Стихи Михая Эминеску в оригинале и русских переводах

Формат документа: docx
Размер документа: 0.26 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


МИХАЙ ЭМИНЕСКУ
(1850 – 1889)

Михай Эминеску (настоящая фамилия Эминович) родился в январе 1850 года в многодетной семье мелкого помещика. Отец стремился дать образование всем сыновьям и, предпочитая немецкую школу, отправил их учиться в Черновицы, находящиеся тогда на территории Австро-Венгрии. Младшего из сыновей – Михая трудно было назвать прилежным учеником, тем более, что немецкий давался ему с трудом. Зато он с интересом отнесся к урокам румынской словестности, которые вел его любимый учитель – Арон Пумнул, участник революции 1848 года, прививавший своим ученикам любовь к румынскому языку и чувство патриотизма. Первое из известных стихотворений Эминеску написано в 1866 году на смерть Арона Пумпула. В этом году под фамилией Эминеску пештский журнал «Фамилия» («Семья») опубликовал несколько стихотворений молодого поэта. К этому же времени относится написанная им с глубоким чувством патриотизма поэма «Растленные юноши».
Не окончив гимназию, в 1869 году Эминеску по настоянию отца становится вольнослушателем Венского университета, где изучает философию, филологию и юристпруденцию. Молодлй поэт публикует ряд стихотворений и одну из лучших поэм «Эпигоны» – поэтический манифест искусства и жизни на службе народу.
С осени 1872 года по сентябрь 1874 года Эминеску живет в Берлине, где прослушал цикл лекций в Берлинском университете. К этому времени относится написание поэм «Император и пролетарий» и «Ангел и Демон». Парижская коммуна оказала большое влияние на поэтическое мироощущение поэта.
В сентябре 1874 года в поисках заработка Эминеску переезжает в Яссы. Здесь он закончил поэму «Кэлин». В аллегорической форме поэт прославляет воссоединение с родиной.
В Яссах Эминеску работает учителем гимназии, библиотекарем, школьным инспектором. В 1877 году, получив приглашение газеты «Тимпул» («Время») он перебирается в Бухарест. Поэту постоянно приходится много работать, так как за свои стихи гонораров он по-прежнему не получает. В эти годы Эминеску пишет социально-философские «Послания», заканчивает свое величайшее произведение – поэму «Лучафэрул», над которой трудился более восьми лет. Изнуряющая работа, хроническая бедность, постоянная неуверенность в завтрешнем дне и духовная неудовлетворенность приводят к депрессии и в июне 1883 года к психической болезни, которая, несмотря на улучшения после лечения, будет преследовать его до конца жизни.
В этом же году выходит единственная прижизненная книга его стихов. Имя Эминеску сразу получило признание, но ему это уже было безразлично. Тяжелая болезнь не отпускает поэта, а мизерная пенсия позволяет лишь не умереть с голоду, поэтому ему несмотря ни на что приходится в редкие месяцы просвятления много работать, подчас через силу.
15 июня 1889 года Михай Эминеску умер в одной из бухарестских лечебниц.
СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ
EPIGONII
Când privesc zilele de-aur a scripturelor române,
Mă cufund ca într-o mare de visări dulci şi senine
Şi în jur parcă-mi colindă dulci şi mândre primăveri,
Sau văd nopţi ce-ntind deasupră-mi oceanele de stele,
Zile cu trei sori în frunte, verzi dumbrăvi cu filomele,
Cu izvoare-ale gândirii şi cu râuri de cântări.
Văd poeţi ce-au scris o limbă, ca un fagure de miere:
Cichindeal gură de aur, Mumulean glas de durere,
Prale firea cea întoarsă, Daniil cel trist şi mic,
Văcărescu cântând dulce a iubirii primăvară,
Cantemir croind la planuri din cuţite şi pahară,
Beldiman vestind în stihuri pe războiul inimic.
Liră de argint, Sihleanu, — Donici cuib de-nţelepciune,
Care, cum rar se întâmplă, ca să mediteze pune
Urechile ce-s prea lunge ori coarnele de la cerb;
Unde-i boul lui cuminte, unde-i vulpea diplomată?
S-au dus toţi, s-au dus cu toate pe o cale ne'nturnată.
S-a dus Pann, finul Pepelei, cel isteţ ca un proverb.
Eliad zidea din visuri şi din basme seculare
Delta biblicelor sunte, profeţiilor amare,
Adevăr scăldat în mite, sfinx pătrunsă de-nţeles;
Munte cu capul de piatră de furtune detunată,
Stă şi azi în faţa lumii o enigmă n'explicată
Şi vegheaz-o stâncă arsă dintre nouri de eres.
Bolliac cânta iobagul ş-a lui lanţuri de aramă;
L-ale ţării flamuri negre Cârlova oştirea cheamă,
În prezent vrăjeşte umbre dintr-al secolilor plan;
Şi ca Byron, treaz de vântul cel sălbatic al durerii,
Palid stinge-Alexandrescu sunta candel-a sperării,
Descifrând eternitatea din ruina unui an.
Pe-un pat alb ca un linţoliu zace lebăda murindă,
Zace palida vergină cu lungi gene, voce blândă —
Viaţa-i fu o primăvară, moartea-o părere de rău;
Iar poetul ei cel tânăr o privea cu îmbătare,
Şi din liră curgeau note şi din ochi lacrimi amare
Şi astfel Bolintineanu începu cântecul său.
Mureşan scutură lanţul cu-a lui voce ruginită,
Rumpe coarde de aramă cu o mână amorţită,
Cheamă piatra să învie ca şi miticul poet,
Smulge munţilor durerea, brazilor destinul spune,
Şi bogat în sărăcia-i ca un astru el apune,
Preot deşteptării noastre, semnelor vremii profet.
Iar Negruzzi şterge colbul de pe cronice bătrâne,
Căci pe mucedele pagini stau domniile române,
Scrise de mâna cea veche a-nvăţaţilor mireni;
Moaie pana în coloarea unor vremi de mult trecute,
Zugrăveşte din nou, iarăşi pânzele posomorâte,
Ce-arătau faptele crunte unor domni tirani, vicleni.
Ş-acel rege-al poeziei, vecinic tânăr şi ferice,
Ce din frunze îţi doineşte, ce cu fluierul îţi zice,
Ce cu basmul povesteşte — veselul Alecsandri,
Ce-nşirând mărgăritare pe a stelei blondă rază,
Acum secolii străbate, o minune luminoasă,
Acum râde printre lacrimi când o cântă pe Dridri.
Sau visând o umbră dulce cu de-argint aripe albe,
Cu doi ochi ca două basme mistice, adânce, dalbe,
Cu zâmbirea de vergină, cu glas blând, duios, încet,
El îi pune pe-a ei frunte mândru diadem de stele,
O aşează-n tron de aur, să domnească lumi rebele,
Şi iubind-o fără margini, scrie: "visul de poet".
Sau visând cu doina tristă a voinicului de munte,
Visul apelor adânce şi a stâncelor cărunte,
Visul selbelor bătrâne de pe umerii de deal,
El deşteaptă-n sânul nostru dorul ţării cei străbune,
El revoacă-n dulci icoane a istoriei minune,
Vremea lui Ştefan cel Mare, zimbrul sombru şi regal.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Iară noi? noi, epigonii?... Simţiri reci, harfe zdrobite,
Mici de zile, mari de patimi, inimi bătrâne, urâte,
Măşti râzânde, puse bine pe-un caracter inimic;
Dumnezeul nostru: umbră, patria noastră: o frază;
În noi totul e spoială, totu-i lustru fără bază;
Voi credeaţi în scrisul vostru, noi nu credem în nimic!
Şi de-aceea spusa voastră era suntă şi frumoasă,
Căci de minţi era gândită, căci din inimi era scoasă,
Inimi mari, tinere încă, deşi voi sunteţi bătrâni.
S-a întors maşina lumii, cu voi viitorul trece;
Noi suntem iarăşi trecutul, fără inimi, trist şi rece;
Noi în noi n-avem nimica, totu-i calp, totu-i străin!
Voi, pierduţi în gânduri sunte, convorbeaţi cu idealuri;
Noi cârpim cerul cu stele, noi mânjim marea cu valuri,
Căci al nostru-i sur şi rece — marea noastră-i de îngheţ,
Voi urmaţi cu răpejune cugetările regine,
Când, plutind pe aripi sunte printre stelele senine,
Pe-a lor urme luminoase voi asemenea mergéţi.
Cu-a ei candelă de aur palida înţelepciune,
Cu zâmbirea ei regală, ca o stea ce nu apune,
Lumina a vieţii voastre drum de roze semănat.
Sufletul vostru: un înger, inima voastră: o liră,
Ce la vântul cald ce-o mişcă cântări molcome respiră;
Ochiul vostru vedea-n lume de icoane un palat.
Noi? Privirea scrutătoare ce nimica nu visează,
Ce tablourile minte, ce simţirea simulează,
Privim reci la lumea asta — vă numim vizionari.
O convenţie e totul; ce-i azi drept mâine-i minciună;
Aţi luptat luptă deşartă, aţi vânat ţintă nebună,
Aţi visat zile de aur pe-astă lume de amar.
"Moartea succede vieţii, viaţa succede la moarte",
Alt sens n-are lumea asta, n-are alt scop, altă soarte;
Oamenii din toate cele fac icoană şi simbol;
Numesc sunt, frumos şi bine ce nimic nu însemnează,
Împărţesc a lor gândire pe sisteme numeroase
Şi pun haine de imagini pe cadavrul trist şi gol.
Ce e cugetarea sacră? Combinare măiestrită
Unor lucruri n'existente; carte tristă şi-ncâlcită,
Ce mai mult o încifrează cel ce vrea a descifra.
Ce e poezia? Înger palid cu priviri curate,
Voluptos joc cu icoane şi cu glasuri tremurate.
Strai de purpură şi aur peste ţărâna cea grea.
Rămâneţi dară cu bine, sunte firi vizionare,
Ce făceaţi valul să cânte, ce puneaţi steaua să zboare,
Ce creaţi o altă lume pe-astă lume de noroi;
Noi reducem tot la pravul azi în noi, mâini în ruină,
Proşti şi genii, mic şi mare, sunet, sufletul, lumină, —
Toate-s praf... Lumea-i cum este... şi ca dânsa suntem noi.
1870, 15 august
ПРЕЕМНИКИ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Дни поэзии румынской вспоминая золотые,
Погружаюсь словно в море, где мечты кипят живые,
А вокруг меня как будто сладкий, нежный звон весны;
Или вижу: полог ночи весь пронизан звездным блеском,
На челе у дней три солнца, соловьи по перелескам.
Всюду бьет ключами мудрость, песни в рокоте волны.
Там поэты, что медовым языком густым писали:
Чикиндял золотоустый, Мумуляну — глас печали,
Прале — стих витиеватый, скромный, грустный Даниил,
Вэкэреску, воспевавший страсти нежное начало,
Кантемир, перемешавший звон бокала и кинжала,
Белдиман, что гром победы над врагами возвестил.
Лира звонкая — Сихляну, Донич, мудрый и лукавый,
Он (не часто так бывает), чтобы суд вершился правый,
Надевал рога оленьи, уши длинные носил.
Где же вол его послушный, где же хитрая лисица?
Все ушли, все взяв с собою, им назад не возвратиться.
Умер Панн, отец Пепели, что мудрей пословиц был.
Элиаде, собиравший в книги древние преданья,
Сказки, горечь прорицаний и святые назиданья,
Словно сфинкс, укрывший мудрость, в мифы правду облекал.
Неразгаданной загадкой и сейчас он перед нами —
Как утес стоит, главою вознесясь над облаками
Всевозможных кривотолков, тех, что гордо он попрал.
Болиак, клеймивший рабство с непосильными цепями,
Кырлова, взывавший к войску, чтоб унять пожаров пламя,
Тень веков, давно минувших, в настоящее зовет.
Словно Байрон, пробужденный вихрем боли и страданий,
Потушил Александреску свечи светлых упований,
Сущность вечности постигнув в прахе, что оставил год.
Угасает тихо лебедь, пав на саван белоснежный —
Девушка лежит в постели, брови — луки, голос нежный,
Жизнь окончилась с весною, смерть — последний вздох ее.
Юный бард глядит на деву, полон он душевной муки,
Из очей струятся слезы, и печальны лиры звуки —
Начал так Болинтиняну песнопение свое.
Заставляет пасть оковы хриплый голос Мурешану,
Струны медные срывает он рукою великана
И зовет воскреснуть камень, как мифический поэт.
Облегчив горам страданья, судьбы елям прорицал он,
Бедностью своей богатый, как звезда с небес, упал он,
Возрождения служитель и пророк грядущих лет.
А Негруцци с древних хроник пыль стирает вековую,
На страницах пожелтелых зрит историю живую,
Что мирянин-летописец начертал рукой своей.
В краску дней давно минувших он перо свое макает
И суровые картины вновь для мира воскрешает,
А на них жестокость, подлость управителей-князей.
Вот поэзии властитель, вечно юный и счастливый,
То на листике играет, то на дудочке игривой,
То рассказывает сказку, радостный Александри.
То на звездный луч тончайший он чистейший жемчуг нижет,
То о временах далеких и о чуде светлом пишет,
То сквозь слезы он смеется, повествуя о Дридри.
Иль мечтает он о тени, сладостной и белокрылой,
Чья улыбка так невинна, голос ласковый и милый,
А глаза, подобно сказке, излучают тихий свет.
Гордой звездною короной он ей голову венчает
И, чтоб править смутным миром, трон златой ей предлагает —
Вот она, мечта поэта и любви счастливый след.
Иль в напевах грустной дойны удальца из мест нагорных,
Выражая упованья скал седых и вод проворных,
Крепостей старинных, вставших на плечах крутых холмов,
Воскрешает в сердце нашем, словно зов земли протяжный,
Историческое чудо, когда Штефан, князь отважный,
Зубром царственным и мрачным поднимался на врагов.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мы преемники вам? Будто? Чувства — лед, без арфы струны,
Тьма скорбей, ничтожны делом, с юности уже не юны.
Саркастические маски нам совсем не по уму.
Бог для нас лишь тень пустая, родина — всего лишь слово,
Сами только позолота, блеск, не знающий основы,
Вы писали с твердой верой, мы не верим ничему.
Потому и было слово ваше чистым и прекрасным,
Что, исполненное чувством, разумом рождалось ясным;
Юны вы души величьем, хоть и седы головой.
Вспять идет машина мира: вновь грядущее за вами,
Нам, бездушным лицедеям с опустевшими сердцами,
Олицетворять былое уготовано судьбой.
С идеалами вели вы разговор прямой и честный,
Мы ж мараем гладь морскую и латаем свод небесный —
Наше море льдом покрыто, наше небо — мрак сплошной.
