складывалось такое впечатление, что кто-то плачет. Может быть дождь начал идти?.. Вообще, иногда казалось, что в этом городе всегда (зимой) идет снег: как только не выйдешь на улицу, – то снег. В общем, коллеги решили надолго не задерживаться и собрались сразу разъезжаться по домам. Конечно же, Роман предложил проводить Наталью до остановки и посадить на автобус. Та уже не знала, куда ей деваться от такого внимания, но не стала отказывать и была еще раз польщена обходительностью и трепетностью, казалось бы, к мало знакомому и ничего не значащему человеку.
Пока они шли, Наталья Владимировна стала расспрашивать Романа Константиновича:
– …Знаете, Роман… Можно просто Роман?
– Конечно, Наталья. Все-таки не чужие люди.
– Ах, хорошо… – Заулыбалась она. – За все то время, пока я работала с вами я и не знала, что вы такой… Что вы настолько… чуткий, чувственный. И не только по отношению к музыке, а вообще…
– Так ли не знали?
– Ну да, просто как-то до этого момента не довелось. Я, конечно, представляла, предполагала, считала, да и все мы вас считаем крайне положительным человеком, но мы… Я не могла представить, что вы такой, настолько… А сейчас я увидела все вживую и для меня это просто удивительно. Как бы мне хотелось рекомендовать вас всем одиноким женщинам, которые так жаждут такого внимания и обращения к себе… А как вы любите я и представить уже боюсь…
– Правильно, бойтесь. Лучше не надо об этом воображать. – С холодностью ответил Роман.
– Простите, может я сказала что-то лишнее…
– Нет, ничего. Все хорошо.
– Наверное, я не знаю, о чем говорю, да? Вы сказали это не просто так…
– Возможно. Не забивайте этим свою светлую и прекрасную головушку, Наталья.
– Ах, да что вы… Но неужели вы никого не любите или вам никто не нужен? Неужели вы никому не нравитесь? Как вас может кто-то не любить? Кому может быть не нужно то, что вы можете дать? Я думаю, что все это не справедливо по отношению к вам точно.
– Я тоже иногда об этом думаю, – но смысла в этом нет никакого.
– Ох, кажется, я начинаю что-то видеть: что-то такое, что пугает меня… Мне вас жаль, Роман. Я искренне желаю вам всего хорошего, и найти покой в этом мире. – Говорила Наталья, когда вместе с Романом подходила к своей остановке.
– Спасибо, спасибо. Но жалость мне ни к чему.
– И все же я желаю вам всего хорошего.
Наталья вдруг огляделась и увидела свой автобус.
– Мой автобус! – Крикнула Наталья.
Они оба обнялись на прощание.
– Спасибо вам, Наталья, за вашу компанию и теплоту, что дали мне в этот холодный вечер. Я сохраню все до конца этого дня и до утра.
– Ох, всегда пожалуйста, Роман. Вам спасибо за все. Не болейте!
Наталья побежала к автобусу, а потом, уже на пороге, развернулась, оглянулась назад. Роман все еще стоял, провожая ее взглядом. Она этого не ожидала. Послала ему воздушный поцелуй, который он поймал и с улыбкой прижал к сердцу. Наталья, улыбнувшись, зашла в автобус и уехала.
Сразу, когда Наталья скрылась с глаз Романа, то он убрал улыбку с лица. Что-то закипело в нем и снова зашипело. Он начал злиться ни с того ни с сего. И к чему был этот разговор он не мог понять. «…жаждут такого внимания… …а как вы любите… …представить уже боюсь… …несправедливо… мне вас жаль…» – все это обрывками звучало в голове Романа, пока он шел на остановку и ехал домой в автобусе. В справедливости ли дело? Наталье об этом судить? Нет, и о нет. Любовь несправедлива, любовь беспощадна, любовь – это что-то нелогичное, эфемерное, не поддающееся законам, нечто парадоксальное и жестокое. А может быть это как игра, например, в казино или русскую рулетку, где нужна удача, где тебе самому нужно быть чем-то эфемерным и нелогичным. Интересная же получается эта игра в русскую рулетку, где в убойном револьвере с барабаном на шесть пуль заряжены все шесть и шанс на благоприятный исход (осечку) только один. Может быть все вышло наилучшим образом, и свой выигрыш Роман еще получит и ему воздастся за его страдания, которые, быть может, являются ожиданием очереди в кассе. А может быть и так, что все это является ожиданием, пока выпущенная пуля достигнет мозга и счет снова будет в пользу любви. Однако же долго летит эта пуля: она все еще проходит через кожу и плоть, продолжая причинять боль. Роман действительно был бы только рад, когда пуля, наконец, пробила череп и уничтожила мозг. Тогда бы все страдания прекратились, а иначе Роман, вот уже, какой год был с болью на «ты». Но зачем же тогда ему жить? Наверное, для того, чтобы все-таки познать искреннюю и взаимную любовь, ведь надежда еще теплилась. В этом и был смысл его последних лет после университета… А, пожалуй, даже еще со времен колледжа – это она – любовь.
Рассуждениям Романа пришел конец тогда, когда он приехал на свою остановку и неспешным шагом пошел домой, приняв на себя удрученный вид.
Внезапно, идя по улице, ему в голову пришла мимолетная мысль, чтобы что-нибудь выпить. (Роман, конечно, не являлся сторонником того, чтобы заливать алкоголем свое горе или какие-либо другие проблемы, а тем более прибегать к наркотическим веществам, полагая, что это бы значило сдаться, сломаться, опуститься на самое дно, социальное дно, в котором нет выхода, нет решения, а, возможно, мимолетное утешение, после чего все начиналось бы снова. Он не хотел превращаться в животное, которое живет оправданиями.)
И все-таки Роман шел в магазин за пивом, чтобы хотя бы на один вечер облегчить жизнь: все равно выпивал нечасто и мало. Пиво, кстати, было единственным, что он мог пить (водку или что-то подобное он просто терпеть не мог). Там он взял две бутылочки средней крепости и пошел на кассу.
– …Маску надеваем, пожалуйста!.. – Донесся голос девушки кассира с другой кассы.
Там Роману вдруг предложили купить еще сигарет, но он вежливо отказался: не курил. К слову, он этого не понимал, как и не жаловал курящих людей, но плохими они от этого в его глазах, конечно не становились. Да и курить Роману было вредно: деятельность не позволяла. Он просто купил пива и пошел домой.
Все так же на подходе он осматривал окрестности, все так же ступал по тем же ступенькам. Аналогично открывал дверь, заходил в квартиру и так же аналогично закрывал ее за собой. Роман включил свет, поставил пиво рядом на тумбу, разулся, снял и повесил пальто и уже в предвкушении хотел пойти включить музыку, чтобы в своей свойственной и только ему понятной атмосфере насладиться музыкой вместе с напитком, как вдруг почувствовал чтото неладное. Ему показалось, что его кожу стал гладить холодный воздух, но необычный, а мертвый, какой бывает на кладбище среди могил. Вскоре он ощутил это по всей квартире, и казалось, что веял он из кухни.
Смельчак пошел к двери и стал медленно ее открывать, но то, что он увидел, повергло его в шок. Про себя он даже выругался, проговорив несколько непечатных слов. Роман Константинович увидел призрака…

Как в живом может бытьстолько мертвого, а в мертвомможет быть столько живого?
Константин Васильевич Чаюк
Глава 2
Ночь живых мертвецов
Оставь страх, всяк меня встречающий
В самом деле, на кухне Романа за его столом на стуле преспокойненько себе сидел немного прозрачный, кажется, бледный, слегка излучающий свет призрак. Это была на вид среднего телосложения, молодая, симпатичная девушка: с небольшой грудью, в каком-то летнем ярком сарафанчике, но в таком блеклом и потускневшем (скорее всего из-за прозрачности). Можно было понять, что она высокого роста по ее длинным босым ногам. Лицо было овальным, с остреньким подбородком и немного впалыми щеками. На лице маленькие, аккуратненькие, но немного пухленькие губки тускло-синего цвета (такого мертвого, какой бывает только у покойников). Курносая. У девушки были большие и длинные ресницы, чей контур все же был уловим, несмотря на прозрачность. Глаза одновременно были страшным и по-своему завораживающим местом: мертвые, но такие красивые (зеленые, что ли) – взглянешь – и охватывает сладкий и прохладный ужас. У нее были очень длинные волосы, примерно ниже поясницы и казалось, уходившие в никуда. Возможно русые, но скорее всего изза прозрачности казались то ли пепельного, то ли седого цвета. Такого же неведомого русого или седого цвета были тонкие изящные бровки.
Девушка сидела на стуле, сложив ногу на ногу и положив руки крестом на коленке. Была абсолютно спокойна и не выражала даже недоумения. Она не сразу обратила внимание на вошедшего Романа, а лишь спустя пару секунд, как будто он был чем-то пустяковым и маловажным – совершенно обычной и элементарной вещью. Роман в свою очередь в шоке смотрел на диво дивное, не говоря ни единого слова. Так немного погодя, они уже оба уставились друг на друга: он так же шокировано сверлил взглядом девушку, а она так же спокойно смотрела, но уже прямо в его глаза. Секунды спустя лицо призрака стало выражать недоумение, какое обычно бывает от того, что на тебя кто-то так пошло и некрасиво пялится.
Нависшее молчание прервала незваная гостья, спокойным и нежным сопрано спрашивающая:
– Ну и что вы так на меня смотрите? Точно восставшего из мертвых увидели. Не пяльтесь же так! – Говорила она со всей серьезностью.
– Я… А вы… – Пытался говорить Роман, ища рядом рукой, на что можно было бы опереться.
– А вы, я полагаю, хозяин этой квартиры?
– Да…
– Так что же вы как не родной-то ей-богу?! Присаживайтесь! – Бойко заговорила она, приглашая руками на другой стул возле стола.
Роман покорно подошел и сел на стул, дивясь самому себе и, выдержав небольшую паузу, осторожно спросил:
– Мне кричать?
– Да, конечно! Громко и срывая голос! – Весело захохотала девушка.
Роман совсем сконфузился и потерялся.
– Не понимаю, мне ужаснуться или смеяться вместе с вами?.. Вы кто? – Все так же недоумевал Роман.
– Я-то? – Хихикнула она. – Призрак. Разве не видно?
– Да видно, вроде… Но как?.. Не может быть, не может быть… – Роман встал, схватился за голову и стал ходить по кухне, приговаривая: – Я схожу с ума, я схожу с ума…
– Да бросьте вы! – Выпалил призрак. – Вы для меня тоже открытие. – Подмечал он.
– Нет, нет, нет, нет… не может быть… Я. Вы. Мы. Но… Призрак? – Роман остановился и встал напротив призрака. – У вас есть, может быть, имя?
– Может и есть… А к чему вам это? – Спросила девушка, сделав подозрительный взгляд.
– Да как-то неудобно же, как мне кажется. Неинтеллигентно получается… Согласитесь?..
– Пожалуй, пожалуй… – Задумалась на секунду девушка, а потом встала со стула. – Елизавета. Можно просто Лиза. – Она протянула руку.
– Роман Константинович. – Протянул он руку. – Можно просто Рома. Очень приятно познакомиться?.. – Вопросительно проговорил он.
Лиза коснулась Ромы, и у них даже получилось рукопожатие. Но ощущение было мертвым – никаким.
– Ох, благодарю, – с облегчением начала говорить Лиза, – а то я уже стала чувствовать себя так неловко… Искренне прошу прощения, если сильно напугала вас. – Закончила она и села на стул.
– Да ладно, ничего страшного. Прощаю. – Говорил Роман, садясь на другой стул.
– Ничего страшного? – Начала она хихикать. – Видели бы вы свое лицо, когда только увидели меня. – И снова начала хихикать.
– Ну, уж извините меня: я не каждый день имею честь видеть призраков. А вы, например, с живыми часто встречаетесь? Вам не страшно?
– Признаться – нет. Но вы – живые – хотя бы на мертвецов не похожи. С другой стороны, у вас такой болезненный вид… Думаю, мы бы неплохо с вами смотрелись. – Немного заулыбалась Лиза. – К тому же вы такой бледный и худой, буквально одни кожа да кости, что сами смахиваете на мертвеца.
– Ох, я часто об этом слышу, и с этим, конечно, нельзя не согласиться. Однако больше, чем снаружи я мертв только внутри. – Проронил Рома с последними словами улыбку.
Лиза расхохоталась, задрав голову назад, а потом обратилась к Роме:
– Тогда мы точно с вами поладим, Рома! Внутри, как вы можете видеть, у меня ничего нет: я тоже бесповоротно мертва.
Удивительно, но такая неожиданная и, казалось бы, пугающая встреча превратилась в очень веселую, а вскоре и в приятную беседу. Оба они уже спокойно сидели друг перед другом и интересовались, откуда они вообще взялись каждый в своей жизни, – а у кого-то в смерти.
– …Но как же вы? Кто вы? Откуда вы? – В предвкушении вопрошал Рома Лизу.
– Ох, – тяжело та вздохнула, – как бы сказать. – Стала она думать, и, видимо, вспоминать. – Я смутно помню то, что было ранее. Скажем, я помню каких-то мужчин, женщин, ребятишек, город, еще один город, одно время, потом другое время – кажется, все и ничего одновременно. Так что я уже точно не могу сказать: откуда я, кто я. Помню, что зовут Елизавета, а полное имя не помню. Припоминаю, как была учителем в какой-то школе, а может и не в одной.… О, вспомнила! – Воскликнула она. – Я была учителем русского языка и литературы.
– Надо же, это восхитительно! Я, к слову, люблю литературу. Как-нибудь обсудим с вами пару книг? – С блеском, неподдельным удивлением и воодушевлением обращался Рома к Лизе.
– Да, конечно! С удовольствием! – Радостно подхватила Лиза. – Знаете: как-то мне попался один мужчина из живых, который совершенно не интересовался литературой. Он мне быстро наскучил и я от него ушла.
– Вот так, в самом деле? У вас был кто-то еще до меня? То есть я не первый?
– Конечно, нет. Я помню еще несколько человек, от которых по разным причинам уходила, шла куда-нибудь еще, летала… Можно сказать, что таким случайным образом я и залетела к вам в открытое окно.
– Вот дела… Оставляй теперь окна открытыми. Кстати, окно надо закрыть… – И полез закрывать окно.
– Ах да, точно… А вы, кстати, позвольте узнать, кем будете? – Осторожно спросила она.
– А я, кстати, учитель музыки в музыкальной школе. Музыкант, – но больше педагог.
– Да что вы, это же просто замечательно! – Лиза восторгалась. – Я люблю музыку. Даже, кажется, когда-то давно ходила в музыкальную школу… Больше всего я запомнила занятия на хоре, но больше я пела для души… Еще любила слушать романсы на стихи своих любимых поэтов.
– А я до сих пор люблю…
Они повспоминали романсы, стихи, поэтов, а потом ненадолго потеряли суть разговора и просто весело смеялись.
Дальше Лиза подумала спросить у Ромы:
– Вы, полагаю, и на инструменте играете?
– Конечно, само собой!
– А на каком?
– Классическая гитара и немного фортепиано.
– Ох, это так здорово! Это так прекрасно! Сыграете мне что-нибудь? Можно? – Лиза выпрашивала взглядом.
– Почему нет? – Улыбнулся Рома. – Можно!
Роман встал со стула и пошел за гитарой к себе в комнату. По пути он заметил оставленные две бутылочки пива в прихожей. Сначала он забрал гитару, а на обратом пути и пиво. Вернулся на кухню. Там Лиза заметила в его руках бутылки и начала неодобрительно мотать головой и вычурно цокать.
– Роман, ну что же вы? Выглядите таким умным, образованным и интеллигентным человеком, а пьете пиво. Вам это не к лицу!
– Ох, покорнейше прошу прощения, Елизавета, – ответил Рома с такой же вычурностью, – но вина нет. Да и иногда даже интеллигенту может быть нужно выпить пиво. Так, для общего развития. – Он садился на стул.
Лиза выкинула пару смешков и улыбок.
– Та-ак… сейчас я что-нибудь вспомню… – И Рома стал быстро перебирать в своей голове все возможные пьесы, этюды, как будто в голове был огромный архив с документами, перебираемый пальцами. – Я вспомнил кое-что! Я сыграю акустическую обработку песни «Yesterday» группы «The Beatles». Наверняка вы слышали ее.
– Да, конечно, слышала. Мне кажется, что ее слышали все и даже мертвые.
Лиза приготовилась слушать музыку. Уселась как-то по-академически и стала воодушевленно прислушиваться. Рома тем временем выдержал небольшую задумчивую паузу, а затем, вдохнув, дав себе ауфтакт, начал в темпе играть.
Музыка звучала прекрасно, тепло и светло, что даже на кухне стало теплее и светлее. Казалось, что сладкие и воздушные ноты доносятся из гитары, что музыка вдыхает жизнь во что-то неживое. Роман играл с чувством, а в некоторых местах он дергал струны особенно нежно, от чего вся музыка так брала за душу, что к глазам могли прибить слезы искреннего счастья и восторга. Еще местами пропевал ноты со словами, которые вспоминал на ходу.
Лиза же смотрела на молодого человека с восторгом и даже с обожанием, взявшееся у нее непонятно откуда. Она так внимательно слушала музыку, что даже покачивалась из стороны в сторону на определенные доли тактов.
Роман закончил играть спустя несколько минут, добавив в конце пьесы соло, которое он придумывал на ходу, стараясь не выходить из общего стиля и характера. После окончания Лиза выдержала небольшую паузу, чтобы все осмыслить, а потом начала восторженно смеяться и хлопать в ладоши. Но хлопков при этом слышно не было.
Рома даже встал и поклонился.
Лиза начала восторженно говорить:
– Это было так здорово, так прекрасно, с таким чувством, Рома! Просто филигранно! Кажется, что теперь у вас на одну поклонницу стало больше. – Улыбалась и игриво говорила она.
– Спасибо, спасибо. Так приятно это знать. – Сказал Рома с улыбкой на лице и, положив руку на сердце, добавил: – Вы тронули мое сердце.
– Ах, Рома, и вы мое тоже: сказала бы я, если бы оно было. – Лиза засмеялась, а смех ее следом подхватил и Рома.
– А все-таки бессердечной и бездушной вас никак назвать нельзя. Конечно же, не с физической точки зрения. – Он после этих слов, как положено умному ученому, поправил оправу очков, сделав полусерьезное выражение лица с ироничной улыбкой.
– Надо же, экий вы химик. – Очень важно утвердила она и засмеялась вместе с ним.
Они еще какое-то время что-то обсуждали разной степени важности и сложности. А пока вели беседу, Роман открыл пиво и стал понемногу отхлебывать из бутылки. После половины выпитого он немного расслабился, стал вести и ощущать себя менее скованно, чем до этого (хоть скованность особо видно не было, но поверьте, она была). Кончив бутылку, Роман вовсе расстегнул верхние пуговицы своей рубашки, как и расстегнул их на рукавах, после закатав.
Разговор продолжался. Роман начал уже вторую бутылку и у него появился тот самый блеск в глазах, который бывает у слегка подвыпившего человека (подшофе).
Так, два существа (человек и призрак) сидели вместе друг перед другом и говорили практически без остановки, а если и останавливались, то только тогда, когда смеялись или брали воздух в легкие, хотя воздух был нужен только Роману. Он про себя все думал: «Возможно ли это?», «Реально ли это?», «На самом ли деле?». Может быть, он сошел с ума и все это плод его воображения на фоне душераздирающих переживаний? Но почему все так явно и реально? Практически осязаемо настолько, насколько возможно? И хоть Романа то и дело через раз доставали подобные мысли, шкрябали в особенности его мозг, – но он не мог на этом долго зацикливаться. Он хотел и дальше говорить, общаться, упиваться приятной компанией, чувствовать себя действительно нужным, живым, хоть даже с мертвой, но чувствовать себя живым.
В какой-то момент он задался еще одним вопросом: «Как в живом может быть столько мертвого, а в мертвом может быть столько живого?» Столько лет прошло, дней, а за все время ни одного человека, ни души: только пустые намеки, которые превращались ни во что. А тут, словно снег в середине июля – она – Лиза – призрак. Этот мертвец, этот дух… Что это? Ангел, прилетевший с небес или же черт, поднявшийся из ада? Нет разницы: кто, что, куда, зачем. Главное то, что здесь и сейчас.
Вот оно то чувство, тот долгожданный восторг, которого так желал Роман все эти годы. И все это в ней, в Лизе. Казалось, что сам уже как мертвый, а рядом с всамделишным мертвецом так оживает… Вот зачем нужна любовь: чтобы знать, что все еще жив, что дышишь, что действительно живешь и переживаешь эту жизнь. Ни одно чувство, ни одна вещ не даст такой опыт, который дает она. Ничто так не молодит и не старит, не веселит и печалит, не лечит и не убивает – все это любовь. Горе тому, кто не знает ее и даже ноготочка ее не видел, а еще больше горя тому, кто видел ее своими глазами, чувствовал своим сердцем, носил на себе и в себе: хоть как бремя или тяжелую ношу, хоть как что-то светлое, нежное и эфемерное, но такое благоухающее внутри.Но постойте, причем тут думы о любви? Сейчас и вместе с ней? С призраком? Что за странное чувство зарождается у молодого человека в груди? Уж не то ли это чувство, что было тогда много-много лет назад? Разве это возможно? Но ответа на эти вопросы не знает даже сам Роман. Он даже не подозревает о том, что за семя посеялось в нем.
Так или иначе, уже прошло много времени, а Рома и Лиза все говорили и говорили, никак не стесняясь друг друга, как будто знали каждого всю свою жизнь (как бы удивительно или глупо это не звучало). Сколько они уже успели проговорить пустых и не очень тем, легких и сложных, но оставалось еще кое-что, кое-какая загадка, которая так и не была разгадана… Как Лиза стала призраком?
– …Позвольте спросить, Лиза? – Говорил Рома с немного заплетающимся от алкоголя языком. – Возможно, вы не захотите отвечать, но все-таки… как вы стали призраком? Что с вами случилось?
– Ох, – тяжело выдохнула Лиза, – даже не знаю, как сказать… Признаться, я уже и сама это смутно помню. Вы уж простите мою памятью девичью. – Говорил призрак, с уложенной на месте сердца рукой, сердобольно смотря на Рому. – Но я могу попробовать вспомнить хоть то немногое, что возможно.
– Я был бы благодарен. Будьте так любезны, прошу вас. – Крайне задушевно проговорил он.
– Хорошо… – Начала она неловко улыбаться. – Кажется, это было около десяти лет назад. Помню, что чем-то очень страдала, чего-то боялась… Да! Я была ужасно напугана. Мне было больно, как физически, так и психически. Я плакала, была в смятении и не знала, что мне делать, а помочь мне было некому. «Почему?» наверное, спрашиваете вы меня. – И в этот момент Рома действительно смотрел на Лизу вопросительным взглядом. – Я не помню. Может быть, у меня не было денег, я была одинока, у меня не было отца, матери или я была сиротой… Решительно не знаю, а точнее – не помню. Хотя я больше склоняюсь к одиночеству. Я всегда это чувствую, например, тоску, что я одна, что мне так холодно… Да, мертвым тоже бывает одиноко и холодно, не смотрите на меня так! – Рома глядел на Лизу с легким недоумением. – Просто это чувство такое знакомое и кажется таким родным… К сожалению родным.
– Простите, Лиза, но вы даже представить не можете, как я вас на самом деле понимаю… – Говорил Рома, когда сердце его что-то шкрябало.
– Вы про тоску, одиночество и холод?
– Да.
– Ох, бедняжка, я вам так сочувствую. Выходит, что мы «родственники» по несчастью? – Спросила она с меланхоличной улыбкой на лице. – Значит, вы знаете, что это такое – это ужасное чувство.
Ненадолго над обоими нависло сердобольное молчание, после чего Лиза снова начала говорить.
– …Я вспомнила, как именно умерла и почему. – Сказала она со всей серьезностью.
– Как? Что это было? – Он стал внимательно слушать.
– Это я убила себя. – Лиза вытянула свои прозрачные руки перед Ромой и показала свои запястья (где были видны шрамы, из которых следовало, что до того, как снова покрыться кожей, на их месте были глубокие порезы от очень острого ножа или лезвия бритвы). – Потому что меня изнасиловали.
Рома сидел в ступоре и не мог ничего сказать, а только открывал рот, пытаясь что-либо выдавить из себя, но тут же закрывал его, не говоря ничего.– Вы в шоке, удивлены и в недоумении я полагаю?
– Да…
– Наверное, это хорошо, что я уже многое об этом не помню, только обрывками. Это было где-то на улице, летом, в каких-то подворотнях. Я шла с работы. Какой-то очень большой, страшный и грубый мужчина. Я не помню сам момент, но припоминаю, что было после него. Меня бросили, кинули усмешку в мою сторону. Я встала и спокойно пошла домой с белой пеленой перед глазами, не слыша голоса людей, их шагов, проезжающих мимо машин. Кажется, один раз меня чуть не сбили, когда я переходила через пешеходный переход, потому что совершенно не обращала ни на что внимания. Я думала об одном – поскорее прийти домой в надежде, что это мне поможет. Хотя я не знала о чем думать и на что надеяться. В общем, я пришла домой, сразу начала плакать, смотреть на себя в зеркало и искать синяки, ссадины или раны. И я нашла ниже живота боль. После этого я пошла в ванную, набрала теплой воды, долго сидела в ней и плакала. А потом, когда слезы кончились, я достала бритву из шкафчика и перерезала себе вены. Такая уж моя история…
– Боже, это просто ужасно, немыслимо… Правда, у меня нет слов. Я не знаю что сказать. Мне вас так жаль… Если бы я мог вам чем-то тогда помочь… – Рома терялся, путался.
– Да, ужасно. Благодарю за ваше сочувствие. Только вот жаль, что мне уже ничем не помочь. – Говорила Лиза с досадой и удрученно. – Соки все уже вытекли.
– Простите, что дал вам повод вспомнить об этом.
– Ничего страшного, Рома. Все хорошо. Я больше об этом не переживаю.
– Да… но… разве вам некому было помочь? А коллеги по работе? Вы настолько были одиноки, что ни с кем не общались, не заводили знакомств, отношений? Почему вы не в раю или аду, не в загробном мире? Из-за того, что вы самоубийца, вы стали неприкаянным призраком, застрявшем в нашем мире, в мире живых? И, наконец, почему так сразу и радикально оборвали свою жизнь?
Молодой человека задал столько вопросов, что даже у призрака начала бы пухнуть голова. Но Лиза была готова ответить на все вопросы.
– Да, я была настолько одинока: я никому не нравилась, мне никто не нравился – никто меня не понимал, я никого не понимала. Выходит, что так бывает, что бывают люди, изначально одинокие сами по себе по своей натуре. Наверное, это плохо, но такова была я. Попробуйте такому человеку найти человека, а сложно ведь. – В ее словах была уловима грусть. – Почему я осталась здесь не знаю. Может быть, что это действительно какое-то наказание и теперь я еще долго буду испытывать мучения такой «жизни» между мирами. – Она сделала кривую улыбку на прозрачном лице и кавычки пальцами в воздухе на слове «жизни».
– Да-а… Все-таки человеку нужен человек. – Сказал Рома задумчиво и иронично добавил: – Или хотя бы призрак.
– Выходит, что так. – Улыбнулась она.
– Но почему так радикально?
– Суицид? Наверное, психика не выдержала. А может это что-то гораздо древней и глубже, чем просто психика. Знаете: когда-то давно потерявшие честь женщины считались изгоями и к ним относились с презрением и пренебрежением – это, пожалуй, был крайне большой стыд и тяжелый груз.
– Надо же, никогда не мог о таком подумать. Быть может, вы правы. – Здесь Рома решил попытаться перевести разговор немного в другое русло. – Я вот тоже одинок. Хотя у меня множество знакомых, те же коллеги на работе. Но я ни с кем не общаюсь, а если и общаюсь, то все равно чувствую себя одиноким, как будто не в своей тарелке. Чувствую, что меня не понимают… Хожу куда-нибудь, например, в театры – тоже один. Я весь в работе. Мне иногда кажется, что нет такого человека, который смог бы понять как мои слова, так и мою душу. Вы говорили, что бывают люди одинокие сами по себе по своей натуре, но вы говорили не без сожаления, не без грусти, не без тоски. Может быть, вам до сих пор так же хочется быть с кемто, как и мне. Как вы думаете: возможно ли такому человеку, как я или вы, найти другого человека? Родственную душу? Нужно ли ему это и что тогда случиться, если два таких человека встретятся, воссоединятся?
– Да, вы правы. Одиночества не терпят даже призраки. Оно вовсе, по-моему мнению, может свести с ума. Я думаю, что таким людям, как мы с вами, конечно, можно и нужно найти такого человека. Такой может появиться в жизни абсолютно неожиданно и тогда произойдет что-то невообразимое – это точно. Как минус на минус дает плюс, так и одиночество на одиночество дает, быть может, надежду на что-то светлое, дает спасение, примирение к вражде с серыми, одинокими днями и холодными, не менее одинокими ночами. А может быть дает и любовь, нежную и чувственную любовь. Мне кажется, что от одиночества может быть одно истинное спасение – чистая любовь на взаимопонимании и полном доверии по отношению друг к другу.
Роман был очень рад услышать, что кто-то так же с воодушевлением и так серьезно готов говорить и о любви, и о чувствах, что одиночество и тоска для кого-то тоже не пустой звук. Одинокий человек понял, что сейчас он не одинок, и он надеется, что ему (одиночеству) пришел конец. Неужели можно выдохнуть с облегчением? И да, можно. Он чувствовал легкость, полет, бабочек в животе, какую-то наивную и детскую влюбленность…
– …Мне так нравится, как вы говорите, Лиза! Ваши слова, ваш голос – малиновый звон для моих ушей, как бальзам на душу! – Говорил Рома с возбуждением в голосе и блеском в глазах.
– Ох, как мне приятно это слышать, Рома! Я действительно польщена… – На ее наполовину прозрачном лице была видна какая-то перемена, как если бы у человека покраснели от смущения щеки. – Признаюсь, что мне нравится разговаривать с вами: говорить вам и слушать вас! Я уверена, что вы можете еще многое рассказать мне. С вами я бы говорила еще столько же часов! Как же я долго ждала такого друга, человека, как вы!.. А как мне было одиноко, тоскливо и скучно… Хотя все последнее, я думаю, вы понимаете так же хорошо, как и я.