Вслед за царственною мыслью вы, в неведомые дали
Устремясь, среди созвездий на святых крылах витали,
Следовали вслед за ними светозарною стезей.
Путь ваш розами был устлан, и лампадой золотою,
Царственной своей улыбкой, словно вечною звездою,
Его ровный чистый разум неизменно освещал.
Ваши души — светлый ангел, ваше сердце — это лира,
Отвечающая песней дуновению зефира;
Мир дворцом вам представлялся, где звучал святой хорал.
Мы? Наш взгляд пытливо острый, что лишен воображенья,
Видит, в чем картины лживы, в чем притворное волненье,
Мы, холодные, зовем вас увлеченными мечтой.
Все условность: завтра ложью станет то, что правда ныне
Вы в борьбе своей бесплодной цель провидели в пустыне
И мечтали: в скорбном мире век настанет золотой.
«Колыбель — наследье гроба, гроб — наследье колыбели» —
В мире нет другого смысла, нет иной судьбы и цели.
Из всего, что только можно, люди символы творят
И, назвав святым и добрым вздор ничтожный в мире тленном,
Растасовывают мысли по бесчисленным системам,
Облекая труп унылый в разукрашенный наряд.
Где священный дар мышленья? Все лишь ловкое жонглерство
Тем, чего на свете нету, книг ученое притворство,
Затемняющих упорно все, что прояснить могли.
А поэзия? Бесцветный ангел с блеклыми очами,
Голосов дрожащих пенье, сладкая игра словами,
Златотканые покровы для безрадостной земли.
Так и впредь с добром пребудьте, вы, мечтатели святые,
Побуждавшие петь волны, плавать звезды голубые,
Вами в этом грязном мире мир иной был сотворен.
Мы же все низводим к праху, превращаем все в руины,
Прах для нас глупец и гений, светлый образ и личина...
Мир таков, как есть... и сами мы такие же, как он...
1870, 15 августа
ЭПИГОНЫ
/Перевод Г. Вайнберга и Н. Энтелиса/
В золотые дни румынских дорогих душе творений
Погружаюсь я, как в море безмятежных сновидений.
II вокруг меня как будто бродит нежная весна;
Словно яркой звездной ночи зачарован я картиной:
Днем — сияющим в три солнца, рощей — с трелью соловьиной,
С родником глубоких мыслей, с песнью, вольной, как волна.
Вижу тех, кто мед сотовый превращал в слова и звуки:
Цикиндял велеречивый, Мумуляну — голос муки,
Прале — странная натура, тихий грустный Даниил,
Вэкэреску, певший юность и огонь любви весенней,
Кантемир — защитник страстный разума и просвещенья,
Бельдиман, кто о сраженьях зычным голосом трубил.
Лира нежная — Сихляну, Донич с мудрыми строками,
Кто за длинными ушами, за ветвистыми рогами
Прятал истину, животных смелой мыслью наделив.
Где же вол его разумный, где же дипломат-лисица?
Все ушли в тот край, откуда им назад не возвратиться,
С ними Панн, Пепели крестник, как пословица, сметлив.
Элиад, что из пророчеств, дивных снов, седых сказаний,
Древних вымыслов библейских свил клубок своих созданий,
Где из мифов смотрит правда, сфинкс глубокий смысл таит.
Он — утес средь гроз и бури, каждый миг готовый к схватке:
И теперь пред взором мира неразгаданной загадкой,
Тучам ересей не сдавшись, величаво он стоит.
Боллиак писал, как жили в угнетенье крепостные,
Кырлова сзывал отважных под штандарты боевые.
А теперь он привиденья кличет из веков глубин.
И, как Байрон, перенесший ветры странствий и страданий,
Задувал Александреску пламя вечных упований,
Посчитав, что вечность — то же, что печальный год один.
Точно лебедь, умирает дева бледная на ложе,
Та, кто юному поэту всех милей и всех дороже;
Дни весны так были кратки, нынче смерть — ее удел.
Смотрит юноша на деву, горьких слез потоки льются,
А в душе, печали полной, звуки лиры раздаются:
Так свою Болинтиняну песню первую пропел.
Грозный голос Мурешану, как булат, крушит оковы,
Руки, тверже, чем железо, струны разорвать готовы,
Воскресить он может камень, как мифический поэт.
Знает он про гор печали, елям судьбы прорицает
И в нужде богаче многих, точно светоч, угасает,
Времени пророк бесценный, жрец, воспевший наш расцвет.
А Негруцци пыль стирает с летописей пожелтевших,
Где мирянина рукою на страницах отсыревших
Древних княжеских династий перечислены дела,
В краску дней давно минувших он перо макает смело,
Потускневшие полотна оживляя им умело —
В них князьям — тиранам хитрым — лишь презренье и хула.
И поэзии властитель, вечно юный и счастливый,
Что на листике играет, на свирели шаловливой,
Что смешит веселой басней — радостный Александри.
Нанизав на белокурый луч звезды блестящий жемчуг,
То он слушает сказанья, что ему столетья шепчут,
То сквозь слезы засмеется, посвящая песнь Дридри.
Или думает о деве, белокрылой, полной ласки,
У нее глаза, как будто две таинственные сказки,
На устах цветет улыбка, голос — пенья птиц нежней.
Как царицу, к золотому он ее подводит трону,
На чело ей надевает из лучистых звезд корону
И «Мечту поэта» пишет, воспылав любовью к ней.
Или, дойну вдруг услышав горских храбрецов удалых,
Грезит он о быстрых реках, о высоких древних скалах,
О старинных ожерельях укреплений на холмах,
Снова нам напоминает дни, когда рассеял тучи
Над страной Штефан Великий, королевский зубр могучий
Будит грусть о крае предков, об отважных их делах.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ну, а мы? Мы, эпигоны?.. Чувств холодная усталость,
Мелочь дел, пороков бездна, в сердце — непогодь и старость,
На лице веселья маски, а в душе — всевластье тьмы.
Бог наш — тень, отчизна — фраза, легкомысленны дерзанья,
Все в нас видимость одна лишь, яркий блеск без содержанья;
С твердой верой вы творили, ни во что не верим мы!
Потому-то слово ваше так чарующе и свято,
Что на нем печать раздумий, что оно из сердца взято.
Не стареют вместе с вами ваши юные сердца.
Словно времени машина вдруг обратно повернулась —
С вами будущее скрылось, с нами прошлое вернулось,
Все в нас пусто и бесплодно, все фальшиво до конца.
Вы взмывали в поднебесье, мы едва-едва летаем,
Море волнами мы мажем, небо звездами латаем,
Ибо море наше скудно, небо серо и темно.
Выше всех вы возносились в мыслях гордых и прекрасных,
На священных крыльях плавно среди звезд парили ясных,
И, как звездам, свет чудесный вам оставить суждено.
Мудрость с царственной улыбкой вас в раздумьях посещала,
Золотой своей лампадой вам дорогу освещала,
Пьедестал ваш усыпала лепестками ярких роз.
Ваши души — херувимы, ваше сердце — это лира,
Что встречает песнью нежной дуновение зефира,
Ваши взоры созидают мир из образов и грез.
Мы? Пронзительные взгляды, что в глубины не проникли,
Что в картинах лгут, что чувства симулировать привыкли,
Смотрим холодно на ближних, вас тревожим без нужды.
Все условность. Завтра правдой станет то, что нынче ложно,
Вам в борьбе достигнуть цели оказалось невозможно —
Вы о днях златых мечтали в мире горя и вражды.
«Смерть ступает вслед за жизнью, жизнь ступает вслед за смертью».
Этим вечным содержаньем мир опутан, точно сетью.
Люди делают икону из того, кто слаб и глуп.
То, что ничего не значит, важным смыслом наделяют,
По бесчисленным системам мысль свою распределяют,
В поэтические ткани облачают голый труп.
Что такое мысли наши? Хитроумное сплетенье
Из вещей, что нет на свете, книга горя и смятенья.
Кто ее распутать хочет, лишь запутает совсем.
А поэзия святая? Бледный ангел с чистым взглядом,
Жалкий прах, едва прикрытый пышным пурпурным нарядом,
Смесь икон и сладострастья, тень несбывшихся поэм.
Так прощайте же, святые, мой поклон вам, фантазерам,
Что в волнах искали песни, управляли звездным хором,
Из пустой и грязной жизни исторгали нежный звон,
Мы же в прах все превращаем, наше тело, наши муки.
Гении, глупцы, величье, низость, свет, душа и звуки —
Все лишь тлен. Таков, как есть он,— этот мир. А мы — как он.
1870, 15 августа
CÂNTECUL LĂUTARULUI
Ca povestea cea sărmană
Care nimeni n-o-a-nțeles,
Trec prin vremea tristă, vană,
Cum prin secoli un eres.
Sunt ca lira spartă-n stâncă,
Sunt ca glasul din pustii,
Sunt ca marea cea adâncă,
Sunt ca moartea între vii.
Dintre chinuri ce mă-neacă
Eu sorbeam mirul curat,
Cum o lebădă se pleacă
Bând din lacul înghețat.
Dar cu moartea cea adâncă
Azi eu schimb al vieții-mi gând,
Am fost vultur pe o stâncă,
Fire-aș cruce pe-un mormânt!
Care-i scopul vieții mele,
De ce gându-mi e proroc,
De ce știu ce-i scris în stele,
Când în van lumea o-nvoc.
Crucea-mi pară gânditoare,
Parca arz-a vieții-mi tort,
Căci prin neguri mormântare
Voi să văd fața-mi de mort.
Doar atunci când prin lumine
M-oi sui la Dumnezeu,
Veți gândi și voi la mine
Cum am fost în lume eu.
1871
ПЕСНЯ ЛЭУТАРА
/Перевод Н. Вержейской/
Я иду, в них разуверясь,
По печальным снам эпох;
Чрез века иду, как ересь,
Как невнятной сказки вздох.
Я как проповедь в пустыне,
Как разбитой лиры стон,
Как мертвец иду я ныне
Шумом жизни окружен.
Миро горьких мук до дрожи
Леденит мой скорбный рот:
Мы с тем лебедем похожи,
Что из рек замерзших пьет!
Я теперь в мечтах усталых,
Мысль в бездействии пустом.
Был орлом на грозных скалах,
На могиле б стать крестом!
Что за смысл в деяньях дышит?
Путь предвиденья не прост!
Если мир меня не слышит,
Как читать мне книгу звезд?
Жизни нить я жгу, бессильный,
Мысль моя — огня язык.
Я хочу сквозь мрак могильный
Увидать свой мертвый лик.
Что ж! Когда мой путь проляжет
В мир иной, к творцу светил,
Обо мне кто-либо скажет:
— Что и он на свете жил!
1871
ПЕСНЯ ЛЭУТАРА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Незаметной, бедной сказкой,
Непонятною для всех,
Меж сует бреду с опаской,
Как стезей столетий грех.
Я — разбитой лиры звуки,
Глубина морских зыбей,
Глас в пустыне, полный муки,
Смерть среди живых людей.
Из страданий неизбежных
Извлекать я должен мед —
Так зимою лебедь нежный,
Чтоб напиться, долбит лед.
Помышленьем о кончине
Мысль о жизни я сменил:
Воспарял орлом, а ныне
Стал крестом среди могил.
В жизни цель моя — какая,
Ум пророка мне — к чему,
Смысл светил зачем я знаю,
Если канет все во тьму?
Мыслит только крест могильный,
Жизни нить сгорает вмиг.
Вижу я сквозь дым кадильный
Мертвым свой недвижный лик.
И когда отправлюсь к богу
Сквозь светила в вышине,
Вы подумайте немного,
Как жилось на свете мне.
1870—1872
CUGETĂRILE SĂRMANULUI DIONIS
Ah! garafa pântecoasă doar de sfeşnic mai e bună!
Şi mucoasa lumânare sfârâind săul şi-l arde.
Şi-n această sărăcie, te inspiră, cântă, barde —
Bani n-am mai văzut de-un secol, vin n-am mai băut de-o lună.
Un regat pentru-o ţigară, s-umplu norii de zăpadă
Cu himere!... Dar de unde? Scârţâie de vânt fereasta,
În pod miaună motanii — la curcani vânătă-i creasta
Şi cu pasuri melancolici meditând umblă-n ogradă.
Uh! ce frig... îmi văd suflarea, — şi căciula cea de oaie
Pe urechi am tras-o zdravăn — iar de coate nici că-mi pasă,
Ca ţiganul, care bagă degetul prin rara casă
De năvod — cu-a mele coate eu cerc vremea de se-nmoaie.
Cum nu sunt un şoarec, Doamne, — măcar totuşi are blană.
Mi-aş mânca cărţile mele — nici că mi-ar păsa de ger...
Mi-ar părea superbă, dulce o bucată din Homer,
Un palat, borta-n perete şi nevasta — o icoană.
Pe pereţi cu colb, pe podul cu lungi pânze de painjen
Roiesc ploşniţele roşii, de ţi-i drag să te-uiţi la ele!
Greu li-i de mindir de paie, şi apoi din biata-mi piele
Nici că au ce să mai sugă. — Într-un roi mai de un stânjen
Au ieşit la promenadă — ce petrecere gentilă!
Ploşniţa ceea-i bătrână, cuvios în mers păşeşte;
Cela-i cavaler... e iute... oare ştie franţuzeşte?
Cea ce-ncunjură mulţimea i-o romantică copilă.
Bruh! mi-i frig. — Iată pe mână cum codeşte-un negru purec;
Să-mi moi degetul în gură — am să-l prind — ba las', săracul!
Pripăşit la vreo femeie, ştiu că ar vedea pe dracul,
Dară eu — ce-mi pasă mie — bietul "ins!" la ce să-l purec?
Şi motanul toarce-n sobă de blazat ce-i. — Măi motane,
Vino-ncoa să stăm de vorbă, unice amic şi ornic.
De-ar fi-n lume-un sat de mâţe, zău! că-n el te-aş pune vornic,
Ca să ştii şi tu odată boieria ce-i, sărmane!
Oare ce gândeşte hâtrul de stă ghem şi toarce-ntruna?
Ce idei se-nşiră dulce în mâţeasca-i fantazie?
Vreo cucoană cu-albă blană cu amoru-i îl îmbie,
Rendez-vous i-a dat în şură, ori în pod, în găvăună?
De-ar fi-n lume numai mâţe — tot poet aş fi? Totuna:
Mieunând în ode nalte, tragic miorlăind — un Garrick,
Ziua tologit în soare, pândind cozile de şoaric,
Noaptea-n pod, cerdac şi streşini heinizând duios la lună.
Filosof de-aş fi — simţirea-mi ar fi vecinic la aman!
În prelegeri populare idealele le apăr
Şi junimei generoase, domnişoarele ce scapăr,
Le arăt că lumea vis e — un vis sarbăd — de motan.
Sau ca popă colo-n templul, închinat fiinţei, care
După chip ş-asemănare a creat mâţescul neam,
Aş striga: o, motănime! motănime! Vai... Haram
De-al tău suflet, motănime, nepostind postul cel mare.
Ah! Sunt printre voi de-aceia care nu cred tabla legii,
Firea mai presus de fire, mintea mai presus de minte,
Ce destinul motănimei îl desfăşură-nainte!
Ah! atei, nu tem ei iadul ş-a lui Duhuri — liliecii?
Anathema sit! — Să-l scuipe oricare motan de treabă,
Nu vedeţi ce-nţelepciune e-n făptura voastră chiară?
O, motani fără de suflet! — La zgâriet el v-a dat gheară
Şi la tors v-a dat musteţe — vreţi să-l pipăiţi cu laba?
Ii! că în clondir se stinge căpeţelul de lumină!
Moşule, mergi de te culcă, nu vezi că s-a-ntunecat?
Să visăm favori şi aur, tu-n cotlon şi eu în pat.
De-aş putea să dorm încaltea. — Somn, a gândului odină,
O, acopere fiinţa-mi cu-a ta mută armonie,
Vino somn — ori vino moarte. Pentru mine e totuna:
De-oi petrece-ncă cu mâţe şi cu pureci şi cu luna,
Or de nu — cui ce-i aduce? — Poezie — sărăcie!
1872, 1 decembrie
РАЗМЫШЛЕНИЯ БЕДНОГО ДИОНИСА
/Перевод А. Штейнберга/
— Эх, графин ты мой пузатый, ты уже давно пустенек
И годишься лишь в шандалы, для трескучей свечки сальной!
Вдохновись-ка, бард, распойся в этой нищете печальной!
Месяц, как вина я не пил, вечность, как не видел денег.
Королевство за окурок! Свод небес волшебным дымом
Заволок бы я, да нечем... Свищет вихрь в оконной раме,
Голосят коты па крыше, и, синея гребешками,
Индюки внизу шагают в размышленье нелюдимом.
Ну и холод! Пар клубами изо рта. Мороз по коже!
Шапку на уши напялил, пробую локтями стужу.
Как цыган, одетый в бредень, сквозь дыру сует наружу
Палец, чтоб узнать погоду, локти выпростал я тоже.
Быть бы мышью мне — у этой шубка есть, по крайней мере!
Грыз бы досыта я книги и не мерз в норе сегодня.
Мне б жена моя казалась благостной, как мать господня,
Я б дворец сыскал в подполье и превкусный кус в Гомере.
Па степах, покрытых пылью, оплетенных паутиной,
В потолочных балках вижу рать несметную клоповью.
Каково-то им питаться постною моею кровью,
Жить в соломенной подстилке?.. Глянь, процессией аршинной
Вышли, будто на прогулку. Вот ползет смиренно слева
Древняя ханжа-клопиха... Вот проворный франт клопиный...
Он умеет ли французить?.. Вот, с мечтательною миной,
Отдалясь от низкой черни,— романтическая дева...
Вдруг мне на руку свалился черный клоп... «Постой, ни шагу!
Я сейчас тебя поймаю мокрым пальцем!..» Нет, не надо...
Если б к женщине попал он, испытал бы муки ада,
Ну, а мне какое дело? Что терзать его, беднягу!
Кот мурлычет на лежанке... «Подойди сюда, котище!
Покалякаем с тобою, мой товарищ по мытарствам.
Я б, ей-ей, тебя назначил управлять кошачьим царством,
Чтоб ты всласть изведал радость барской жизни, тонкой пищи».
Он о чем теперь мечтает, этот дремлющий лукавец?
Может быть, пушистой дамой очарован, обожаем,
Жаждет бурного свиданья на задворках за сараем,
Где, мяуча, ждет счастливца лучшая из всех красавиц?
Интересно: в царстве кошек тоже был бы я поэтом?
Я вопил бы, словно Гаррик, монологи в слезных драмах,
Днем — валялся б на припеке и ловил мышей упрямых,
По ночам — гейнеобразно вдохновлялся б лунным светом.
Как философ я примкнул бы к пессимистам, не иначе,
В популярных выступленьях доказуя непреложно
Светским барышням и снобам, что в природе все ничтожно,
Что земная жизнь всего лишь только смутный сон кошачий.
Будь жрецом я, возгласил бы в храме вышнего владыки,
Соизволившего кошку сделать на творца похожей:
Содрогнись, о род кошачий, трепещи пред карой божьей!
Сгинет наглый святотатец, не блюдущий пост великий!
Вольнодумцы отвергают глас творца, гремящий в тучах,
Издеваясь над Писаньем, превозносят разум бренный,
Что сулит котам и кошкам власть над тайнами вселенной,
Не страшатся преисподней, ни чертей — мышей летучих.
Отлучаю нечестивцев! О коты! Вам каждый коготь
Для царапанья дается, а усы — для осязанья.
Так зачем же вы стремитесь, бессердечные созданья,
Всеблагое провиденье лапой собственной потрогать?
Время спать, мой друг хвостатый! Оплыла свеча в бутылке,
Через миг огня не станет, да и мыслям отдых нужен.
Нам с тобой приснится счастье, груды денег, добрый ужин.
Ты задремлешь на лежанке, я — на жиденькой подстилке.
Сои иль смерть?— мне все едино, лишь избавь меня от боли,
Осени меня навеки гармоничной тишиною.
Безразлично: жить с клопами, жить с котами и луною
Иль сгинуть; ведь искусство — это нищенство, не боле...
1872, 1 декабря
РАЗМЫШЛЕНИЯ БЕДНОГО ДИОНИСА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Эх, графинчик мой пузатый на подсвечник годен только,
От оплывшего огарка где каморке осветиться;
Денег не видал столетье, месяц пью одну водицу, —
Неизбывной нищетою вдохновляться, бард, изволь-ка!
Царство дал бы за сигару, и химеры б закружились
Среди вьюжных туч... Но где же царство взять?.. Стучит в окошко
Ветер; жалобно мяучит кот на крыше; по дорожке
Посиневшие индюшки бродят, в думы погрузились.
Ух! Мороз... Дыханье видно... Шапку на уши плотнее
Натяну: что локти голы — это мне уже не важно.
Как цыган, просунув палец в дырку невода отважно,
Так я пробую локтями: скоро ль станет потеплее.
Почему не мышь я, боже, шубку бы имел тогда я,
Грыз бы собственные книги, не боялся холодища,
Мне б отрывок из Гомера стал куском отменной пищи,
Замком подпол, а женою — мышь, красотка записная.
По стенам, покрытым пылью с паутиною отменной,
Красные клопы роятся — поглядеть и то приятно;
Из соломенной подстилки, из моих мощей, понятно,
Ничего извлечь не могут... Вот процессией саженной
Вышли дружно на прогулку — преумильная картина!
Важно старая клопиха впереди семьи шагает,
Этот ухажер вертлявый... он хоть по-французски знает?
Ну, а центр вниманья — дева, романтична и невинна:
Б-р-р! Как холодно... На руку черная вскочила блошка.
Палец послюнив, поймал бы я ее, да жаль пылинку.
Напади она на даму, стало б небо ей с овчинку,
Мне ж нет дела до «персоны» — поживи еще немножко.
Кот гостей на печке лапой зазывает — сыт, наверно, —
Мой единственный приятель и брегет мой неизменный;
Было б в мире царство кошек, дал бы пост тебе отменный,
Чтоб и ты разок отведал, как живут бояре скверно.
Ну спускайся, поболтаем! Что за мысли у хитрюги
Вьются сладкой чередою, плод фантазии кошачьей?
Может, киска в белой шубке, страстью вспыхнувши горячей,
Рандеву пообещала где-то в подполе лачуги!
Жили б в мире только кошки, я остался бы поэтом?
Все равно кропал бы оды и мяукал, словно Гаррик,
Днем на солнце развалившись, сторожил мышиный шарик,
Ночью б пел гейнеобразно, возбужденный лунным светом.
Будь философом, тогда бы занят был одной задачей:
В лекциях, весьма доступных, защищал бы идеалы
И подросткам благонравным, барышням, каких немало,
Я внушал бы: жизнь лукавый сон, к тому же сон кошачий.
Будь служителем во храме, поклонялся бы я богу,
Что по образу кошачью был бы кошками содеян.
Возглашал бы: «Род кошачий! Будешь проклят и развеян,
Если пост шестинедельный соблюдать не будешь строго!»
Но, увы, совсем не верю в свод законов неминучих:
Разум разума превыше, только свойство лучше свойства.
Пусть судьбу кошачью движет, как и прежде, беспокойство!
Атеисты не боятся Духов тьмы, мышей летучих!
Anathema sit! Пусть плюнет всяк, кто не считает шляпой
Сам себя! Неужто разум в вашем естестве не виден!
О, бездушный кот! Ведь коготь, чтоб царапаться, был выдан,
И усы, чтобы их гладить, — хочешь их потрогать лапой!
Эх! Вот кончится огарок, и не станет освещенья!
Ну, старик, пора ложиться, видишь, тени загустели,
Пусть увидим славу, злато, ты на печке, я в постели.
Только бы заснуть скорее. Сон — ума отдохновенье.
Существо мое обнимет пусть гармония немая.
Сон иль смерть, ко мне явитесь! Кто из вас, не все равно ли.
Жить с клопами и котами иль не жить мне с ними боле —
Ну, кому какое дело! Муза — нищета святая.
1872, 1 декабря
ÎNGER ŞI DEMON
Noaptea-n Doma întristată, prin lumini îngălbenite
A făcliilor de ceară care ard lângă altare —
Pe când bolta-n fundul Domei stă întunecoasă, mare,
Nepătrunsă de-ochii roşii de pe mucuri ostenite,
În biserica pustie, lângă arcul în perete,
Genuncheată stă pe trepte o copilă ca un înger;
Pe-a altarului icoană în de raze roşii frângeri,
Palidă şi mohorâtă Maica Domnului se vede.
O făclie e înfiptă într-un stâlp de piatră sură;
Lucii picături de smoală la pământ cad sfârâind
Şi cununi de flori uscate fâşâiesc amirosind
Ş-a copilei rugăciune tainic şopotit murmură.
Cufundat în întuneric, lâng-o cruce mărmurită,
Într-o umbră neagră, deasă, ca un demon El veghează,
Coatele pe braţul crucii le destinde şi le-aşează,
Ochii cufundaţi în capu-i, fruntea tristă şi-ncreţită.
Şi bărbia lui s-apasă de al pietrei umăr rece,
Părul său negru ca noaptea peste-al marmurei braţ alb;
Abia candela cea tristă cu reflectul ei roz-alb
Blând o rază mai aruncă ce peste-a lui faţă trece.
Ea un înger ce se roagă — El un demon ce visează;
Ea o inimă de aur — El un suflet apostat;
El în umbra lui fatală, stă-ndărătnic rezemat —
La picioarele Madonei, tristă, sfântă, Ea veghează.
Pe un mur înalt şi rece de o marmură curată,
Albă ca zăpada iernei, lucie ca apa lină,
Se răsfrânge ca-n oglindă a copilei umbră plină —
Umbra ei, ce ca şi dânsa stă în rugă-ngenuncheată.
Ce-ţi lipseşte oare ţie, blond copil cu-a ta mărire,
Cu de marmur-albă faţă şi cu mâinile de ceară,
Văl — o negură diafană mestecată-n stele; clară
E privirea-ţi inocentă sub a genelor umbrire;
Ce-ţi lipseşte să fii înger — aripi lungi şi constelate.
Dar ce văd: Pe-a umbrei tale umeri vii ce se întinde?
Două umbre de aripe ce se mişcă tremurânde,
Două aripe de umbră către ceruri ridicate.
O, nu-i umbra ei aceea — este îngeru-i de pază;
Lângă marmura cea albă văd fiinţa-i aeriană.
Peste viaţa-i inocentă, viaţa lui cea suntă plană,
Lângă dânsa el se roagă, lângă ea îngenunchează.
Dar de-i umbra ei aceea — atunci Ea un înger este,
Însă aripile-i albe lumea-a le vedea nu poate;
Muri sfinţiţi de-a omenirii rugăciuni îndelungate
Văd aripele-i diafane şi de dânsele dau veste.
Te iubesc! — era să strige demonul în a lui noapte,
Dară umbra-naripată a lui buze le înmoaie;
Nu spre-amor, spre-nchinăciune el genunchii-şi încovoaie
Şi ascultă dus din lume a ei dulci şi timizi şoapte.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ea? — O fiică e de rege, blondă-n diadem de stele,
Trece-n lume fericită, înger, rege şi femeie;
El răscoală în popoare a distrugerii scânteie
Şi în inimi pustiite samănă gândiri rebele.
Despărţiţi de-a vieţii valuri, între el şi între dânsa
Veacuri sunt de cugetare, o istorie,-un popor,
Câteodat' — deşi arare — se-ntâlnesc, şi ochii lor
Se privesc, par a se soarbe în dorinţa lor aprinsă.
Ochii ei cei mari, albaştri, de blândeţe dulci şi moi,
Ce adânc pătrund în ochii lui cei negri furtunoşi!
Şi pe faţa lui cea slabă trece-uşor un nour roş —
Se iubesc... Şi ce departe sunt deolaltă amândoi!
A venit un rege palid, şi coroana sa antică,
Grea de glorii şi putere, l-a ei poale-ar fi depus,
Pe-ale tronului covoare ea piciorul de-ar fi pus
Şi în mâna-i însceptrată, mâna ei îngustă, mică.
Dară nu — mute rămas-au buzele-i abia deschise,
Mută inima în pieptu-i, mâna ei trasă-ndărăt.
În a sufletului taină, ea iubea. Clar şi încet
Se ivea faţa de demon fecioreştilor ei vise.
Ea-l vedea mişcând poporul cu idei reci, îndrăzneţe;
Ce puternic e — gândi ea, cu-amoroasă dulce spaimă;
El prezentul îl răscoală cu-a gândirilor lui faimă
Contra tot ce grămădiră veacuri lungi şi frunţi măreţe.
El ades suit pe-o piatră cu turbare se-nfăşoară
În stindardul roş şi fruntea-i aspră-adâncă, încreţită,
Părea ca o noapte neagră de furtune-acoperită,
Ochii fulgerau şi vorba-i trezea furia vulgară.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Pe un pat sărac asudă într-o lungă agonie
Tânărul. O lampă-ntinde limb-avară şi subţire,
Sfârâind în aer bolnav. — Nimeni nu-i ştie de ştire,
Nimeni soarta-i n-o-mblânzeşte, nimeni fruntea nu-i mângâie.
Ah! acele gânduri toate îndreptate contra lumei,
Contra legilor ce-s scrise, contra ordinii-mbrăcate
Cu-a lui Dumnezeu numire — astăzi toate-s îndreptate
Contra inimii murinde, sufletul vor să-i sugrume!