– Да, понимаю, Лиза. Я рад нашему знакомству! Я рад вам! Вы мне так нравитесь! – Молодой человек восклицал и восхищался.
– Ой, да что вы! – Засмеялась она. – Вы это всем призракам женщин говорите?
– Конечно! А вы как думали? – И он стал смеяться вместе с Лизой.
Просмеявшись, Лиза продолжила разговор.
– Вы говорили, что вы одиноки, что ни с кем не общаетесь, не разговариваете… Что же стряслось у вас? Как такой хороший и приятный человек, как вы может быть одиноким?
– Ох, Лиза, поверьте, может. Но, знаете, я бы рассказал об этом в другой раз. Время все-таки позднее, я уже устал. Ездил вот сегодня в филармонию на концерт, и алкоголь вызывает у меня сонливость. Я бы рассказал об этом потом. Вы не против? Не расстроитесь?
– Что вы, конечно, нет. Я все понимаю, вам нужно отдыхать. – Уже грустнее стала говорить Лиза, не желая прерывать беседы с так понравившимся ей молодым человеком. – А вы были в филармонии? И как, что слушали?
– Отлично! Играли органную музыку Баха. Я, если честно, до сих пор нахожусь под впечатлением. А одна токката и фуга в ре миноре вовсе сразила меня наповал!
– Это просто замечательно! Хотела бы я услышать это вживую.
– Да, это стоит того. – Рома ненадолго задумался, сказав затем: – Кстати, а куда же пойдете вы? Ведь я уйду спать, а вы будете здесь? Или вы, не знаю, улетите?
Лиза сделала озадаченное лицо и села в позу думающего человека, а потом хитро сказала:
– У меня есть одна идея, Роман. – Лиза стала смотреть на него оценивающим взглядом и как бы свысока. – А вы не побоитесь? – Выкинул призрак вызов.
– После вас я с уверенностью могу заявить, что бояться мне больше решительно нечего и вовсе противопоказано. Я вас внимательно слушаю.
– В общем, как-то был у меня опыт с одним человеком, когда я пришла тому во сне. Он все бранился на меня и очень не хотел видеть у себя. Признаюсь, что тогда я была той еще гадиной и, соответственно, поступила гадко. Решила попробовать вселиться в его голову, попасть в его сон и устроить там невообразимый кошмар, чтобы неповадно было. Простите… Но так или иначе все получилось даже лучше, чем я предполагала и проучила я его как следует. Вот только после этого он сошел с ума и угодил в психиатрическую клинику… – Она виновато опустила голову вниз и стала смотреть Роме под ноги.
– Эх, Лиза, душенька… За что ж вы так с ним? – Спросил Рома с сочувствием и состраданием.
– Простите, так получилось… Но я уверяю вас, что больше, чем на полтора месяца он там не задержался. Поправили, вылечили… Я потом прилетала к нему, чтобы посмотреть за ним – с ним все на самом деле было в порядке. Конечно, после этого я от него улетела и больше не беспокоила.
– Понятно, понятно. – Закивал Рома. – Что тогда? Хотите попасть в мой сон? Что мы там будем делать?
– А что вам угодно, то и будем. – Легко сказала Лиза. – Но само собой в рамках приличия! – Стала та игриво грозить пальцем.
– Хорошо. – Смеялся Рома. – Все в вашей власти, ваша светлость. – Сказал он «повинуясь».
– Ох, да что вы… – Лиза стала хихикать. – Можете быть уверены, что это вас нисколько не утомит, а может и наоборот. Посмотрим, что я смогу сделать. Ведь если один раз я смогла превратить спокойный сон в ночной кошмар, то в другой раз точно смогу превратить его, скажем, в приятнейшую терапию.
– Давайте! – Рома сказал это, шутливо ударив кулаком по столу, резко вскочив со стула. – Я ваше поле экспериментов! – После он немного засуетился, походил туда-сюда, прибрал мусор, предложил Лизе: – Кстати, может, перейдем на «ты», Лиза?
– Да, пожалуйста. Я только за!
Под смешки Лизы молодой человек стал бегать по квартире и спешно готовиться ко сну. Переодевался, наконец, из уличного в халат. Потом стал расстилать свою постель и предвкушал свой необычный спиритический опыт.
Роман сел на кровать и позвал Лизу к себе. Призрак почти не ходил, а скорее слегка левитировал в воздухе над землей. Он еще ощущал странный, ни на что не похожий холод, который, правда, был сравним с могильным. Но и то он уже ощущался теплее.
Лиза села рядом с Ромой и взглянула на него ласковым и милым взглядом сама того не ожидая от себя, от чего снова было заметно, что она будто бы краснела. А он стал улыбаться ей и тогда глаза обоих заблестели, как бывает в каких-нибудь самых измученных моментах мелодрам, но таких трогательных и чувственных.
Между ними возникло неловкое молчание, которое прервала Лиза.
– Вы… То есть ты готов? Ты еще можешь отказаться, и я просто останусь где-нибудь здесь.
– Да, я готов. Давай сделаем это.
– Хорошо. Ложись. – И Лиза стала проводить своей полупрозрачной рукой по постели.
Рома лег в постель, повернулся на бок, немного укрылся одеялом. Лиза же в этот момент встала с кровати и перелетела на другую ее сторону, чтобы… лечь напротив Ромы? И действительно, она перелетела и легла точно перед лицом молодого человека. Она смотрела прямо ему в глаза, И это уже не пугало его, а наоборот давало чувство спокойствия и умиротворения. Ее глаза были такими красивыми, такими яркими и выразительными, как теплое солнечное летнее утро. В них читалась нежность и любовь, которую может подарить лето своими тенями под большими и пышными кронами деревьев в тяжелую жару.
Рома чувствовал, как странно, неровно и так быстро бьется его сердце. Нельзя было точно сказать, что это был страх, ведь его не было ни в душе, ни в глазах: скорее какое-то возбуждение, платоническое возбуждение к чудному образу.
Лиза сладким и убаюкивающим голосом пожелала Роме спокойной ночи.
– …Спокойной ночи, Рома. Сладких снов…
– …И тебе покойной ночи, Лиза…
После этого веки молодого человека стали постепенно тяжелеть и, в конце концов, потяжелели настолько, что закрылись окончательно. Рома уснул и вскоре ему стал сниться действительно очень приятный и, если бы у сна был вкус, то сладкий сон, который подарила ему Лиза.
Приятная терапия
Роман (удивительно, правда?) открыл глаза, но то было во сне. Перед ним предстала абсолютная тьма, и казалось, что он и не поднимал век вовсе. При этом – достаточно твердо чувствовал под собой ровную поверхность. Он чувствовал, что обладает своим телом.
Вокруг стояла полная тишина, но было очень странное ощущение: не такое, какое бывает в обычном сне, а такое, как будто и не засыпал и просто странным образом телепортировался или материализовался в непроглядной тьме. Может, началось то, что называют осознанным сном, которым сам спящий может управлять и воздействовать на него? Но это же не делается так просто на пустом месте и без какой-либо подготовки (наверное). Или это неведомое никакой науке и миру мистическое воздействие призрака? Тоже не ясно. Еще докажи, что он есть на самом деле и все это не разыгравшиеся фантазия или не бред сумасшедшего.
Так или иначе, спящий ощущал то, что ощущал – спорить с ощущениями было бы бесполезным делом. Перед глазами стояла та же непроглядная тьма и беззвучная тишина. Вдруг Рома ощутил на теле легкий холодок, который вскоре нежно обнял его, и уже становилось даже теплее. Это точно была она…
– …Все хорошо? Как себя чувствуешь?.. – Раздался с правой стороны над ухом у Ромы сладкий и чарующий шепот.
– …Да, все хорошо. Но так странно… – Рома запускал слова во тьму.
– …Хорошо, не тревожься. Все когда-то бывает в первый раз…
Шепот стал кружиться и доноситься отовсюду.
– …Хочешь куда-нибудь отправиться? Увидеть какойнибудь сюжет? Побывать на море? На пляже? Только скажи и я все устрою…
– …Все в вашей власти, ваша светлость, – С загадочностью и престранной странностью сказал Рома, а потом он же пожелал: – …Хочу на море и чтобы пляж…
– …Да будет так… – Все так же шептал голос. – Закройте глаза и приготовьтесь, мы отправляемся…
Рома подчинился и закрыл глаза, которые все же были открыты. Он почувствовал, как его что-то подхватило, как его уносит поток, перенося через ворота́ из слоновой кости. Он услышал щелчок, шлейф энергии, а затем… дуновение ветра, звуки плескающихся волн, крики чаек, морской бриз в ноздрях и песок под ногами.
Прямо перед ним раздался веселый голос.
– Открывай глаза, мой милый друг! – Весело, говорила Лиза. – Смелей же, не робей! – Она протянула руку своему милому другу.
Рома почувствовал, как его ухватили за левую руку и стали слегка дергать ее. Тогда он открыл глаза и первое, что он увидел, это необычайной красоты девушку – Лизу. Она была больше похожа на человека, чем тогда на кухне. Прозрачной ее теперь никак назвать нельзя. Стояла на своих длинных, красивых, босых ножках и все в том же летнем сарафанчике, но уже полностью цветастом и ярком. Лицом была живее живых: на нем сияла ослепительнобелая улыбка, а глаза так и горели ярким зеленым пламенем. Волосы оказались русого цвета, даже немого золотистого: такие же длинные и прибранные за уши назад. На голове у девушки сидела большая плетенная соломенная шляпа с цветочком, немного задранная наверх.
– Так вот какая ты на самом деле, Лиза! – Рома говорил с удивлением и изумлением, оглядывая дивный образ ползающим взглядом снизу вверх и сверху вниз. – Красотка и не иначе!
– Ой, да что ты. Не смущай меня! – Теперь точно было видно, как Лиза краснеет, ведь выглядела она подобно живому человеку. – Так я выгляжу на самом деле, а точнее так выглядела. И так уж и быть, я не посмею с тобой поспорить! – Сказала она игриво и хлопнула Рому по плечу.
– Удивительно! Каким образом у тебя это вышло?
– Да так, пустяки, ничего особенного. – Она так отмахнулась рукой, будто это действительно было самое плевое дело. – Кипящий котел с водой, корень мандрагоры, сок паслена, хвост крысы, глаз лягушки и левая рука Иисуса Христа. – По голосу и манере девушка вживалась в роль ведьмы. – Затем перемешать против часовой стрелки и проговорить в котел тайные магические слова. – Лиза наклонилась к уху Ромы и прошептала тому в ухо: – Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь…
После короткой недоумевающей паузы Рома рассмеялся, закинув голову назад, а потом спросил:
– Мне отрежут голову? – И стал хохотать дальше.
– Только если рядом будет проезжать трамвай и тебя будут звать Мишей Берлиозом! – Лиза после тоже засмеялась.
– Что мы теперь будем делать? – Он развел руками.
– Как что? – Она изумленно удивилась. – Веселиться! Все, что только захотим! – Тут она посмотрела на Рому оценивающим взглядом. – Но тебе нужно приодеться!
Лиза щелкнула пальцами и вместо халата, в котором был Рома, на нем появились красные пляжные шорты с рисунком белых пальмовых листьев и какая-то голубенькая гавайская рубашка с короткими рукавами.
После Лиза скомандовала:
– Теперь то, что нужно! – Она взяла Рому за руку и собралась его куда-то вести. – Пойдем же со мною! Познаем мир чудных снов вместе!
И пошли они покорять необъятные просторы мира снов: вместе куда-то бежали по хлюпающему от приходящих волн желтому песку, держась за руки; болтали и смеялись, кружась в водовороте ярких картинок и улюлюканье чаек; бегали мимо выпрыгивающих из бирюзового моря дельфинов, рыбок, а позже оттуда выпрыгнул большой кит.Лиза остановила Рому, стала указывать пальцем в сторону кита и восторженно кричать:
– Смотри! Смотри, какой большой кит! Он сейчас плюхнется в воду и окатит нас приятной теплой волной!
Кит прокрутился в воздухе и тяжелым снарядом плюхнулся обратно в море, от чего поднялась большая волна, окатившая и Рому и Лизу. Оба они до нитки промокли, а шляпу девушки снесло волной, которая растрепала и ее волосы. Парочка вместе засмеялась, стала дурачиться, прыгать, танцевать, снова смеяться.
Вдоволь надурачившись, Рома и Лиза отправились от пляжа вглубь густого и пестрившего зеленой зеленью острова. Там они нашли множество разнообразных виданных и невиданных растений, тоже пестривших, но уже не одним цветом, а огромным другим множеством.
Когда парочка знакомилась с местной флорой, Лиза мечтательно спросила у Ромы:
– Знаешь, какие мне нравятся цветы? – Она поглаживала бутоны цветов на небольших кустарниках.
– Какие? – Рома встал рядом с ней.
– Мне нравятся розовые розы с тонким и нежным ароматом. – Закончив, она мило улыбнулась.
– Романтично, очень мило. – Он сразу зафиксировал этот, как ему показалось, очень полезный факт.
– Ах, да… – Лиза ненадолго пропала куда-то в облака, а потом спросила Рому: – А тебе нравятся цветы?
– Конечно. Мне нравятся ромашки и хризантемы.
– Правда? – Она оглянулась на него, а потом вернулась обратно к кустарникам. – Надо же, нечасто можно встретить мужчину, которому бы нравились цветы, еще и такие… Мило, сентиментально, по-простому. Веет такой детской романтикой…
– Да… Милые, светлые, чистые, искренние… – Рома сказал, повернувшись к Лизе, смотря прямо на нее.
– Пожалуй, как ты… – Лиза повернулась к Роме и неловко взглянула тому в глаза.
Их взгляд остановился друг на друге и стал мелькать туда-сюда в хаотичном порядке, перескакивая с глаз на щеки, со щек на нос, с носа на шею, с шеи на губы. Что-то быстро пробежало, какая-то искра перед глазами и это уже точно было видно. Но в недоумении от самих себя они сделали вид, что не заметили этого. Только вот по глазам все читалось как в открытой книге: недоумение, растерянность, страх, восторг, желание, огонь. В этот момент на Рому снова что-то нахлынуло – те чувства, которые всколыхнулись тогда на кухне: чувства сравнимые с теми, что были многомного лет назад. Неужели это то, чего он так долго ждал? Это всего лишь сон, но такой реальный… Дуновение ветра, морской бриз, чайки, биение сердца, а самое главное – Лиза. Все реально. Ее можно любить и жаловать здесь и сейчас. И неосознанно, но он сделал свой выбор, который еще не признал (любить).
В какой-то момент Рома отвлекся от Лизы на кустарник с цветами. Он сорвал один самый красивый цветок и уместил его за левым ушком девушки, от чего и без того милый и чу́дный образ стал еще милее и чу́днее. Лиза расцвела, заулыбалась, стала прятать неловкий взгляд куда-то под ноги Роме, но в коне концов подняла голову и снова посмотрела на него, а глазки ее заблестели. Они оба в одно и то же время протянули друг другу руки и взялись за них. Потом стали медленно приближаться друг к другу (тянули друг друга к себе): она хотела притянуть его, а он хотел притянуть ее. Но практически в самый чувственный и интимный момент Лиза сделала шаг назад. Она стала улыбаться и, казалось, мотала головой из стороны в сторону, как бы игриво говоря: «Нет…».
Лиза же и прервала затишье.
– Пойдем же куда-нибудь еще: найдем сокровище, посмотрим на морских черепах! – Она говорила и пятилась назад, увлекая Рому за собой.
– А мне кажется, что я уже нашел бесценное сокровище. – Говорил Рома улыбчиво, следуя за ней.
Лиза, конечно, была польщена и оказалась в неописуемом восторге после таких слов. Она рассмеялась и сказала:
– Но мы так и не нашли морских черепах… Пойдем!
И пошли они куда-то дальше, может быть, на другую сторону берега, где точно будут морские черепахи. И как же им было хорошо вместе, как они оба были рады, проводя время друг с другом. Пускай они познакомились всего лишь часы назад, но это ничего не значило: они оба чувствовали себя счастливыми, уже позабыв, что когда-то переживали тоску, одиночество, холод. Рома чувствовал душевный покой и умиротворение, а Лиза снова чувствовала себя живым человеком, нужной и никем не гонимой.
Так прошли часы, ход которых был не замечен. Лиза первой спохватилась, что возможно уже пора просыпаться. А в это время на острове показался красный закат. Постепенно темнело. Парочка сидела на песке, на берегу моря.
Лиза посмотрела на закат и сказала:
– Я чувствую, что светает. Пора просыпаться.
– Но может быть еще чуть-чуть?
– Ну уж нет, Роман Константинович. Вы мальчик уже взрослый, не в детском саду. Давайте, давайте. – Лиза встала и стала подгонять Рому встать с песка.
– Пять минут… – Сказал он, неохотно вставая.
– Если я буду долго держать тебя во сне, то ты никогда не проснешься и умрешь во сне голодной смертью!
– Тихая и мирная смерть во сне, а я был бы не против…
– Смешно. – Лиза, правда, слегка посмеялась после Роминых слов. – Но на самом деле это было бы долго… Ты готов?
– Да, вполне.
– Что ж… Тогда закрой глаза, попрощайся с пляжем и скажи доброе утро реальному миру!
Роман, как положено, закрыл глаза. На какое-то время наступила тьма. Длилась она недолго, и скоро глаза что-то начало раздражать… Это был солнечный свет.
Рома неспешно открыл глаза и увидел потолок своей спальни. Он поднялся, сел на кровать, огляделся по сторонам, но рядом никого не было.
– Доброе утро, Лиза! – Как можно громче сказал Рома спросонья.
Но никого и ничего не было слышно. Он снова огляделся по сторонам. Потом посмотрел в окно и ненадолго задержал взгляд на свисающих ветках деревьев за стеклом. Вдруг он ощутил движение с противоположной стороны.
– Доброе утро, Рома!
Молодой человек быстро повернулся в сторону выхода из комнаты, где в дверном проеме стоял призрак девушки, мило улыбавшийся и по-доброму смотрящий ему в глаза.
Так началось прекрасное утро нового дня.
Мечты сбываются?
Прошло много лет, много-много лет, прежде чем Роман впервые за долгое время проснулся не убитым, не выжатым лимоном, не ощущая разбитых надежд и ожиданий. Утро было действительно добрым по сравнению с последним. Конечно, до сегодняшнего момента оно не всегда было столь ужасным, как представлялось, но все-таки не самым приятным. Ему так и хотелось жить, хотелось петь, искренне улыбаться, и даже сам его организм, его существо уже не хотело выражать тупую депрессию, которая настолько врезалась в него, вжилась так, что отличить ее от среднестатистического состояния или легкой грусти было практически невозможно. Он всегда хотел засыпать и просыпаться с тем единственным и неповторимым человеком, которого любит, обожает, хочет видеть и чувствовать рядом с собой каждую минуту, каждую секунду, говорить: доброе утро и слышать доброе утро в ответ. Любовью это назвать Рома еще не решался, но сам факт исполнения его маленького желания, хоть и однократно, был очень приятен.
Молодой человек уже сидел на краю кровати, свесив ноги на пол. Он был в том же халате и с немного растрепанными волосами.
Призрак подлетел ближе и сел рядом.
– Ну, как спалось? – Спросила Лиза нежным и умилительным голосом.
– Ох, просто чудесно! – Рома даже запрокидывал голову назад и подтягивался, когда говорил, и чуть не ухнулся назад на кровать. – Несравнимо с предыдущими сновидениями и пробуждениями! Благодарю!
– Всегда пожалуйста, – говорила и доброжелательно улыбалась Лиза, – обращайся ко мне в любое время!
– Непременно! – Сказал он, так же улыбавшись и щуря глаза, толи спросонья, толи из-за отсутствия очков.
После короткого разговора Рома встал с кровати и заговорил снова.
– Пора начинать активную жизнедеятельность! – Говорил он себе в зеркало. – Сходить в душ, умыться, освежиться после вчерашнего, позавтракать, выпить чаю…
– Оу, – Лиза тут же рассеяно встала с кровати, – конечно, конечно. – Быстро проговорила она. – Я подожду тебя на кухне.
Лиза встала и планировала на кухню, а Рома стал в темпе заправлять кровать. Потом прибежал на кухню, поставил греться чайник, а после ушел принимать душ.
Пока он копошился в ванной, то из кухни, которая была довольно близко к душу, донесся шутливый голос Лизы:
– Не боишься, что я буду подсматривать? Все-таки я могу проходить и заглядывать сквозь стены! – Смеялась она.
– Если тебе так угодно! – Отшучивался Рома, добавив следом: – Я был бы даже не против!
– Каков шалопай! – Шутливой упрекала она.
Оба они в своих комнатах посмеялись. Каждый стали ждать друг друга: Рома спешно принимал душ, а Лиза планировала из стороны в сторону по кухне несколько минут. Им обоим не терпелось.
Когда Рома скоро собирался выходить из душа, то Лиза крикнула:
– Чайник!
– Да! Да! Уже бегу! – Было слышно его пыхтение в голосе от спешки.
– Я бы, конечно, выключила плиту сама, но, увы, взаимодействием с материальным я немного ограничена!
– А как жаль, как жаль! – Говоря, Рома уже на полпути был у плиты.
Он резво вбежал в кухню, выключил плиту и развернулся к Лизе.
– С легким паром. – Говорила она, усаживаясь на стул.
– Благодарю.
Рома стал крутиться, суетиться: готовил чай.
– Тебе черный? Зеленый? Каркаде? С сахаром? С лимоном? С молоком? – Шутя и улыбаясь, интересовался Рома у гостьи.
– А если я предпочитаю кофе? – Важно и вальяжно ответила Лиза вопросом на вопрос.
– Что ж, тогда вам, мадам, сегодня улыбается удача. У меня как в Греции – все есть! Кофий в том числе.
Лиза стала хихикать, а после сказала:
– Я бы с удовольствием, но, увы, не могу. – И удрученно вздохнула.
– Эх, – тоже вздохнул Рома, – как жаль, как жаль…
– Но я все же составлю тебе компанию. Так что давай не будем унывать! – Лиза воодушевила и себя и Рому.
– Да-а, это уже замечательно.
Рома налил себе чай и сел за стол. Он стал пить и разговаривать с призраком. Беседа была очень приятной.
Лиза в ней как-то спросила:
– …Интересно получается, что ты сначала чай пьешь, а завтракаешь потом. – Она на секунду задумалась. – Как-то неправильно, что ли.
– Ах, это… – Рома оторвался от чая, поставил кружку, стал объяснять: – Это пошло еще со студенческих годов. Чаще всего утром так получалось, что единственное, что я успевал принять, так это чай. На большее мне или не хватало времени или я просто больше ничего не хотел.
– Вот от этого ты и есть такой худой! – Упрекала его Лиза. – Нельзя же так! Еще и с твоей работой. Поверь, я знаю, что это такое – это достаточно большой и тяжелый труд. – В ее голосе слышалось сочувствие к молодому человеку.
– Да еще и нервы как в учебе, в работе, так и вне этого.
– Понимаю, понимаю. В такой работе нужно быть терпеливым, стрессоустойчивым, сократить внешние раздражители…
– Да, тут я с тобой согласен… – Рома на секунду задумался, ушел куда-то в себя, а потом вернулся. – Жаль только, что от некоторых внешних раздражителей так просто не избавишься.
Лиза на короткое время прибегла к недоумению, а потом сообразила:
– Я хотела уже сказать, что не понимаю тебя, но я вспомнила. – И в этот момент она так проникновенно посмотрела на Рому. – Это как-то связано с одиночеством, о котором ты обмолвился вчера?
– Да, связано. – С этими словами Рома даже помрачнел и убрал веселость с лица.
– Ох, – Лиза сердобольно вздохнула, – я вижу, что ты даже помрачнел… – Она успела расстроиться.
– Да. Прости, если расстроил тебя.
– Ничего страшного…
– Я, кажется, обещал рассказать об этом в следующий раз, да?
– Да, вчера перед сном.
– Что ж, вот этот следующий раз и наступил. – Рома склонил голову над кружкой и стал вглядываться в черную жидкость, будто пытаясь там найти какойто выход.
– Я вижу, что тебе тяжело или неприятно. Я не настаиваю…
– Да нет, все нормально. – Его лицо отчебучило неловкую улыбку. – К тому же я обещал, да и мне было бы неловко умалчивать о себе после твоих откровений.
– Хорошо, если все хорошо. Тогда я слушаю.
– Да, да… С чего бы начать… – Рома стал говорить так задумчиво.
Немного все обдумав, он стал говорить скованно, тихо семеня частичками одной большой истории. Но вскоре Рома очень оживился и с каждой минутой набирал обороты. Он стал рассказывать ту саму историю о своей студенческой любви, которая тогда казалась ему единственной, истиной и неповторимой.
Откровения
Роман Константинович говорил практически то же, что уже было сказано: лишь добавляя отсутствовавшие ранее фрагменты, факты, замечания, что он вспоминал на ходу. Так, например, он чуть больше рассказал о последних встречах и разговорах с той самой Девушкой. О том, как Она всеми силами пыталась огородить его от себя и так непонятно из-за чего: то ли из-за страха перед будущим, перед чемто новым, перед переменами; то ли из-за неразберихи в самой себе; то ли по каким-либо иным причинам. Решительно ничего не было известно, ведь Она редко открывалась и говорила только то, что нужно было знать тому или иному человеку. Так было не только по отношению к Роме, а ко всем людям вообще. По итогу Она заявила, что так будет лучше: не встречаться и не общаться вовсе. Сам Роман то и дело по разным причинам склонялся к подобному тоже: от усталости, от шалящих нервов, от злости. Она говорила, мол, забудь, найди другую, что-нибудь, но только оставить все это: даже говорила о том, что Ей все это тоже тяжело дается. Но было ли на это похоже? Ответ: едва ли. Он никак не мог с этим справиться до сих пор. Об этом он и говорил Лизе.
Дальше он рассказал, как в последний раз уже точно прощаясь с той Девушкой, иронизировал, как Андреев, что если судьба снова захочет свести их вместе, то это будет один из февральских дней и что он ставит на тридцать второе. Понятное дело, что тридцать второе так и не наступило. Та Девушка, скорее всего, ничего не потеряла и этому не расстроилась.
Само собой Рома не упускал в самых ярких красках ведать о своих страданиях и переживаниях, о своих рассуждениях, о своих слезах. Его слушательница то и дело удивлялась и ужасалась новым шокирующим ударам, которые хоть и ударяли не ее, но она так и чувствовала, как это в свое время могло ударить Романа. Лизе даже, признаться, было тяжело все это слушать. Подумать только: страдать из-за того, что ты не с тем человеком, которого так любишь, а потом страдать еще больше, когда встречаешься с тем самым человеком и сидишь с ним рядом, но понимаешь, что это лишь сладкое мгновение, липовый мед, который ты проглотишь, и он разложится в желудке на плесень.Конечно, мученик не забыл и про самые светлые и радостные моменты в своей любовной биографии. Как он восторженно и с такой тоской вспоминал все встречи, все вечера, проведенные с Ней. А как он описывал Ее, как Она выглядела, как говорила, как ходила, как пела…. Он говорил о том, что Она в прямом смысле сводила его с ума абсолютно всем: и душой и телом. Само собой, он не опустил описание Ее тела, Ее форм. Не упустил он и откровенно интимных и местами даже пошлых подробностей, самыми безобидными из которых были страстные, сладкие поцелуи, совершающиеся втайне от всех в стенах того учебного учреждения, где они оба учились.
А Лиза все слушала и слушала, удивляясь тому, как долго можно разговаривать лишь об одном человеке и чуть ли не боготворить его, возносить его, как единственный верный образ, которому не может быть подобия. Она, так или иначе, завидовала, но не понятно с чего вдруг. Всетаки, как не крути, но такого отношения к себе, даже фанатичного и боготворящего, хотят многие. И если не все и не всегда, то хоть временами. А может это была ревность? Но кто знает, кто знает… В любом случае Лиза этого не показывала, а только внимательно слушала, что же ей еще поведает этот молодой человек, у которого оказывается такое большое и любящее сердце.
На конец Рома оставил эдакое наставление от своей Любимой, гласившее: «Учись быть один!» Конечно, слышать такое от любимого человека никому не хочется, а тем более в том смысле, какой Она заложила. Но Рома такой участи не избежал. Данное наставление он воспринял абсолютно равнодушно и холодно, ведь учиться быть одному, на тот момент, уже не было нужно. Все потому, что, как уже было сказано, он всегда ощущал себя одиноким даже когда был рядом с любимой. Так, отсутствие внимания с ее стороны, без возможности дать и сделать для любимой то, что ты хочешь и чего она заслуживает, отрешенность от других людей в угоду времяпровождения с ней, а также отрешенность и пренебрежение, как осознанное, так и нет, по отношению к другим девушкам (да и к людям вообще) сделали свое дело: научили быть одному. Он лишь просил на прощание, как Маяковский:
Дай хотьпоследней нежностью выстелитьтвой уходящий шаг.
Все это вселяло чувство одиночества, которое не отпускало молодого человека до сих пор. Или, по крайней мере, до тех пор, пока не появилась Лиза.
Кстати, прошло довольно много часов (много часов для подобной истории). Уже более часу дня.
Лиза была нокаутирована душераздирающей историей молодого человека. Она узнала Романа с другой стороны, которая была еще более приятной, чем другая. С одной стороны – человек хороший сам по себе: начитан, умен, воспитан, интеллигентен, обходителен, мил, красив, настоящий мужчина – джентльмен; а с другой стороны – тоже не менее приятный человек: трепетно и искренне любящий, с большим сердцем, не лишенный романтики, нежный, чувственный, – но, к сожалению, с такой трагичной судьбой. Лизе было искренне жаль Рому, и сочувствие ее не знало границ. Ей даже захотелось утешить его, приласкать. И это странно, но она чувствовала его горе, улавливала его на каком-то неведом уровне и непонятно от чего и как. А, казалось бы, призрак, но чувствует… Правильно тогда заметил Рома: что бездушной или бесчувственной (как угодно), но чем-то подобным Лизу окрестить никак нельзя. Она, быть может, будет даже чувственнее и в ней будет больше души и живого, чем в ином человеке. Опять же: «Как в живом может быть столько мертвого, а в мертвом может быть столько живого?»