A muri fără speranţă! Cine ştie-amărăciunea
Ce-i ascunsă-n aste vorbe? — Să te simţi neliber, mic,
Să vezi marile-aspiraţii că-s reduse la nimic,
Că domnesc în lume rele căror nu te poţi opune,
C-opunându-te la ele, tu viaţa-ţi risipeşti —
Şi când mori să vezi că-n lume vieţuit-ai în zadar:
O astfel de moarte-i iadul. Alte lacrimi, alt amar
Mai crud nici e cu putinţă. Simţi că nimica nu eşti.
Şi acele gânduri negre mai nici a muri nu-l lasă.
Cum a intrat el în viaţă? Cât amor de drept şi bine,
Câtă sinceră frăţie adusese el cu sine!
Şi răsplata? — Amărârea, care sufletu-i apasă.
Dar prin negurile negre, care ochii îi acopăr,
Se apropie-argintoasă umbra nalt-a unui înger,
Se aşează lin pe patu-i; ochii lui orbiţi de plângeri
Ea-i sărută. De pe dânşii negurile se descopăr...
Este Ea. C-o mulţumire adâncă, nemaisimţită,
El în ochii ei se uită. — Mândră-i de înduioşere;
Ceasul ultim îi împacă toată viaţa-i de durere;
Ah! şopteşte el pe moarte — cine eşti ghicesc, iubită.
Am urmat pământul ista, vremea mea, viaţa, poporul
Cu gândirile-mi rebele contra cerului deschis;
El n-a vrut ca să condamne pe demon, ci a trimis
Pre un înger să mă-mpace, şi-mpăcarea-i... e amorul.
АНГЕЛ И ДЕМОН
/Перевод А. Арго/
Полуночною порою в обветшалом старом храме,
Там, где теплятся лампады пред святыми алтарями,
Где мерцающее пламя, расстилаясь по земле,
Не дотянется до сводов, утопающих во мгле,
Там, у самого придела, призывая божью милость,
Дева, кроткая, как ангел, на колени опустилась.
На нее в венке невзрачном из отцветших повилик
Смотрит с выцветшей иконы непорочный девы лик.
А в стене горящий факел, он склонился, он дымится,
II смола, за каплей капля из него чадя, струится,
И венок цветов засохших льет нежнейший аромат,
И молитвы светлой девы еле слышно шелестят...
А за мраморным распятьем, где плотнее мрак сгустился,
Кто-то в черном одеянье, словно демон, притаился.
И в глазах его раздумье вековое залегло,
II морщинами изрыто скорбное его чело.
К мраморному изваянью припадает Демон черный,
Рядом с камнем непорочным вьется волос непокорный.
И печальная лампада обронила желтый блик,
Озаряя, осеняя этот гордый, скорбный лик.
Это гений всепрощенья с Демоном мятежным вместе,
Это песня примиренья и призыв к великой мести;
Это он — окутан мраком — у подножия Христа,
И она — у ног Мадонны, непорочна и чиста.
Незапятнанные стены так суровы, так печальны,
Самый мрамор так прозрачен, словно гладь реки зеркальной.
Словно там, за четкой гранью, там, за мраморной стеной,
Та же девушка поникла с той же самою мольбой!..
Так о чем же ты тоскуешь? Почему застыли в муке
Эти горестные очи, восковые эти руки?
Под ресницами густыми ясен твой лучистый взор,
По фате твоей прозрачной млечный выткался узор.
Что же нужно, чтоб ты стала светлым ангелом эфира?
Не хватает только крыльев, звездных крыльев из сапфира!
И в ответ ее молитвам содрогнулась ночи мгла,
К ней объятия простерли исполинских два крыла.
Он уже не Демон злобный, не коварный искуситель,
Он — двойник завороженный, и Защитник, и Хранитель
Как живое отраженье и как тень ее судьбы,
Он с ее мольбой сливает чистые свои мольбы.
Образ темный, образ светлый в сочетанье воплощенном;
Но значенье этой встречи не понять непосвященным.
Только здесь, где каждый камень знает горечь слез людских,
Ты увидишь эти крылья и услышишь трепет их!
Так впервые черный Демон, чистой радостью волнуем,
Припадает к светлой деве с негреховным поцелуем.
И впервые утоляет он стремления свои
Сладкой негой утешенья, и смиренья, и любви!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кто она! Принцесса-сказка в златозвездной диадеме,
Разливающая радость, обожаемая всеми...
Он — трибун, ведущий к бою тех, в ком ненависть свежа,
Он в изверившихся душах сеет зерна мятежа.
Два начала, два теченья на страницах вечной книги.
Между ними протянулись месяцы, недели, миги.
Но когда хоть на мгновенье повстречаться им дано, —
Два различные начала сочетаются в одно.
И в ее глазах лучистых столько кротости безбрежной,
Столько ласки к тем, суровым, что сверкают так мятежно.
И такое просветленье на его лице худом...
Так далеки и так близки! Так живут один в другом!
Всемогущий повелитель, красотой ее прельщенный,
Предлагал ей трон и скипетр, властию отягощенный.
С тем, чтоб, маленькой рукою властелина руку сжав,
Поднялась она к престолу величайшей из держав.
Но в ответ на страсть монарха в ней душа не всколыхнулась,
И рука ее с любовью к королю не протянулась.
Ей другие слышны зовы и другой влечет алтарь.
Кто владеет сердцем девы? Дерзкий, пламенный бунтарь.
Он призывами своими подымал народ над прахом,
И она за ним следила с тайной гордостью и страхом,
За стремительным полетом этих мыслей боевых
Против черных предрассудков и обманов вековых.
В дни великих революций, весь стремленье и отвага,
Всходит он на баррикады в складках огненного стяга,
И лицо его — как буря, словно молнии — глаза,
Голос — как раскаты грома, как народная гроза.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В страшном приступе горячки на растерзанной постели
Бледный юноша томится... Лампа светит еле-еле,
Еле светит, еле тлеет ало-желтый огонек...
Пусто, холодно и тесно... Он смертельно одинок.
Ты свой век провел в сраженье неустанно, неуклонно
Против старого порядка, против ветхого закона.
Лишь в последнюю минуту замечаешь, о тоска,
Что конец пути уж близок, а победа далека!
Смерть без веры и надежды! Жизнь отдать борьбе и все же
Не дождаться дня победы, сознавать на смертном ложе,
Что мечты заветной нашей мы вовек не воплотим,
Что обман землею правит и что он непобедим.
Ты, боровшийся за правду долго, искренне и страстно,
Только перед смертью видишь: жизнь разбита и напрасно!
И такой конец ничтожный напряженных ярких дней
Смертной казни тяжелее и загробных мук страшней!
Эти тягостные мысли не дают ему забыться:
— Для чего на бой ты вышел? Чтобы истины добиться?
Сколько веры уберег ты? Где растратил свой покой?
С чем в конце концов остался? — Лишь с гнетущею тоской!
И тогда-то нежный облик в затуманенном сознанье
Возникает светлой девой в серебристом одеянье,
И она, склонясь над ложем, непорочна и чиста,
Поцелуем увлажняет пересохшие уста!
То она! И он впервые, тихой лаской осененный,
Ей заглядывает в очи, примиренный, умиленный,
И, дыханье испуская, успевает прошептать:
— Наконец-то ты со мною! Я успел тебя познать...
Чтобы сбросить гнет неволи, чтобы дать голодным хлеба,
Я всю жизнь свою боролся против бога, против неба,
Но проклясть меня навечно не сумел всесильный бог,
Благодатною любовью осенен мой смертный вздох!
1873
АНГЕЛ И ДЕМОН
/Перевод Ю. Кожевникова/
Желтые огни мерцают ночью в опустелом храме,
Грустно под иконостасом догорают тихо свечи.
Растворившийся во мраке купол храма так далече,
Не увидят и огарки покрасневшими глазами.
Пуст собор, и только в нише на коленях у подножья
Алтаря застыла дева, чистый ангел по обличью.
На нее с иконы древней, преисполнена величья,
Сквозь лучи лампады красной строго смотрит Матерь божья.
В столб, что держит свод собора, воткнут факел в камень серый,
Вспыхнув, капли смоляные на пол падают с шипеньем;
От венков, давно засохших, благовонно пахнет тленьем;
Дева тайную молитву с истовой возносит верой.
За большим крестом укрывшись, юноша во тьме соборной.
Словно демон, притаился, положив на крестовину
Локти рук своих могучих; испещрили лоб морщины
Тяжких дум; пронзает темень глаз запавших взгляд упорный.
ОН уперся подбородком в мрамор, словно лед, холодный,
И на белый камень кудри смоляные ниспадают.
Отсвет розовый лампады тьму густую растворяет,
Чуть заметно освещая его профиль благородный.
ДЕВА — ангел, вся — молитва. ОН как демон, весь кипенье,
ДЕВА — сердце золотое, ОН — отступник непреклонный,
ОН укрыт фатальной тенью, против всех предубежденный.
У подножия Мадонны юной девы длится бденье.
А на мраморную стену, белую, как снег зимою,
И блестящую, подобно глади утренней, озёрной,
Тень от девушки ложится, — эта тень в мольбе упорной,
Как и дева, на коленях, со склоненной головою.
Что тебе с твоей красою в этой жизни не хватает,
О, ребенок златокудрый с беломраморным лицом, —
Для тебя фату соткали звезды на небе ночном,
Взор твой ясный и невинный тень ресниц не омрачает.
Только крыльев не хватает, чтобы ангелом ты стала,
Только длинных, звездных крыльев... Что я вижу! За спиною
У твоей подруги-тени, той, что молится с тобою,
Два крыла прозрачных легких поднялись, как опахала.
Тень она, но не простая, это — ангел твой хранитель,
Он, воздушное созданье, крылья к небу поднимает;
Над твоей невинной жизнью неизменно он витает
И в молитве, и в страданье он тебе сопроводитель.
Тень как ангел, значит, дева — тоже ангел, без сомненья,
Только этих белых крыльев миру видеть не дано;
Но стена, людской молитвой освященная давно,
Видит их, изображая два крыла прозрачной тенью.
— Я люблю тебя! — хотел бы демон крикнуть в тьму ночную,
Но уста раскрыть не может, убоясь крылатой тени:
Не с любовью, а с молитвой опустившись на колени,
Мир забыв, внимает деве, слушает мольбу простую.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кто ОНА? — Золотокудрый, в блеске звездной диадемы
Ангел, женщина, царевна — жизнь ей только счастье прочит.
ОН — бунтарь, и возмущеньем возбудить народы хочет,
Насаждая мысль о бунте в души, что пусты и немы.
Волны жизни между ними, друг от друга отделяют
Их столетия мышленья, вся история, народ.
Иногда — хоть очень редко — если их судьба сведет,
Смотрят, будто бы друг друга страстью вспыхнувшей сжигают.
Бесконечной добротою взоры девы синеокой
Проникают в сумрак взглядов, затаивших бунт опасный —
На лице его румянец, словно отсвет тучи красной...
Как они друг друга любят. Друг от друга так далеки!
Вдруг явился королевич, бледен, тих, в короне древней,
Он и власть свою, и славу — все сложил к ее ногам,
Чтоб, торжественно вступая по коврам пушистым в храм,
Мог предстать пред аналоем рука об руку с царевной.
Свадьбе быть... Не тут-то было! Сжатый рот — остался нем он,
Руки спрятались за спину, сердце тоже онемело,
Ведь в душе, в глубокой тайне дева любит. Вот в чем дело!
Неизменно перед нею снов девичьих гордый демон.
Видела она, как дерзко обращался он к народу.
— Как отважен он! — вздыхала, страха одолеть не в силе.
Все, что ум высокородный и века нагромоздили,
Свергнуть он хотел, даруя настоящему свободу.
Часто он, вскочив на камень, в красный флаг, как в плащ свободный
Завернувшись, с гордым ликом, молнии метал глазами,
Мрачный, как ночная буря, резкими, как бич, словами
Яростно воспламеняя беспощадный гнев народный.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Весь в испарине холодной, умирает на постели
Нищий юноша. Коптилка очертила желтый круг
В спертом воздухе. Смертельный точит юношу недуг,
Никого на свете нету, чтоб беднягу пожалели.
Ах! Все мысли, что недавно против мира восставали,
Против писаных законов и порядков, освященных
Божьим именем, сегодня тяжестью невоплощенных
Помыслов его же сердце сами б задушить желали!
Смерть без всяческой надежды! И кого не уничтожит
Горечь этих слов! — Постигнуть, как ничтожен ты и мал,
Видеть замыслов великих, вдохновений всех провал,
Знать, что злу никто на свете противостоять не может.
Если на единоборство с злом всю жизнь свою потратишь
И в предсмертный час увидишь, что борьба была напрасной, —
Смерть такая — ад. На свете нету более ужасной,
Горькой, безотрадной доли: знать — ты ничего не значишь.
Мысли черные роятся, умереть не позволяют.
Как вошел он в жизнь? Насколько справедлив был с добротою?
Сколько искреннего братства в этот мир принес с собою?
Какова за все расплата? Горечь душу разъедает.
Ничего вокруг не видно, тьма кромешная, ночная,
Но серебряною тенью ангел подошел к постели,
Сел и нежными губами, наклонясь, коснулся еле
Глаз, давно от слез ослепших, с них покров приподымая.
То — ОНА. И благодарный отзвук в сердце отозвался.
Смотрит пристально в глаза ей — милосердья воплощенье;
В час последний происходит с горькой жизнью примиренье.
— Ах! — он шепчет перед смертью, — кто ты есть, я догадался.
Призывал я землю, время, жизнь, народы к возмущенью,
Против неба дерзкой мыслью я склонял их к мятежу,
Но оно не осудило демона, и вот — гляжу:
Мне любовь дарует ангел, а с любовью — примиренье.
1873
FLOARE-ALBASTRĂ
— Iar te-ai cufundat în stele
Şi în nori şi-n ceruri nalte?
De nu m-ai uita încalte,
Sufletul vieţii mele.
În zadar râuri în soare
Grămădeşti-n a ta gândire
Şi câmpiile asire
Şi întunecata mare;
Piramidele-nvechite
Urcă-n cer vârful lor mare —
Nu căta în depărtare
Fericirea ta, iubite!
Astfel zise mititica,
Dulce netezindu-mi părul.
Ah! ea spuse adevărul;
Eu am râs, n-am zis nimica.
— Hai în codrul cu verdeaţă,
Und-izvoare plâng în vale,
Stânca stă să se prăvale
În prăpastia măreaţă.
Acolo-n ochi de pădure,
Lângă balta cea senină
Şi sub trestia cea lină
Vom şedea în foi de mure.