В этом вопросе можно уловить разочарование, разочарование в людях, в обществе. Нетрудно было бы найти себе друга, девушку, кого и что угодно – труднее всего найти человека. Были ли у Романа какие-то специфические интересы или он был такой пренебрежительный ко всем? Конечно, нет. Всего-то интересовался музыкой, книгами – искусством вообще. Интересовался изредка чемто историческим, научным, будь то статьи или, скажем, чьи-нибудь лекции. Любил ходить на концерты, в театры, в кино, просто гулять. Но все это было в одиночку. Может из-за того самого наставления и привычки, а может из-за того, что на самом деле Роман еще с детства был одиночкой сам по себе по своей натуре, а может и из-за окружающих его людей. Например, пример издалека: вся его учеба прошла в гордом одиночестве в окружении одногруппников, которые непонятно зачем пришли и чего вообще хотели от жизни. Там не было похоже на то, что дай Боже, но хотя бы половина из них интересовались учебой, искусством, наукой, историей – чем угодно. Конечно, добросовестные и порядочные, к которым определение пошлости по Чехову никак не подходило были, – но единицы. К сожалению, многих на самом деле в большей степени интересовали тусовки, алкоголь, распутная жизнь, насколько это было возможно в их возрасте, а кто-то просто был ленив или избалован. Может быть все потому, что почти все они были такими маленькими и юными по сравнению с Романом, ведь тогда он был старше даже многих четверокурсников. Но неужели все хотели жить так, как в поэме Горького:
А вы на земле проживете,Как черви слепые живут:Ни сказок про вас не расскажут,Ни песен про вас не споют!
С другой стороны: когда им всем еще этим заниматься? Вот и Пушкин так писал:
Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел.
Но какие педагоги выйдут из этих людей, а просто люди? В любом случае Рома был от всего этого не в восторге, да и сделать чтолибо он был тоже не в силах. Даже среди довольно взрослых людей попадались вот такие взрослые дети, и от этого-то он и чувствовал себя одиноким: из-за непонимания к окружающим (а иногда и окружающих к нему) и отсутствия того самого человека в жизни.
Спасительным (отчасти) кругом стала интеллигенция, в лице коллег по работе в музыкальной школе, педагогов в других учебных учреждениях, самых разных музыкантов (как певцов, так и инструменталистов), художников и литераторов. Но вот ведь незадача, опять не то. Роман даже периодически думал над тем, что он слишком много, как ни странно, думает или попросту придирается и все перебирает, перебирает и воротит носом. Может и так, но так или иначе многие оставались для него просто специалистами своей области. Он хотел найти человека, которого бы не интересовали деньги, слава, власть, успех, популярность: ему хотелось чего-то простого, приземленного, которое, несмотря на это, стояло выше всего и было бы так возвышено. Главным для него стали две вещи – это искусство (а именно музыка) и любовь. Роман все воображал: «Искусство – ради искусства, любовь – ради любви!» Позже так вышло, что музыка немного отошла назад, а любовь наоборот. Рома когдато сказал, находясь в том самом диапазоне между отчаянием и надеждой: «Я дворцовому аду предпочту с милой рай в шалаше!» Ктото скажет, что зимой в шалаше холодно, но с любимой все теплее. Да только с любовью, увы, случилась такая досада: полюбил, а тебя нет, вот и мучайся. Прошлая любовь никуда не делась, а начать новое, не закончив старое, он не мог.
Как же все это вообще должно происходить? Эти встречи, а влюбленность, а любовь? У Романа было свое мнение, которое, конечно, не было чем-то новым и специфическим. Он отдавал предпочтение случаю, случайности, любви с первого взгляда: в этом для него и была истина. Он не представлял, как можно искать любовь то там, то тут, а тем более хвататься за все без разбору и без искренних любовных, романтических, даже безумных чувств. Он верил в любовь, которая приходит внезапно и сражает наповал порой совершенно в неожиданном месте: так называемый «солнечный удар». О да, такой «солнечный удар», от которого ты можешь и безумно влюбиться до самой смерти, и постареть сразу лет на десять. Вот так и получается, что: то, что пришло, по голове ударило и не отпустило, от чего ты без преувеличений высоко, на седьмом небе от счастья – то есть истина. И как там уж получиться: хорошо или плохо – решительно неважно. А что же касается «любви без любви» и «стерпится – слюбится», то на это дело есть тьма других искусников – Роман Константинович был не из их числа.
Итак, молодой человек рассказал уже все, что можно и нельзя было рассказать: даже успел перейти из одной темы в другую, затронуть свои самые ранние и не очень года в жизни. Конечно, что-то уже забылось и кануло в лету, а чтото было маленькими и незначительными кусочками, которые можно было не включать в картину.
Лучик света в темном царстве
Откровения закончились. Лиза, прослушав и выслушав все, поставила свои руки на стол, подперла ими голову и тяжело выдохнула, сказав:
– Да уж, вот это история. Ни убавить, ни прибавить. Сколько же ты выстрадал, сколько вынес, а как сложилась твоя жизнь… Несправедливо, несправедливо!.. – Вдруг воскликнула она, будто с кем-то ругаясь, наверное, с самой жизнью. – Мне так тебя жаль, бедняжка… И приласкать некому… – Она протягивала свои руки к рукам Ромы, чтобы утешить своим прохладным прикосновением. – Я искренне желаю тебе всего хорошего, мира и покоя, самого наилучшего исхода из этого горя! Я надеюсь… Нет! Я уверена, что любовь придет! Сама к тебе придет! Ты еще будешь любить! Ты еще будешь любимым!
У Романа заблестели глаза так, как если бы он собирался заплакать, но демонстрировать он этого не хотел, по крайней мере, не сейчас и не здесь.
Рома сказал:
– Как воодушевляюще и многообещающе звучит твоя речь, Лиза. Даже какое-то желание жить появилось. – Следом он выдохнул с облегчением. – Ох, с моих плеч, будто камень свалился… Спасибо.
– Всегда пожалуйста, Ромашка… – По-милому ласково и мечтательно заговорила Лиза, тяготея к человеку своим призрачным существом.
– Хм… – Рома промычал, улыбнулся и повторил протяжно: – Ромашка…
Оба они засмеялись и глаза их засверкали и заблестели. Искрами они стреляли друг в друга.
Вечер, кстати, был не за горами. Пока Рома рассказывал свою историю, открывал душу, раскрывал себя – он успел еще позавтракать (хотя время обеда уже давно прошло и можно было устраивать полдник).
Разговор с Лизой переменился. Они оставили горькие и трагические истории (пока что) и уже говорили о каких-то житейских и повседневных вещах, вроде погоды, ужина на вечер или куда можно сходить окультуриться.
Как раз о погоде Рома и заговорил.
– …О, только посмотри!
Рома развернулся в сторону окна и посмотрел в него, где сыпались маленькие хлопья снега на голые и стройные деревья, а потом и на землю. Особенно покрасивому маленькие хлопья смотрелись на фоне розового заката. Было в этом что-то магическое, волшебное, какаято загадка, тайна. Так и хотелось сказать, как Брюсов:
Тайны созданных созданийС лаской ластятся ко мне…
Лиза тоже обратила на это внимание.
– Да-а… действительно очень красиво! А как ложится снег на эти раскинувшиеся кисти… – Девушка замечталась на секунду, а потом необычайно чувственно выдала стихом:
Белая берёзаПод моим окномПринакрылась снегом,Точно серебром.
Рома понял, о чем идет речь и так же с чувством продолжил стихи:
На пушистых веткахСнежною каймойРаспустились кистиБелой бахромой.
В такт они оба улыбнулись.
– Сергей Есенин… – Лиза сказала так, будто говорит о ком-то величественном, высоком.
– Точно, он самый… – Не без мечтательности в ответ говорил Рома. – Один из моих любимых поэтов.
– О да! Здесь я с тобой заодно. Это мой любимый поэт в принципе. Его стихи о природе, ох… – Она даже закрыла глаза и легонько покачалась из стороны в сторону.
– Стихи о природе, пожалуй, лучшие, чем у кого-либо! Когда я читаю их, то образ в голове, в воображении складывается сам собой: словно художник, окрыленный вдохновением, пишет точную и самую лучшую картину, которую только можно написать! А какая музыка звучит у меня при этом в голове, какие чудные звуки! То пенье птиц, то журчанье ручейка, то дуновение ветра или хруст снега под ногами! Только представь, невероятно!
– И правда! Точно! Ты описал все то, что я чувствовала и даже больше, но что не могла выразить словами! Такими словами! – Лиза была культурно шокирована. – Пожалуйста, прошу, прими: ты – гений!
– Да что ты. – Рома стал улыбаться и при этом отмахиваться. – Я говорю то, что думаю, что у меня в душе.
– Но все-таки как сказано, как сказано… – Непонятно кому сказала Лиза: то ли себе, то ли Роме.
– Однако стихи про любовь я люблю больше.
– Я даже не удивлена, Рома. В хорошем смысле этого слова. – Лиза улыбнулась. – А какое у тебя имя многоговорящее, подходящее: Роман. Эх… – И девушка, казалось, вздохнула так, как обычно вздыхают мечтательно влюбленные де́вицы.
Рома так же улыбнулся, а потом меланхолично процитировал (все того же Есенина):
Ты меня не любишь, не жалеешь…
Лиза затворнически посмотрела на Рому, коварно коля:
– А хочешь, я буду тебя любить? Хочешь, я буду тебя жалеть? – В ее зеленых огоньках засветилась надежда, которую она все же хотела скрыть от греха подальше.
– Оу… – Рома явно не ожидал такого и действительно не знал что ответить. – Так неожиданно… – Он стал что-то смущенно и неловко теребить пальцами и даже, кажется, немного покраснел. – Хотя знаешь… если бы это все же была ты, то я был бы не против.
– В самом деле? – Лиза удивилась, хотя сама и хотела услышать такой ответ. – Почему же? – Не понимая сама зачем, но спрашивала она. – Конечно, мне это лестно, но разве в мире больше нет других женщин? Насколько нужно разочароваться и быть отчаянным настолько, чтобы влюбиться в призрака? Насколько нужно жаждать любви и гнаться за ней, чтобы в итоге прийти ко мне и, скорее всего, погибнуть? Ведь я заберу тебя с собой в могилу, если не в место хуже!
– Все равно. Это не важно. Будь, что будет, если случиться так. Я за любовь умереть готов, а за того, кого люблю, и кто меня всем сердцем любит – подавно! С того момента, когда я познакомился с тобой я периодически задаю сам себе один и тот же вопрос: «Как в живом может быть столько мертвого, а в мертвом может быть столько живого?» Всем живым и пустым существам я предпочел бы тебя, Лиза! Ибо ты, будучи мертвой, кажешься живее всех живых!
– И правда, безумец. – Лиза была сражена наповал, точно крупнокалиберной пушкой, не ожидая такого искреннего отклика, который она все же хотела получить. – Но какой романтик, а сколько чувств…
– Любовь – безумие, а безумие – любовь. Если и любить, то только так. По крайней мере я иначе не могу, и с каждым новым разом я схожу с ума все больше. Может быть, что скоро меня не останется совсем.
– На что ты намекаешь, Рома? – Лиза вдруг чего-то испугалась.
– Ни на что такое из-за чего тебе стоило бы беспокоиться, Лиза. Скажем, что я вспомнил рассуждения одного молодого человека, который тоже, ожидаемо, погиб на этом поприще. По его мнению, как я понимаю, так все устроено: у каждого человека есть своя чаша терпения, своя мера, черта, через которую он не может переступить до какого-то определенного момента, пока, скажем, силы не закончатся и он не истощится в первую очередь морально, – потом и физически. Выжатый досуха лимон, воображай! – Рома больше завелся и сильно оживился. – А потом, когда это произойдет, когда слез не останется, когда мышцы атрофируются и сухожилия на руках и ногах будут перерезаны, то, что тогда, куда деваться?! Там за чертой может быть все что угодно: самый невероятный исход, который только можно себе представить!..
– И что же за исход ожидал того человека, к которому ты сейчас ссылался?
– Смерть. – Рома сказал, как отрезал.
– Боже, Рома, милый мой. Перестань, прошу… – Лиза была снова шокирована высказываниями молодого человека и снова была напугана. – Я-то думала, что призрак здесь я и, стало быть, страшной нужно быть мне, пугать тоже мне, а получается наоборот. Что же ты за человек?..
– Да. Выходит, что я страшный человек. В принципе я этого и не отрицал.
– Нет, что ты? Никакой ты не страшный и не ужасный!
– Это я так, образно. – Рома изобразил саркастическую улыбку.
– А как же желание жить, которое я в тебя вселила? Ты же сам об этом недавно говорил!
– Все хорошо, Лиза. – Рома снова улыбался, но уже без сарказма. – Желание жить все еще со мной! – С торжественностью, как тост прикрикнул он. – Ты делаешь меня живым, Лиза… Ох, Елизавета! Благодарю!
– Да не за что. – Лиза удивлялась или, скорее, была в замешательстве. – Уж не знаю, как мне теперь тебя назвать: чудом или чудиком? – Шутила девушка.
– Все в вашей власти, ваша светлость! – Весело отчебучил Рома, после чего посмеялся над всем вместе с Лизой.
А тем временем за окном стало уже практически темно. Город засыпает, просыпается… А нет, засыпают призрак… и Рома.
– Надо же, – Лиза глянула в окно, – неужели мы проговорили с тобой так весь день? – Удивленно спросила она.
– Да, похоже на то. – Говорил Рома, пока понемногу суетился на кухне и наливал себе на ночь чай, выставлял что-нибудь вкусненькое, чем можно было бы полакомиться, чтобы не ложиться спать на пустой желудок.
– Что, еще по одной? – Шутя, говорила Лиза, указывая на чашку с чаем.
– А мне кажется, что вашему столику наливать уже хватит. Миль пардон, мадам. – Так же, шутя, отвечал ей Рома.
Вместе в очередной раз, как уже заведено – он и она в такт посмеялись.
– Я так понимаю, что тебе завра на работу? – Деликатно поинтересовалась Лиза.
– Да, ты абсолютно права.
– Тогда советую не задерживаться на кухне и скорее уходить в царство Морфея.
– Приму к сведенью, благодарю.
– Трудный рабочий день намечается на завтра?
– Да нет на самом деле: обычный рабочий день без неподъемных трудностей.
– Ну, хорошо. Но советую лечь поскорее.
– Да, да. Ты права. – Рома говорил, стремительно допивая чай.
После того как молодой человек допил крепкую черную жидкость без сахара, стал прибирать за собой на кухне, а когда все прибрал, то стал готовиться ко сну.
Рома везде выключил свет, ушел в спальню, где его сидя на кровати уже ждал призрак. Тогда он живо лег на кровать туда, где проснулся утром.
Лиза же снова легла рядом с Ромой и это уже не было чем-то удивительным, а стало даже обыденным. Она пожелала ему спокойной ночи и все тем же сладким и убаюкивающим голосом.
– …Спокойной ночи, Ромашка…
– …Покойной ночи, Лизонька…
Рома довольно скоро уснул. Как и тогда, сон не будет простой и черной статичной картинкой, а тем более кошмаром (а, скажем, каким-нибудь приятным сюжетом).
Я знаю, что я романтик, но ведь это не порок?
И снова непроглядная абсолютная тьма. В ней, однако, ощущалось какое-то движение – стремительный поток, в котором куда-то летел Роман. Как и в прошлый раз, откуда-то позади донесся вопросительный шепот. Нужно было принять решение: что, куда, зачем. И на этот раз Рома растерялся в большом выборе и не знал, чего именно он хочет. Поэтому Лиза решила все за него, и в одно мгновение, через ворота́ из слоновой кости, после щелчка, шлейфа энергии спящий оказался… в каком-то городе.
Роман открыл глаза. В том городе, где он очутился, стояла ночь, то белая от луны, то желтая от фонарных столбов. Город был необычайно красив всем: людьми, машинами, деревьями, дорогами, улицами, улочками, домами. Многие улицы были увешаны метрами гирлянд, лампочки которых светлячками порхали в воздухе. Город точно заграничный. Его выдавала нежность и романтичность буквально во всем: его выдавали уличные художники в беретах на головах и с кисточками и палитрами с краской в руках; где-то проходили полосатые человечки с наштукатуренными белыми лицами; город выдавал аромат изысканного бардового вина и запах свежевыпеченного багета. Этот город говорил… Нет! Пел! Играл! Пел самым чувственным и любовным языком, а играл самую душевную музыку на чудесном инструменте – аккордеоне. И, конечно, где-то вдалеке высоко в небо уходило явно какое-то чудо света, прямо пронзающее небеса своей пикой – Эйфелева башня.
Больше сомнений не осталось, все было у Ромы на ладони. Это был…
– …Париж! Париж! Париж! – Восторженно и весело кричала Лиза, когда кружилась в центре в круге перекрестка.
Тот круг обходили стороной люди и объезжали машины, будто так и должно быть, не обращая внимания на то, что в нем происходит.
Рома, кстати, тоже был внутри круга и стоял практически напротив Лизы, которая снова выглядела как живая. Он видел, как она весело и беззаботно кружиться уже не в своем цветастом сарафанчике, а легоньком летнем красном платьице в крупный белый горошек, которое от особо крутого кружения задиралось кверху и от чего оголялись ее длинные и красивые ножки в черных туфельках. Лицо ее было добрым, веселым, с ослепительно-белой улыбкой. Волосы стали кудрявыми и немного укоротились, но все равно оставались достаточно длинными. На голове ее сидел под основной цвет платьишка берет, к удивление никуда не слетавший с кружившейся красавицы.
Молодой человек (а именно Рома) тоже не был лишен наряда. По щелчку пальцев он был одет в стильную и даже немного вызывающую одежонку. У него на ногах из коричневой кожи были строгие и неострые туфли со шнурками. Появились брюки цвета кофе с молоком и с коричневым кожаным ремнем в них же. На нем была белоснежная рубашка с закатанными рукавами, у которой было расстегнуто несколько верхних пуговиц, из-за чего немного оголялась его грудь. Под рубашкой была белая майка. На голове сидел, как и у Лизы, головной убор, но не берет, а кепка хулиганка точно такого же цвета, что и брюки.
Лиза пальчиком подозвала Рому к себе, при этом смеясь и продолжая кружиться. Рома же попытался отмахнуться, ведь танцевать он не умел, да и не любил. Однако Лиза все равно вытащила его к себе давая понять, что шансов отвертеться каким-нибудь образом – нет. Так ему невольно пришлось увеселяться с девушкой, чему он позже был совершенно не против, а даже рад. Во сне ведь возможно все, даже больше, а какие-то танцульки тем более.
И как же они танцевали… Нет! Отплясывали! Кружились! Бесновались под ту музыку, которая играла! Ведь звучала уже не та чувственная и душевная музыка, а невероятно энергичная и веселая, так и подбивавшая бесноваться еще больше и еще пуще! Где-нибудь точно играл невидимый оркестр. А какие были движения: то подпрыгивания, то притопывания, то перебежки для смены мест друг с другом, то вальсовые маневры, то перекрещивание рук друг дружки, связывание их и развязывание обратно, то какое-то буги-вуги, то что-то кадрильное, а под конец они вовсе начали танцевать канкан и все фамильярничали перед публикой.Публика, кстати, к тому времени уже набралась из тех людей, что до этого обходили круг, не замечая ни Лизу, ни Рому. Они кричали, свистели, хлопали в ладоши, сами притопывали ногами, кто-то даже танцевал, а кто-то сигналил из своих машин, так гармонично попадая сигналом в музыку, что становилось еще задорней и забойней.
А что насчет того красного берета, который украшал головушку Лизы? Так он слетел в этих бесноватых плясках прямо туда к черту! Как, впрочем, и кепка Ромы.
Через какое-то неопределенное время они кончили. Музыка затихла. Публика стала аплодировать и свистеть еще громче, а пара танцоров раскланивалась и махала людям в ответ.
Когда Рома и Лиза стояли рядом друг с другом, то они по воле случайного случая взялись за руки, сами не зная, зачем и как так получилось. От неожиданного и непроизвольного, а может и произвольного движения, они резко повернули головы друг на друга и посмотрели каждый каждому в глаза. Потом медленно развернули головы обратно, делая все смущенно и натягивая умилительную, неловкую улыбку. А еще, кажется, они покраснели.
Лиза попыталась разрушить неловкость сказав:
– Хочешь прокатиться по ночным улицам Парижа?
– Или мы можем поехать загород.
– Ах, даже так? – Она улыбнулась.
– Да, почему бы и нет. Проедем через ночные улицы, выедем загород, поедем через поля, а потом найдем где-нибудь укромное местечко, скажем, на сеновале, ляжем и будем мечтать, смотреть на звезды… Что скажешь?
– Ха-ха-ха! – Лиза восторженно смеялась. – Ты точно знаешь, куда нужно вести девушку на первом свидании, да? На сеновал! – Снова начала смеяться.
– Разве первое? Тогда как же пляж?
– Ах… Да это так, отпуск, пробный период. Не считается!
– Ха! Ну как скажешь!
Рома был удивлен, что Лиза заговорила о свидании. Это было так странно, но по-своему мило и приятно.
– Про сеновал я вообще-то образно… Не подумай чего-то такого… Я без грязных мыслей, конечно же…
Лиза в момент, когда Рома говорил о сеновале, хитро закатила глаза, а потом устремила свой взгляд на него, смело закрыла тому рот своей ладонью, игриво выдав:
– А кто сказал, что я против сеновала и против грязных мыслей? – Она убрала руку с губ молодого человека, заулыбалась вместе с ним, взяла его за руку и повела кудато за собой. – Пойдем, машина ждет!
Рома послушно сначала пошел за Лизой, а потом и побежал, когда та стала ускоряться. Где-то за углом дома не так далеко от того самого перекрестка стояла машина: кабриолет явно такой, какой можно было встретить на улицах Парижа в середине двадцатого века. Ее можно было бы назвать красоткой, если бы она была женщиной.
Когда парочка близко подошла к машине, то у Ромы в одной руке появился ключ. Он помог сесть Лизе в машину, открыв ей дверь пассажирского сиденья спереди, а сам обошел автомобиль, сел за руль и завел машину.
– Ты умеешь водить? – Лиза задала риторический вопрос.
– Нет, но я всегда хотел научиться!
Лиза посмеялась, добавив после:
– Тогда не переживай: во сне ты уже водить умеешь.
Рома в этот момент и правда почувствовал уверенность, что может водить машину.
– Что ж… Поехали! – Крикнул Рома.
Лиза подняла руки наверх и стала весело и восторженно кричать, когда Рома живо тронулся с места и стремительно помчался сначала через нежные улицы, а потом через романтичные поля, над которыми низко висело темносинее небо с кучей маленьких, красивых, блестящих звездочек, раскиданных вокруг девственно-чистой луны.
Почти сразу Рома включил радио, на котором всю дорогу (похоже на то) играли французские романсы: где играл маленький оркестр с духовыми инструментами, скрипками, роялем, тарелками, аккордеоном, где еще пела женщина (конечно, на французском языке) с очаровательным, любовным и очень чувственным голосом, скачущем из одного регистра в другой.А Рома и Лиза все ехали и ехали, периодически посматривая друг на друга, улыбаясь. В промежутках, переглядываясь, о чем-то болтали: о чем-то легком, воздушном, веселом, чтобы скоротать время до пункта назначения.
Лиза как-то сказала:
– …Я так и представляю себе какой-нибудь французский черно-белый фильм! Какую-нибудь романтичную, милую и слезливую мелодраму, где как раз под такую музыку и под такой видеоряд парочка едет куда-нибудь подальше ото всех, чтобы побыть вдвоем: мечтательно понаблюдать за звездами, понежить себя в своей любви, чувственных поцелуях!
– Веришь или нет, но я как раз представлял себе нечто подобное!
– Ах, как это забавно и мило, что наши мысли и чувства так гладко сходятся!..
Наконец они приехали. Рома заглушил мотор, вышел из машины, помог выйти из салона Лизе, подав ей руку.
Где-то в нескольких десятках метров виднелся сеновал, на вид большой и удобный: как раз на двух персон. Они сняли обувь и оставили ее в машине, чтобы босыми ногами ходить по бездорожью было удобней. Погода стояла теплая с легким ветерком, а трава была очень мягкая и приятная на ощупь, щекотливая.
Шли они к сеновалу не спеша, идя рядом так уверенно… Но потом на Рому что-то нашло: он вдруг взял Лизу на руки, от чего та от неожиданности даже вскрикнула. Она весело кричала и смеялась, говорила, чтобы Рома поставил ее на землю, но все в шутку, заигрывая. Он же продолжал нести ее, а как донес, то аккуратно положил на сеновал. Там она растеклась, расползлась, раскинув руки, а ноги вытянула вперед, так карикатурно вздыхая, как обычно вздыхают после тяжелого физического труда.
Рома лег рядом с Лизой. Она почти сразу ближе пододвинулась к нему, чтобы оказаться под его рукой, ясно давая понять, чего она хочет. Так они вместе легли в обнимку и стали наблюдать за луной, за небом, усеянным маленькими красивыми звездочками. Поминутно о чем-то заводили разговоры, часто перескакивая с темы на тему, моментами возвращаясь к предыдущим. В общем, их разговор был легким и непринужденным, ведь самое главным сейчас было не какие-то там разговоры, а то, что сейчас они были вместе, лежали в обнимку рядом друг с дружкой. И хоть это было во сне, но чувствовалось все очень реально и, как ни странно, живо.
– …Какое все-таки прекрасное ночное небо, – мечтательно говорила Лиза, – а какие звезды…
– Да-а… – Рома говорил так же мечтательно. – Иногда, когда я смотрю на небо, на звезды, – то мне так хочется улететь к ним… Знаешь, автостопом по галактике, на своем космолете: и чтобы никаких тебе проблем, ни забот, а только небо и звезды.
– Очень тонко и мечтательно.
– Да… Я в принципе весь такой сам по себе – мечтательный и тот еще фантазер.
– Это заметно, но ведь это не порок.
– Нет, конечно, нет.
– И какие же звезды тебя больше всего интересуют? Насколько они далеко от тебя?
– По правде говоря, из всех меня интересует только одна звезда: самая красивая, самая яркая, чей свет будет самым нежным и очаровательным. А вот насколько она далека от меня я понятия не имею, к сожалению или к счастью. – Рома протянул свободную руку к небу, пытаясь дотянуться до звезд. – Может быть там… – потом опустил руку обратно на сено подле себя, – а может быть гдето здесь…
– Ты думаешь о ней?
– Нет… Точнее да, но и нет… – Ему было неловко от такого прямого вопроса. – Я думаю о Ней, скорее, как о чем-то нереальном, эфемерном, практически несуществующем. – Он заискивающе смотрел в темносинее небо, когда говорил. – Это уже не тот голубой цветок, что был мне так любим, так дорог, это уже не что-то такое сказочное, чего практически не может существовать в реальной жизни, но может быть где-нибудь в светлых мечтах – это уже действительно что-то такое нереальное, парадоксальное, чего точно не может быть. Так ли я обречен… – Последнее было не понятно, вопрос то был или нет.
– Так грустно выходит… Но я уверенна, что ты не обречен. Совсем нет! – Лиза попыталась воодушевить погрустневшего молодого человека, даже больше повернулась к нему, стала так же заискивающе смотреть ему в глаза, как он смотрел на небо, с сердобольной лаской погладила его в районе груди своей рукой.
– …Однако как бы то ни было, но так получилось, что та самая звезда сейчас лежит рядом со мной и сердобольно гладит по груди… – Рома вдруг повернулся в сторону Лизы, чтобы посмотреть в ее уже заблестевшие глаза.
– Ну что ты… – Она хоть и хотела услышать подобное, но ей все равно стало неловко, от чего она увела взгляд в сторону и вниз.
– …Та, которая самая красивая, самая яркая, чей свет самый нежный и очаровательный…
– Льстец, смущаешь меня…
– Я просто говорю то, что думаю, чувствую. – Он снова повернулся к небу, к звездам. – Я всегда так делаю и каким бы боком мне это потом не выходило.
Лиза улыбнулась.
Рома крепче обнял Лизу и сильнее прижал к себе. Тогда в нем что-то тихонько запело, заиграло, запорхало: он даже невольно больше прильнул к ее голове своей. Конечно, она это заметила и ощутила всю теплоту и нежность его на себе. Лиза подумала: это милая вежливость, приятная обходительность или искреннее желание сделать комуто вроде нее приятно и сделать тем самым приятно себе? Впрочем, грех таить то, что ей все это безумно импонировало – этого ей и хотелось: она даже больше зарылась в него, стараясь глубже утонуть в объятьях.
Лежали они так с минуту. И Лиза потом спросила:
– …О чем ты сейчас думаешь?
– О том, что не хочу просыпаться и возвращаться к той жизни, что ждет меня там. – Отвечал Рома.
– А как же работа, а дети, а музыка?
– К чему мне те немногие радости, маленькие победы в жизни над смертью, что есть у меня, если мне не с кем их разделить, если дома меня никто не будет ждать, и я никого не буду ждать там – возвращаться из неоткуда ни к кому в никуда.
Лиза немного помолчала, а потом чувственно сказала:
– Приходи ко мне, я буду тебя ждать, Рома. Ты уже разделил свое горе со мной, свой соленый колодец, свой тяжкий груз, бремя – так раздели же теперь со мной ту немногую радость, что желаешь сейчас бросить. Я буду ждать, только приходи… – Последние слова звучали молитвенно.
Рома не знал, как ему реагировать. С одной стороны, этого он и хотел, этого и ждал, но с другой… От нее? Да и так ли это теперь было важно – пусть даже и от нее. Рома давно испытывал очень неприятное для себя чувство: оно наступало каждый раз, когда ему нужно было возвращаться домой, где его никто не будет ждать, где он никого не будет ждать. Пожалуй, это было чувство одиночества, безнадежного одиночества. А вот появился шанс от него избавиться, пускай так, но избавиться, успокоить свою душу, свое сердце хоть на какой-нибудь срок.
– …Ты будешь меня ждать?.. – Приятно удивленно спросил Рома.
– Да, конечно буду. Да и куда мне уж теперь… Ты мне за эти два дня полюбился, даже дорог стал. Не пойми меня неправильно…
– Я понимаю, – говорил он успокаивающе, – правильно понимаю…
– Хорошо… – Лиза улыбнулась. – Все равно человеку нужен человек или хотя бы призрак.
– Да, пожалуй. – Рома тоже улыбнулся. – Тогда я буду возвращаться домой только ради тебя.
– Ну что ты… Так ли только ради меня?