Şi mi-i spune-atunci poveşti
Şi minciuni cu-a ta guriţă,
Eu pe-un fir de romaniţă
Voi cerca de mă iubeşti.
Şi de-a soarelui căldură
Voi fi roşie ca mărul,
Mi-oi desface de-aur părul,
Să-ţi astup cu dânsul gura.
De mi-i da o sărutare,
Nime-n lume n-a s-o ştie,
Căci va fi sub pălărie —
Ş-apoi cine treabă are!
Când prin crengi s-a fi ivit
Luna-n noaptea cea de vară,
Mi-i ţinea de subsuoară,
Te-oi ţinea de după gât.
Pe cărare-n bolţi de frunze,
Apucând spre sat în vale,
Ne-om da sărutări pe cale,
Dulci ca florile ascunse.
Şi sosind l-al porţii prag,
Vom vorbi-n întunecime:
Grija noastră n-aib-o nime,
Cui ce-i pasă că-mi eşti drag?
Înc-o gură — şi dispare...
Ca un stâlp eu stam în lună!
Ce frumoasă, ce nebună
E albastra-mi, dulce floare!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Şi te-ai dus, dulce minune,
Ş-a murit iubirea noastră —
Floare-albastră! floare-albastră!...
Totuşi este trist în lume!
СИНИЙ ЦВЕТОК
/Перевод М. Павловой/
«Вновь о звездах ты мечтаешь,
Ради неба и лучей
Обо мне ты забываешь,
О душа души моей!
И спешишь в воображенье
К устью солнечной реки,
Видишь волн морских движенье,
Ассирийские пески.
Пред тобою пирамиды
Вырастают на песке...
Ах, любимый, не ищи ты
Счастья где-то вдалеке».
Так малютка говорила
И, увы, была права.
Но в тот час не оценило
Сердце милые слова!
«Так пойдем же в лес зеленый,
Где подземный плачет ключ,
Где над пропастью бездонной
Виснут скалы в клочьях туч.
Там, в лесных просторах диких,
Убаюканы ручьем,
У цветущей ежевики
Будем мы сидеть вдвоем.
Там, забыв о мыслях тяжких,
Сказку мне расскажешь вновь,
Я же снова на ромашке
Погадаю про любовь.
Разрумянившись от зноя,
Распущу я пряди кос,
Задушу тебя копною
Золотых моих волос.
Только там ты можешь смело
Мои губки целовать,
Ах, кому какое дело —
Ведь под шляпой не видать!
И когда луна под вечер
Осветит лесную тьму,
Ты мои обнимешь плечи
И тебя я обниму.
Мы пройдем тропу лесную
Под покровом темноты,
Будут сладки поцелуи,
Словно тайные цветы.
У крыльца, под грушей белой,
Не разнимем рук и губ —
Ах, кому какое дело,
Что ты дорог мне и люб?»
Поцелуй... И нет малютки!
Я, как прежде, одинок...
Где ты, венчик незабудки?
Где ты, синий мой цветок?
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты ушла. И снова ветер,
Только ветер да тоска...
И так грустно мне на свете
Жить без синего цветка!
1873
СИНИЙ ЦВЕТОК
/Перевод Ю. Кожевникова/
— В облаках опять витаешь,
Среди звезд в дали астральной?
А о девушке печальной,
Жизнь моя, и знать не знаешь.
Тщетно громоздишь и ныне
Ты в своем сознанье горы,
Океанские просторы,
Ассирийские пустыни.
Прямо к небу пирамиды
Поднимаются высоко...
Свое счастье столь далеко,
Мой любимый, не ищи ты!
Говорила так малютка,
Нежно волосы лаская.
Что права ты, понимая, —
Я смолчал: мол, это шутка.
— Скроемся в лесу зеленом,
Где над пропастью огромной
Нависает камень темный
И ручьи бегут по склонам.
Там у тихого болотца,
Что укрыто камышами,
Под нависшими ветвями
Место нам в траве найдется.
Будешь ты, не умолкая,
Сказки плесть и небылицы.
Сможешь ли в меня влюбиться,
По ромашке погадаю.
Стану яблока краснее
Я от солнечного зноя
И распущенной косою
Рот закрыть тебе посмею.
Знать о том никто не будет,
Что уста слились с устами:
Шляпка скроет все полями —
Кто не видит, тот не судит.
А когда луна навстречу
Встанет, в сумерках желтея,
Обниму тебя за шею,
Обоймешь меня за плечи.
И лесной тропинкой к дому
Мы начнем в село спускаться,
По дороге целоваться,
Как цветы, что век знакомы.
В темноте продлим беседу
Возле самого порога.
Что люблю тебя, ей-богу,
Не до этого соседу!
Поцелуй — и нет в помине...
Я один с луной холодной!
О, прекрасный, сумасбродный,
Милый мой, цветочек синий!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Умерла любовь до срока,
Чудо минуло, как иней, —
Цветик синий, цветик синий!..
В мире грустно, одиноко!
1873
СМОТРЮ НА ГОРОД-МУРАВЕЙНИК
/Перевод В. Корчагина/
Дивясь, по городу идешь,—
На муравейник он похож:
Вдоль стен, в ворота, из ворот
Течет потоками народ,
Мелькают лица на углах,
И спор, и смех — всё впопыхах.
Лишь кое-где, лишь кто-нибудь
Неторопливо держит путь,
Насвистывает свой мотив,
В карманы руки опустив...
Вот впереди большой толпы
С молебном шествуют попы:
Хоругви, ризы, блеск икон,
И надо всем — унылый звон;
В глазах детей и женщин — страх
Как будто на похоронах;
Толпа бурлива, как река,
Ей тесны улиц берега —
Народ с трудом прошел туда,
Где освящается вода...
Таррам-та-там! — за рядом ряд
Проходит в марше строй солдат;
Ряды сверкающих штыков,
Гул барабанов, гром шагов,
И плещет, ветром взметена,
Знамен развернутых волна.
Таррам-та-там... Стихает гром,—
Солдаты скрылись за углом...
Вот — как дитя, лицом кругла —
С улыбкой девушка прошла;
Носильщик, горбясь, груз пронес;
Скуля, бежит бездомный пес;
Свистит мальчишка-озорник;
На площади слепой старик
Худую руку протянул;
Повсюду — крики, говор, гул...
И заглушен курантов бой
Тысячеустою толпой.
1873
КАК МУРАВЕЙНИК ГОРОД...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Как муравейник город: тьма
Людей и вычурны дома:
Пилястры, арки тут и там,
Гримасы масок по углам.
На улице народ кишит,
Болтая и смеясь, спешит,
Лишь иногда стезей своей
Идет неспешно ротозей,
Бредет, куда-то взор вперив,
Насвистывая свой мотив.
Раздался колокольный звон:
Кресты, хоругви, блеск икон —
Весь клир в парадном облаченье,
Слышны святые песнопенья.
За ним как будто крестный ход —
Детишки, женщины, народ,
Не крестный ход, а водосвятье —
Не протолкаться — вот проклятье!
Бом-бом — звучит издалека:
Настала очередь полка.
Тамбурмажор ведет вояк,
Печатая парадный шаг.
Бьют барабаны мерно, в такт,
И слышен тяжкий шаг солдат.
Знамен струится яркий шелк,
Блестят штыки, проходит полк
За рядом ряд: тарра-бом-бом —
И исчезает за углом.
С округлым личиком ребенка
Проходит девушка сторонкой,
Собака мчится с перепугу,
Свистит шалун на всю округу,
На перекрестке инвалид
С рукой протянутой стоит,
Извозчик едет ломовой,
Курантов раздается бой —
Кто внемлет им, звучащим строго,
Народу много, шуму много.
1873
ÎMPĂRAT ŞI PROLETAR
Pe bănci de lemn, în scunda tavernă mohorâtă,
Unde pătrunde ziua printre fereşti murdare,
Pe lângă mese lunge, stătea posomorâtă,
Cu feţe-ntunecoase, o ceată pribegită,
Copii săraci şi sceptici ai plebei proletare.
Ah! — zise unul — spuneţi că-i omul o lumină
Pe lumea asta plină de-amaruri şi de chin?
Nici o scânteie-ntr-însul nu-i candidă şi plină,
Murdară este raza-i ca globul cel de tină,
Asupra cărui dânsul domneşte pe deplin.
Spuneţi-mi ce-i dreptatea? — Cei tari se îngrădiră
Cu-averea şi mărirea în cercul lor de legi;
Prin bunuri ce furară, în veci vezi cum conspiră
Contra celor ce dânşii la lucru-i osândiră
Şi le subjugă munca vieţii lor întregi.
Unii plini de plăcere petrec a lor viaţă,
Trec zilele voioase şi orele surâd.
În cupe vin de ambră — iarna grădini, verdeaţă,
Vara petreceri, Alpii cu frunţile de gheaţă —
Ei fac din noapte ziuă ş-a zilei ochi închid.
Virtutea pentru dânşii ea nu există. Însă
V-o predică, căci trebui să fie braţe tari,
A statelor greoaie care trebuie-mpinse
Şi trebuiesc luptate războaiele aprinse,
Căci voi murind în sânge, ei pot să fie mari.
Şi flotele puternice ş-armatele făloase,
Coroanele ce regii le pun pe fruntea lor,
Ş-acele milioane, ce în grămezi luxoase
Sunt strânse la bogatul, pe cel sărac apasă,
Şi-s supte din sudoarea prostitului popor.
Religia — o frază de dânşii inventată
Ca cu a ei putere să vă aplece-n jug,
Căci de-ar lipsi din inimi speranţa de răsplată,
După ce-amar muncirăţi mizeri viaţa toată,
Aţi mai purta osânda ca vita de la plug?
Cu umbre, care nu sunt, v-a-ntunecat vederea
Şi v-a făcut să credeţi că veţi fi răsplătiţi...
Nu! moartea cu viaţa a stins toată plăcerea —
Cel ce în astă lume a dus numai durerea
Nimic n-are dincolo, căci morţi sunt cei muriţi.
Minciuni şi fraze-i totul ce statele susţine,
Nu-i ordinea firească ce ei a fi susţin;
Averea să le aperi, mărirea ş-a lor bine,
Ei braţul tău înarmă ca să loveşti în tine,
Şi pe voi contra voastră la luptă ei vă mân'.
De ce să fiţi voi sclavii milioanelor nefaste,
Voi, ce din munca voastră abia puteţi trăi?
De ce boala şi moartea să fie partea voastră,
Când ei în bogăţia cea splendidă şi vastă
Petrec ca şi în ceruri, n-au timp nici de-a muri?
De ce uitaţi că-n voi e şi număr şi putere?
Când vreţi, puteţi prea lesne pământul să-mpărţiţi.
Nu le mai faceţi ziduri unde să-nchid-avere,
Pe voi unde să-nchidă, când împinşi de durere
Veţi crede c-aveţi dreptul şi voi ca să trăiţi.
Ei îngrădiţi de lege, plăcerilor se lasă,
Şi sucul cel mai dulce pământului i-l sug;
Ei cheamă-n voluptatea orgiei zgomotoase
De instrumente oarbe a voastre fiici frumoase:
Frumseţile-ne tineri bătrânii lor distrug.
Şi de-ntrebaţi atuncea, vouă ce vă rămâne?
Munca, din care dânşii se-mbată în plăceri,
Robia viaţa toată, lacrimi pe-o neagră pâine,
Copilelor pătate mizeria-n ruşine...
Ei tot şi voi nimica; ei cerul, voi dureri!
De lege n-au nevoie — virtutea e uşoară
Când ai ce-ţi trebuieşte... Iar legi sunt pentru voi,
Vouă vă pune lege, pedepse vă măsoară
Când mâna v-o întindeţi la bunuri zâmbitoare,
Căci nu-i iertat nici braţul teribilei nevoi.
Zdrobiţi orânduiala cea crudă şi nedreaptă,
Ce lumea o împarte în mizeri şi bogaţi!
Atunci când după moarte răsplată nu v-aşteaptă,
Faceţi ca-n astă lume să aibă parte dreaptă,
Egală fiecare, şi să trăim ca fraţi!
Sfărmaţi statuia goală a Venerei antice,
Ardeţi acele pânze cu corpuri de ninsori;
Ele stârnesc în suflet ideea neferice
A perfecţiei umane şi ele fac să pice
În ghearele uzurei copile din popor!
Sfărmaţi tot ce aţâţă inima lor bolnavă,
Sfărmaţi palate, temple, ce crimele ascund,
Zvârliţi statui de tirani în foc, să curgă lavă,
Să spele de pe pietre până şi urma sclavă
Celor ce le urmează pân' la al lumii fund!
Sfărmaţi tot ce arată mândrie şi avere,
O! dezbrăcaţi viaţa de haina-i de granit,
De purpură, de aur, de lacrimi, de urât —
Să fie un vis numai, să fie o părere,
Ce făr' de patimi trece în timpul nesfârşit.
Zidiţi din dărmăture gigantici piramide
Ca un memento mori pe al istoriei plan;
Aceasta este arta ce sufletu-ţi deschide
Naintea veciniciei, nu corpul gol ce râde
Cu mutra de vândută, cu ochi vil şi viclean.
O! aduceţi potopul, destul voi aşteptarăţi
Ca să vedeţi ce bine prin bine o să ias';
Nimic... Locul hienei îl luă cel vorbareţ,
Locul cruzimii vechie, cel lins şi pizmătareţ,
Formele se schimbară, dar răul a rămas.
Atunci vă veţi întoarce la vremile-aurite,
Ce mitele albastre ni le şoptesc ades,
Plăcerile egale egal vor fi-mpărţite,
Chiar moartea când va stinge lampa vieţii finite
Vi s-a părea un înger cu părul blond şi des.
Atunci veţi muri lesne fără de-amar şi grijă,
Feciorii-or trăi-n lume cum voi aţi vieţuit,
Chiar clopotul n-a plânge cu limba lui de spijă
Pentru acel de care norocul avu grijă;
Nimeni de-a plânge n-are, el traiul şi-a trăit.
Şi boale ce mizeria ş-averea nefirească
Le nasc în oameni, toate cu-ncetul s-or topi;
Va creşte tot ce-n lume este menit să crească,
Va bea pân-în fund cupa, pân' va vrea s-o zdrobească,
Căci va muri când nu va avea la ce trăi.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Pe malurile Senei, în faeton de gală,
Cezarul trece palid, în gânduri adâncit;
Al undelor greu vuiet, vuirea în granit
A sute d-echipajuri, gândirea-i n-o înşală;
Poporul loc îi face tăcut şi umilit.
Zâmbirea lui deşteaptă, adâncă şi tăcută,
Privirea-i ce citeşte în suflete-omeneşti,
Şi mâna-i care poartă destinele lumeşti,
Cea grupă zdrenţuită în cale-i o salută.
Mărirea-i e în taină legată de aceşti.