– Решительно так, Лиза.
– И не безумие ли это? Только подумай: возвращаться домой к призраку… Ты же понимаешь?
– Бе-зу-ми-е… – Повторил он полушепотом по слогам, куда-то во внешний мир, сделав при этом большие глаза, утвердив: – Значит, что я сойду с ума вместе с тобой… или уже сошел. Пусть так.
– Значит, так тому и быть?
– Значит, так тому и быть, Лиза.
Лиза не верила ни сама себе, ни Роме. Она переспрашивала с мыслью, что он, может быть, шутит, или она так шутит сама над собой и над ним. Но, так или иначе, они решили, что Лиза теперь останется у Ромы на долгий срок, а насколько он будет долгий – покажет время.
А Роман?.. Роман даже еще не знал, какой приятной (или «приятной») вещью ему все это обернется. Подумать только: мечты сбываются. В самом деле? У него появился не только друг, но и человек, если так можно сказать. А хотя, что там: в человечности Лизе не убавить, можно только прибавлять и с каждым разом все более. И все в ней, буквально все в ней… Любить ее, стало быть, осталось? А что, если и сходить с ума, то до конца, основательно: тогда можно примириться с одинокими и холодными ночами, днями, с депрессией, одиночеством, найти камерному аду рай. А-а… Ад же? Что это? Ответ довольно прост и незамысловат. Ад – это когда не можешь видеть любимую Женщину, быть с Ней рядом, когда не можешь целовать Ее, обнимать, отдаваться Ей душой, телом и искренне любить Ее до смерти. И такого вот ада у Ромы хватало с лихвой, еще раздать можно было, а все равно осталось бы.
Но как бы там ни было Лиза и Рома, так и лежали на сеновале обнявшись и о чем-то болтали. Немного погодя начали поочередно прижимать друг друга к себе, гладить руки и плечи, больше сближаясь физически. Все это было умилительной картиной.
Вдруг Лиза от чего-то резко поднялась и встала напротив Ромы. Спустя пару секунд Рома тоже подумал, что ему следовало бы встать за ней, поэтому он встал тоже. Но внезапно, когда молодой человек уже почти разогнул колени, стоя перед девушкой, та толкнула его в сено, от чего он неуклюже упал обратно. Лиза стала затворнически хохотать и бегать вокруг стога сена, пока Рома барахтался в том же сене пытаясь выбраться наружу.
Рома, выбираясь, наиграно грозно выкрикивал:
– Что ж ты делаешь, чертовка окаянная! Уж я до тебя доберусь!
А Лиза все бегала и хохотала. Правда, ее веселость поубавилась, когда Рома все же выбрался из сена и побежал за ней. Девушка стала убегать куда-то в лес, который как раз был неподалеку. Там, заигрывая, пыталась прятаться и уворачиваться за деревьями, пока Рома бегал за ней. Он, к слову, тоже с ней заигрывал: то наступая, то отступая. Стрельба неловкими, вызывающими и заискивающими взглядами велась по обе стороны.
Спустя минуты ребячества Рома, или, скорее, Рома и Лиза поймали друг друга, среди высоких стройных деревьев, колыхающихся от легкого ветерка из стороны в сторону. В лесу было свежо, по босым ногам приятно пробегали мурашки от травы и было очень тихо. Слышно было разве что только их и легкое дуновенье ветра.
Рома и Лиза обнялись, будто собираясь танцевать какой-нибудь медлячок, а потом стали медленно кружиться в беззвучном танце. Наступило полное умиротворение для обоих и казалось, что уже больше ничего не нужно, только кружиться вот так и не думать ни о чем, вместе. Но, как это обычно бывает, время идет и все кончается, вынуждено или не вынужденно. В грудь Ромы донесся погрустневший голосок Лизы, от чего грудь его завибрировала.
– …Кажется, приходит рассвет… Я чувствую. Ты ставил будильник?
– Нет, забыл.
– Ты не опоздаешь?
– Прийти вовремя – значит опоздать.
– Смешно… – Лиза легко посмеялась натягивая глуповатую улыбку. – Это постирония?
– Это догмат непорядочных студентов.
– Ах, ну конечно… – Она снова улыбнулась.
– А если серьезно, то опоздать бы мне не хотелось, да и не люблю я этого.
– Прекрасно понимаю, сама не приветствую.
– Что же тогда?
– Тогда нужно просыпаться… Но ты что-то там говорил про то, чтобы не возвращаться обратно, да?
– А что, теперь и ты этого не хочешь?
– Если будешь дальше так обнимать меня, то я больше ничего не захочу.
– Ох, даже так?..
– Даже так…
Рома и Лиза стояли так еще с минуту и просто молчали, наслаждаясь последними мгновениями. Позже, с неохотой, но Лиза вышла из плотных объятий Ромы.
– Во сколько тебе на работу? – Спросила Лиза.
– К девяти часам утра. – Отвечал Рома.
– Хм… – Она задумчиво посмотрела на небо, которое уже хорошо посветлело. – Думаю, что ты успеваешь.
– Отлично…
– Да…
После последних слов что его, что ее пронизла тоска, досада, печаль, что уже нужно расставаться и уходить оттуда, где они чувствуют себя действительно живыми и так хорошо. Затем нависла легкая неловкость.
– Ну что, готов? – Спросила Лиза.
– Да, готов. – Отвечал Рома.
Лиза приготовилась было что-то сделать, но потом как будто опомнилась. Она посмотрела Роме в глаза, взяла его руки в свои и сказала:
– Эта ночь была особенной, незабываемой. Я рада, что провела ее с тобой и… Вообще вот, да… Я рада, что встретила тебя… Спасибо, Рома. – Она говорила, обрывая и недоговаривая предложения, волнуясь, моментами отводя заблестевшие глазки от Ромы.
– А я-то как рад, Лиза… – Рома обнял ее и прижал к себе. – Эта ночь действительно была особенной благодаря тебе. Это ты особенная…
Лиза улыбнулась и крепче обняла Рому.
– Значит, мы оба особенные друг для друга…
– Я уже скучаю, Лиза…
– Но мы еще увидимся, услышимся утром, а потом и вечером. Хотя что там, я тоже уже скучаю…
Время поджимало…
– Как бы нам не хотелось расставаться, но пора. – Говорила Лиза.
– Жаль, но ничего не поделаешь. – Рома был готов.
Перед тем как что-то сделать Лиза так странно посмотрела на Рому: не то задумчиво, не то со страхом. Рома же в этот момент смотрел на нее боязливо, но страх скорее был от судьбоносного решения. Лиза подошла к Роме, дико взглянула ему в глаза, а потом резко закрыла его губы своей ладонью и поцеловала ее же тыльную сторону, будто целует его в губы. И Рома, конечно, от такого опешил и ели-ели успел опомниться, но когда он пришел в себя, то Лизы уже и след простыл. Простыло практически все…
В следующее мгновение Рома проснулся дома, в своей кровати, наблюдая не за небом, а обычным сереньким потолком квартиры. Он взял со стола телефон, посмотрел на время, которого было даже немного с запасом, отложил его обратно и в темпе стал собираться на работу.
Очень скоро что-то показалось на кухне: какое-то свечение. Лиза тоже «проснулась».
Всё, что человек хочет – непременно сбудется, а если не сбудется, то и желания не было, а если сбудется, не то – разочарование только кажущееся. Сбылось – именно то!
Александр Александрович Блок
Глава 3
Что посеешь, то и пожнешь
Ветер перемен
Прошла неделя, еще одна. За это время много чего было, что-то переменилось. Эти самые перемены начинали проявлять себя еще с самого утра, когда Роман Константинович пробуждался ото сна. Теперь утренний подъем не был таким тяжелым как раньше: больше не приходилось просыпаться с чувством, что за окном ядерная зима, где на улице ни души, а в квартире тоже пусто и холодно. Теперь он засыпал с кем-то и с кем-то же просыпался, с кем-то действительно любимым, дорогим, кто искренне нравится, кого хочешь видеть и слышать, с кем не любезничаешь потому, что натура такая. Частые ночные кошмары или просто неприятные сны тоже перестали его беспокоить, как и частые, внезапные подъемы среди ночи. Да что там, сон вообще стал много спокойней: засыпать тоже было легче. В общем, Роман прямо-таки запорхал, а душа его запела под аккомпанемент Лизы.
В значительной степени они сблизились, и сближение было не только духовным, а и физическим (если слово физическим здесь вообще уместно). Даже несмотря на то, что они были разных воплощений – они все равно странным образом тяготели друг к другу. И сны для этого подходили как нельзя лучше: там они могли взаимодействовать как угодно, например, ходить за ручку, обниматься, целоваться. Да, целоваться…
Ночь, проведенная загородом в Париже, небо со звездами, сеновал сделали свое дело – подарили Роме и Лизе поцелуй. Да, их первый поцелуй нельзя было назвать поцелуем как таковым, но это было только начало, прелюдия (осталось только дождаться симфонии). Они баловали себя ими каждую ночную встречу, стараясь скрыть друг от друга милую неловкость и смущение, которую полностью спрятать не удавалось никому. Хотя все равно вся неловкость позже ушла сама собой.
Но конечно было бы в прямом смысле пошло ограничиваться только поцелуями: многочасовые разговоры никуда не делись и были ежедневными. Даже несмотря на то, что Лиза перестала получать жизненный опыт как таковой, что жизни у нее уже давно не было – она все равно могла поддержать любой разговор и на любую тему (особенно если это касалось литературы, ведь опыт в этом у обоих был достаточно богатый). Так что теперь у Ромы появился так долгожданный им и друг, и собеседник, и даже девушка.
К слову, о так называемой девушке… Это ли не то, о чем думал, мечтал Роман? И действительно все сходилось как нельзя лучше. Но что это было или чем это стало? Может быть, Роман влюбился? И о да, это было оно. Можно было удивляться сколько угодно и влюбленности, и призраку, но факт все равно оставался фактом – он точно заново влюбился. Роман был на седьмом небе от счастья и ему хотелось, чтобы все об этом узнали: весь мир. Только вот… что он скажет этому миру? Влюбился в призрака? А потом в газетах, новостных лентах, напишут: «Внимание! Читайте в новом выпуске нашей умалишенной газеты! Мужчина тронулся умом и влюбился в призрака на почве своих душевных переживаний, глубокой депрессии, одиночества и любви (неразделенной) к какой-то там женщине, о которой уже вряд ли кто-нибудь вспомнит. А теперь о погоде…». Нет, лучше не стоит. Люди не поймут, а не поймут они того, что у любви нет классов, определенных физических воплощений, возраста, расстояния, границ… Тем более в призрака никто не поверит. Счастье любит тишину – пускай так и остается.
Итак, получается довольно неплохой расклад дел: все, чего хотелось бы – есть. И пускай утром никто не готовит завтрак, не обнимает, не целует, но говорит – это главное: сказать доброе утро и услышать доброе утро в ответ. Вечером же он ехал домой с мыслью о том, что там его кто-то будет ждать, кого так же ждет и он. Впервые за долгое время Роман Константинович был действительно счастлив.
Еще не обошли перемены и его лица. Из зачастую серьезного, изображавшее тоскливое и грустное выражение (а может и щадящее) вытекло полной непринужденности и светлости лицо. На нем люди читали новую жизнь, благородность, влюбленность.
А что насчет школы? Теперь, когда пропала необходимость глубоко уходить от своих переживаний в работу, в музыку – Рома даже стал торопиться домой. Его коллеги стали часто замечать, как он следит за временем, будто куда-то торопиться. Даже больше: он стал как-то непривычно мил, любезен, снисходителен, мягок, воодушевлен, мечтателен, романтичен. И конечно, можно сказать, что он всегда был таким (как уже говорилось), но теперь это было как-то по-особенному, в этом была какая-то магия, будто за этим кто-то или что-то стояло. Пропала, кстати, и та тоска, и печаль, и некоторая угрюмость, и грубая угловатость, иногда замечавшееся в нем. Все это подавало коллегам (а именно женщинам) Романа пищу для размышлений. И долго им эту пищу разжевывать не пришлось. Они быстро пришли к выводу, что за подобным «порхающим» и «сияющим» поведением стоит женщина. Так в сторону молодого человека то и дело можно было услышать комплементы или же замечания о том, что он сегодня какой-то особенный, что он замечательно выглядит. За глаза же, за углами, он мог перехватить чьи-нибудь переговоры, перешептывания, в которых могло содержаться следующее: «…Только посмотри: наш Роман прямо «порхает», «сияет»… Влюбился? Воодушевился?..», «…А может, в него влюбились, да приголубили, приласкали…», «…Ох интересно же кому такой мужчина достался…», «…А куда он спешит, все на часы смотрит… Не на деловую ли встречу?..», «…Если только с деловой женщиной…», «…Ой, девочки, даже завидно стало…». И в какой-то степени его это забавляло, но потом скоро стало раздражать, и он задумался, что больше не хочет слышать подобных извержений.
Ужин при свечах
– …Какое сегодня число?.. – Спросил какой-то мужчина у кого-то по телефону, стоя в очереди возле кассы перед Романом.
«…Как можно забыть: какому дню принадлежит какоелибо число?..» – Подумал Роман, стоя за забывчивым мужчиной. – «…С другой стороны всякое бывает: заработался, замотался…» – Думал он снова, а потом как бы ответил ему: – «…Двадцать девятое октября!..».
– …Наденьте, пожалуйста, маску. – Говорила девушка кассир откуда-то с соседней кассы.
Вечер субботы. Рабочая неделя кончилась днем ранее. Рома стоял в очереди на кассу в местном супермаркете, находившегося недалеко от дома. В его корзине лежали: две грозди винограда (красного и черного), кусок сыра, баночка меда, два вместительных пластиковых контейнера с салатом (с легким, очень симпатичным, пестрым на вид салатом), зубочистки, упаковка салфеток (такие белые с синими цветочками), четыре длинные красные свечи, два серебряных канделябра (а может и не серебряных, но блестели они убедительно: их удалось найти случайно, а иначе пришлось бы довольствоваться неуместными баночками с солью), бутылка хорошего красного вина. Все собиралась будто бы под какой-то праздничный, знаменательный день. И да, абсолютно верно: Роман запланировал романтический ужин при свечах вместе с Лизой, собираясь признаться ей в любви.
Да, все верно: Роман Константинович влюбился в Лизу. Эти недели сделали ему открытие, дали прозрение, подарили мечту, любовь (могилу). Он больше не мог держать это в тайне, хотя, возможно, Лиза о чем-то догадывалась. Но это не важно – все решено и обратного пути нет (а может, все было предрешено и еще тогда, когда Лиза впервые появилась у Романа на кухне). Обдумывать это еще или рассуждать об этом дальше нет более смысла: довольно всего было сказано.
Так, заново влюбленный и окрыленный Роман шел на улице по свежи выметенной от снега дворником дорожке. Хотя все равно сыпался снег и казалось, что через какойто час дорогу снова заложит. Зачем тогда нужно было все выметать? Наверное, если бы этого не делали, то в городе, где казалось, всегда идет снег, уже бы все давно засыпало прахом, прахом отрадных ожиданий.
Впрочем, все это лирика. Нужно было купить цветы. Приличный магазин находился чуть дальше супермаркета. Хотелось купить действительно хорошие цветы и Роман знал, где их искать. Конечно же, он собирался купить розовые розы с тонким и нежным ароматом (именно те, что любит она). В магазине были как раз такие, или, по крайней мере, похожие на них. Так было решено взять букет из двадцати пяти роз.
В цветочный магазин зашел уверенный в себе молодой человек (несмотря на хороший такой возраст) в круглых маленьких очках, одетый в пальто, изпод которого выглядывали части черного костюма. Можно было подумать, что он идет на свидание.
– …Хороший выбор! Как в воду глядели! – Крайне жизнерадостно говорила милая на вид девушка, работавшая флористом. – А какой аромат! Слышите?
– Да, слышу, слышу… – Рома наклонился к бутонам, чтобы понюхать их, а потом улыбнулся, выпрямился, добавил: – Я все-таки музыкант, а слух у меня есть.
– Ха-ха! – Девушка искренне посмеялась над верной шуткой. – В самом деле?
– Да. Но больше я учитель музыки, чем именно музыкант. Однако, однако…
– И все же звучит здорово! – Не отрываясь от выбирания и раскладывания роз, говорила девушка.
– Да, пожалуй. Люблю музыку, люблю детей, да и работу свою люблю.
– Это хорошо, когда работа в радость!
– Да, да… А вы свою работу любите?
– Да, вполне. Есть свои плюсы и минусы, как и везде, конечно. Просто я очень люблю цветы и люблю дарить их. В данном случае – продавать. – Улыбнулась девушка, и тут же спросила: – Какое хотите оформление?
– Что-нибудь простое… может, перевязать салатовой атласной лентой. – Рома стал заискивающе смотреть на вертел с нанизанными на него мотками лент, ища ту самую.
– Да, можно, можно… – Девушка отрезала ленту, став делать последние штрихи, попутно любопытствуя: – Наверное, повезло вашей девушке? Выходит так просто, мило и красиво!
– Да, наверное, повезло…– Еле-еле было видно, что Роман при этом немного сконфузился. – А может это мне с ней повезло.
– Хороша собой?
– Ох, это да. Она просто прекрасна… – Очень задушевно сказал Роман.
– Тогда поздравляю вас!
– Пока не с чем. Я только собираюсь признаться ей в своих чувствах.
– Оу, как мило… – Девушка умилилась и слегка растаяла. – Желаю удачи! – Заканчивая с букетом и упаковывая его в несколько слоев бумаги.
– Благодарю.
– Пройдемте на кассу, пожалуйста!
Девушка унесла букет на кассу и стала высчитывать общую стоимость. Потом пробивала чек.
– Как зовут вашу любовь? – Снова любопытствовала девушка.
– Лиза… – С долей мечтательности проговорил Роман.
– Красивое имя!
– О да, просто замечтательное! – Он улыбнулся.
Девушка закончила и огласила сумму. Роман расплатился.
– Держите букет! Перед тем, как поставить в воду, обязательно сделайте свежий срез!
– Хорошо. Благодарю.
– Спасибо за покупку, приходите еще! Удачного вечера!
– Спасибо, спасибо. Всего доброго. – Сказал Рома, забирая букет и уходя.
Отлично! Все почти готово. Осталось вернуться домой и довести все до своего логического завершения. Мечтатель с многообещающим чувством шел к своей любимой. Вскоре он заходил в подъезд, а потом и в квартиру, немного неуклюже управляясь со своей кладью в руках, чтобы ненароком не уронить все на бетон.
Наконец он зашел в квартиру. Отложил букет и пакет так, чтобы все было не слишком заметно (нужно было сохранять интригу).
Немного погодя, Рому встретила Лиза, заметившая причудливой формы сверток и непрозрачный пакет. Она слегка насторожилась и появилась интрига, которая, впрочем, началась еще утром, когда она вместе с Ромой запекала рыбу. Он тогда все говорил: «Потом! Потом! Вечером…».
Лиза кинулась обнимать Рому, когда тот только успел снять и повесить пальто.
– Милый вернулся! – Долгожданно воскликнула она.
– Скучала? – Счастливо улыбнулся он и потянулся к Лизе.
Рому окутали родные, чувственные, неживые объятья смерти.
– Конечно, скучала, Рома… – И, выдержав короткую паузу в объятьях, она поцеловала Рому в щеку.
– Мне нужно кое-что попросить, Лиза.
– Да, конечно! Что же?
– Не подсматривай за мной, когда я буду готовить на кухне. Хорошо?
– Это как-то связано с тем пакетом и свертком, да?
– Именно. Ты очень проницательна.
– Что ж, так и быть… – Лиза подозрительно задумалась, как будто собираясь уличить Рому в чем-то.
– Чудно. Благодарю.
Рома забрал все с собой на кухню и прикрыл за собой дверь. Меньше, чем через минуту оттуда громко донеслось:
– Не подсматривай! – Воскликнул Рома.
– Хорошо! Не буду! – Лиза стала отходить, но любопытство ее при этом переполняло.
Долго готовить не пришлось, разве что рыбу разогреть. Потом нужно было все разложить: рыбу, салат, сыр, фрукты, салфетки. Дальше Рома залез в полочки, взял два бокала для вина. Затем ставил цветы в вазе и канделябры. Оставалось принести музыкальный проигрыватель, ведь Рома подготовил и музыку для той самой атмосферы.
Молодой человек вышел из кухни и пошел в комнату за проигрывателем. В комнате у окна стояла Лиза.
– Ну что? Мне уже не терпится! – Лиза так и любопытствовала и чуть ли не сходила с ума от нетерпенья.
– Скоро, Лиза, скоро. Я за проигрывателем… – Успокоил тот ее.
– У нас будет музыка? Мне это нравится!
– Да, ведь ты связалась со мной, а я без этого не можу. – Объяснился Рома, так и сказав: «не можу».
– И я об этом ничуть не жалею. – Подмечала она.
– Аналогично. – Говорил он, беря в руки проигрыватель.
Рома отнес технику на кухню и поставил на кухонный гарнитур. В завершение он открыл бутылку вина и разлил вино по бокалам. Осталось позвать Лизу.
– Надеюсь, что ты не подсматривала! Все готово! Я жду тебя! – Звал Рома Лизу из кухни.
Через пару мгновений Лиза спланировала на кухню и то, что она увидела, изумило ее, бросило в восторг и в еще большую интригу. Перед ней был так романтично накрыт небольшой стол: у окна в вазе стоял букет розовых роз, от которого вся комната расцветала; гармонично вписывались два канделябра с длинными красными горящими свечами; с краю стола под вазой лежали салфетки; с другой стороны, под вазой, стояла начатая бутылка вина; посередине в посуде лежали фрукты; там же рядом стояло блюдце с нанизанными на зубочистки кубиками сыра; рядом с сыром – чашка с медом; по краям друг напротив друга стояли красивые большие тарелки, в которых был тот пестрый, цветастый салат; в дополнении к салату на тех же тарелках лежало по большому куску запеченной и невероятно вкусно пахнущей рыбы; рядом с тарелками стояло по бокалу красного вина. В стороне на кухонном гарнитуре стоял музыкальный проигрыватель. Наконец, в центре всей этой композицией стоял нарядно одетый в костюм Роман. (Лиза стояла в дверях во всем в том, в чем была впервые при встрече с Ромой.)
– Что это, Рома? – Удивленно и восторженно спросила Лиза.
– Ну, милая, разве не видно? – Рома улыбался.
– Вот, для чего ты все готовил! Вот, зачем рыба, сверток, пакет, проигрыватель! Сегодня какой-то особенный день?
– Не только день, Лиза… – Он приблизился к Лизе и взял ту за руки, сказав: – Ты особенная!..
– Ох, Рома, милый, я таю… – Было похоже, что она начала краснеть.
– Только не до конца, прошу… – Молил он.
Они обнялись. Лиза нежно как могла поцеловала Рому в губы. После он посадил ее за стол, а сам пошел включать музыку: плейлист с самыми нежными и романтичными песнями, которые только знал сам; среди них был и блюз, и романсы, и баллады; в песнях можно было услышать Элвиса Пресли, Джона Леннона, Пола Маккартни и многих других. Все началось с Элвиса и песни «Love Me Tender».
Лиза начала что-то подозревать…
– …Какая чудная музыка! – Лиза вслушивалась в музыку и покачивалась из стороны в сторону.
– Элвис Пресли! – Говорил Рома, садясь за стол.
– Ах, я не знала, прости! Здесь ты меня подловил!
– Незнание не освобождает от не слушанья! – Шутил он.
– И то верно! – Она легко засмеялась.
Ужин при свечах начался и не спеша протекал по реке любви. Жизнь и смерть ровно плыли по течению на благоухающем гробу, украшенном розовыми розами с тонким и нежным ароматом. Лица, кожу влюбленных обтекало прохладное дуновение замогильного ветерка. Их веслами были кости старой любви. Позади был небольшой островок, где воткнутым в землю стоял крест с надгробьем, над которым сыпался снег – прах отрадных ожиданий.
– …Какое чудное вино, какой насыщенный цвет: точно свежая и чистая кровь! – Лиза говорила с возбуждением. – Оно наверняка сладкое и такое развратное на вкус! А какие прекрасные цветы! Неужели это… – она наклонилась ближе к цветам, чтобы понюхать их, – …те самые розы?! Рома! – Теперь умилялась.
– Да, Лиза, те самые цветы: розовые розы с тонким и нежным ароматом. – Улыбался Рома.
– Да! Да! Они! Кажется, что я даже чувствую их аромат… – На розах, Лиза чуть прибавила тоски в голосе, но потом снова оживилась. – … А рыба, кажется, выглядит еще чудеснее, чем утром! У нее, наверное, такой нежный вкус…
– Ну-с… нужно попробовать… – Рома немного замялся (переживал).
– Все хорошо, Рома. Я вижу, как ты переживаешь, не стоит. – Сердобольно говорила Лиза. – Пускай я не могу чувствовать вкус еды, чудного на вид вина и, к сожалению, аромат так любимых мне роз… Но я помню их аромат! Тонкий и нежный аромат! Музыка помогает мне чувствовать! Ты так старался ради меня… Я так рада, но я не знаю таких слов благодарности, чтобы воздать тебе, Рома, милый… – Она очень нежно продолжила: – Найди ее в моих глазах, в моем голосе, в моих руках, в моих губах…
– Я рад, что ты рада, душа моя!..
– Ах, Рома!..
Души их и голоса пели, сливались друг с другом, с музыкой, а глаза так блестели, так горели, что ими можно было осветить целиком даже самое темное царство. Казалось, что еще чуть-чуть, и они устремятся друг к другу и сольются в не столько страстном (хоть и не без этого), сколько в крайне чувственном, нежном, полной любви поцелуе. Но для таких поцелуев, а тем более для страсти, было уже недалеко, но позже (совсем скоро)…
Рома и Лиза успели обменяться взаимными, насколько это было возможно, тактильными ощущениями, например, погладить руки друг друга, обняться. Успели они и немного потанцевать под тихую и спокойную балладу. Влюбленные поговорили о прекрасном, о высоком, о нежном, о чувственном. Молодой человек немного, но притронулся к еде: салату, рыбе, сыру с медом, вину.
В какой-то момент, когда глаза Ромы и Лизы в очередной раз остановились друг на друге, заиграла любовная баллада на французский манер «Michelle» Ливерпульской четверки «The Beatles».
Лиза начала говорить с придыханием, при этом желая, от смущения и робости, куда-нибудь убрать взгляд с глаз Ромы, но сердце ее, чувства так и не дали этого сделать:
– …Рома… Я… Кажется… Я… – Почти задыхаясь.
– …Лиза… Я хочу признаться… Я… – Сквозь удушье чувств.
В это время в песне начались слова:
Мишель, моя красавица,
Слов тех вместе так хорош коктейль,
Моя Мишель.
Мишель, Моя Мишель,
Есть слова, которые волшебно звучат вместе,
Очень хорошо звучат вместе.
Оба они стояли друг перед другом. Рома подошел к Лизе еще ближе и взял ее руки, подтянул их к себе и чуть до конца второго ритурнеля чувственно произнес роковые слова:
– …Лиза, я люблю тебя…
И в этот момент баллада спела:
Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя –
Это всё, что я хочу сказать,
Пока не знаю как.
Но найду я те слова, что ты
Смогла бы понять.
Лиза ожидала от вечера чего-то подобного, предполагала, но чтобы вот так… Это было выше всего, где-то за гранью ее всевозможных представлений. Она была изумлена, шокирована, она зажглась и зажглась еще раз. Ее глаза горели ярким зеленым пламенем, в которых читалась чистая любовь.
Рома же смотрел на Лизу с каким-то молящим взглядом, вопрошая у нее, как бы говоря: «Все в вашей власти, ваша светлость!». Но все ли во власти Лизы? Может, это Рома властвовал над своей любовью? Ведь казалось, что еще несколько слов, и она сделает все что угодно, хоть умрет заново и возродится вновь только ради него одного.
Лиза не могла сказать ни слова. Казалось, что она скорее умрет еще раз, чем сможет что-либо произнести.
– …Читай мои глаза, любимый, как открытую книгу!.. – Возбужденно прорезала Лиза, горя глазами.
Рома стал вглядываться в глаза своей любимой, читать. А баллада тем временем как бы говорила за Лизу:
Мне нужно, мне нужно, мне нужно,
Чтобы ты посмотрела на меня,
Глаза смогли бы сказать
Всё то, что мне потом бы не пришлось
Объяснять.
Я люблю тебя.
И Лиза все же осилила, смогла сама сказать это долгожданное:
– …Я люблю тебя, Рома… – И у нее что-то блеснуло и побежало из-под контура ресниц.
В такт с Лизой что-то мокрое пробежало под глазами и у Ромы.
Влюбленные улыбались и сияли вместе. У обоих загорелись и еще раз загорелись пламенной, жгучей, чистой любовью глаза и сердца. Казалось, что такой любви не нужны ни дрова, ни уголь, а если и нужны, то только объятьями, поцелуями, взаимными ласками.
– …Целуй меня, любимый… – Молила Лиза Рому.
И Рома поцеловал Лизу, казалось, так, как еще не целовал. Они оба прильнули губами друг к другу, а перед тем, как закрыть глаза, в них мелькнула страсть, жгучие желание, возбуждение и даже жадность и ревность. Его губы коснулись призрачных тускло-синих губ.
Таких ярких чувств, как в этот момент Рома уже давно не испытывал. Казалось, что он умер и возродился снова. Поцелуй, полный любви, подкрепляли слова баллады:
Хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя,
И теперь должна ты знать –
Клянусь, что тебя добьюсь,
А пока без слов мою любовь
Ты сумей понять.
Время шло, а Рома и Лиза все еще стояли и целовались: влюбленные часов не наблюдали. Они еще долго наслаждались магией того вечера: говорили, пели, играли, танцевали, снова целовались. Потом, конечно, стали готовиться ко сну. Рома все прибрал, расставил по своим местам. Потом пошел вместе с Лизой в спальню. Переоделся в халат. Лег с призраком, обнявшись. На ночь они поцеловали друг друга и пожелали доброй ночи.