Convins ca voi el este-n nălţimea-i solitară
Lipsită de iubire, cum că principiul rău,
Nedreptul şi minciuna al lumii duce frâu;
Istoria umană în veci se desfăşoară,
Povestea-i a ciocanului ce cade pe ilău.
Şi el — el vârful mândru al celor ce apasă —
Salută-n a lui cale pe-apărătorul mut.
De aţi lipsi din lume, voi cauza-ntunecoasă
De răsturnări măreţe, mărirea-i radioasă,
Cezarul, chiar Cezarul de mult ar fi căzut.
Cu ale voastre umbre nimica crezătoare,
Cu zâmbetu-vă rece, de milă părăsit,
Cu mintea de dreptate şi bine râzătoare,
Cu umbra voastră numai, puteri îngrozitoare,
La jugu-i el sileşte pe cei ce l-au urât.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Parisul arde-n valuri, furtuna-n el se scaldă,
Turnuri ca facle negre trăsnesc arzând în vânt —
Prin limbile de flăcări, ce-n valuri se frământ,
Răcnete, vuiet de-arme pătrund marea cea caldă,
Evul e un cadavru, Paris — al lui mormânt.
Pe stradele-ncruşite de flăcări orbitoare,
Suiţi pe baricade de bulgări de granit,
Se mişc batalioane a plebei proletare,
Cu cuşme frigiene şi arme lucitoare,
Şi clopote de-alarmă răsună răguşit.
Ca marmura de albe, ca ea nepăsătoare,
Prin aerul cel roşu, femei trec cu-arme-n braţ,
Cu păr bogat şi negru ce pe-umeri se coboară
Şi sânii lor acopăr — e ură şi turbare
În ochii lor cei negri, adânci şi desperaţi.
O! luptă-te-nvălită în pletele-ţi bogate,
Eroic este astăzi copilul cel pierdut!
Căci flamura cea roşă cu umbra-i de dreptate
Sfinţeşte-a ta viaţă de tină şi păcate;
Nu! nu eşti tu de vină, ci cei ce te-au vândut!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Scânteie marea lină, şi placele ei sure
Se mişc una pe alta ca pături de cristal
Prin lunce prăvălite; din tainica pădure
Apare luna mare câmpiilor azure,
Împlându-le cu ochiul ei mândru, triumfal.
Pe undele încete îşi mişcă legănate
Corăbii învechite scheletele de lemn;
Trecând încet ca umbre — ţin pânzele umflate
În faţa lunei, care prin ele-atunci străbate,
Şi-n roată de foc galben stă faţa-i ca un semn.
Pe maluri zdrumicate de aiurirea mării
Cezaru-ncă veghează la trunchiul cel plecat
Al salciei pletoase — şi-ntinse-a apei arii
În cercuri fulgerânde se pleacă lin suflării
A zefirului nopţii şi sună cadenţat.
Îi pare că prin aer în noaptea înstelată,
Călcând pe vârf de codri, pe-a apelor măriri,
Trecea cu barba albă — pe fruntea-ntunecată
Cununa cea de paie îi atârna uscată —
Moşneagul rege Lear.
Uimit privea Cezarul la umbra cea din nouri,
Prin creţi ai cărei stele lin tremurând transpar,
I se deschide-n minte tot sensul din tablouri
A vieţii sclipitoare... A popoarelor ecouri
Par glasuri ce îmbracă o lume de amar:
"În orice om o lume îşi face încercarea,
Bătrânul Demiurgos se opinteşte-n van;
În orice minte lumea îşi pune întrebarea
Din nou: de unde vine şi unde merge floarea
Dorinţelor obscure sădite în noian?
Al lumii-ntregul sâmbur, dorinţa-i şi mărirea,
În inima oricărui i-ascuns şi trăitor,
Zvârlire hazardată, cum pomu-n înflorire
În orice floare-ncearcă întreagă a sa fire,
Ci-n calea de-a da roade cele mai multe mor.
Astfel umana roadă în calea ei îngheaţă,
Se pietrifică unul în sclav, altu-mpărat,
Acoperind cu noime sărmana lui viaţă
Şi arătând la soare-a mizeriei lui faţă —
Faţa — căci înţelesul i-acelaşi la toţi dat.
În veci aceleaşi doruri mascate cu-altă haină,
Şi-n toată omenirea în veci acelaşi om —
În multe forme-apare a vieţii crudă taină,
Pe toţi ea îi înşală, la nime se distaină,
Dorinţi nemărginite plantând într-un atom.
Când ştii că visu-acesta cu moarte se sfârşeşte,
Că-n urmă-ţi rămân toate astfel cum sunt, de dregi
Oricât ai drege-n lume — atunci te oboseşte
Eterna alergare... ş-un gând te-ademeneşte:
Că vis al morţii-eterne e viaţa lumii-ntregi."
1874, 1 decembrie
ИМПЕРАТОР И ПРОЛЕТАРИЙ
/Перевод Н. Стефановича/
В таверне закопченной, где дым стоит клубами,
Где дня почти не видно сквозь грязное окно,
На лавках деревянных за длинными столами
Сидят угрюмо люди с суровыми глазами,—
То нищие плебеи, которым все равно.
Один сказал: «Считают, что все черно и грязно,
Лишь человек, как светоч, рассеивает тьму.
Но сам же он источник порока и соблазна,
А этот шар нечистый, вращающийся праздно,—
Его же достоянье, подвластное ему.
Что значит справедливость? Ведь это же ограда,
Хранящая богатых, их собственность и власть.
Вы можете погибнуть от мора и от глада,
Но вашими руками им рыть и строить надо,
И труд ваш непосильный спешат они украсть.
Ведь им нужны услады, улыбки, упоенья,
И солнечные Альпы, и неба бирюза.
В садах у них зимою цветущие растенья.
Они в пирах проводят свои ночные бденья,
А днем они смежают усталые глаза.
Для них и беззаконье — одна из привилегий,
Но вас они законом обуздывают всех,
Влачащих государства тяжелые телеги...
Когда ж они свершают военные набеги,—
То вашей кровью платят за каждый свой успех.
Вся эта пышность армий, вся эта слава флота,
Короны, что венчают седины королей,
Богатства, что таятся в подвалах у кого-то, —
Все это создается из мелких капель пота,
Стекающих по лицам измученных людей.
Религия, конечно, испытанный, удобный,
Уже на вас надетый, прилаженный хомут.
Им нужен раб смиренный, послушный и незлобный.
Ведь если б не надежда на светлый мир загробный —
О, кто бы согласился на этот адский труд?
Они в загробном мире сулят вознагражденье,
Расплату по заслугам и радость, но, увы,
В могиле ожидает вас вечное забвенье...
Напрасно в этой жизни хранили вы терпенье:
Там ничего не будет, ведь мертвые — мертвы.
Играют эти люди фальшивыми словами.
Они мечи вам дали и ждут, что вы, рубя,
Бросаясь, нападая, себя сразите сами,
Что встанете стеною за них же с их дворцами
И что войной пойдете вы сами на себя.
Зачем же быть рабами, спасая их безделье?
Зачем всего бояться и ничего не сметь?
Затем вы в этом мире живете еле-еле,
Когда у них богатство, и роскошь, и веселье,
Свободной нет минуты, чтоб даже умереть!
Взгляните, как вас много! Могучими руками
Могли бы вы по-братски всю землю поделить.
Но стен для них не стройте, где могут под замками
Они добро упрятать или покончить с вами,
Как только разгадают, что вы хотите жить.
Им хочется блаженством упиться до упаду.
Законы защищают всю мерзость их страстей,
И вот переступили они еще преграду:
Теперь они находят преступную усладу
В позоре ваших скромных, прекрасных дочерей.
Но что же в вашем сердце усталом и покорном?
Ужели слово «рабство» уже не жжет уста?
Что есть у вас? Неволя? Слеза на хлебе черном?
Обиженные дети на их пути позорном?
Одним — и рай, и радость, другим же — нищета.
Нет, не нужны законы лжецам и лицемерам!
Для вас их измышляют, для вас их создают,
Чтоб чахли вы покорно в своем закуте сером,
И делят наказанье по рангам и размерам,
И над последним нищим вершат неправый суд.
Скорее разгромите порядок злой и грешный,
Народы разделивший на слуг и на господ.
Мы знаем, что за гробом наступит мрак кромешный,
А здесь и жизнь, и солнце, и хлеб, и воздух вешний —
Так пусть их все получат, пусть каждый их возьмет.
Разбейте, растопчите красу античных статуй
И все изображенья холеной наготы.
Зачем о совершенстве вздыхать во тьме проклятой?
Иль девушки простые не платят страшной платой,
Стремясь освободиться от черной нищеты?
Разбейте же порядок жестокий и кровавый,
Роскошные чертоги и царственный дворец,
И замок белоснежный, и храм золотоглавый,
И пусть повсюду хлынут потоки жгучей лавы,
С камней следы позора смывая наконец.
Их гордость и богатство — да будет все разбито!
Снимите с жизни слезы, убожество и страх,
И золото, и пурпур, одежды из гранита,
И пусть она прозрачной, очищенной, омытой,
Как дух невоплощенный, останется в веках.
Постройте из развалин уверенно и смело,
Как бы «мементо мори», громады пирамид.
Пред вечностью бездонной, не знающей предела,
Пускай искусство душу раскроет, а не тело —
Продажное, нагое, утратившее стыд.
Скорей потоп и бурю! Ведь знаете вы сами,
Кому вы покорились в смирении своем.
Жестокие владыки сменились болтунами,
Безумные угрозы — трескучими словами.
Названья изменились, но зло осталось злом.
Очнетесь вы, как в сказке, в каком-то новом веке,
Где радость будет общей, где свет рассеет тьму,
Когда же пламя жизни погаснет в человеке,
Он, словно засыпая, свои опустит веки,
И смерть, как светлый ангел, приблизится к нему.
Расстаться с этой жизнью совсем нетрудно, зная,
Что дети остаются исполненные сил,
Что жизнь их ожидает среди земного рая,
И звонов колокольных замолкнет медь густая:
Оплакивать не надо того, кто все свершил.
Исчезнут и болезни, и беды, и напасти,
Природа обновится, исполнена щедрот;
У золота не будет его преступной власти,
И каждый выпьет кубок, в котором только счастье,
И сам же этот кубок спокойно разобьет».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В коляске едет Цезарь по набережной Сены.
Его от размышлений ничто не отвлечет —
Ни грохот экипажей, ни уличные сцены;
Теперь его раздумья сложны и неизменны,
И перед ним безмолвно склоняется народ.
Почти неуловимой улыбкой уст холодных
И взором напряженным, все видящим насквозь,
Рукой, держащей судьбы движений всенародных,
Приветствует он толпы раздетых и голодных;
Его величье с ними таинственно сплелось.
В его немом величье царит безмерный холод.
Он знает, что неправдой отравлены сердца,
Что зло непобедимо и мир навек расколот,
Что вновь на наковальню падет тяжелый молот
И этому не будет предела и конца.
И он, тиран и деспот для всякого вельможи,
Приветствует — не вас ли, начало всех начал?
Ведь вы — любых величий опора и подножье,
И всех завоеваний, и всех крушений тоже,
И Цезарь всемогущий без вас давно бы пал.
Лишь вашей грозной силой, лишь вашими тенями,
Усмешкой, проскользнувшей у ваших уст немых,
И разумом, что к правде стремится все упрямей,
Он всех обезоружил, он всех опутал вами —
И властно подавляет теперь врагов своих.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Париж объят пожаром. Пылают башни, зданья,
Как факелы, взметнулись огни горящих крыш,
Они летят по ветру, меняя очертанья,
И слышен лязг оружья, и вопли, и стенанья —
Так века труп тлетворный похоронил Париж.
Он был неузнаваем, пожаром озаренный.
И вот уже на глыбы гранитных баррикад
Идут в фригийских шапках плебеев батальоны,
И двинулся на битву народ вооруженный,
И медленно и глухо колокола гудят.
И женщины проходят безмолвными рядами
Сквозь огненную бурю с оружием в руках.
Их волосы на плечи спускаются волнами,
А ненависть и злоба угрюмыми огнями
Сверкает в их бездонных и сумрачных глазах.
Борись, густые кудри по ветру развевая!
Ты поднялась героем из страшной нищеты,
Не даром стягов алых склонилась тень святая,
Твой мрачный путь греховный внезапно осеняя...
Предатели виновны, но не виновна ты.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Блестит ночное море и кажется стеклянным.
Лишь волны, словно плиты, колеблются вокруг,
Спокойно исчезая за пологом туманным.
Луна своим сияньем, загадочным и странным,
Вставая из-за леса, все озарила вдруг.
А на волнах безмолвно качаются скелеты
Каких-то деревянных старинных кораблей.
Их паруса надуты, и мачты их воздеты,
И вот перед луною плывут их силуэты —
Луна для них, как знамя, они стремятся к ней.
На берегу пустынном в тени плакучей ивы
Задумавшийся Цезарь склонился на гранит.
А глади необъятной расходятся извивы,
И ветра налетают внезапные порывы,
И море, откликаясь, рокочет и звенит.
И вот по ночи звездной, топча лесов вершины,
По воздуху, по морю обходит спящий мир
Старик белобородый, бросая взор орлиный;
Венком из трав засохших увенчаны седины,—
То престарелый Лир!
Сквозь призрак проступало далеких звезд мерцанье;
И, словно отвечая на заданный вопрос,
Пред Цезарем раскрылось всей жизни содержанье,
И горестей народных унылое стенанье
В душе его, как эхо, тогда отозвалось;
«Вселенная вдохнула в людей свои стремленья,
И волю Демиурга все чувствуют в себе;
II в каждом человеке миры и поколенья
Хотят решить вопросы, которым нет решенья,—
О страсти вездесущей, о смысле и судьбе...
Таится в каждом сердце прообраз мирозданья,
Всех жизней бесконечных единое зерно.
Так дерево желает в порыве расцветанья,
Чтоб стали воплощеньем его существованья
Цветы, которым завтра погибнуть суждено.
Не так ли воплощенье любого человека
Решается игрою условий и причин?
Тут раб сформировался, здесь — царь, а там — калека»
Но жизнь во всех обличьях, от века и до века,
Всегда одна и та же, и смысл во всех один.
Во всех одни и те же безмерные желанья,
Меняются лишь формы, личины, имена,
Меняются покровы, черты и одеянья,
Но та же тайна жизни, которой нет названья,
Разбрасывает всюду желаний семена.
Но все прервется смертью, и ты, как дым, растаешь.
Бессильны все желанья, бесплодны все умы,
И что бы ты ни сделал, жизнь будет все такая ж...
II вот, опустошенный, ты с болью постигаешь,
Что вся планета наша — лишь греза вечной тьмы».