– …Покойной ночи, любимый…
– …Покойной ночи, любимая…
Тени обнаженных тел
На этот сон Рома с Лизой зря времени не теряли. Он, пройдя через ворота́ из слоновой кости, появился в каком-то темном, но мягком месте: похоже, подушки. В следующее мгновение зажегся свет свечей на напольных канделябрах. Видимость была хорошая, но все равно в свете и тенях оставалась какая-то тайна. Оказалось, что это было небольшое, но высокое помещение, где в центре стояла большая кровать с балдахином. Рома лежал на ней, усеянный кучей гладких и приятных на ощупь разноцветных подушек. Те самые канделябры расположились вокруг кровати и придавали месту долю ритуальности. Само же помещение было больше похоже на ложе для любовных утешений. На себе он увидел немного расстегнутую в груди фиолетовую рубашку с черными и блестящими расписными узорами, а на ногах его были белые панталоны.
Рома услышал шепот не то в голове, не то в ушах.
– …Закрой глаза, милый… – Сладко кто-то шептал.
И Рома повиновался: закрыл глаза веками и руками. Через мгновение снова послышался шепот, но уже перед ним.
– …Я открою… – Снова кто-то сладко шептал.
Рома лежал с вытянутыми вперед ногами. Его рук коснулись чьи-то мягкие и теплые руки. Они убрали их с глаз, а он уже сам открыл веки. Тогда перед собой он увидел внеземной красоты девушку – Лизу. Она сидела перед ним на коленях в откровенной ночной пижаме: ее грудь была хорошо видна из-за выреза, а пошлости добавляла одна из лямок, слабо держащаяся на боку левого плеча. На правую же сторону свисали длинные, немного завитые волосы. Лицом она была Афродитой, с горящими желанием зелеными глазами и с алыми губами, которые так и манили вцепиться в них страстным поцелуем. Собой манила и ее оголенная шея, благоухающая сиренью и крыжовником.
Все было понятно без слов – здесь они не были нужны. Они оба желали плоти друг друга. Лиза нежно повела одной рукой по руке Ромы до его плеча, а затем и до шеи, до лица. Рома же нежно повел рукой по ее талии до груди, затем медленно до плеча со слабой лямкой: он легко опустил ее вниз, от чего слегка оголилась грудь девушки.
Лиза чувственно вздохнула. Она наклонилась вперед поцеловать Рому в желанные ей губы, а он тем временем спешили навстречу ее губам. Скоро они связались в страстном поцелуе, учащенно дыша. Их губы в хаотичном порядке перескакивали на щеки, на уши, на шеи. Затем тела их стали скользить в руках друг друга. Мгновениями слышались вздохи, легкие и возбужденные грудные ахи то от нее, то от него. Оба чувствовали биение сердец друг друга. Оно отбивало ритм постельной, страстной любви. Оно бешено гоняло горячую, а потом и кипящую кровь по венам двух любовников. Случайными моментами, самопроизвольно, в забытье, в экстазе звучали мольбы обоих: «…Целуй меня…», «…Люби меня…», «…Я вся твоя…», «…Я весь твой…».
Пожар! Огонь! Вот, что происходило в этой комнате. Сначала в ней была магия, тайна – теперь в ней все стало нараспашку. Кипучая, жгучая страсть галлонами вылилась в постель. Велись полные огненной любви танцы с постоянно меняющимся размером под каждый новый такт. Изменчивым стал и ритм, так искусно то замедляемый, то ускоряемый обоими. Любовники стали музыкальными фигурами, их тени были нотами, а станом – стены в свете свеч. Тени обнаженных тел писали чувственную любовь своими поцелуями, ахами, вздохами, укусами, царапаньями и позами. В конце концов, после коды, они закончили писать свою любовную, полную страсти и огня симфонию.
Прошла, казалось, вечность. Рома и Лиза, удовлетворенные, в нирване раскинулись на большой кровати. Он лежал на спине, обняв ее, а она, прильнувши, лежала с рукой на его груди, блаженно улыбаясь. Лиза нежно гладила его по груди и зарывалась носиком в его шею, которая пахла страстным мужчиной. Рома с любовью гладил ее волосы и ловил их благоухание: сирени и крыжовника.
Через какое-то время они вовсе уснули сладким сном. Роман не помнил, как позже проснулся. Он просто открыл глаза и увидел все тот же потолок. Лизы рядом не оказалось. Расслабленный и удовлетворенный он встал с постели, все еще находясь под впечатлением. Подошел к окну, где солнце только что проснулось, а его уже посыпал хлопьями снег.
– …Доброе утро, любимый…
Донесся нежный сопрано за спиной. Лиза здесь.
Давай вечером умрем
весело, поиграем в декаданс.
«Агата Кристи», «Опиум для никого»
Глава 4
Говорящие ножны
Лирический герой
Двадцать шестое ноября. Поздний вечер субботы. Заметно похолодало. Снег стал идти чаще и больше. С той ночи, когда Рома и Лиза «писали симфонию» прошел месяц с небольшим. За прошедшие дни они успели написать еще больше материала (но по количеству с Моцартом все еще не сравнится). Лирический герой, под предлогом прогулки, ушел из дома и бродил по заснеженным улицам города: там так и сыпался прах, и казалось, что сыплет он только над Романом.
Весь месяц был отличным. Были те же с Лизой беседы, встречи, поцелуи. Роман все так же «порхал» и «сиял». Мечты, как и говорилось, сбылись. Что еще нужно? Наверное, лес, домик, речка рядом, красавица жена, умница дочка. И правда, было бы замечательно уехать куданибудь подальше от всех вместе с Лизой и жить в уединении: нарожать детей, состариться вместе с любимой на одной постели, а потом оставить бренную жизнь… Наверняка, ради Ромы, Лиза была бы не против умереть еще раз (или хотя бы сделать вид). Однако на этой замечтательной ткани была одна неприятная затяжка – грусть, досада, разочарование в одном лице. Все исходило от скверного положения, в котором находился Роман, думая, что уже вышел из него еще тогда, в первую встречу с Лизой. Но то оказался липовый мед. Разложится ли он на плесень? Об этом он и думал.
Призрак. Елизавета. Лиза. Лиза… Этот чудный образ никак не уходил из головы, не сходил с уст молодого человека. Все в ней, все в этом образе – и мечты и желания. Хочется дотянутся до всего этого, потрогать руками, обнять, прижать к сердцу, почувствовать тепло тела, вкус губ… Но как же платоническая любовь? А весь платонизм съела другая сторона любви, где и страсть, и желание, где есть любовь не только души, а и любовь плоти, где любовь доказывается не только словом, но и телом. Это безумная сторона любви, где все чувства к любимому человеку смешиваются в один опьяняющий коктейль страсти, что любимые оба пьют до дна. Это любовь – ураган из нежного целомудрия и безумной страсти. Там, где чувственная, чистая любовь к душе не может не быть безумной страсти к телу и к губам своей любимой женщины, мужчины (смотря с чьей стороны посмотреть). Но куда деть всю страсть, когда ты любишь призрака? Мертвое, эфемерное существо! Как укротить безумие и не сойти с ума? И да, есть сны, но сны навсегда останутся лишь снами. Иллюзия такого рая быстро разрушается и упивается до дна, после чего весь ад вырывается наружу, от чего начинают петь и играть уже не балладу с цветами, а реквием с венками. Вот Роман и истосковался по любви, по нежным, теплым, родным рукам, губам, телу… Человек все равно остается человеком, а Лиза, увы, не человек, и как бы все хорошо с ней не складывалось. Значит, что человеку нужен человек, жизни жизнь, а смерти смерть. Пошло ли это желать страсти, огня? Порочно? В конце концов, все люди как люди и остаются людьми со своими пороками. Но разве любовь это порок? О нет! Нет! И еще раз нет!
Получается, что занавес пал, а может пелена спала. Теперь Роман все видел, все осознавал, зрел в корень своего скверного положения. Последние недели или даже все время он засыпал под реквием по мечте, а каждое утро знаменовало мучительный день сурка. С этим нужно было чтото делать. К тому же, свое беспокойство было скрывать все труднее и в первую очередь от Лизы. Она быстро заметила странную перемену, какуюто торчащую затяжку. Даже один раз они успели поругаться по этому поводу: из-за каких-то недомолвок, скрытности, неискренности. И разве не Рома об искренности говорил? А он говорил, она говорила, все говорили…
Так, Роман пришел к единственному верному решению, какое только можно было себе представить, при котором можно было быть со своей любимой. С чем-то эфемерным, фантасмагорическим, мертвым – может быть только что-то такое же эфемерное, мертвое. Значит, чтобы подарить жизнь своей любви – сначала нужно подарить своей жизни смерть. Назад он уже не оглядывался. Оставалось только принять это решение вместе с Лизой. Не сказать этого ей и принять все в одиночку было бы эгоизмом. Но что он скажет ей? Как будет объясняться? Скажет, что поступит так же как она? Будет ли она этому рада, а может, отвернется от него? Молодой человек не знал, что думать. Может быть, умереть как-нибудь случайно, чтобы Лиза не бранилась, не возражала, скажем, быть насмерть сбитым машиной? А может, стоит пройтись под крышами домов, где рано или поздно упадет град сосулек, которые прошибут насмерть голову? Или случайно поскользнуться на мосту и упасть с него вниз, утопиться? А Лиза потом найдет, он ее найдет, и Орфей и Эвридика будут вместе. Но не замучает ли его прежде совесть? Вот это вопрос.
Вскоре бродяжничеству Ромы пришел логический конец. Он возвращался домой через слабо освещаемый парк, которому не нужны были фонари: луна освещала дорогу гораздо лучше и ярче, чем электрический свет или даже солнце. На его пути над ним свисали ветви деревьев, чьи тени так и хотели овладеть тенью проходящего под ними человека. Роман, на ходу, желал про себя: «…Ветви ивы убогой, упокойте меня и расцветите сами…» Но ветви, покачиваясь, давали неоднозначные ответы, посыпая белым прахом.
Самоубийство и Любовь!
Роман Константинович был уже совсем близко: подходил к своему дому, к своей черте. Он все заглядывался на луну, которая словно преследовала его, если не он ее. Каждый шаг сопровождался хрустом снега под ногами, что стало хорошим аккомпанементом для стихов Тютчева:
Есть близнецы – для земнородных
Два божества, – то Смерть и Сон,
Как брат с сестрою дивно сходных –
Она угрюмей, кротче он...
Но есть других два близнеца –
И в мире нет четы прекрасней,
И обаянья нет ужасней
Ей предающего сердца...
Союз их кровный, не случайный,
И только в роковые дни
Своей неразрешимой тайной
Обворожают нас они.
И кто в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших искушений –
Самоубийство и Любовь!
«Самоубийство и Любовь!» – еще несколько раз повторял Рома, подходя к подъезду. Когда же он поднимался по ступенькам, то каждый шаг сокращал глухими ударами ног об бетон расстояние между ним и эшафотом.
Значит, к этому приводит любовь? Значит, романы и стихи не врут? Давно ли это всем известно? Сколько еще должно погибнуть избранных иль опьяненных в назидание другим? Безумные и еще раз безумные те люди, как и Роман, что любят и живут в этой поистине великой и ужасной стране как любовь. Никого вспять не поворотить… Но, быть может, хотя бы Роману повезет больше, и он умрет не зря? Ведь его любовь не лгущая жизнь – его любовь правдивая смерть. Они воссоединятся, они будут вместе. Впервые Роман воочию увидит роман, где смерть не обрывает нить любви, а наоборот начинает ее. Так будет лучше. Все будут счастливы.
Ключ в замке поворачивается, дверь открывается. Медленно, предрешено, на свой эшафот поднимается Роман. Закрыв за собой дверь и раздевшись, он, бледней, чем когда-либо, не включая свет, весь в джинсе и рубашке, уходит на кухню, где все и начиналось. Мертвой, безэмоциональной куклой он падает на свой большой стул со спинкой и застывает на нем с разбросанными по сторонам руками и ногами.
Кажется, повеяло холодом… В этот момент в кухню планирует Лиза, услышав неожиданный грохот. Додумав, что Рома мог уже прийти, она хотела, как и всегда, певуче лететь к нему, и в полете говорить: «Милый вернулся!» Но лишь завидев на полпути бледного Рому ее веселость быстро убралась. Сбавляя скорость, она подлетела к Роме и села на коленях перед ним.
– Рома, милый, что с тобой? Ты побледнел! – Недоумевающе и взволновано говорила Лиза, беря его за руки.
Но Рома молчал и глядел в пустоту сквозь призрака.
– Ну не молчи же! Говори! Прошу… – Ей все больше овладевала тревога.
Спустя несколько секунд молчания Рома посмотрел Лизе в глаза и все же заговорил безжизненным баритоном:
– Я болен. Меня тошнит.
– Боже, Рома, ты меня так напугал! – На мгновение, но Лиза немного успокоилась. – Давай я помогу найти какиенибудь таблетки. Скажи где, только не вставай зря, отсидись…
– Нет, Лиза. Таблетки здесь не помогут: меня тошнит не от плохой еды или чего-то подобного.
– Тогда что случилось? Я не понимаю… – Она снова начала нервничать и беспокоится.
– Я объясню: меня тошнит от этой жизни. – Добавляя ноты обреченности.
– От какой жизни?
– От жизни без тебя, Лиза.
– Что? Без меня? Я не понимаю… Я… Ведь мы вместе с тобой! Здесь и сейчас! Каждое утро, день, ночь… Мы любим друг друга…
– Да это так, любимая. Мы любим друг друга, но ты сама обо всем прекрасно знаешь. Нужно только прочитать между строк.
Лиза на мгновение задумалась и тут же все поняла.
– Потому, что я мертва… – Она говорила будто самой себе.
Рома молча, обессиленно опустил голову вниз к полу.
– Значит, вот, что это было, – Лиза совсем потеряла живость в голосе, – почему мы тогда поругались. Вот какая была недомолвка. Я что-то чувствовала…
– Да, поэтому…
Над обоими в полумраке нависло волнительное молчание. Через какое-то время Лиза нарушила оглушительную тишину.
– Я… Я не знаю что сказать… Мне… Жаль… – Лиза начала говорить так, будто собираясь заплакать. – Но я ничего не могу с этим поделать. Это всегда было, есть и будет… Мне и говорить нечего – ты сам все знаешь.
– Да, знаю. Просто… Я … – Рома ненадолго оживился. – Когда-то на кухне, на пляже, в Париже я был окрылен тобой – своей мечтой, ее радостью. Я был безумно счастлив и, на самом деле, я счастлив до сих пор, и… я люблю тебя. – Взял Лизу за руки и стал сердечно говорить, смотря ей в глаза. – Я совру себе, если скажу, что не влюбился в тебя еще с наших первых дней! Я… Я не думал, что это может быть так, что я могу снова полюбить и… я не знал, не мог подумать, что это будешь ты, Лиза.
– Но что случилось? Скажи мне, прошу… – Сердце ее надрывалось – призрачная материя извивалась.
– Я люблю тебя любую, – и здесь и во снах! Но… сны навсегда останутся снами… Понимаешь? Я человек, Лиза: связан цепями из кожи и плоти, я в тюрьме простых человеческих желаний! Мое тело хочет чувствовать живые объятья, тепло рук, вкус губ! Но… Это невозможно.
– Теперь я понимаю… – Лиза сильно погрустнела, поникла: Рома вогнал ее в отчаянье. – Я бы могла кричать, злиться, плакать, но только от правды. Я понимаю тебя, ты прав: мои руки холодны, губы мертвы, а сон – иллюзия. Я могу быть только там, в твоей голове. От этого мне грустно, больно, и где-то там, в загробном мире льет безнадежные слезы моя душа. – Казалось, что на полупрозрачном лице выступают слезы.
– Ох, Лиза… – Глаза Ромы покрылись солоноватой пеленой. – Мне легче от того, что ты меня понимаешь… Только, к сожалению, не лучше. Но знай, что я люблю тебя безумно, и я хочу быть с тобой…
– Но как? Разве так можно? Почему? – Лизу душили чувства.
– Потому что люблю тебя, Лиза. – Искренние слова любви говорились из самого сердца и успокаивали, воодушевляли девушку.
– Рома… – Лиза, по голосу, чуть не плача, кинулась головой на колени Ромы, обнимая его за талию и стараясь прижаться к нему как можно сильнее, слиться с ним.
Рома стал обнимать Лизу в ответ, гладить ее по спине, голове, говоря:
– Всем живым существам я больше предпочту тебя, любимая: мне сердце так говорит. – Говорил он спокойно.
Лиза отпустила Рому и стала перед ним на коленях.
– Но как? Как? Это невозможно, Рома! Любимый…
– Все, что человек хочет – непременно сбудется, а если не сбудется, то и желания не было, а если сбудется, не то – разочарование только кажущееся. Сбылось – именно то!
– Ах, Рома… – Лиза слабо улыбнулась. – Но разве Блок имел в виду это? Разве человек хочет смерти?
– Я желаю, и смерти не разочаруюсь: она и есть моя любовь – любовь к тебе! Она и ты будете честны со мной!
– Рома! – Она ужаснулась. – Неужели ты…
– Да, это так, Лиза. Я люблю тебя и желаю за тебя умереть! – Говорил он уверенно, чувственно, страстно.
– Рома! Бог мой! – Вскрикнула Лиза в еще большем ужасе, что даже вскочила и отстранилась от молодого человека. – Что ты говоришь?! Ты не слышишь себя!?
– Нет, Лиза! – Так же, но разубеждающе вскрикнул Рома, восставая со своего большого стула. – Я отлично слышу себя и отдаю себе отчет! – Говоря более возбужденно. – Все бы ничего, но так волею судьбы сложилось, что я люблю, – а люблю я – тебя! Я бессилен перед ней, перед высшей силой надо мной: перед любовью! Теперь она спросила с меня строже и чтобы ей воздать сполна, чтобы подарить жизнь моей любви – мне нужно моей жизни подарить смерть!
– Безумец! Рома! – Она снова кинулась обнимать его. – Это больно, я знаю… – Полушепотом лепетала она ему в ухо. – Я не хочу делать тебе больно, и ты не делай, прошу…
– Другого пути нет, и ты это знаешь. – Говорил он уже спокойней, обнимая Лизу.
– Но… Как же твоя работа, дети, музыка, которую ты так любишь?
– Моя мечта сбудется с тобой, – а мечтал я о любви. Вот чего я хочу: мира и покоя. Я искал любовь, но любовь я не нашел: она сама меня нашла. Вот она – ты – здесь – сейчас.
– Рома… – Лиза все крепче обнимала его, пытаясь удержать от чего-то ужасного, говоря: – Подумай, как это будет? Живому место на земле – мертвому в земле. Мой отец – Танатос, а дядя мой – Морфей. Ты знаешь?..
– Знаю. – Он тоже стал крепче обнимать Лизу.
– И ты несмотря ни на что расстанешься с жизнью, чтобы быть со мной? Ты меня настолько любишь?..
– Да, Лиза, любимая – настолько я тебя люблю.
Лиза, казалось, пыталась дышать, надрываясь, в конце концов, прорезав:
– …Люблю… И я тебя люблю, Рома, милый мой…
На короткое время в том же полумраке над обоими нависло чуткое молчание. Казалось, что время остановилось.
Рома утвердил в тишине:
– Теперь я – это ты, а ты – это я.
Они поцеловались. Это был последний призрачный поцелуй. Потом оба ослабили объятья и посмотрели друг на друга через блестящие и намокшие от слез глаза.
– Что ты теперь будешь делать, любимый? – Спросила Лиза.
– Ты знаешь, что я собираюсь делать. – Ровно ответил ей Рома.
– Да, но… Только не передо мной, прошу… Я не смогу смотреть на то, как ты будешь мучиться от боли.
– Как скажешь, любимая. Жди меня там, на другой стороне и я приду к тебе.
– До встречи, любимый. Я буду молиться и ждать.
Рома и Лиза обнялись на прощание, чтобы потом снова сказать друг другу привет. Лиза скрылась где-то за углом и испарилась, а Рома еще стоял и предвкушал, смотря в окно, где была ночь, где играла луна, где падал снег – прах отрадных ожиданий.
Вот он настал: последний рубеж. Осталось только сделать последний шаг. Так и казалось, что стоит Голгофа, где крестом – стоит эшафот, а на нем – стоит Роман: лицо обдувает замогильный ветер. Теперь все будет честь по чести…
Следующим мигом Роман принялся искать ручку и листы бумаги, чтобы оставить записки из своеобразного «мертвого дома» (чтобы не гадали), где он мог бы винить только себя. Как нашел, то вернулся в кухню. Там, наконец, включил свет и рассеял тьму. Потом сел на то же кресло и принялся писать. И писал он много, но быстро: о любви, о неназванной Женщине, о своих страданиях, переживаниях, о радости, печали, о своих мыслях, о встрече с Лизой, обо всех чудесах и снах, о своем радикальном решении. Так он закончил изливать душу аккурат под утро, когда до восхода зари оставалось совсем немного ленивых сонных взмахов ресницами. Оставались последние приготовления…
Роман несколько дней в злую шутку вспоминал про игрушечный пистолет, который был у него в шкафу. Сначала он забрал его вместе с пульками на присосках, а потом вернулся на кухню. Там достал обычный, но изящный, холодный и откровенный, а главное острый нож. И сколько он не думал, осознанно или неосознанно подбирал для себя смерть, но остановился он именно на вскрытии вен. Несмотря на всю инфантильность это был самый простой и сердитый способ исполнить мечту: Роман мог проверить сам, насколько это будет болезненным и долгим процессом. Хотя в любом случае уже было не важно – важен был результат. Он с усилием провел большим пальцем левой руки по лезвию: выступила кровь, при тихом вскрике. Нож был хорошо заточен: порез оказался достаточно глубоким, чтобы понять что́ он может нанести на запястья в порыве отчаянья.
Самоубийца сел, выключив свет. Записки были где-то на столе… Пистолет тоже… Нож рядом. Почти все. Напоследок он решил оставить дверь открытой, чтобы в случае чего мертвое тело можно было без труда забрать и занести под землю. Смешно? Скорее иронично.
Говорят, что перед смертью не надышишься… Но то были не последние вздохи – это был залповый, тоскливый, грустный, но не без воодушевления и возбуждения монолог.
– …Значит, вот как все начинается – и вот как все кончается. Начало – на поляне с цветами, а конец, ожидаемо, – на поле брани. И вот я стою – воин, а в руке моей меч… За что я боролся? На что напоролся? Была ли это война? Нет. А если да, то с кем? С любовью? Кто победил? Кто не проиграл? А судьи кто?.. Некому меня судить! Любовь нельзя судить. Любовь – бесконечная война с самим собой… Сколько там полегло, захлебнулось: а счет неисчислимый, замешанный на крови… И не дозовешься их: поздно. Вот и я там буду… Осталось только поставить свечи в изголовье… но это потом… Так говорю, будто умирать собираюсь… Но нет, я не умру! Я люблю – и значит, я живу и буду жить! Любовь бессмертна – и значит, бессмертен я! Я получу свое! Сколько моих героев умерло в этой войне? Ответ: тьма. Что они получили? Смерть? Это смешно! Моя смерть улыбается мне, а ваша смерть улыбается вам?! Бедняги… Пускай вы не победили, не проиграли, но вы пытались. Простите, что смеюсь над вами я надменно, но в то же время я вам благодарен, что горе со мной делили и были солидарны. Но где моя насмешка? А вот она – ваш пистолет! Как вы кончали жизнь, вот так? Прикладывая дуло к голове? Вы грустили, плакали, рыдали, – а я нет – смеюсь, без горя счастлив, не печалюсь. Я заряжаю… прикладываю дуло… Выстрел! Пуля в голове застряла: лирический герой гибнет, но он не бьется в конвульсиях пока… Но скоро! И вы надо мной посмеетесь! И выпьете там за меня бокал вина! Конец. Я крашу губы гуталином. Нож станет моей отрадой…
К тому времени, когда Роман почти кончил, на улице светало: значит, через пару часов день расцветет в полную силу.
– …Мне пора: моя любимая ждет, и я иду к ней! Какое счастье, а счастье в нем! – Роман взвел нож над левым запястьем. – Как говорила ты, Джульетта?.. О нож счастливый! Вот ножны! Здесь ржавей и дай мне смерть!
Мгновение и Роман с силой полоснул острым лезвием по левому запястью. Он вскрикнул, и кровь наступающим ручейком потекла из руки: начала бодро моросить на стол, джинсы, стул, ноги, пол. Потом он полоснул еще раз и снова вскрикнул. Вторая рана была серьезней. Начали течь слезы. Боль неспешно накатывала, заставляя стискивать зубы и не то мычать, не то стонать, не то рычать.
Показалось, что левая рука ослабела и постепенно теряла силы. Пока этого не произошло, Рома решил успеть порезать вторую руку. Переложив нож, как мог, полоснул правое запястье: кровь пошла и оттуда. Потом сделал еще один порез и непроизвольно выронил нож. В кухне блеснуло – блик в луже крови.
Роман сидел несколько секунд, но не выдержал и попытался встать. Когда встал, то в глазах потемнело, а голова его закружилась. Он упал, и чуть было не убился насмерть раньше времени, если бы случайно не схватился за спинку стула. Это смягчило падение, но он все равно полусогнуто упал в кровавую лужу, уже натекшую изрядно. Звуки боли все еще были слышны…
Самоубийца вдруг попытался куда-то ползти: до середины кухни, оставляя за собой кровавую размазню. Там он лег на бок, взвел одну руку над собой и тут же, от бессилия, уронил ее. В глазах темнело…
В следующий раз Роман перевернулся на спину и, наверное, от боли, шока, стал непроизвольно и хаотично, легко и неспешно мотать руками, все еще пытаясь зачем-то поднять их. Только лужа стала больше и все на кухне уже было наизнанку, нараспашку…
«…Занавес, тушите свет…» – говорил Роман про себя томным голосом. На кухне потемнело еще сильнее даже несмотря на то, что заря за окном приподнялась. Стало прохладно. Следом эта же прохлада нежно окутала его и стало как-то теплее, спокойнее. «…Любимая…» – говорил он про себя снова.
Потом Роман почувствовал что-то еще: в ушах слабо, но довольно отчетливо были слышны звуки воды – реки. И скорее не река шумела, а будто ее кто-то или что-то тревожил. Да… Роману казалось, что он плывет по ровному и неспешному течению реки. «…А небо здесь, наверное, очень красивое… Жаль только, что не разглядеть…» – тосковал он про себя.
Миновало чудное мгновение, перед которым был последний слышимый вздох на устах Романа Константиновича. Он остановился, замер. Только кровь еще не замерла: разливалась, обволакивала его и змейкой искала где-то выпавший у стола нож. Казалось, просто заснул, но лужи крови выдавали смерть. Однако, даже после этого некоторых людей не оставляло желание разбудить молодого человека.
Когда Роман упал замертво, то солнце на улице уже достаточно высоко поднялось. И в это время, хоть и в воскресенье, но кто-то, да и просыпался пораньше от случайных мыслей или запланированных дел. Вот и в этот раз одной из соседок Романа с лестничной клетки посчастливилось «пораньше» увидеть ужасную, страшную и кровавую картину. Она затеяла приготовление еды, но, некстати, у нее не оказалось во всем доме обычной соли. На тот раз она решила не идти в магазин, а попросить подмоги у соседей. Кто-то, из-за отсутствия домашних, не открыл. На третий же из четырех раз соседка решила понадеяться на Романа Константиновича, который при возможности точно всегда мог помочь (ведь было же). Она подошла к двери, постучала, но никто так и не открыл и не отозвался. Странным ей показалось то, что дверь, оказывается, уже была приоткрыта: еще настораживала тишина, доносившаяся из квартиры, так и манившая.
Соседка открыла дверь: было все так же пусто и глухо. На зов кого-нибудь из домашних не отзывались. Так, заминаясь и скованно, она прошла дальше в прихожую. Потом, пройдя, повернулась в сторону кухни: за углом что-то было видно, но что не ясно. Она решилась уйти на кухню и узнать, что там такое, но то, что она увидела, повергло ее в шок и ужас. Ее сосед, приятно одетый, выбритый, лежал в луже крови с пулькой на присоске в виске: рядом плавал нож, а где-то на столе лежали записки.
Понятно, что женщина закричала, взвыла, взвизгнула еще пару раз. Дальше как это обычно бывает в подобных случаях, вызвала полицию, скорую помощь. И те и другие своевременно приехали. Хорошо, что не пришлось ничего взламывать, ломать, ведь дверь предусмотрительно уже была открыта еще Романом. Полиция радовалась, что обошлось без муторщины. Только от этого уже ни холодно, ни жарко... А хотя нет, холодно было: мертвенно холодно.
Когда врачи вбежали в квартиру, то сразу кинулись к лежащему в крови человеку, пачкая обувь. Один из них приложил руку, чтобы нащупать пульс, но к несчастью для всех и к счастью для Романа пульса не было. Так, со скорбящими и резко поникшими лицами врачи констатировали смерть Романа Константиновича, закрывая тому слегка приоткрытые глаза.
На заре ты ее не буди,На заре она сладко так спит;Утро дышит у ней на груди,Ярко пышет на ямках ланит.
И подушка ее горяча,И горяч утомительный сон,
И, чернеясь, бегут на плечаКосы лентой с обеих сторон.
А вчера у окна ввечеруДолго-долго сидела онаИ следила по тучам игру,Что, скользя, затевала луна.
И чем ярче играла луна,И чем громче свистал соловей,Всё бледней становилась она,Сердце билось больней и больней.
Оттого-то на юной груди,
На ланитах так утро горит.
Не буди ж ты ее, не буди...
На заре она сладко так спит!
Декабрь. Достать гробов и плакать!
Спустя почти неделю, в пятницу, в декабре, были похороны, на которых присутствовали, в основном, коллеги Романа по работе. Пришли также и знакомые музыканты и несколько знакомых актеров театра. Среди взрослых, состоявшихся личностей мелькали и сердобольные лица неравнодушных студентов, с которыми покойный был знаком при жизни. Совсем маленьких детей (школьников) решили не приводить.
На похороны в том числе пришла и мать Романа. Она тяжело добиралась из другого города из-за внезапного горя, ударом схватившим ее за душу и рассудок. Она плакала и слезам ее не было конца. Да и плакали все: каждый в меру своей чувственности. (Отца же у Романа не было.)
Все было скромно. Сначала, конечно, подобрали место на кладбище, заказали простую оградку, такой же гроб, крест, а на нем маленький портрет с ФИО. Хотелось было возложить хризантем, ромашек, – но суровый декабрь был против. При нем и хоронить было неудобно: холодно. Еще все в суете, спешке… Поминки же прошли спокойней в небольшом ресторане. К этому времени некоторые разошлись по своим насущным делам.
На поминках все сидели за столом: говорили, скорбели, успокаивали друг друга. Больше успокаивали мать покойного. В помещении витала грусть, тоска. Горе, конечно, тоже было, но постепенно оно подвинулось само собой: все даже перестали плакать, если только изредка семеня солоноватыми капельками. Появилась душевность, будто своими горькими слезами не хотелось омрачать и без того мрачное душевное состояние остальных, будто не хотелось расстраивать покойника своими заплаканными лицами.
В какой-то момент кто-то из хоровиков народников (а Роман Константинович, к слову, был народником) стал запевать песни. Некоторые подпевали, кто знал слова, а те, кто знал гармонию и имел слух, аккомпанировали вокалистам звуками, составляя и аккорды, и пересекающиеся мелодии. Так избранный люд голосил, распевая, что-то вроде:
Укатилось красное солнышко
За горы оно да за высокие,
За лесушки оно да за дремучие,
За облачка оно да за ходячие,
За часты звезды да подвосточные,
Покидат меня, победную головушку…
Оставлят меня, горюшу горе горькую,
На веки-то меня да вековечные.
Где-то, через час поминки кончились. Поминавшие один за другим разошлись по домам. Мать умершего вскоре уехала обратно в другой город: находиться ближе к сыну, а тем более в его квартире, она не могла – больно страдала.
На работе в школе, да и вообще, Романа Константиновича еще долго не забывали. Несколько недель в холле школы висел с черной лентой его портрет: с милым, симпатичным лицом, но немного грустными глазами. Под портретом стояли цветы в вазе: хризантемы и его любимые ромашки. Каждый, проходя мимо портрета и видя его, пускал слезу, а менее чувствительные проливали солоноватую воду где-то в душе. Еще какое-то время многие гадали: что, как, почему. Органы полиции вот тоже интересовались. Но сказать кто-либо мог очень немногое, практически ничего. Разве только последние сплетницы – сплетники и любители интриг что-то жужжали. Преимущественно пошло, лживо. Таким же бредом и ложью могли показаться рассказы, возможно, о неразделенной любви, при которой Роман сначала «порхал» и «сиял», а потом «упал» и «погас». Больше неясности и мистики дали странные записки, в которых говорилось о страданиях, о любви, о призраке умершей женщины. Никто, конечно, в это не поверил, и сразу поставили на Романе крест – сумасшедший. Логическая связь – нить Ариадны была не найдена или потеряна. В конце концов, порешили на том, что дело закрыто: самоубийство.
Квартиру потом вымыли, почистили. Большую часть вещей забрала мать Романа: ей перевезли доставкой. Те самые апартаменты пустовали еще долго: ходили разные мистические и в меру пугающие слухи, истории, что часто отталкивали людей, но с такой же частотой и привлекали их.
А что же Роман Константинович? Что теперь с ним? Где он? Встретился ли он с Лизой? И конечно Роман Константинович встретился со своей любимой. Не зря он тогда слышал воду и весла: плыл по реке на лодке. В ней он поднялся и сначала с легким испугом стал осматриваться, где он. Еле-еле веяло ветром. Было темно, но слабый свет давал кованый фонарь со свечей, висевший на краю лодки. Управлял ей некто стоящий спиной, в черном одеянии и капюшоне с веслом в руках. Вокруг же не было ничего, кроме почти черной, но слабо отражающей реки. Там отражался фонарь и Рома, а лицо переправляющего сама по себе окутывала тьма.
Следующие мгновенья прошли как будто в забытье. Вдали начал виднеться берег. Сразу после этого откуда-то наполовину, но восстало солнце. Его хватило, чтобы осветить темное царство и что-то бледное на берегу реки. То бледное махало рукой в сторону лодки, а именно Роману. И приблизившись, он увидел, что это была Лиза. Наступало блаженное умиротворение.
В следующий раз Рома взошел на берег. Там действительно стояла Лиза: все та же, в сарафанчике. Он улыбнулся. Лиза подбежала к своему любимому и так нежно и долгожданно поцеловала, обняла его. Рома так же поцеловал и обнял ее. Он почувствовал, как мурашки и тепло пробегают по его телу, когда он обнимает свою любимую женщину, чувствуя гладкость ее кожи, вкус губ.
Потом оба вышли из объятий, пустили слезу счастья, взялись за руки и ушли куда-то глубокоглубоко в царство мертвых. Там они любили друг друга вечную вечность…
…Примерно в это же время, параллельно вечной вечности, периодически на могилу к Роману Константиновичу приходили люди. Приходили, понятно зачем: поминать, поговорить. Но среди приходивших был кто-то иной, кого еще никто не видел и не знал (почти). Так, сторож кладбища стал замечать, что часто на могилу к Роману стала приходить какая-то женщина. Она приходила, говорила, плакала, даже иногда ухаживала за могилой, например, убирала снег, если им заметет. Складывалось такое впечатление, что она о чем-то горько жалеет. Продолжалось это несколько месяцев, после чего неназванная Женщина перестала приходить на кладбище… и ходить вообще. В тот день, когда она перестала ходить, то в мире живых на одно живое существо стало меньше… (Конецъ.)
– …М-да… – Промычал рослый и плотный мужчина, сидящий в кресле. – …Вам, Роман Константинович, с такими историями только романы писать…
Большая часть того, что реально
внутри нас, – не осознается, а того,
что осознается, – нереально.
Сигизмунд Шломо Фрейд
Глава 5
Спасибо, что живой
Палата номер шестой
Звуки сирен… Резкие повороты… Резкие тормоза… Хлопанья дверьми в больнице… Громкие возгласы…
– …У нас человек в тяжелом состоянии! Большая потеря крови! В реанимацию! Быстрее!..
– …Ложи его! Вези! Давай!..
По плитке, шумно, ехала медицинская каталка…
– …Готовьте пакеты с кровью!..
– …Какая группа?!..
– …Посмотрите в мед карте! Быстро! Роман Константинович Сердцев!..
Прямо в реанимации…
– …Кровь давай!..
– …Давление!..
– …Кислород!..
– …Пульс!..
– …Руки! Сухожилия!..
– …Зашивайте!..
– …Перевязывайте!..
Спустя напряженные, кропотливые часы…
– …Состояние все еще тяжелое…
– …Еле-еле дышит…
– …Дальше только сам или с Богом…
Врачи на перекуре…
– …Напряженно день начался…
– …А что делать – работа такая…
– …Еще пандемия чертова…
– …Сплюнь! Хорошо, что последние месяцы с ней спокойнее стало…
– …Это да, но все равно: вон, маски оставили пока…
– …Как думаешь, парень выживет?..
– …Да какой парень? Мужик это…
– …Да ладно? Так сразу не скажешь…
Пятница. Первое декабря. Час дня. Психиатрическая клиника.
– Владимир Фольфович, к нам поступление после реанимации. – Говорила женщина с главным лечащим врачом.
– Кто?
– Мужчина. Роман Константинович Сердцев. Тридцать шесть лет. Холост. Педагог. Попытка самоубийства. Ранее нигде не наблюдался.
– Вены?
– Да.
– Ну, другие у нас не лежат… В каком состоянии?
– Ну… в удовлетворительном… – Немного неуверенно сказала девушка.
– Ну, ходить, говорить, может?
– Да… только не хочет… И вялый немного.
– Ну, хотя бы жив, а остальное вылечим.
– Куда определять?
– Давайте… двенадцатое отделение… А палата номер шесть.
Вторник. Пятое декабря. Около четырех часов дня.
Двенадцатое отделение с достаточно длинным и широким коридором на шесть палат. В одном его конце есть ступени в женское деление, у которых сидит крупный охранник в форме и медицинской маске. Гдето у стены, в середине, гармонично вписывается книжная полка в средний человеческий рост. Где-то на стене висит плазменный телевизор. Цвета преобладают пастельные: голубой и бежевый. Двери и окна белого цвета. На окнах стоят железные решетки. Мебель в отделении и палатах симметрична по отношению друг к другу. Простыни, одеяла и прочее, кстати, тоже белые.
На другом конце отделения – вахта и выход из него, где стоит столик, а за ним врач в халате и маске. Недалеко от него сидит еще один крупный охранник и тоже в форме и маске. За выходом из отделения – приемная, где несколько медицинских кабинетов, уборная, умывальник, душ, выход из приемной.
По отделению ходят двое плотных мужчин санитара в медицинских одеждах и масках. Снуют туда-сюда еще несколько врачей в тех же халатах и масках.
Пациенты в коридоре отделения: в палатах днем сидеть нельзя – режим. Все, видно, удовлетворительно ухоженные. Кто-то в масках, а кто носит их стянутыми или перекошенными; все в голубоватых и полосатых пижамах, обычных черных шлепках. Кто-то сидит на полу, а кто-то на скамейках и что-то делают: смотрят телевизор, общаются с другими или разговаривают сами с собой. Обстановка, в целом, спокойная.
Среди всех выделялся один пациент: немого потерянный, худой, бледный, взъерошенный, со спущенной маской, небритый, с бинтами на руках. Пациент задумчиво сидел на стуле рядом с книжной полкой и что-то читал. Задумчивым казался от того, что пытался разглядеть буквы без своих очков. Это был Роман Константинович Сердцев.
Сидел Роман за книгами каждый день и весь день, если не было приемов пищи, тихих часов, отбоев. Но они, конечно, были. Он практически ни с кем не разговаривал, но в этот самый день, примерно в пять часов, под вечер, у него появился собеседник.
С лестницы из женского деления уверенно спускался рослый и плотный мужчина со спущенной маской на лице: очень коротко подстриженный, с легкой щетиной, густыми бровями, кругловатым и интеллигентным лицом. Одет был в белый халат, с торчащими из-под него темносиними брюками, и черные туфли. Это был главный лечащий врач. Именно там, в женском делении был его кабинет, как и кабинеты комиссии, психологов, так и их личные уборные, входы и выходы из здания. Врач спускался на вахту, чтобы отнести небольшую кипу бумаг. Проходя по коридору уже в который раз замечал одного и того же пациента сидящего у полки и читающего книги. Окинув обложку взглядом, он увидел надпись: Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание». «…Интересно…» – подумал врач, а сам пошел дальше.
Возвращаясь обратно главный лечащий врач все-таки решился подойти к заинтересовавшему его пациенту.
– …Прошу прощения, я вас не отвлекаю? – Деликатно басил он, подойдя к пациенту и наклонившись.
Пациент не спеша поднял голову, посмотрел на врача и безжизненно ответил:
– Немного… – Забаритонил Роман, а потом опустил голову обратно.
Врач ненадолго задумался, а потом вежливо продолжил:
– Я не хотел вас отвлекать, просто… я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из пациентов читал Достоевского… или читал вообще. Меня это удивило, заинтересовало. Я вас давно замечаю…
– Может быть, им не нравится Достоевский… – Холодно и отвлеченно отвечал Роман, а потом снова возвращался к чтению.
– Хм… – Промычал врач. – А вам нравится?
– Хе-хе – Улыбнулся тот. – Глубокий гуманизм и тонкий психологический анализ не совсем для меня… но довольно интересно. – Все еще смотря в книгу.
– Вот как… – Заинтересованно проговорил врач.
– Угу… – Промычал Роман, а потом вовлекся в разговор. – Знаете, говорят: что те люди, кто могут осилить «Преступление и наказание», – то те смело могут идти в психологию. – После поднял голову и стал говорить с врачом, смотря на него. – Хотя я вот уже второй раз перечитываю, а психологом все еще не стал.
– Ну… Хе-хе… Каждому свое. Я его тоже читал, только не думаю, что стал психологом благодаря этому. А может и этому тоже…
– Значит, правду говорят. Все не просто так.
Врач и пациент улыбнулись друг другу.
– Как вас зовут? – Спросил врач.
Роман встал, перекладывая книгу в левую руку, затем сказав:
– Роман Константинович. – Протягивая руку врачу.
– Владимир Вольфович Воланд. – Ответил врач, протягивая руку Роману.
Роман и Владимир пожали руки.
– Воланд, как у Булгакова? – Шутя, спросил Роман.
– Ха! – Улыбнулся Владимир. – Все так спрашивают. А вообще у меня отец немец.
– Хе-хе! – Улыбнулся и Роман. – Я не мог этого не спросить. – А потом добавил: – Тогда я Сердцев.
– Хорошо! Хорошо…
Так началось знакомство пациента психиатрической клиники и главного лечащего врача.
– У меня есть предложение, Роман Константинович. Тут скучно, делать особо нечего: работа делается, но эти бумаги скука смертная. Составите мне товарищескую компанию в кабинете? Поговорим о чем-нибудь, обсудим… У меня есть кофе, – Владимир многозначительно улыбнулся, тихонько добавив: – а еще коньяк… – И снова улыбнулся.
– Коньяк не буду, Владимир Вольфович. Чай, если можно. А поговорить… Я уже чуть ли не неделю ни с кем не разговаривал. Я устал… Предложение – принимаю.
– Отлично! Чай тоже найдется! Пойдемте! – Радостно заговорил Владимир. – За мной, на верх.
Роман, перед тем как уйти, положил книгу обратно в полку, а потом стал подниматься в кабинет. Некоторые смотрели на них с легким недоумением.
По пути они еще перекинулись парочкой предложений.
– …Что-то помню про Сердцева… Вены, да?.. – Идя по коридору, спросил Владимир.
– …Ну как видите… – Довольно спокойно отвечал Роман, следуя за врачом.
– …Такой человек как вы, должно быть, сделали это неспроста? Я бы в такое не поверил…
– …Хотите послушать мою историю?..
– …Если расскажете, то с удовольствием… – Говорил Владимир, подходя к своему кабинету.
Владимир достал из кармана ключ, стал открывать дверь с табличкой, на которой было четко и внушительно написано: «Владимир Вольфович Воланд». Когда открыл дверь, то пропустил Романа вперед.
– …Проходите. Садитесь перед столом… – Сказал Владимир.
– …Спасибо… – Благодарил Роман входя.
Так Роман пришел в кабинет к главному лечащему врачу психиатрической клиники и стал рассказывать свою историю…
Давай поговорим
Роман Константинович, уже без маски, сидел на кресле в небольшом уютном кабинете Владимира Вольфовича, который тоже убрал маску. Кабинет был обставлен на деловой манер. Вся мебель была элегантного коричневого цвета. Кресла, стулья и маленький диванчик в нем – кожаные. На двух стенка висели полки с всякими папками и тетрадями. Отдельно стояла небольшая полка с разной литературой: романы, пособия, учебники. Стол стоял перед окном, за которым и сидели двое. Комнату освещал небольшой светильник, стоявший на краю стола. Там же на столе стояли две пустые чашки из-под чая, электрический чайник, пиала с конфетами, несколько фантиков, телефон Владимира. Напротив же Романа с локтями на столе сидел Владимир Вольфович: он был малость озадачен.
С момента окончания истории прошло уже около четырех часов. Все детали подробности не были упущены. Теперь начиналась рефлексия.
– …М-да… – Промычал Владимир в кресле. – Вам, Роман Константинович, с такими историями только романы писать.
– И все же это не роман… – Сказал Роман задумчиво с тоской и грустью.
– Не роман, но какая фантастическая история!.. Или нет, скорее мистическая! – С восторгом и интересом говорил Владимир.
– Думаете, что это мистика? – Недоверчиво и уверенно спрашивал Роман.
– А вы думаете иначе? – Готовясь разубеждать, парировал Владимир.
– Да, думаю… Я уверен. Практически… – Тут Рома засомневался и уверенность его немного спала.
– Ну, Роман Константинович, я же вам уже говорил. Да и вы сами говорили, думали, что все это неправда, что вы сошли с ума.
– Я не знаю… Меня не покидает странное чувство… Я все еще думаю о ней, что она ждет меня… Она приходила ко мне во сне пару раз…
– Чувство, я полагаю, тоски, одиночества, отрешенности?
– Да…
– Ну, Роман Константинович, уверяю вас, что это курс таблеток, которые вам назначили: у многих подобных лекарств есть побочные эффекты – ваш не исключение.
– Но я это чувствовал и раньше, и до Лизы… А сейчас как будто хуже стало…
– Это вы или наговариваете, или приукрашиваете. Вон у вас в истории как все раскрашено – вот так вы и сейчас так красите. Я так понимаю, что вы натура впечатлительная, ранимая, явно творческая: как музыкально, так и, не побоюсь сказать, литературно!
Роман просто сидел и слушал то ли из интереса, то ли из-за недопонимания, что с ним вообще происходит.
– Знаете, что я вам еще скажу? – Начинал Владимир Вольфович. – Вы упоминали… как его… Желткова, Вертера, других персонажей: вы ассоциировали себя с ними и не просто ассоциировали, а даже сливались с ними, если не подражали. Так делать не стоит хотя бы потому, что это может привести к очень печальным и, не дай Бог, трагическим последствиям. Я вам крайне не советую страдать подобным. Кажется, в психологической практике есть эффект Вертера… Но! Где Вертер, а где вы, Роман Константинович! Даже… забудем, что Вертер – это литературный персонаж: возьмем его в качестве обычного юного и сентиментального молодого человека. Сделайте акцент на юном! И конечно на том, что он был человек творческий и жил только чувствами. Ну, что ж тут сделать? Ну да, впечатлительный юноша. Только не нужно перенимать такие радикальные свойства архетипа. К тому же самоубийство! Для эмоционально неустойчивых людей это, как можете увидеть по своим рукам, не очень. А ваш монолог, а пуля в голове, а нож Джульетты? Не-е-ет, ну это просто что-то с чем-то! Красиво, оригинально! Не смешно, но если в общем безумии – комично и страшно! Пулю вы взяли, конечно, оттуда же: из Вертера Гёте. Вы понимаете, к чему я клоню?
Роман, скованно, сидел в мягком кресле, практически не смотря на Владимира, а только пытался внимать.
– Думаете?.. Ну, вижу, вижу, что хоть как-то рефлексируете. Может быть, ваша Лиза – это защитный барьер, который вышел из-под контроля. Или отдушина, утешение… Я вам, конечно, сочувствую, что с той девушкой из колледжа у вас ничего не сложилось… М-м… Когда это было?
– Шестнадцать лет назад…
– Тем более! Время прошло! Живите настоящим! Честно, но для меня даже немного удивительно, что какаято девушка так давно смогла оставить на вашей душе такую рану, нанести такую психологическую травму, что вы даже спустя столько лет это вспоминаете, думаете над этим, горем убиваетесь еще и до психических расстройств себя доводите. Сказал бы, что у вас шизофрения, но вот сейчас вы нормальный сидите, говорите, с головой у вас, объективно, очень даже все в порядке, память хорошая. Просто вы оступились. И… Ну… Ну бывают осечки у всех. Но мы вам, конечно, поможем. Это вон тем многим несчастным за дверью уже ничем не помочь: можем только содержать здесь. А вы, Роман Константинович, не такой, и это хорошо! Не будьте таким.
Тут у Романа все же прорезался голос, когда он вспоминал о той неназванной Женщине.
– Я ту Девушку любил безумно… И сейчас люблю. Я не могу Ее забыть. Я… Это та самая любовь: истинная, которая бывает один раз в жизни. Я на самом деле любил Ее давным-давно, но о Ней не зная. В Ней все было: моя душа, мое сердце, моя музыка – вся моя жизнь. Да что там… Даже сейчас вся моя жизнь в Ее руках… Убила ли Она меня или я сам себя убил?.. – Вопрос был задан никому.
– Ну, Роман Константинович. Я понимаю, что любовь: верная, вечная, нежная, романтичная, сквозь время, что вы были практически взращены на любовных романах и стихах, – но не все же ими упиваться. Вокруг вас реальная жизнь! Вы реальный человек в реальном мире! Ну прошла мимо нее ваша безумная любовь, о которой действительно только мечтают многие женщины. Ну… Ну не повезло вам влюбиться в такую роковую женщину – так бывает. Я тоже влюблялся… Не так, конечно, но было! Сходился – расходился. Все равно потом появилась в моей жизни женщина, которую полюбил я и которая полюбила меня. Ждем сейчас первенца… Народ говорит, что свое не убудет – так и ваше еще не пришло. Да уникумом нужно быть, чтобы без твари по паре остаться! За, может быть, такие резкие слова извините. Но, думаю, что популярно объясняю.
Роман сидел задумчиво.
– Вот скажите, Роман Константинович: сколько ей было лет?
– Восемнадцать…
– Ну вот! А вам, я так понимаю, было на несколько лет больше, а возраст в этом деле играет роль. К тому же женщины – это такие непредсказуемые существа: никто не знает, что твориться в их головах. Я могу вас заверить, что в силу своего возраста, малого опыта и такого же ума ей было просто не дано понять всей тонкости той любви, о которой вы говорили. Кто бы что ни говорил, но одного сердца в любви не достаточно. Может быть, что от этого всякое горе и происходит.
– Может быть…
– Эх, Роман Константинович… Пускай та девушка останется вашей безумной, полной страстей историей о былой любви. Будете потом рассказывать кому-нибудь, может кого-то это бы вдохновило на творчество: музыкантов, поэтов, прозаиков, вас…
– Да, как же… – Роман сделал усмешку.
– И я сейчас без сарказма! Так что про ту девушку вы забудьте. Сказал бы, что заклинаю, но я всего лишь врач, а не колдун. Так что просто забудьте.
– Все в вашей власти, ваша светлость. – С долькой язвительности проговорил тот.
– Ха-ха! – Искренне посмеялся Владимир. – Ну что вы, уж вот так! А вообще хорошо, что шутите: смех продлевает жизнь. Может, вы так и поправитесь.
– Может… – Теперь задумчиво говорил он, а потом обратился к Владимиру, посмотрев на него: – Допустим, что я… забыл ту Девушку. Но… Лиза?..
– Вы же не ожидаете того, что я скажу вам, что она действительно была?
Роман промолчал.
– Ну, давайте поговорим и об этом. Я это сравниваю с тем, как многие дети придумывают себе в детстве воображаемого друга, чтобы было с кем поделиться чувствами, мыслями, поиграть. Кто-то делает друзей по своему образу и подобию, а кто-то нет. Вы, я так понимаю, постарались сделать по своему образу и подобию: с тем, что хотели бы видеть и слышать сами. Благо фантазия и воображение позволяет. Хотя может и не благо… Все равно в этом вам не отнять. Что-то еще… – Владимир озадачено почесал бритый затылок. – А ну да… Еще одиночество. Вы разве настолько одиноки? Хотя понятно, что это из детства: вы тогда правильно сказали, тут нечего добавить. Но вы же не нелюдимый, людей не боитесь, не так уж сильно замкнуты. Ну… если не сейчас, а вообще. А вот склонный к депрессии – это да. К тому же флегматик плюс меланхолик, даже к психологу ходить не надо – достаточно сумбурный коктейль получается. Вам бы круг по интересам найти… Что-то такое. Ну, бывают в искусстве и корыстные и тщеславные люди: кто из-за денег идет, кто из-за славы, себя потешить. Но! Наверняка есть и такие люди как вы, для которых искусство не пустой звук: люди, которые высекают из книг, картин, музыки не деньги, не материальное, как вы выражались, а новые идеи, мысли, взгляды, догматы. Это же вы сказали, что искусство – ради искусства. Вам бы, не знаю, с природой уединиться или найти такого же тонкого, чувственного человека с ума сходящего от искусства. Какого-нибудь творческого… С ума сходящего, конечно, в хорошем смысле. Ничего такого не подумайте. Что-то еще… Ах да… Все воображаемые друзья обычно бывают лет до десяти, если не до меньшего возраста. А вам сколько лет?
– Тридцать шесть…
– Вот именно! К слову, достаточно юно выглядите, как и ведете. Правда, не без взрослых вещей… Но все-таки! Все-таки вы ведете себя часто инфантильно, хотя и не только в этом дело. Вы – творческие, эмоциональные, сентиментальные, таких высоких и тонких материй люди – сложные люди: сложные скорее не головой, хоть и не без этой доли, а сложные душой. Я даже начинаю задумываться, что вам не голову нужно лечить, а душу. Хотя вы бы сказали: сердце. Вам не психиатр нужен – вам психолог нужен. Я осмелюсь сказать, что вы не псих, нет – вы просто отчаянный человек. Я постепенно больше склоняюсь к тому, что здесь вы никому не нужны, в хорошем смысле слова. Так что наша клиника не для вас.
Владимир как-то тяжеловато выдохнул и налил в свою чашку остывшую воду из чайника, чтобы промочить горло.
– В горле что-то пересохло… – Он сделал несколько глотков воды.
– Да, понимаю, понимаю. Так много говорить… Я думал, что только я так могу…
– Ну, Роман Константинович, вы как будто жизни и людей в ней не знаете. – С улыбкой говорил Владимир, ставя чашку на место.
– Да знаю, вроде…
– Да вы не сомневайтесь, – подбадривал Романа Владимир, – знаете!
– Хм… – Роман многозначительно задумался.
– О чем задумались?
– Не поверите.
– А вы скажите. – По-доброму ухмылялся Владимир.
– Как я до такой жизни вообще докатился?..
– Значит, сомневаться в Лизе начали?
– Не знаю… Я знаю только то, что ничего не знаю.
– Сократ… – Владимир улыбнулся. – Вам просто замыкаться в себе не надо и не надо страдать одиночеством. Вы тогда правильно сказали, что человеку нужен человек, но никак не призрак – следуйте этому. А по поводу ваших, так скажем, видений, вот что: изза душевной травмы психика дала сбой; вы сам по себе такой человек, то есть эмоционально нестабильный; какоето время вовсе сидели в полной изоляции, как и многие из нас; а потом, наверное, просто вышли в люди – и все поплыло.
– Но все равно призрак, Лиза, поцелуи, разговоры… Я сам себя спрашивал: не сошел ли я с ума? Почему я сам до такого додумался? Или не додумался…
– Ну да, что-то такое вы говорили. Но так это еще проще: вы просто не отдавали себе отчет. Под сдвигом, так сказать, не совсем рационально мыслили: вот и было в вас какое-то отрицание той навязываемой вам воспалившемся мозгом от сердца реальности. А еще может быть, что какаято часть вас хотела вас сохранить, оставить рассудок, оставить в живых… Инстинкт самосохранения, знаете, никто не отменял – вот ваша Лиза и хотела вас отговорить. Квартиру еще оставили открытой… Это или тот же организм, или вы хотели, чтобы вас спасли. Хотели?
– Я так или иначе, как всякий нуждающийся, желал спасения. Значит, хотел. Даже здесь я пропал… – Внезапно выронил Роман.
– Нет, нет! Что вы? Все будет хорошо! Не переживайте! – Попытался Владимир воодушевить Романа.
– Хорошо, говорите? – Он криво улыбнулся. – Мне кажется, что у таких людей как я ничего не может быть хорошо. Такие люди вообще выживают? Существуют ли вообще? Я – инородный, моя романтика и сентиментализм не может найти место в этом реальном мире, – а я не могу найти покоя в этой жизни. Да, вы правы: я не литературный персонаж – я реальный человек. Но дух мой, догматы нитью тянутся оттуда: из той самой литературы. С этим я ничего поделать не могу. – На секунды он остановился, откинулся в кресле назад. – Мой первый истинный догмат – любовь, а все остальное – суета. Даже если придется любить одну женщину, которой больше может не быть, – то так надо. И хоть я и тоскую по одной, но переживаю я глобально. Вы меня понимаете?
– И да и нет.
– Неужели даже вы…
– Нужно же не только в себя уходить и о любви думать – рационально тоже полезно мыслить. Поставьте себя на первое место.
– Об этом я и говорю: здесь правит жестокость и логика, а любовь тут дело второе. Я не знаю, как мне здесь выжить.
– Так бывает, что слишком много думая логично мы теряем чувственность. Но, видимо, такова жизнь и так надо. Есть вот вы – редкие экземпляры. Спрашиваете: как здесь выжить? Скажу, что точно не самоубийством.
– Реальный мир меня сломал…
– Или вы отчаялись. А исходя из вашего положения это немудрено. – Владимир указал жестом в сторону рук Романа, спрашивая: – Как, кстати, руки?
– Чувствую слабость, боль. Врачи говорили, что сухожилия были повреждены, но не бесповоротно. Со временем я поправлюсь.
– Это хорошо.
– Да-а… Вот это действительно хорошо. – Роман улыбнулся.
У Владимира снова пересохло в горле, и он снова решил попить воды. Выпил. Роман тем временем снова думал.
– Снова думаете, Роман Константинович? – Спросил Владимир.
– Да. – И, не дожидаясь, когда Владимир спросит, Роман сказал: – Думаю о том, что мне теперь делать и куда идти…
– Хм… – Промычал Владимир. – Вот это вопрос хороший…
– Как я в школу пойду?
– Ну, в школу еще рано. Даже я не соглашусь допустить вас. Отлеживайтесь пока.
– Да, похоже, придется… – Обреченно говорил Роман. – Режим, правда, ужасен: свободы, полета в действиях не хватает… А еще очки хочу: без них ничего не вижу – все в маленьких расплывающихся пятнах.
– Ну, режим – так это так положено. А зрение, у вас, какое?
– Минус два.
– Минус два… – Повторил Владимир, пробурчав сам себе. – Но зрение зрением. А вот отлежаться, думаю, можно дома.
– Дома? – Роман сильно удивился. – Вы шутите?
– Никак нет. Хе-хе. – Посмеивался Владимир. – Я же говорил, что ваше место не здесь.
– А как? Где? А как домой? Квартира, наверное, в ужасном состоянии…
– Ну, на счет этого я сильно сомневаюсь: никто бы не оставил пол в квартире залитый кровью. Представьте вонь и всю мерзость вообще, а если зараза заведется, а еще что-нибудь? Нет. Может соседи порядок навели как могли, врачи подсуетились, может полиция помогла… Просто так там бы ничего не оставили – это факт.
– Да, может, вы правы…
– Ага… Записки вот ваши тоже просто так не оставили…
– Записки? Вам их передали?
– Ну да. Сначала их забрала полиция, а потом передала нам. Сказали, мол, это ваш случай – разбирайтесь.
– И… где они?
– Лежат у меня в полиэтиленовом пакете, как положено. Хотите забрать себе? – С легкой иронией спрашивал Владимир.
– Знаете… Нет. К черту их. Сожгите. Я и так все хорошо помню – черновики мне не нужны. Да и я жив остался, а жить вместе с предсмертными записками – нельзя.