1870 —1874
ИМПЕРАТОР И ПРОЛЕТАРИЙ
/Перевод Ю. Кожевникова/
На скамьях деревянных, за длинными столами,
В таверне закопченной, откуда и дневного
Почти не видно света, где сыро, словно в яме,
Сидят, насупив брови, поникнув головами,
Скептические дети народа трудового.
Один сказал: — За что же считать истоком света
Должны мы человека, коль горем мир залит,
В нем нету искры божьей, в нем благородства нету,
Он — луч такой же грязный, как и сама планета
Земная, на которой живет он и царит.
Что значит справедливость? Имущий окружает
Богатство и величье законом, как стеной.
Присвоив блага жизни, он ими угнетает
Всех тех, кого к работе бессрочной принуждает,
Чтоб вновь владеть плодами их жизни трудовой!
Путь жизни богатеев лишь розами устелен,
Дни в ночи превращают, ночь превращают в день.
Нектар у них в бокалах, зимой — цветы и зелень,
Прохлада в Альпах летом, и день у них поделен:
То мир и наслаждения, то сладостная лень.
Для них не существует ни доблести, ни чести,
Но вам твердят о долге, чтоб силой ваших рук
Воз государства двигать, чтоб не стоял на месте,
Вести войну, что вспыхнет из-за богатств иль мести, —
ВАМ — смерть в бою кровавом, ИМ — славы трубный звук.
Неисчислимость армий и гордый флот могучий,
Надменные короны на главах королей,
Богатство толстосумов, награбленное кучей,
На бедный люд ложится бедою неминучей, —
Все выжато из пота трудящихся людей.
Религия — лишь фраза, которую когда-то
Придумали, чтоб ловко в ярме держать народ.
Не будь в душе надежды на щедрую расплату
За тяжкую работу, за нищенства заплаты,
Кто б стал теперь работать, как подневольный скот?
Вам разум заслонили мифическою тенью,
Заставив в рай поверить, где отдохнете вы.
Нет! Смерть с собой уносит и жизнь, и наслажденья,
И тем, кто в этой жизни терпел одни лишенья,
Ждать нечего за гробом: все мертвые — мертвы.
Опорой государству обман и фраза стали,
Естественный порядок, останется мечтой!
Чтоб роскошь и величье имущих охраняли,
Вручают вам оружье, чтоб вы в себя стреляли,
Ведь вас на вас самих же ведут они войной.
Зачем вам быть рабами у денег всемогущих,
Когда едва лишь кормит вас непосильный труд?
За что лишь вам болезни и смерть, а власть имущих
Ждет всюду роскошь, нега, как будто в райских кущах,
Они и жизнь покинуть минуты не найдут.
Неужто ж вы забыли свое число и силу? —
Вам ничего не стоит всю землю поделить
И впредь дворцов не строить, где б роскошь знать копила,
Ни тюрем, чтоб сажали вас заживо в могилу,
Когда хотите право на жизнь осуществить.
Законом оградили они свои восторги,
Для них нектар сладчайший плодов земли твоей
И девушек прекрасных, как на бесчестном торге,
За деньги покупают для утонченных оргий,
И старцы растлевают там ваших дочерей.
А вам-то что осталось? Вопрос, конечно, вздорный, —
Труды, чтоб множить роскошь патрона своего.
Ты, вечный раб, слезами посолишь хлеб свой черный,
Оставишь детям бедность и скользкий путь позорный.
Им — небо, вам — страданья, им — все. вам — ничего.
Закон не для хозяев, они свои желанья
Всегда исполнить могут, но вам узда — закон!
Определяет даже он меру наказанья,
Коль тянете вы руки, моля о подаянье, —
Простить вам вашу бедность и то не может он.
Разрушим же Порядок, жестокий, нечестивый,
Где каждый иль богатым, иль нищим должен быть!
Уж если и за гробом нет участи счастливой,
Так завладей при жизни той долей справедливой,
Во всем с другими равной, чтоб всем по-братски жить!
Античную Венеру спеши разбить скорее,
Порвать изображенья всех обнаженных тел —
Они душе внушают злосчастную идею
О совершенстве рода людского, тем вернее
Толкая дочь народа принять греха удел.
Смети все, что бывает для слабых душ отравой,
Укрытье преступлений — дворец и божий храм,
Все статуи тиранов — в огонь! Кипящей лавой
Пускай с гранита смоет и рабский след лукавый
Всех, кто вослед тирану валили по пятам.
Долой все проявленья богатства и гордыни!
Впредь золото и бархат пусть будут не в почет,
Пусть время слез, уродства и зависти пройдет
И жизнь, страстей лишившись, став просто сном отныне,
Средь вечности бескрайней спокойно потечет.
А мы из всех обломков воздвигнем пирамиды,
Пусть как memento mori в истории стоят;
Подобное искусство своим заставит видом
Постичь душою вечность, а вовсе не сильфиду,
Что, словно на продаже, косит лукавый взгляд.
Пускай поток все смоет, довольно мы терпели,
Мечтая, что возможно добра достичь добром.
Вотще... Волков свирепых сменили пустомели,
Не грубостью, а лестью своей достигнут цели, —
Хоть форма изменилась, но зло осталось злом.
Вам следует вернуться в те времена златые,
Которые известны по сказке голубой,
И разделить по чести все радости земные,
И смерть, что гасит жизни, как свечи восковые,
Предстанет, словно ангел с головкой золотой.
Умрет спокойно всякий, уверенный, что сыну
Счастливую оставил в грядущем колею,
И колокол не будет оплакивать кончину
Того, кто безнадежно не проклинал судьбину, —
Зачем рыдать над гробом, — раз прожил жизнь свою.
Исчезнут все болезни, та черная короста,
Что бедность и богатство сумели породить,
Расти на свете будет рожденное для роста,
И каждый, кубок выпив, его расколет просто,
Ведь смерть тогда наступит, когда уж нечем жить.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По набережной Сены в роскошном фаэтоне
Неспешно едет Цезарь, в раздумья погружен.
От дум не отвлекает колясок гром и звон.
Народ, сгибаясь молча в униженном поклоне,
Дорогу уступает, чтоб мог проехать он.
И мудрую улыбку, глубокую, немую,
И взгляд его, способный читать в сердцах людских,
И длань, в которой держит судьбу существ земных,
Лишь кучка оборванцев приветствует, ликуя.
Его величье втайне зависимо от них.
Как и они, он только себя на свете знает,
Навек любви лишенный, как символ всех невзгод,
Несправедливость с ложью лишь он в узде ведет;
История людская извечно повторяет
Рассказ про тяжкий молот, что наковальню бьет.
Он — Цезарь, всех гнетущих надменная вершина, —
Защитнику немому привет рукой послал.
Ведь не было бы в мире живой гилиотины,
Орудья низвержений, опоры властелина,
То Цезарь, даже Цезарь, давным-давно бы пал.
Но он, пугая тенью толпы, презревшей веру,
Чья наглая ухмылка внушать способна страх,
Чей разум добродетель отринул, как химеру,
Всего лишь тенью силы, таящей зло без меры,
Врагов заклятых может держать в своих руках.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Париж горит, как факел, пылают башни, зданья,
По городу гуляет огня смертельный шквал,
Вздымает ветер пламя и мчит за валом вал,.
Сквозь огненное море слышны стрельба, стенанья.
Век трупом стал, а трупу Париж могилой стал.
Средь узких переулков, пожаром ослепленных,
Воздвигнув баррикады из камня мостовой,
В фригийских красных шапках, с оружьем, под знамена
Народа трудового собрались батальоны,
И колокол набатный зовет их глухо в бой.
Как мрамор, белоснежны, как мрамор, равнодушны,
И женщины шагают с оружием в руках.
Им волосы на плечи волною непослушной
Текут, скрывая груди, — и ненавистью душной
Огонь восстанья пышет в отчаянных глазах.
С распущенной косою иди принять сраженье,
Ты ныне героиня, заблудшее дитя.
В огне кроваво-красном ты примешь освященье;
Искупит справедливость твое грехопаденье.
Не ты, а те виновны, кто продал вас, шутя!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Спокойно блещет море, серебряные блики,
Брильянтовые грани сверкают и блестят
В ночной дали; над лесом, таинственным и диким,
Луна большая всходит, с величием владыки
На синее пространство бросая гордый взгляд.
На мерной мертвой зыби качаются скелеты
Истлевших деревянных корветов и фелюг,
Они скользят, как тени, их паруса воздеты,
И светится сквозь ребра и рваные просветы
Повисший, словно символ, луны багровый круг.
По прихоти стихии изрезали заливы
Высокий берег. Цезарь один во тьме ночной
Присел на ствол согбенный плакучей старой ивы.
Внизу мерцает море, и ветерка порывы
Доносят мерный голос, звучащий как прибой.
Поверх вершин деревьев, над бездною морскою,
Как будто покидая навеки бренный мир,
Увенчан не короной, а высохшей травою,
С челом в морщинах резких, бредет, согбен судьбою,
Седобородый Лир.
Прозрачный призрак старца скользит по небосводу,
Сияющие звезды сквозь эту тень глядят,
И Цезарь постигает смысл жизни, сквозь невзгоды
Увидев блеск былого... Как голоса народов,
Звучит прибой, чьим шумом весь скорбный мир объят.
Мир в каждом человеке вновь терпит испытанье,
Вновь Демиург желает преодолеть тщету;
Один вопрос извечный встает в любом сознанье:
Откуда появился слепого притязанья
Цветок, куда уйдет он, попавший в пустоту?
Гордыня с притязаньем — вот сущему основа,
Что втайне незаметно в любой душе живет,
Но случай мечет жребий: все плотью стать готово,
В любом цветке растенье себя содержит снова,
Но из цветов не каждый преобразится в плод.
И люди точно так же — родятся, застывая:
Кто раб, кто царь — какая кому судьба дана.
Живет в ничтожной жизни всяк, роль свою играя,
Убогое обличье на солнце выставляя,
Обличье лишь, ведь сущность у всех всегда одна.
Всегда все те же страсти, одежда лишь иная,
В обличьях бесконечных все тот же человек,
В различных формах жизни сокрыта тайна злая —
Обманывая, манит, себя не раскрывая, —
И в атоме таится слепых страстей побег.
Когда ты твердо знаешь, что страсти и стремленья
Смерть оборвет нещадно, а после похорон
Мир все таким же будет, тогда в изнеможенье,
Погоней вечной загнан, ты шепчешь в утешенье:
«Жизнь на земле всего лишь бессмертной смерти сон»
1870 —1874
FĂT-FRUMOS DIN TEI
— Blanca, află că din leagăn
Domnul este al tău mire,
Căci născută eşti, copilă,
Din nevrednică iubire.
Mâini în schit la sfânta Ana
Vei găsi la cel din stele
Mângâierea vieţii tale,
Mântuirea feţei mele.
— Nu voi, tată, să usuce
Al meu suflet tânăr, vesel:
Eu iubesc vânatul, jocul;
Traiul lumii alţii lese-l.
Nu voi părul să mi-l taie,
Ce-mi ajunge la călcâie,
Să orbesc citind pe carte
În fum vânăt de tămâie.
— Ştiu mai bine ce-ţi prieşte,
Las' de-a lumii orice gând,
Mâini în zori de zi pleca-vom
Către schitul vechi şi sfânt.
Ea aude — plânge. Parcă
Îi venea să plece-n lume,
Dusă de pustie gânduri
Şi de-un dor fără de nume.
Şi plângând înfrână calul,
Calul ei cel alb ca neaua,
Îi netează mândra coamă
Şi plângând îi pune şeaua.
S-avântă pe el şi pleacă,
Păru-n vânturi, capu-n piept,
Nu se uită înainte-i,
Nu priveşte îndărăpt.
Pe cărări pierdute-n vale
Merge-n codri făr' de capăt,
Când a serei raze roşii
Asfinţind din ceruri scapăt.
Umbra-n codri ici şi colo
Fulgerează de lumine...
Ea trecea prin frunza-n freamăt
Şi prin murmur de albine;
În mijloc de codru-ajunse
Lângă teiul nalt şi vechi,
Unde-izvorul cel în vrajă
Sună dulce în urechi.
De murmur duios de ape
Ea trezită-atunci tresare,
Vede-un tânăr, ce alături
Pe-un cal negru stă călare.
Cu ochi mari la ea se uită,
Plini de vis, duioşi plutind,
Flori de tei în păru-i negru
Şi la şold un corn de-argint.
Şi-ncepu încet să sune,
Fermecat şi dureros —
Inima-i creştea de dorul
Al străinului frumos.
Părul lui i-atinge părul,
Şi atunci c-obrazul roş
Ea apleacă gene lunge
Peste ochii cuvioşi.
Iar pe buze-i trece-un zâmbet
Înecat, fermecător,
Care gur-abia-i deschide,
Cea uscată de amor.
Când cu totului răpită
Se-ndoi spre el din şele,
El înceată din cântare
Şi-i grăi cu grai de jele,
Ş-o cuprinde de călare —
Ea se apără c-o mână,
Însă totuşi lui se lasă,
Simte inima că-i plină.
Şi pe umărul lui cade
Al ei cap cu faţa-n sus;
Pe când caii pasc alături,
Ea-l privea cu suflet dus.
Numai murmurul cel dulce
Din izvorul fermecat
Asurzeşte melancolic
A lor suflet îmbătat.
Lun-atunci din codri iese,
Noaptea toată stă s-o vadă,
Zugrăveşte umbre negre
Pe câmp alb ca de zăpadă.
Şi mereu ea le lungeşte,
Şi urcând pe cer le mută,
Dar ei trec, se pierd în codri
Cu viaţa lor pierdută.
La castel în poartă calul
Stă a doua zi în spume,
Dar frumoasa lui stăpână
A rămas pierdută-n lume.
1875, 1 februarie
ФЭТ-ФРУМОС, СЫН ЛИПЫ
/Перевод Ю. Кожевникова/
— Бланка, дал обет я богу:
Быть тебе его невестой.
О, дитя, ведь ты родилась
От любви моей бесчестной.
Образ ангельский принявши,
Обретешь в нагорном месте
Для себя — успокоенье,
Для меня — спасенье чести.
— Мой отец, младую душу
Иссушать мне неохота,
Мне по нраву жизнь мирская,
Игры, танцы и охота.
Не хочу над книгой слепнуть
В голубом дыму кадильном,
Длинных кос моих лишившись
В пострижении насильном.
— Жизнь мирскую ты оставишь —
Буду верен я обетам:
В скит святой и древний завтра
Мы отправимся с рассветом.
Бланка внемлет — плачет. Словно
Нужно ей идти в изгнанье,
Исполняя долг бесплодный
Против воли и желанья.
Белоснежного выводит
Из конюшни скакуна,
И, рыдая, нежно гладит
Гриву пышную она.
Оседлала и помчалась,
Опустив главу на грудь,
Посмотреть вперед не смеет,
Не желает вспять взглянуть.