– Ну сжечь так сжечь, если вы этого хотите. А какой можно было бы написать мистический триллер, трагедию…
– Тогда я бы написал с красной строки «Все умерли». А внизу «Конец». Будет концептуальная проза.
– Ха-ха-ха! – Искренне захохотал Владимир.
Владимир Вольфович вспомнил, что существует время и посмотрел на часы.
– Надо же! Сколько мы с вами проговорили! – Удивлялся тот. – Уже больше десяти часов вечера! Вы-то сами не устали?
– Нет, я бы еще чай выпил. – Легко и непринужденно сказал Роман.
– Хе-хе…
– А меня там на вахте не хватятся, если не уже?
– Ну, видели же, что я вас забрал. До сих пор, наверное, думают, что мы с вами терапией занимаемся.
– М-да…
– Угу… Вот… Значит… – Владимир сидя в кресле стал обдумывать, что делать с Романом. – Давайте так поступим: идите сегодня в палату, проспитесь, а завтра, скажем, утром после завтрака я вас приглашу снова. И вот еще… – Стал говорить чуть тише. – Про все то, что я сказал среди пациентов и других врачей – не распространяйтесь. Пускай наши разговоры останутся в этом кабинете: лишние сочувствующие не нужны. Ферштейн? – Спросил он по-немецки.
– Я, я, натюрлих. – Карикатурно говорил Роман в кресле.
– Ха-ха! – Владимир искренне посмеялся. – Шутите, значит, – хорошо! Вы мне нравитесь, Роман Константинович. Как я уже говорил: ваше место не здесь – я вам помогу. Верьте мне, а главное себе, что вы не сумасшедший, а просто отчаянный человечек и где-то оступились. – Дружелюбно продолжал он, а потом встал с кресла и добавил, протягивая руку: – Доброй ночи, Роман Константинович.
Роман встал с кресла и протянул руку Владимиру.
– Данке шон, Владимир Вольфович. – Сказал Роман посерьезнее, пожимая Владимиру руку. – И вам доброй ночи.
Роман закончил рукопожатия и вышел из кабинета. Спускаясь по ступенькам вниз, идя в палату, он прошел мимо охранника: тот проводил его с настороженным и вопросительным взглядом. Далее, проходя мимо вахты, Роман наткнулся на вахтершу: та неодобрительно посмотрела на него и стала ругаться полушепотом.
– …Так, вы откуда?..
Рома так же отвечал полушепотом.
– …От Владимира Вольфовича…
– …Вы че там так долго делали?..
– …Терапия…
– …Терапия?!..
Роман молча стоял, хлопая глазами, выслушивая порицания.
– …Вы пропустили прием лекарств!..
– …Виноват…
– …Еще бы не был виноват… Вот, сюда… – Вахтерша указала на свой стол, куда поставила маленький стаканчик с таблеткой внутри и емкость с водой. – …Пейте…
Роман послушно подошел и выпил таблетку. Сглотнул.
– …Рот открывайте… Проглотили?.. – Говорила она, смотря на его рот.
Роман послушно открыл рот, куда заглянула вахтерша.
– …Ага… Идите в палату – отбой…
Роман с долей язвительности поклонился и стал уходить.
– …Ты еще поязви, артист погорелого театра!.. – Ругалась полушепотом вахтерша.
Так Роман вернулся к себе в палату, где уже было темно. Лег на не самую удобную койку, нагнулся под нее и выплюнул туда полурастворившуюся в воде и слюне таблетку, растер ее шлепком, чтобы все впиталось и не осталось следов. Про себя подумал: «…Может так будет лучше…» Дальше устроился как можно удобней, но дискомфорт все равно был ощутим: когда все в клинике замолкало, то атмосфера становилась давящая. Большего дискомфорта нагоняли другие пациенты: кто храпел, кто стонал, сопел, кто качался на койке как ребенок, от чего та ходила ходуном и неприятно поскрипывала. Но как бы там ни было Роман лег и сразу попытался уснуть: развернулся набок, закрыл глаза, стал рефлексировать над всем тем, что говорил Владимир Вольфович. Через какое-то время Роман уснул.
Прости. Прощай. Привет.
– Подъем! – Громко крикнул санитар и постучал кулаком по двери.
Среда. Время ровно восемь утра. Роман Константинович проснулся вместе со всеми как раз от крика санитара. Он встал, обулся, заправил кровать. Потом ушел умываться.
Пока в обычном порядке для клиники проходило утро Роман все еще вспоминал, обдумывал все то, что прошлым днем говорил Владимир Вольфович. Вместе с этим фоном все еще висел сон, что снился Роману ночью. Он видел призрака умершей женщины едва похожего на Лизу. Она сладким, но крайне пугающим голосом взывала к Роме: звала за собой, спрашивала, когда он придет, ведь она так тоскует по нему. Сам же Рома бегал от призрака по тесным темным лабиринтам. В них голос становился все громче, но самое страшное случилось позже: призрак все-таки догнал или же перегнал Рому, когда тот вписывался в один из следующих поворотов. Он завернул за угол и на секунду появилась белая вспышка, ослепившая его. Сразу же после вспышки перед Ромой появилось ужасное лицо мертвой женщины крупным планом. Оно и так выглядело подобно трупу, но потом быстро начало разлагаться прямо на глазах: стали выпадать окровавленные желтые и черные зубы, клоки волос, кусочками отслаивалась кожа с плотью, а потом начали вытекать глаза. Скоро лицо оголилось до черепа, оставив только слюнявый и кровавый язык. Следом беззубые челюсти раскрылись и грудным ужасающим басом разверзлось: «…Где ты, любимый?.. Мое сердце так тоскует!.. Я так скучаю!..». Потом язык попытался облобызать губы, лицо Ромы, пока тот кричал в ужасе. Показалось, что этому не будет конца. Но неожиданно вокруг раздался громкий крик: «…Подъем!..» Это был тот самый санитар. Роман потом думал: «…Оказывается сны и такими бывают… Ну спасибо, Лиза… Так ты меня ждешь?.. Может быть, Владимир Вольфович прав… Нужно забыть вообще обо всем, а иначе буду как Лиза – труп…»
Сразу после завтрака Романа отправили на перевязку и обработку рук. Дело было недолгое, чуть меньше получаса. После процедур он ходил по отделению, разминая ноги. Скоро его окликнула вахтерша.
– Кто Сердцев Роман? – Выкрикнула вахтерша.
– Я! – Погромче сказал Рома, разворачиваясь к вахтерше.
– Ага… Вас Владимир Вольфович вызывает. Сейчас санитар проводит. – Вахтерша следом окликнула санитара где-то за стеной. – Станислав Игоревич! Проводите, пожалуйста, пациента до Владимира Вольфовича!
Вахтерша вернулась к своим делам, а Роман подошел поближе к вахте и почти сразу же вместе с ним пришел санитар.
– Вы, значит-с? – По-заводному обратился санитар к Роману. – Пройдемте-с. – Пригласил он и шлейфом повел Романа за собой.
Вскоре Роман пришел в кабинет к Владимиру, и у них завязалась короткая беседа на прощание.
– Доброе утро, Роман Константинович. – Сказал Владимир и протянул руку Роману.
– Доброе, Владимир Вольфович. – Сказал Роман, тоже протягивая руку Владимиру.
После приветствия с рукопожатием оба сели за стол на кресла.
– Как спалось, Роман Константинович? – Спрашивал Владимир, шелестя в небольшой кипе бумаг на столе.
– Вполне неплохо, да. На море был… – Отвечал тот со всей невозмутимостью.
– Хм… Море… Море – это хорошо. – Немного отвлеченно говорил врач, все еще шелестя в бумагах.
На минуту над обоими нависло молчание, после чего Владимир обратился к Роману:
– Итак, что мы имеем: здесь у меня лежат бумаги со всеми документами, диагнозами и прочим. Подписи проставлены кроме вашей. Это последнее, что нужно сделать. После вы будете полностью свободны.
– Все так просто? – Не без удивления говорил Роман.
– Конечно, я же главный лечащий врач! Для меня нет ничего невозможного в этой клинике.
– Похоже… Но… Как я поеду домой? У меня и денег, одежды, нет, да и выгляжу я сейчас не фонтан.
– Все у вас есть, Роман Константинович: одежду в той больнице постирали и передали сюда еще тогда, а денег я дам, не переживайте. Держите. – Владимир положил на стол пять сотен рублей. – Езжайте на такси, а я вызову.
– Спасибо, конечно, – говорил Роман неловко, – но мне будет как-то неудобно…
– Да ладно: хорошему человеку не жалко. – Отмахивался тот.
– Спасибо. – Роман, беря деньги.
– Всегда пожалуйста.
– А вы и адрес мой знаете?
– В бумагах же написано.
– А… Ну да…
– Подписывайте. – Сказал Владимир, протягивая бумаги Роману. – Можете перечитать. Хе-хе…
– Почему-то – верю.
– Ну, это хорошо.
Роман подписал бумаги своей росписью с витиеватой закорючкой.
– Хорошо. – Владимир, потирая руки. – Итак… Дам вам краткий экскурс так сказать: есть у нас в городе очень хороший психолог, да и женщина чу́дная…
– Женщина, значит…
– Ну да… Но суть не в этом. Я с ней давно в неплохих рабочих отношениях и знаю ее, как хорошего специалиста в своей области: уверен, что она вам поможет. Договорился с ней на прием для вас: сегодня, в четыре часа дня. Так что езжайте домой, приводите себя в порядок, а потом – спешите к вашей спасительнице. Хе-хе. Ну а адрес, талон и прочее – найдете в папке. Дома посмотрите.
– Это вы мой спаситель.
– Да ладно. Мое дело малое, а вот она вашу душу вылечит.
– Ну… Как скажите.
– Вот и чудно. – Владимир стал паковать бумаги.
Какое-то время Роман просто сидел, пока Владимир формировал небольшую папку с бумагами.
– Ну вот и все, держите. – Произнес Владимир, передавая папку Роману через стол.
– Благодарю. – Роман, беря папку.
– Будьте здоровы. – Владимир потянулся за телефоном. – Сейчас вызову такси… А вы пока погодите, посидите здесь.
Владимир вызвал такси: обещали приехать примерно через пятнадцать минут к главным воротам. В ожидании оба собеседника успели перекинуться парой слов. После они пошли к выходной двери прощаться.
– Что ж, Роман Константинович, будем расставаться. Даже жаль… Но – желаю вам удачи. – Говорил Владимир, протягивая Роману руку.
– Да… спасибо вам. Может быть, вы мне помогли даже больше, чем я могу себе представить. – Говорил Роман в рукопожатии, риторически добавив: – Я вам что-нибудь должен?
– Ну что вы, Роман Константинович. Единственное, чем вы мне можете отплатить – это выздороветь.
– Хорошо. – Улыбался тот, а потом добавил: – Ну вы точно Воланд – я не мог не сказать…
– Хе-хе… Забавно… Но ладно. Еще раз удачи, Роман Константинович. Забегайте если что! – Все еще в рукопожатии.
– Конечно! Ха-ха! Ауфидерзейн!
– Ауфидерзейн! Ха-ха!
Роман и Владимир отпустили руки и распрощались. Владимир остался в кабинете по своим делам, а Роман пошел на выход. Своих вещей у него в клинике, конечно, не было. Все время, пока он собирался, а потом и уходил из клиники, то все сопровождалось странными или же неодобрительными взглядами со стороны большей части персонала. Жаль вот еще было, что пальто и ботинок из одежды не оказалось, – но хорошо, что шлепки отдать согласились, ведь не с голыми же ногами человека отправлять, да и в такой холод. Еще было непривычно и дискомфортно надевать одежду, которая какието дни назад была в собственной крови, хоть сейчас она была чистой и неплохо пахла. В кармане голубых джинс лежали ключи от квартиры и совсем немного мелочи.
Роман вышел на улицу в шлепках, джинсах и рубашке. Было холодно, но он без особых трудов стерпел. К тому времени солнце уже почти встало в полную силу и было светло. Воздух стоял крайне свежий. Снег пока не шел… Роман прошел через главные ворота к машине, на которой так и было написано: «Такси». Заходя в нее, водитель удивился человеку в легком виде, но промолчал и спокойно повез пассажира по заказанному адресу.
Вскоре, примерно к двенадцати часам дня, Роман Константинович был доставлен по адресу. Он расплатился и аккуратно вышел из такси. Довезли до подъезда, поэтому идти уже было недолго. Меньше чем через минуту Роман был у квартиры и открывал ее. Зайдя, закрыв дверь, начали небольшими волнами накатывать воспоминания о былом: особенной стала та, что накатила на кухне, когда тот пришел туда и стал всматриваться в пол. Он представлял себя с «пулей» в виске лежащим на полу в луже крови, где рядом плавал нож, а на столе лежали записки. Как Владимир Вольфович и говорил: кровь была начисто вымыта.
После волн воспоминаний, которые Роман постарался вскоре отогнать, на квартиру наступила тишина. В ней он, хоть и в дискомфорте, но пошел приводить себя в порядок. И чуть меньше чем через час уже был готов. Единственное, что было проблематично – мыться с руками: решил их не задевать водой, но, понятно, помыть все остальное. «…Завтра нужно будет сходить в травмпункт на перевязку…» – подумал Роман. Ну и конечно он побрился и еще раз почистил зубы уже не непонятной одноразовой щеткой, а своей собственной. «…Да… Все-таки психиатрические клиники, места… такие себе…» – снова думал Роман.
Теперь, будучи во всеоружии, он решил посмотреть адрес и талон, что выдал Владимир Вольфович. А пока смотрел, то поставил кипятиться чайник. Сел как раз рядом с плитой и начал рассматривать бумаги, говоря сам себе вслух.
– Так… Наименование организации. Туда-сюда… Адрес: улица Садовая, дом 31. Талон: на 16:00. А чего он имени ее не сказал… Ага, вот?! – Рома удивился и слегка напрягся от увиденного. – Елизавета Павловна Котова… Опять Лиза. – А потом пробурчал: – Ну ладно… Лиза так Лиза.
Чайник скоро закипел, и Роман заварил чай. Пока он пил, то время немного перевалило за два часа дня. Нужно было собираться и ехать к психологу на прием. Конечно, перед тем как ехать он переоделся в менее «окровавленную» одежонку: голубые джинсы и бежевая кофта. Через какое-то время вышел из квартиры.
На улице погода стала еще приятней. Казалось, что солнце светило ярче и воздух стал свежее. Странным было то, что снег до сих пор не шел… Весь прах уже развеяли по ветру?..
Роман подошел к остановке и стал ждать транспорт. Пришел автобус, к счастью, довольно скоро, а еще лучше, что в нем были свободные места. Сел, как обычно, у окна, не забыв надеть маску и расплатиться за проезд. Ехать нужно было порядочно, чуть ли не час. Поэтому он без задней мысли уставился в окно, наблюдая за все тем же безумным потоком жизни: поминутно вспоминал стихи, рассказывая самому себе, или песни, пропевая, понятно, самому себе. И большую часть пути его ничего не отвлекало, но незадолго до подъезда к своей остановке у водителя заиграла неожиданная для Романа песня «Я хочу быть с тобой» группы «Nautilus Pompilius». «…Что это за странная случайность: когда ты что-то чувствуешь, то под твое чувство обязательно где-нибудь сыграет как раз та песня, музыка, которая ударит в самое сердце, проникнет прямо в душу. И ведь никак не поспоришь…» – подумал Роман про себя, когда начал осознавать происходящее.
В песне же были такие куплеты, что пропевал Роман:
Я пытался уйти от любви,
Я брал острую бритву
И правил себя.
Я укрылся в подвале, я резал
Кожаные ремни,
Стянувшие слабую грудь.
Твоё имя давно стало другим,
Глаза навсегда
Потеряли свой цвет.
Пьяный врач мне сказал –
Тебя больше нет,
Пожарный выдал мне справку,
Что дом твой сгорел.
Я ломал стекло,
Как шоколад в руке,
Я резал эти пальцы за то, что они
Не могут прикоснуться к тебе.
Я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того, что у них нет тебя
И они могут жить.
А припев звучал так:
Я хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком,
С правом на надежду.
В комнате с видом на огни,
С верою в любовь.
Но это лирика… Песня проиграла, оставив осадком странное чувство, не покидавшее Романа до посещения психолога. Немного после, подъехав к своей остановке, он вышел из автобуса и пошел по адресу.
Приехал Роман, как обычно, заранее. Поэтому еще минут сорок ждал своего времени. Сидел прямо напротив кабинета, где на двери было написано: «психолог Елизавета Павловна Котова». Пальто уже снял и положил рядом с собой: гардеробом пользоваться не стал. Остался в джинсах и кофте. Занимал же себя рассматриванием висящих на стене разных рисунков, брошюр, прочего.
Примерно за десять минут до того, как подходило время Романа, из кабинета психолога вышла молодая на вид девушка, выглядевшая довольно спокойной и умиротворенной. На Романа она внимания почти не обратила и скоро ушла на выход. Это был посетитель, назначенный до Романа. А секунды спустя из кабинета выглянула другая женщина, открывая себя с головы до груди: с маской на лице, длинными темно-русыми волосами, спокойными янтарными глазами, тонкими темными ухоженными бровями, с небольшой, очень эстетичной грудью в белом халате.
– Вы следующий? – Спросила женщина у Романа спокойным сопрано.
– Да. – Сказал Роман, вставая перед женщиной.
– Ну, заходите. – Попросила женщина, шире открывая дверь.
Этой женщиной был тот самый психолог: Елизавета Павловна Котова. Рома встал и пошел за ней, ловля перед собой образ довольно высокой, среднего телосложения женщины в белом халате, темных брючках и черных туфельках. Дальше он попал в кабинет, напоминавший умеренных размеров жилую комнату: два открытых от занавесок окна, выходившие на улицу все отлично освещали. Цвета преобладали зеленые, коричневые и смотрелись сдержано. Мебель темная и кожаная. Пол из дерева. Стены увешаны разными картинами и рисунками. В середине комнаты стоял большой аквариум с водой и разноцветными рыбками. Где-то у стены была полка с книгами со всякой медицинской, психологической литературой, а также практически всеми произведениями Ф.М. Достоевского. Ближе к другой стене стоял стол с лампой, документами и канцелярскими принадлежностями. За столом уже сидел психолог, за которым на стене висели большие квадратные стрелочные часы.
– Присаживайтесь. – Говорила Елизавета Павловна Роману, указывая рукой на кресло перед столом.
Роман покорно сел на кресло и стал слушать дальнейших указаний.
– Итак… вы у меня на сегодня последний… Как вас зовут? – Отвлеченно спрашивала Елизавета Павловна, шелестя в бумагах на столе.
– Роман Константинович Сердцев. – Спокойно отвечал тот.
– Прекрасно… – Cказала она себе под нос.
Психолог быстро закончила с бумагами и обратилась к Роману:
– Итак, – снова включаясь в работу, – здравствуйте. Меня зовут, как вы уже могли видеть на двери кабинета, Елизавета Павловна.
– Здравствуйте. Очень приятно. – Искренне говорил Роман.
– Взаимно. Вы не против, если я сниму маску? Я так от нее устала: буквально целый день.
– Да, пожалуйста. Я бы тоже снял…
Елизавета Павловна сняла маску с лица, положив ее на стол, от чего в полной мере открылось ее лицо: кругловатое, с резкими, немного выпирающими скулами – симпатичное личико. Губы нежно-розового, естественного цвета, будто от совсем юной девочки. Носом курносая с аккуратными ноздрями. Еще более чудным образ становился от заправленных волос за уши. Глаза теперь приобрели чистый, янтарный и дающий покой цвет. Даже несмотря на небольшую морщинистость, женщина выглядела действительно красиво: под стать внеземной музе самого страстного поэта.
Роман тоже убрал маску с лица.
– Ох, так намного лучше. Благодарю. – Говорила Елизавета. – Итак… Вы тот самый Роман Константинович, про которого мне ночью по телефону рассказывал Владимир Вольфович?
– Да.
– Педагог: учитель музыки? – Продолжала Елизавета.
– Да, все верно.
– Интересно… – Она на секунду задумалась. – Я вас раньше нигде не видела? Вы ко мне не в первый раз приходите?
– Может быть, вы видели меня в «The Beatles»? Люди часто подмечают, что я чем-то похож на Джона Леннона.
Елизавета Павловна нашла это забавным и легко посмеялась.
– Наверное, из-за ваших очков. – Говорила она улыбаясь. – Кстати, вам к лицу.
– Благодарю.
– Не за что. – Отмахнулась та. – Но мы отвлеклись. Продолжим… Вы у нас самоубийца. Вены резали? – Прямо и даже непринужденно спросила она.
– Да. – Холодно ответил он.
– Ну и зачем? Вы же музыкант. Руки – ваш хлеб.
– Знаю. – Отвечая так же холодно. – Влюбленный дурак потому что.
– Или идиот… – Сказала Елизавета с наигранной неловкостью.
– Это вы про роман Достоевского, я полагаю?
– Да, вы очень проницательны. – Утвердила она. – Но это лирика. Я так поняла, что вы все еще переживаете давний разрыв с девушкой, которую сильно любили?
Роман выдержал пару секунд паузы, а потом сказал:
– Я и сейчас Ее люблю.
– Угу. Даже так…. Хорошо. По сути: больше я ничего не знаю. Все, о чем мне вчера говорил Владимир, это то, как вам нужно помочь и какая у вас фантастическая история. Так что… рассказывайте что-нибудь. – Елизавета развела руками в стороны как бы приглашая начать рассказ.
– То есть… Вот так просто?
– Ну конечно. А вы как хотели?
– Да впрочем… Наверное так, да.
– Ну, вот и рассказывайте. – Улыбнулась она.
– Хорошо. С чего бы начать…
– Попробуйте с самого начала, – стартовала Елизавета, будто по шаблону, – что вас беспокоит, какие чувства переживаете, – а я вас выслушаю. Только, насколько я смогла понять, история у вас на целый роман, так что желательно уложиться… Ну часа в два, так и быть. А потом уделим немного времени рефлексии и если будет нужно, то обсудим ваше дальнейшее посещение.
– Да какой роман, – отмахивался Роман, – так, чтиво.
– Ха. – Улыбнулась она. – И все-таки Владимир прямо рекомендовал: послушайте! Ну, давайте: я вся ваша на два с лишним часа.
Роману понравилась непринужденная атмосфера, созданная Елизаветой Павловной: доля развязности гармонично вписывалась. Вскоре он начал в сжатом формате рассказывать свою историю о любви, убавляя детали в неназванной Женщине, но оставляя все в истории о призраке.
И два часа прошли незаметно или, по крайней мере, не утомительно. Роман закончил рассказывать свою историю. За окном стало темнее. Комната освещалась солнцем на розоватом закате, а снег все еще не падал.
– М-да, надо же… – Озадачено начала Елизавета Павловна. – Вот это история. Признаюсь, что в своей практике я такого еще не слышала. Вы смогли меня удивить, Роман Константинович.
– Рад быть первопроходцем. – Улыбчиво говорил тот.
– Первопроходец… – Проговорила она, улыбаясь, а потом начала выдавать цитатой: – Велика радость любви, но страдания так велики…
– …Что лучше не любить вовсе. – Сказал Роман практически одновременно с Елизаветой.
Оба странно, оценивающе посмотрели друг на друга.
– Любитель Достоевского? – Спросила она, приподняв брови.
– Я – нет. Но вы, вижу по полкам – да.
– Да, вы абсолютно правы: Достоевский мне импонирует. – Елизавета ненадолго окунулась в воспоминания, а потом добавила: – Можно сказать, что он и дал мне толчок, идею, чтобы уйти в психологию.
– Хм… Говорят: что те люди, кто могут осилить «Преступление и наказание», – то те смело могут идти в психологию.
– Ха-ха! – Искренне та посмеялась. – Где-то я это уже слышала… Кажется, кто-то в университете говорил… Может быть учительница по литературе: строгая, требовательная, но требовательная по существу женщина.
– Понимаю, понимаю… – Роман тоже ненадолго окунулся в воспоминания, потом добавив: – У нас в колледже такая же была и я ее до сих пор помню. Я всегда считал ее, хоть и своеобразным, самобытным человеком, но она мне больше нравилась, чем нет: даже отнюдь нет. У нее было чему поучиться… Наверное, как у вас Достоевский стал катализатором для изучения психологии, – так моим катализатором стала учительница по литературе, для изучения этой самой литературы.
– Рада за вас. – Говорила Елизавета улыбчиво.
– Да, спасибо. – Так же улыбчиво отвечал Роман.
– А вы что читать любите? Хотя вопрос, наверное, риторический… Любовные романы, стихи?
– Да и они в том числе.
– Ну, по вашим историям не удивительно. – Сказала Елизавета, оценивающе смотря на Романа.
– А что, хотите сказать, что от этого нет толку или что это нерационально, нелогично?
– Нет, что вы. На самом деле в подобной литературе можно найти множество хороших и нравственных вещей, наставлений… Впрочем, как и много откровенно плохих и ужасных вещей: под ужасными я имею в виду, конечно, трагедии.
– Ну, Елизавета Павловна, а куда без трагедий? У нас вся жизнь трагедия и не только любовная.
– В этом то и дело, Роман Константинович, куда еще больше? Если рассуждать по-простому и по-человечески.
– А чтобы доходило лучше.
– В самом деле? – И Елизавета снова поглядела на Романа оценивающим взглядом. – И как, до вас дошло? – Добавила она, а только потом подумала, что ляпнула.
– Дошло. – Спокойно отвечал Роман, смотря Елизавете в глаза, когда та, сконфузившись, пыталась куда-нибудь скрыться.
– Простите, я… Мне не нужно было этого говорить. Это было очень не профессионально с моей стороны.
– Ничего страшного, прощаю. Только вот Владимир Вольфович говорил, что вы – знающий свое дело профессионал. – Сказал он с перчинкой язвительности и будто подружески подкалывая.
– Язвите, значит, уничтожаете… Ну да, давайте. – Посмеиваясь, говорила она.
Смешки Елизаветы подхватил и Роман.
– Просто я, – начала Елизавета, – человек иной натуры. А вы, как я понимаю, и сентиментальный и творческий. Интересная смесь получается: музыка и литература. Убийственная, я бы сказала, если это слово здесь уместно.
– Уместно, уместно. – Позволительным тоном говорил он.
– Однако не серчайте, Роман Константинович, но я к науке расположена больше, чем к сентиментальной литературе.
– Ну, Елизавета Павловна, что я могу сказать: все в вашей власти, ваша светлость.
– Ха-ха-ха! – Расхохоталась она. – Оставьте излишнюю покорность себе.
– Если вы того желаете. – Улыбался он.
– Ха-ха! – Снова хохотала.
Потом Елизавета на несколько секунд задумалась и снова вернулась в разговор.
– Вам знакомо такое чувство, как дежавю? – Спрашивала она.
– Да. А что? – Внимал он.
– Просто… Такое ощущение, как будто я это где-то уже слышала… – Задумчиво говорила Елизавета.
– Я услышал это в каком-то фэнтезийном фильме. Может и вы тоже…
– Да, но… если бы я их смотрела. Фэнтези я не люблю по тем же причинам.
– Ну, я конечно тоже не фанат жанра, но ничего против не имею.
– Угу… Да, да… Просто я считаю, что нужно заниматься реальными вещами – и делать тоже реальные вещи.
– А-а-а… Реалист, значит?
– Просто руководствуюсь тем, что действительно может быть нужным и полезным. Но если вам так будет угодней, то да: я – реалист.
– Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта? – Улыбаясь, спросил Роман.
– Что-то вроде того. – Елизавета тоже улыбалась.
– Ну прям базаровщина.
– О нет, Роман Константинович. Если без шуток, то тут я с вами не согласна. Я, как это делал Евгений Васильевич, искусство далеко не отрицаю. Вот вспомните, как он услышал, как ктото читал стихи и играл на скрипке…
– …На виолончели! Николай Кирсанов.
– Ох, надо же, – удивилась она, – прошу прощения за свою необразованность и ложь. – Наиграно та извинялась.
– Ничего, – отмахивался он, – на первый раз прощаю.
– И на том спасибо. – Выкинула Елизавета Павловна смешок. – В общем, я искусство, уверяю вас, не отрицаю. Искусство я наоборот люблю: не всякое, но люблю. Мы с вами в этом даже очень схожи…
– Например? – Роман заинтересовался.
– Например, я умею петь и играть на фортепиано.
– Да вы что? – Тут он был искренне удивлен.
– О да. Я люблю музыку и очень давно. – Елизавета снова начала окунаться в воспоминания. – Даже больше скажу: я занималась этим чуть ли не добрую половину своей жизни.
– Интересно…
– Да, очень… – Улыбалась она. – Я даже закончила музыкальный колледж.
– Надо же. – Удивлялся и улыбался и он. – Тогда… я рад встретить сестру по оружию.
– Всегда пожалуйста, Роман Константинович.
– Да, да… Но… вы потом ушли в психологию? Почему?
– В какой-то степени из-за Достоевского и его глубокого гуманизма с тонким психологическим анализом.
– Гуманизм и анализ?..
– Да. А что?
– Просто… Дежавю. Знакомые слова. Наверное, тоже где-то слышал. Но не только же из-за одного Федора Михайловича?
– Нет, конечно, нет. Были у меня, так скажем, жизненные перипетии, сподвигшие на это, но… Но это больше личное. – Стесняясь, закончила Елизавета.
– Оу… – Роману после Елизаветы тоже стало неловко.
– Мне бы ничего не стоило это рассказать, если бы вы стали слушать. Просто… психолог же здесь я. – Она улыбнулась.
– Я выслушаю, если расскажите. – Говорил он серьезно.
– Вы действительно этого хотите?
– Да. – С той же серьезностью. – Говорят: что психологи могут помочь всем, – кроме себя. Я попробую вам помочь.
Елизавета благодарно улыбнулась.
– Может быть, вы в чем-то правы. Тогда я начну и постараюсь уложиться в маленький рассказ.
– Ну да: романы – это моя привилегия.
– Да, точно. – Улыбалась она снова. – Я начну… Когдато еще очень давно я была обычной студенткой одного из многих музыкальных колледжей. Жизнь моя была обычной: учеба, подруги, мальчики. Я много в кого инфантильно влюблялась и в меня много кто влюблялся; или же я коголибо влюбляла в себя. Я вовсе могла быть манипулятором. Да уж, такая я была. И, наверное, я сейчас покаюсь, как на исповеди у священника, но признаюсь, что тогда я много кому разбила сердце хотела я того или нет. Может быть, молодая была или глупая… А чего мелочиться – все сразу. Во мне тогда и тщеславие было, и корысть, и эгоизма хватало. А еще знаете: ногу дальше и шаг пошире. Вот, например, добиться сценических успехов, заработать денег и не только для себя любимой: хотела помочь себе, родным. Только помочь я хотела тем, чтобы заработать денег, уехать куда-нибудь, жить отдельно, устроиться в этой жизни… Юный максимализм меня тогда не отпускал, как можете понять. От этого и запросы у меня были… требовательные: как к жизни, так и к людям, что меня окружали. Парни, конечно, не стали исключением. Эти колючки многим доставили бед и хлопот: некоторые об них как раз и укололись. Вместе с этим я хотела и своеобразной любви… Понятия у меня о ней были, конечно, странные: не знаю, чем я тогда вообще руководствовалась. Пожалуй, я ее не понимала вообще, но вместе с этим, как и многие, хотела любить, быть любимой, выйти замуж. И кандидатов я перепробовала разных и во всех отношениях. Но тогда я искала себе «ровню». Вот на этом я и попалась…
Начиная с этого момента все стало больше походить на дружеское общение. На какое-то время Елизавета и Роман поменялись местами. Показалось, что оба они стали сближаться, по крайней мере, духовно.
– …Появился в моей жизни один парень, в которого я почти сразу и без памяти влюбилась. Влюбилась, как мне тогда казалось… Он, кажется, тоже. Я думала, он был мне ровней, но ровность эта была не самая лучшая и удачная. Он был на год старше, красивый, высокий, сильный, талантливый, конечно, с ним и деньги водились: он тогда выступал во всяких ресторанах, клубах. Для меня на тот момент это был настоящий мужчина. Мужчина, кстати, для меня был тот, кто держал в узде, решал все за меня, бил кулаком по столу, мог заткнуть когда надо, не поддавался чувствам и лишним слезам. Да, грубый мужлан – вот это для меня был мужик. Только позже я поняла, что быть мужчиной – это значит безвозмездно любить свою женщину, быть верным ей, как рыцарь верен своей прекрасной даме, быть готовым всегда помочь ей, делить с ней радость и горе… Но что-то меня не туда понесло, мы до этого еще дойдем. Как вы уже поняли, мой тогдашний мужчина тоже был музыкант и поболее, чем я. Как о нем говорили: перспективный молодой человек… Вот и я тогда вся такая же перспективная пошла за ним. Я много чего ради него сделала. Он, кажется, тоже. Мы встречались год, пока я не выпустилась из колледжа, а потом и уехала с ним в другой город: в большой город за перспективами. Только толку-то от этого большого города… Немного погодя даже свадьбу сыграли: я была безумно счастлива, думала еще, что все – мой теперь и никуда не денется… Но он делся. Примерно через год после свадьбы ушел от меня к какой-то тогдашней известной поп-певице. От певицы в ней, конечно, было только слово: даже гамму в до-мажоре акапельно пропеть не могла. У нее было только одно достоинство: достоинство номера так четвертого; ну и деньги, известность, авторитет само собой. Все это стало для меня серьезным ударом. Последовал развод. Разрыв я, конечно, сложно переживала. Вернулась обратно к родителям: мать и отец утешали как могли. Еще год практически безвылазно сидела дома. Меня разные мысли посещали… Да, суицид был не исключением. И вот в один из дней ко мне в комнату приходит мама. Она пыталась утешать, говорить со мной, а потом предложила: «Поговори с книгой, Лиза!» Она, к слову, начитанная: любитель разных жанров литературы. Могла, например, как вы запомнить, что в «Отцы и дети» не скрипка, а виолончель… Но не в этом дело…
За разговором на улице стемнело почти полностью.
– …Вы, может быть, будете смеяться, но я тогда, к своему удивлению, знатно расхохоталась. Моя мама принесла мне книгу: Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание». Я какое-то время будто боялась ее, но потом всетаки взялась за ее чтение. Не скажу, что я тогда много чего поняла или по крупицам разобрала текст, но основную мысль для себя я уловила: у каждого преступления есть свое наказание – каждому достанется честь по чести. О своем преступлении я уже рассказала, как и о последовавшем наказании. После Достоевского я как-то воодушевилась, во мне появилась идея, чтобы помогать любым несчастным: решила посвятить себя добродетели. Из бездны обратилась к Богу, так скажем. Далее я начала больше изучать Достоевского, читать другие вещи, которые в дальнейшем смогли помочь мне в психологии. Так, спустя примерно год после принесенной мамой книги я поступила в университет. Там я познакомилась с еще большим количеством литературы и… вот так я оказалась здесь.
Роман в то время, когда Елизавета рассказывала историю, сидел покойно и внимательно слушал живую историю любви. Перед ним сидел тот человек, кто мог встать рядом с ним. И да, пускай все истории разные, но сплетены они одними нитями: нитями любви и горя.
Роман начал с сочувствием говорить:
– Елизавета Павловна, я вам искренне сочувствую. Мне жаль вас, даже несмотря на то, как вы поступили со многими несчастными. Но я рад, что вы, в конце концов, нашли свое утешение и спасение.
– Спасибо вам, что выслушали, Роман Константинович. – Благодарно говорила она. – Я вам тут что-то против сентиментальной литературы говорила, а у самой глаза слезиться начали…
– Ну, что вы…
Роман вдруг сам по себе потянулся к рукам Елизаветы Павловны, чтобы как-нибудь утешить ее, но та почти сразу убрала их со стола и полезла в ящички за салфетками.
Елизавета взяла салфетку и стала подтирать редкие скатывающиеся слезки, говоря:
– Ничего, ничего… Спасибо вам Роман… Константинович.
Роман с неловкостью в движениях и глазах сел обратно, сказав:
– Пожалуйста…
Следом Елизавет выбросила салфетку в урну под столом, успокоилась и села как раньше.
– Я включу свет, – пошмыгивала она носом, – вы не против?
– Да, пожалуйста.
– Спасибо… – Елизавета включала свет. – Знаете я… После своей истории я к любви стала относиться совершенно подругому. Любовь стала синонимом к словам горе и трагедия, хотя я понимаю, что сама виновата. Как говориться: за что боролась – на то и напоролась. Я только потом все осознала и поняла. А потом истосковалась по той любви, которую, вероятно, сама же и угробила. Я теперь и рада бы любить, а не могу: мне и страшно, и стыдно, и некого, и времени у меня на это уже нет. У меня, прям как у вас: работа и работа. Иногда знаете, – мечтательно начала она, – хочется вернуться назад, а назад уже нельзя. Вперед я за все время так и не двинулась. От этого я и одна – от этого мне, Роман Константинович, ваше одиночество и знакомо.
– Я вас понимаю, Елизавета Павловна, и искренне сочувствую. – Говорил он, следом пытаясь воодушевить собеседницу: – Знаете, как говорил один поэт? Все, что человек хочет – непременно сбудется, а если не сбудется, то и желания не было, а если сбудется, не то – разочарование только кажущееся. Сбылось – именно то!
– Да, действительно, – протягивала она слова, – глубоко. – Потом начала говорить из воспоминаний: – Вы мне напомнили одного молодого человека… – Она вдруг очень светло заулыбалась, но потом тут же ее улыбка, от грусти, потемнела.
– Не Александра Александровича Блока?
– Нет, нет… Вам рассказать еще одну историю?
– Да, пожалуйста.
– Хорошо… Можно сказать, что эта история будет идти параллельно с той рассказанной. – Елизавета вдохнула, выдохнула и начала. – Как я говорила, желающих меня парней было много. Но я стала уделять внимание только двум. Одного вы знаете – это мой бывший муж. А второй… – Она на секунду задумалась, куда-то провалилась. – Второй был тогда чудаковатым человеком, как мне казалось. Но… Но я только с годами поняла насколько оказывается он был прав и что чудаком или слюнтяем он не был. Тоже был музыкант, ухаживал за мной как мог: всегда был рядом, одаривал самыми красивыми словами, возвышал и боготворил, был нежным, чувственным, искренне меня любящим. Мне тогда казалось, что таких людей не может быть на свете. Он был необычным, довольно экстравагантным и вместе с этим действительно красивым. Может быть, эта необычность меня и завлекала. Он был до того влюблен в меня и предан мне, что на других девушек с трудом мог смотреть. Он как… Он был как герой какого-нибудь романа или о любви, которыми он и зачитывался…
А Роман все слушал и наматывал на ус.
– …Мне все это конечно нравилось, и какое-то время я отвечала ему взаимностью. Но как именно я отвечала… Это было ужасно, а насколько ужасно я поняла только потом. Как вы уже могли догадаться я, выражаясь бытовым языком, крутила шашни сразу с обоими. Он тогда говорил, что это стрельба на два фронта, где я могу погибнуть. И знаете… он все же оказался прав. Но это было еще не самым худшим. Я пренебрегала им, как только могла: о нем даже мало кто знал – его для людей практически не существовало. Я скрывала и его, и многое от него, а все для того, чтобы самой остаться почище. Его такое положение и злило и убивало. Наши отношения он называл партизанством. У него всегда были хорошие параллельные аналогии, всегда мог придумать что-нибудь эдакое, на все мог найти очень жизненные цитаты из своих любимых произведений… Не зря книги все же читал, а я этого тогда не особо понимала. Он мне и стихи посвящал, вот как сейчас помню…
И она рассказала до боли знакомые стихи:
Любить тебя – скрываться!
Любить тебя – партизанство!
Любить тебя – в тишине поБитому стеклу шататься!
Любить тебя – тайна!
Любить тебя – страшно!
Любить тебя – бояться,
Что не увидимся мы завтра!
Любить тебя – больно!
Любить тебя – мучения!
Любить тебя – нежно
Наносить себе увечья!
Любить тебя – одиноко!
Любить тебя – правда!
Любить тебя – много,
Но мне всегда будет мало!
Любить тебя – сложно!
Любить тебя – клятва!
Любить тебя – это всё,
Что от жизни мне надо!
– …Но мне тогда нужно было не это. Я все думала о карьере, о деньгах, уехать куда-нибудь… Да и мужчина на тот момент в моем понимании был не таким. Насколько он меня восторгал и удивлял, настолько же и отторгал: восторгал чувствами, изречениями, страданиями, слезами, а отторгал теме же слезами, страданиями; еще депрессией и своей мягкотелостью. Но он любил меня всем сердцем и свое горе, слезы никак не мог сдерживать: все рано или поздно выходило наружу в тех же слезах, словах, переписках. Сколько он выстрадал, а сколько пролитых слез осталось за кадром мне теперь страшно представить… Я не знала, что мне делать. Потом я скоро выпускалась вместе с тем другим парнем, а мой Ромео был только на втором курсе… Познакомились мы, кстати, на первом. Ну куда мне с ним думала я тогда! Оставаться с ним?..
Вдруг над обоими нависла пауза. Роман и Елизавета сидели в креслах и оба недоумевающе посмотрели друг на друга, хлопая глазами. И первым молчание разрушила Елизавета.
– Так… Погодите… Мне не одной кажется что все это похоже на… вас?! – С тревожным недоумением начала она.
– Нет, не одной. – Задумчиво и так же недоумевая, говорил Роман.
– Подождите… Нет. Ха-ха-ха!
Елизавета вдруг громко, истерично посмеялась, сидя в кресле. Роман же просто находился в ступоре, перебирая у себя в голове всевозможные связи, параллели.
– Не-е-т! Этого не может быть! – Продолжала она, упираясь локтями на стол, схватившись руками за голову, говоря самой себе. – Скажите, что я в бреду!
– Постойте! Вы? – Он вдруг посмотрел на Елизавету с широко открытыми глазами, протягиваясь ближе к ее столу. – Вы не можете быть ею!
– Колледж, музыка, гитара, литература, сентиментальность… – Все еще упираясь локтями, спешно проговаривала она.
– Не-е-т! Столько совпадений?! Случайности не случайны?! – С возбуждением спросил Роман, у какого-то эфемерного третьего лица.
После сказанных Романом слов, по Елизавете пробежали мурашки, и она так же спросила у чего-то эфемерного, все еще держа свою голову в руках:
– Сколько еще должно произойти случайностей, чтобы они стали не случайностями?! – Она повернулась к Роману и ошарашено посмотрела тому в глаза.
Роман посмотрел на Елизавету точно так же, а потом очень серьезно и ускоренно заговорил, смотря на нее:
– Если вы взяли фамилию мужа после свадьбы и оставили ее же после развода, то… То ваша фамилия до свадьбы была… Лебедева?! – С ужасом и дрожью в теле проговорил он.
Следом, выдержав короткую паузу ужаса и стыда, каждый из них с искренним удивлением проговорил имена друг друга, смотря в глаза.
– Рома…
– Лиза…
Их переглядывания длились несколько секунд, за которые в глазах пронеслась вся их недолгая жизнь вместе. Потом они отвернулись друг от друга, ушли в себя, оставаясь в креслах. Каждый из них теперь будто боялся говорить и из-за этого атмосфера стала очень напряженной. Давления добавлял царивший полумрак, от которого одна небольшая лампа уже не спасала.
– Рад тебя видеть, Лиза. – Неловко и напряженно сказал Рома, не смотря на Лизу.
– Да, я тоже, Рома. – С той же неловкостью и напряжением говорила Лиза, не смотря на Рому. – Но ты от радости даже смотреть в мою сторону не можешь? – Грустно, безжизненно спросила та.
– Ты тоже. – Кратко и холодно ответил он.
– Я не поэтому не смотрю. И, наверное, потому, почему и ты…
– Мы всегда во многом сходились, помнишь?
– Помню, Рома…
– И как мы не узнали друг друга сразу? – Спросил он сам у себя.
– Да кто нас теперь узнает… Сколько лет прошло? Пятнадцать?
– Шестнадцать. – На выдохе исправил он ее.
– Даже так… Прости, я не считала.
– Прощаю. Да и не нужно было…
– Я, как видишь, сильно изменилась…
– Вижу…
– …Но ты даже не смотришь… – Перебила Рому Лиза.
– Значит, увидел. – Рома повернулся к Лизе, чтобы дать ответ прямо в глаза.
Лиза, будто зная, что Рома повернется на нее – повернулась к нему. Когда их взгляд встретился – она умиленно улыбнулась.
– Ты посмотрел. – Легонько улыбаясь, сказала Лиза.
Рома ничего не ответил и отвернулся обратно. Лиза сразу убавила в веселости, и легкая улыбка убралась с лица.
– Без своих длинных волос ты выглядишь совсем подругому. – Замечала Лиза.
– А ты без своих коротких. – Отвечал Рома.
– Но тебе же всегда нравились девушки с длинными волосами…
– Да…
– Тогда почему я?..
– Не в волосах было дело, Лиза.
Она с грустью ухмыльнулась.
– Я подумала, что однофамилец…
– Но я оригинал как видишь.
– Да… Это хорошо, наверное…
– Наверное, наверное…
Ненадолго они замолчали. Лиза вдруг встала и подошла к полке с книгами: стала рассматривать их в слабом свете, еле-еле доходившем от лампы, водить по ним руками, разговаривая с Ромой, стоя к нему боком, так и оставшимся в кресле.
– Значит, – начала Лиза, – ты связал свою жизнь с музыкой, стал учителем…
– Да. Все так, как я располагал.
– А я, как видишь, не совсем…
– Мне жаль. Я был бы только рад за тебя.
– Да, спасибо. – Все так же полубоком. – А я думала, что ты станешь звездой: мне нравилось, как ты играл.
– Нет смысла быть одной звездой в созвездии.
– Я знаю, что ты скажешь… – Лиза меланхолично улыбнулась.
– Что ты та недостающая мне звезда?
– Да, именно так.
– Я всегда был предсказуем.
– Мне нравилась эта предсказуемость…
Ненадолго они снова замолчали.
– Я думал о тебе… – Начал Рома, слегка повернувшись головой в сторону Лизы.
– Я так и поняла… – Сказала та и сразу повернулась всем телом к Роме. – Ты можешь не поверить, но я тоже думала о тебе.
– Почему нет, я верю. – Он глянул ей в глаза, поймал взгляд и отвернулся обратно.
– Прости меня, Рома. – С чувством просила Лиза.
– Прощаю.
– Нет, Рома! – Проговорила она чуть громко, спешно и нервно собираясь идти к его креслу.
Лиза с боку подошла к креслу, села на колени и положила руки на подлокотники.
– Я сердце тебе разбила… – Начинала она.
– Встань, Лиза, это ни к чему. – Раздраженно просил Рома.
– Тогда подними меня! – Надрываясь и возбуждаясь в голосе, промолвила она.
Рома сразу встал, повернулся к Лизе, нагнулся к ней, взялся руками за ее талию и поднял перед собой. Он уже никуда не мог убрать свой взгляд и поэтому волнительно смотрел прямо на нее. Лиза же, представ перед ним, задержала свои глаза на его глазах, а потом обняла его и прижалась к нему.
– Лиза… – Промолвил Рома и обнял ее в ответ.
– Я… – Начала Лиза дрожащим голосом. – Я… правда еще долго думала о тебе, даже когда была с мужем. Что-то меня гложило, а что не знаю: может быть, чувство вины… или все-таки совесть. Знаешь, остался какой-то осадок, что я хотела засунуть куда-нибудь подальше и меньше думать о нем, но он все равно давал о себе знать. А потом все обернулось так, как обернулось. Я снова вспомнила тебя, твои слова… Я хотела, чтобы ты был рядом, но так было нельзя, я больше не могла позволить себе отравлять тебе жизнь. Мне было и страшно, и стыдно, и совестно идти к тебе. Ты бы, конечно, принял меня, но так было нельзя. Я осталась страдать и убиваться одна, а где-то там оставила страдать и убиваться тебя. Спустя время мне стало легче – все стало для меня моей маленькой, но такой большой трагедией, которую нужно было оставить за плечами. А ты вот не оставил, взвалил на свои плечи… Зачем?.. – Начала она вздрагивать, а потом залепетала полушепотом и пошмыгивая носом над ухом у Ромы: – Прости меня, прости меня, прости меня…
– Простить тебя, значит, разлюбить. – Так же тихо над ухом у Лизы проговорил Рома, больше прижимая ее к себе, зарываясь в ее волосы.
– Разве ты все еще любишь меня? – Сказала она, разжав объятья, чтобы посмотреть на Рому. – Даже спустя столько лет?
– Да… – Вздрагивающим голосом отвечал Рома.
– Но почему? Я доставила тебе столько душевных страданий, бессонных ночей, твоими слезами можно было бы топить города. А наша разлука… Мы были так долго и так далеко друг от друга, и ты говоришь, что любишь меня?!
– Разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней. Мой огонь, как понимаешь, все еще горит…
– Снова твои романы, Рома… – Она начала улыбаться и блестеть глазами.
– Это повесть, Лиза… – Улыбнулся он, когда его глаза так же заблестели.
Лиза легко засмеялась.
– Рома, – начала она нежно, – я хочу тебя поцеловать, – продолжила она, сверкая глазами.
Но вдруг Лиза резко, с какой могла силой дала Роме пощечину, от чего тот, от неожиданности вздрогнул.
– Это тебе за вены, дурак! – Неожиданно выдала она.
Сразу после высказанных порицаний, Лиза, в объятьях Ромы, поцеловала его. Губы обоих связались и в страстном, и нежном, и чувственном, таком долгожданном поцелуе. Казалось, что они снова жадно пожирают любовь друг друга. А за окном тем временем неожиданно посыпался снег. Впервые за все время он не был прахом отрадных ожиданий.
Губы воссоединившихся вновь влюбленных разомкнула Лиза и только для того, что бы сказать:
– …И твой поцелуй все такой же страстный как шестнадцать лет назад…
– …А вкус твоих губ все такой же сладкий…
Лиза прильнула щекой к щеке Ромы и стала ластиться словно кошка. Рома подхватил ее ласки. Они стали мило тереться кончиками носиков друг друга вверх и вниз.
Лиза вдруг чуть отклонилась от Ромы, чтобы спросить:
– …А помнишь, как ты однажды сказал мне, что, кажется, если судьба захочет свести нас снова, то… то…
– …То пусть это будет один из февральских дней. Я ставлю на тридцать второе…
– …Но сегодня только шестое декабря…
– …Тогда давай подождем…
– …Я ждала тебя всю жизнь…
– …Я ждал тебя вечную вечность…
– …Я люблю тебя, Рома…
– …Я люблю тебя, Лиза…
И они снова слились в страстном поцелуе и время для них на тот вечер остановилось. Впрочем, ночью оно продолжило ход…
Эпилог
Прошло несколько дней. Затем недель. Миновал новый год, январские выходные, праздники, морозы. Скоро, уже не за горами, виднелась весна, а там и лето на подходе. Дальше только вечность. Роман Константинович и Елизавета Павловна все это время жили душа в душу так, будто это было заведено испокон веков.
После попытки самоубийства Рому с месяц не допускали до работы. За отсутствием пребывания в психиатрической клинике ему наказали приходить в норму в домашних условиях: в школе так и сказали, мол, дают отпуск. Делать ему было на нем практически нечего, кроме как радоваться и упиваться вновь загоревшимся сердцем.
По окончанию отпуска Рома вернулся в школу и стал снова трудиться во благо культурного и эстетического развития детей. Первое время его доставали расспросами, ктото относился к нему с недоумением, опаской, но постепенно ажиотаж среди коллег спал. Другое дело были некоторые родители отдельных учеников. И да молва дошла и до них. Они, что даже неудивительно, не сразу свыклись с бывшим самоубийцей-учителем своих детей: даже хотели… нет, требовали! чтобы его отстранили от работы хотя бы в этой школе. Но школьный директор оказался понимающим, рассудительным человеком и не пошел на поводу общественности. Поговорив с Романом Константиновичем чисто по-мужски, по-человечески, он не стал никого лишать как работы, так и действительно хорошего, знающего свое дело учителя. Так рано или поздно, но даже родители стали покойны.
С первого дня воссоединения с Лизой Рома надолго остался в ее квартире. Потом вовсе перевез остальные вещи к ней, а свою квартиру стал сдавать. Что касается Лизы, то и ее жизнь, в конце концов, сложилась наилучшим образом. Конечно все это не без помощи Ромы.
…И жили они долго и счастливо… Примерно так можно выразить дальнейшую жизнь воссоединившихся сердец. Через несколько лет у них родилась пара славных ребятишек, дочка и сын: она пошла в отца, а он в мать. Узами брака связались много позже: от вновь разгоревшийся любви, а потом и от детей до загса они дошли не сразу. Впрочем, к нему они особо не стремились.
Примерно через десяток лет дети стали серьезно интересоваться знакомством своих родителей…
– Мама! Мама! – Говорили ребятишки вместе. – Расскажи нам: как ты познакомилась с папой?
– Милые мои, ваш папа – будет самым лучшим рассказчиком. – Говорила Лиза.
– Но что может рассказать рассказчик без своей любимой книги? – Говорил Рома.
– Папа! Папа! Как все было? – Говорили ребятишки вновь.
– Что ж, дети, слушайте. – Начинал Рома. – …Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!..
И что в итоге? Мечты Романа сбылись? Пожалуй, да. Каждое утро, каждый вечер, всю жизнь – любимая Женщина, любящая и тебя. Он, умерев в аду, прошел чистилище с добрым духом-судьей, который подарили ему рай. А что такое рай? Ответ довольно прост и незамысловат. Рай – это когда можешь видеть любимую Женщину, быть с Ней рядом, когда можешь целовать Ее, обнимать, отдаваться Ей душой, телом и искренне любить Ее до смерти.
Конецъ.

Комментарии
Стр. 2. «Баллада о любви» – Песня В.С. Высоцкого.
Стр. 4. Кто любил, уж тот любить не может, // Кто сгорел, того не подожжешь. – Последние строки из стихотворения С.А. Есенина «Ты меня не любишь, не жалеешь…».
Стр. 6. …Он искал ее в Геленджике, в Гаграх… (и т. д.) – Из рассказа И.А. Бунина «Кавказ».
Стр. 10. Джон Леннон – Британский рок-музыкант (ныне покойный), один из основателей и участников группы «The Beatles».
Стр. 10. «Мне грустно» – Романс (по сюжету звучащий в исполнении Евгения Нестеренко и Евгения Шендеровича) на стихотворение М.Ю. Лермонтова «Отчего» (далее встречающееся в тексте).
Стр. 12. Суицид! Пусть будет легко! – Припев из песни «Суицид» за авторством Егора Летова (ныне покойного лидера группы «Гражданская оборона»).
Стр. 12. Желтков – Один из персонажей повести А.И. Куприна «Гранатовый браслет».
Стр. 12. Вертер – Главный герой романа И.В. Гёте «Страдания юного Вертера».
Стр. 15. Мажорный лад (в музыке) – в основном подразумевает доброе, светлое звучание (минорный лад – противоположный мажору).
Стр. 19. Сольфеджио (в музыке) – обозначает пение, при котором вместо слов произносят названия нот; музыкально-теоретическую дисциплину, развивающую музыкальный слух; а также упражнения для голоса, исполняемые без слов.
Стр. 29. «Ночь живых мертвецов» – Одноименный фильм 1968 года режиссера Джорджа Ромэро.
Стр. 29. Оставь страх, всяк меня встречающий – Отсылает к Данте Алигьери и его «Божественной комедии». В оригинале было: «Оставь надежду, всяк сюда входящий» (итал. Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate).
Стр. 34. Ауфтакт (в музыке) – дирижёрский жест, предшествующий начальной доле звучания и несущий информацию о времени вступления, темпе, штрихе, характере звука и образном содержании музыки.
Стр. 46. Раз, два… Меркурий во втором доме… (и все дальнейшее вплоть до трамвая и Берлиоза) – Цитирование Воланда из романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Стр. 55. …иронизировал, как Андреев… (и упоминание тридцать второго февраля вообще) – Отсылка к стихотворению А.В. Андреева «Нам судьбой суждено встретиться снова…».
Стр. 57. Дай хоть // последней нежностью выстелить // твой уходящий шаг. – Последние строки из стихотворения В.В. Маяковского «Лиличка!».
Стр. 58. А вы на земле проживете… – Первая строка заключительного четверостишья поэмы Максима Горького «Легенда о Марко».
Стр. 58. Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел… – Из романа в стихах А.С. Пушкина «Евгений Онегин».
Стр. 60. «Солнечный удар» – Отсылка к одноименному рассказу И.А. Бунина.
Стр. 61. Тайны созданных созданий… (и т. д.) – Из стихотворения В.Я. Брюсова «Творчество».
Стр. 62. Белая берёза // Под моим окном… (и дальнейшее цитирование стихотворения) – Стихотворение С.А. Есенина «Береза».
Стр. 63. Ты меня не любишь, не жалеешь… – Первые строки из одноименного стихотворения С.А. Есенина.
Стр. 65. Морфей – Бог добрых (пророческих, или лживых) сновидений в греческой мифологии.
Стр. 70. Регистр (в музыке) – в каждом голосе условно различают три регистра (голоса по высоте звучания): высокий, средний и низкий.
Стр. 93. Размер (в музыке) – знак нотации, характеризующий число ритмических единиц в такте.
Стр. 93. Такт (в музыке) – единица музыкального метра, начинающаяся с наиболее сильной доли и заканчивающаяся перед следующей равной ей по силе.
Стр. 93. Музыкальные фигуры (в музыке) – короткая музыкальная идея, представляющая собой последовательность из нот, которая часто повторяется. Она может характеризоваться мелодической высотой, специфической гармонией и ритмической длительностью.
Стр. 93. Стан (в виду имеется нотный стан) – система из пяти линеек (могут быть и дополнительные при необходимости), на которых записываются ноты.
Стр. 93. Кода (в музыке) – дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения.
Стр. 93. Симфония – музыкальное произведение, как правило, для большого оркестра.
Стр. 97. Орфе́й и Эвриди́ка – сюжет древнегреческой мифологии о роковой любви Орфея и Эвридики.
Стр. 98. Стихотворение Ф.И. Тютчева «Близнецы».
Стр. 105. О нож счастливый! Вот ножны! Здесь ржавей и дай мне смерть! – Предсмертные слова Джульетты из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».
Стр. 108. Стихотворение А.А. Фета «На заре ты ее не буди…».
Стр. 108. Декабрь. Достать гробов и плакать! – Отсылка к стихотворению Б.Л. Пастернака «Февраль. Достать чернил и плакать!».
Стр. 109. Гармония (в музыке) – как объединение звуков в созвучия и их закономерное последование.
Стр. 109. Аккорд (в музыке) – одновременное сочетание трёх или более музыкальных звуков разной высоты.
Стр. 109. Укатилось красное солнышко // За горы оно да за высокие… (и т. д.) – Причитания (народная обрядовая песня, исполняемая при оплакивании покойника, невесты, рекрута; плач.) Ирины Андреевны Федосовой.
Стр. 138. Или идиот… – Имеется в виду роман Ф.М. Достоевского «Идиот».
Стр. 142. Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта. – Слова Базарова из романа И.С. Тургенева «Отцы и дети».
Стр. 145. Гамма до-мажор (в музыке) – гамма без знаков, по белым клавишам фортепиано (по сути, является самой легкой вещью в исполнении).
Стр. 145. Акапельно (в музыке) – пение без инструмента или музыкального сопровождения, ориентируемое на собственный слух (считается довольно сложной задачей и требует хорошего мастерства, подготовки).
Стр. 154. Разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней. – Из повести А.И. Куприна «Олеся».
Стр. 157. Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! – Слова Мастера из романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Заголовок 1
Вставьте сюда Ваш текст.
Заголовок 2
Вставьте сюда Ваш текст.
Заголовок 3
Вставьте сюда Ваш текст.
Полезные советы:
Количество страниц не должно превышать: при твердом переплете - 1280 стр.; при мягком переплете - 800 стр.
Следите, чтобы изображения не заходили за поля шаблона.
Если Вы хотите разделить главы или разместить каждый стих на отдельной странице, вместо клавиши "Ввод" используйте опцию "Вставка/Разрыв страницы".
Используйте стандартные шрифты, такие как, Arial, Book Antiqua, Century Gothic, Comic Sans MS, Courier New, Franklin Gothic Medium, Georgia, Impact, Lucida Console, Lucida Sans Unicode, Microsoft Sans Serif, Palatino Linotype, Sylfaen, Tahoma, Times New Roman, Verdana, Webdings, Wingdings.
X