По тропинке вдоль долины
Мчится прямо в темный лес.
Солнце красное заходит,
Освещая край небес.
Падают лучи, как стрелы,
Пронизав густые тени.
Скачет конь сквозь ропот листьев
И пчелиное гуденье.
Посредине леса встал он
У высокой липы древней,
Где, журчанием чаруя,
Бьет прозрачный ключ волшебный.
Оглянулась, — видит Бланка —
Юный витязь рядом с нею,
Вороной скакун играет,
Выгибая круто шею.
Очи юноши сияют
Светом сбывшейся мечты,
Кудри черные венчают
Липы белые цветы.
Рог серебряный он поднял,
Зазвучала колдовская
Песнь, любовью к незнакомцу
Сердце девы наполняя.
Кудри черные коснулись
Золотых ее волос,
И стыдливые ресницы
Скрыли искры теплых слез.
Заструилася улыбка
Трепетным очарованьем,
Приоткрыв девичьи губы,
Иссушенные желаньем.
Чувству тайному покорна,
Из седла она склонилась,
И серебряная песня
Словом ласковым сменилась.
Обнял он ее рукою,
Ей бы нужно отстраниться,
Но душа повелевает
Безотчетно покориться.
Дева к юноше прильнула,
Скакуны пасутся рядом,
Запрокинув лик, взирает
На него влюбленным взглядом.
Своенравного потока
Зачарованное пенье
Тихой грустью заглушает
Двух сердец одно биенье.
Поднялась луна над лесом,
А вокруг поляны лунной
Ночь, рисуя тени, встала
Приглядеть за парой юной.
Тени ночи все длиннее,
Вот уж неба достигают,
И влюбленные средь леса
Незаметно исчезают.
Белый конь, покрытый пеной,
Встал у замка на рассвете,
А прекрасная хозяйка
Растворилась в белом свете.
1875, 1февраля
ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ – ЛИПОВЫЙ ЦВЕТ
/Перевод М. Зенкевича/
«Бланка, знай: Христу невестой
Стала ты со дня рожденья,
Ведь на божий свет явилась
Ты плодом грехопаденья.
Завтра в скит блаженной Анны
Ты монахинею вступишь
И молитвой неустанной
Грех и мой и свой искупишь».
«Ах, отец, да не постигнет
Дочь твою судьба такая.
Я люблю охоту, танцы,
Нравится мне жизнь мирская.
Не хочу я расставаться
С волосами золотыми,
Над молитвенником слепнуть
В душном темно-синем дыме».
«Дочь моя, от жизни грешной
Отрешись святым обетом,
Завтра в женский скит старинный
Мы отправимся с рассветом».
Бланка слушает и плачет,
Ах, часы свободы кратки,
От судьбы своей постылой
Ускакать бы без оглядки!
Плачет и коня-любимца
Белоснежного седлает,
Гладит по волнистой гриве.
Нежною рукой ласкает...
Вдруг, в седло вскочив, помчалась
По крутой тропинке в гору,
Понеслась, не оглянувшись,
Вдаль к синеющему бору.
По тропинкам в лес дремучий
Уносилась вглубь куда-то.
Вспыхнули вдали над тучей
Красные лучи заката.
Луч, как молния блистая,
Озаряет мрак тяжелый.
Шелестит листва густая,
И гудят лесные пчелы.
Вот и середина бора,
Здесь под липою волшебной
Заколдованный источник
Тихо бьет струей целебной.
Очарована журчаньем.
Видит Бланка,— что за диво! —
На коне, чернее ночи,
Рядом юноша красивый.
Темные глаза большие
Вспыхивают, словно пламя,
В черных волосах — цвет липы,
К рогу он приник губами.
Тихо всадник незнакомый
В рог серебряный свой дует,
Грустной, сладостной истомой
Сердце девушки волнует.
Кос ее коснулись кудри —
Или это только снится?
И в смущенье опустила
Бланка длинные ресницы.
Внемлет девушка с улыбкой,
Как играет рог, чаруя,
Губы чуть полуоткрыты,
Словно жаждут поцелуя.
К юноше она склонилась,
Зачарована чудесно,
И, оставив рог волшебный,
Вдруг запел он грустно песню.
А потом рукой воздушной
Обнял стан ее безмолвно.
Бланка юноше послушна,
Сердце нежной страстью полно.
В темные глаза любовно
Смотрит Бланка долгим взглядом,
Выпали из рук поводья,
Кони их пасутся рядом.
А ручей волшебный глуше
Льет серебряные струи,
Упоенные их души
Усыпляя и чаруя.
Поднялась луна над лесом
На туманном небосклоне,
Вырисовывая тени
Черные на светлом фоне.
Удлиняет их и движет,
И. по лунному веленью,
Тени тают, исчезают
В чаще, словно привиденья.
Утром в пене конь усталый
Прискакал к воротам замка,
По без всадницы — пропала,
Навсегда исчезла Бланка.
1875, 1 февраля
НЕТ, И В ИЕГОВУ НЕ ВЕРЮ...
/Перевод М. Зенкевича/
Нет, и в Иегову не верю,
Как и в Сакья Муни-Будду,
В жизнь, и в смерть, и в увяданье
Также верить я не буду.
Это все — воображенье,
Мне же, право, безразлично —
Буду ль вечно жить на свете
Иль исчезну в тьме безлично.
Это все — религий тайны,
Для ума непостижимо,
И о том не стоит думать,
Жизнь течет неудержимо.
И поэтому оставьте
Вы меня совсем в покое,—
Как хочу, я поступаю,
Вы же делайте другое.
Классиками не пленяйте,
Им я подражать не стану,
Чужд мне строгий стиль античный,
Я романтиком останусь!
1876
Я НЕ ВЕРЮ В ИЕГОВУ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Я не верю в Иегову
И ни в Шакьямуни Будду,
И ни жизни, и ни смерти
Слепо верить я не буду.
Все лишь сон, и нет различья
Между тем и этим светом —
То ли в вечности исчезнуть,
Жить ли вечно в мире этом.
Все святые эти тайны —
Болтовня о высшем смысле:
Ничего в подлунном мире
Изменить не могут мысли.
И поскольку им не верю,
То меня вы не учите!
Как хочу, я поступаю,
Вы творите, что хотите.
И античность с классицизмом
Не приравнивайте к чуду.
К ним обоим безразличен,
Я — романтик — был и буду.
1876
ОЧАРОВАНЬЕМ И ОТРАВОЙ…
/Перевод А. Корчагина/
Очарованьем и отравой
Ты наполняешь грудь мою,—
Ловлю лучи твоей улыбки,
Яд глаз твоих зеленых пью
Виновница моих страданий,
О них не знаешь ты совсем.
Могу сказать, как ты красива,
Но как люблю тебя — я нем.
1876
ОЧАРОВАНЬЕ И ОТРАВА...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Очарованье и отрава
Слились в одно в душе моей.
Твоей улыбкой очарован,
Отравлен синевой очей.
Ты не поймешь, когда душою
Я даже смерть принять готов, —
Сказать могу, как ты прекрасна,
Но как люблю я — нету слов.
1876
O, MAMĂ...
O, mamă, dulce mamă, din negură de vremi
Pe freamătul de frunze la tine tu mă chemi;
Deasupra criptei negre a sfântului mormânt
Se scutură salcâmii de toamnă şi de vânt,
Se bat încet din ramuri, îngână glasul tău...
Mereu se vor tot bate, tu vei dormi mereu.
Când voi muri, iubito, la creştet să nu-mi plângi;
Din teiul sfânt şi dulce o ramură să frângi,
La capul meu cu grijă tu ramura s-o-ngropi,
Asupra ei să cadă a ochilor tăi stropi;
Simţi-o-voi odată umbrind mormântul meu...
Mereu va creşte umbra-i, eu voi dormi mereu.
Iar dacă împreună va fi ca să murim,
Să nu ne ducă-n triste zidiri de ţintirim,
Mormântul să ni-l sape la margine de râu,
Ne pună-n încăperea aceluiaşi sicriu;
De-a pururea aproape vei fi de sânul meu...
Mereu va plânge apa, noi vom dormi mereu.
1876
О МАМА
/Перевод Ю. Кожевникова/
О мама дорогая, из тьмы времен глухой
Шуршаньем листьев желтых зовешь меня с собой:
Над скорбною могилой, над черным камнем плит
Акации склонились и ветер шелестит.
Среди ветвей твой голос мне слышится опять...
Звучать он будет вечно, ты вечно будешь спать.
Когда умру, подруга, у гроба слез не лей —
Сломай ты лучше ветку у липы попышней.
Вкопай над изголовьем заботливой рукой
И окропи ту ветку горючею слезой;
И липа станет тенью могилу укрывать...
Расти той тени вечно, я вечно буду спать.
Но коль умрем с тобою в один и тот же час,
Среди печальных склепов пусть не хоронят нас,
Пусть выроют могилу на берегу крутом
И в гроб один положат с тобою нас вдвоем:
Уже навек прижмешься к моей груди опять...
Реке лить слезы вечно, мы вечно будем спать.
1876
О, МАМА!..
/Перевод Э. Александровой/
О мама! Из печальной обители своей
Зовешь меня дыханием и трепетом ветвей.
На темную могилу, где приютилась ты,
Акации роняют увядшие цветы.
В их шелесте твой голос мне слышится опять...
Так шелестеть им вечно, тебе же — вечно спать.
Любимая, когда покину я этот свет,
Над прахом безответным не надо плакать, нет!
У моего надгробья лозинку посади, —
Ее кропить слезами под вечер приходи.
И скоро надо мною начнет листва шептать...
Жизнь будет вечно юной, я буду вечно спать.
Но коль судьба уйти нам в один и тот же час,
В одном гробу, родная, пускай схоронят нас;
Пускай нас закопают на берегу речном,
Где волны грустно плещут в безмолвии ночном;
Так будем близко, близко, блаженно мы лежать...
Пусть волны вечно плачут, мы будем вечно спать.
1880
CRĂIASA DIN POVEŞTI
Neguri albe, strălucite
Naşte luna argintie,
Ea le scoate peste ape,
Le întinde pe câmpie;
S-adun flori în şezătoare
De painjen tort să rumpă,
Şi anină-n haina nopţii
Boabe mari de piatră scumpă.
Lângă lac, pe care norii
Au urzit o umbră fină,
Ruptă de mişcări de valuri
Ca de bulgări de lumină,
Dându-şi trestia-ntr-o parte,
Stă copila lin plecată,
Trandafiri aruncă roşii
Peste unda fermecată.
Ca să vad-un chip, se uită
Cum aleargă apa-n cercuri,
Căci vrăjit de mult e lacul
De-un cuvânt al sfintei Miercuri;
Ca să iasă chipu-n faţă,
Trandafiri aruncă tineri,
Căci vrăjiţi sunt trandafirii
De-un cuvânt al sfintei Vineri.
Ea se uită... Păru-i galben,
Faţa ei lucesc în lună,
Iar în ochii ei albaştri
Toate basmele s-adună.
1876
СКАЗОЧНАЯ КОРОЛЕВА
/Перевод Ю. Нейман/
Серебрясь, луна рождает
Белоструйные туманы,
И они плывут над полем,
И светлы и легкотканны.
А цветы на посиделках
Рвут обрывки сети черной,
На одежды ночи нижут
Самоцветов ярких зерна.
Над озерной тихой гладью,
Тенью облачной одетой,
Где колышутся, сменяясь,
Струи мрака, струи света,
Отводя камыш рукою,
Девушка стоит безмолвно,
Красные бросает розы
В зачарованные волны.
Чтобы вызвать чей-то образ,
Наклонилась над водою:
Ведь закляты эти воды
С давних пор святой Средою.
Розы девушка бросает,
Чтобы тень явилась чья-то:
Ведь издревле эти розы
Пятницей святой закляты.
Смотрит... Золотятся косы
В лунном трепетном сиянье,
В голубых глазах мерцают
Все легенды, все сказанья.
1876
СКАЗОЧНАЯ КОРОЛЕВА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Ткет луна из тонких нитей
Серебристые туманы,
Ими воды покрывает,
Расстилает на поляны.
А цветы на посиделках
По канве из паутины
На покровы ночи нижут
Изумруды и рубины.
Чаша озера укрыта
Облаков нависших тенью,
Вязь которой разрывают
Всплески лунного свеченья.
Камыши раздвинув, дева
Над водой главу склоняет,
В зачарованные воды
Розы красные бросает.
Видеть суженого можно,
Если гладь пойдет кругами
В озере, завороженном
Пресвятой Среды словами.
Потому-то и кидает
Дева в воду, замирая,
Розы, что околдовала
Словом Пятница святая.
Смотрит в воду... Блещут косы
И лицо при лунном свете, —
В голубых глазах сияют
Сказки — все, что есть на свете.
1876
DORINŢA
Vino-n codru la izvorul
Care tremură pe prund,
Unde prispa cea de brazde
Crengi plecate o ascund.
Şi în braţele-mi întinse
Să alergi, pe piept să-mi cazi,
Să-ţi desprind din creştet vălul,
Să-l ridic de pe obraz.
Pe genunchii mei şedea-vei,
Vom fi singuri-singurei,
Iar în păr înfiorate
Or să-ţi cadă flori de tei.
Fruntea albă-n părul galben
Pe-al meu braţ încet s-o culci,
Lăsând pradă gurii mele
Ale tale buze dulci...
Vom visa un vis ferice,
Îngâna-ne-vor c-un cânt
Singuratece izvoare,
Blânda batere de vânt;
Adormind de armonia
Codrului bătut de gânduri,
Flori de tei deasupra noastră
Or să cadă rânduri-rânduri.
ЖЕЛАНИЕ
/Перевод Ю. Нейман/
К ручейку, что чуть трепещет,
В лес ко мне приди скорей,
На заветную поляну,
В темной зелени ветвей.
Поспеши ко мне в объятья,
Упади на грудь опять,
Чтобы легкой ткани дымку
С твоего лица убрать.
У ручья, в душистой чаще,
Сладко будет нам одним,
Здесь тебя осыплют липы
Цветом трепетным своим.
Златокудрую головку
Низко-низко наклоня,
Только розовые губы
Ты оставишь для меня...
Нам приснится сон счастливый;
Дуновенье ветерка
Переливы тихой песни
Донесет издалека.
И опять, под песню леса,
Мы притихнем, засыпая.
Станут нас баюкать липы,
Легким цветом осыпая.
1876
ЖЕЛАНИЕ
/Перевод А. Корчагина/
В лес приди — туда, где тихо
С галькой шепчется ручей,
Где ковер из трав душистых
Скрыт под зеленью ветвей.
Ждут тебя любви объятья,
Внемли зову моему!
С твоего лица при встрече
Я вуаль приподниму.
В трепетном уединенье
Сядем рядом — я и ты,
Упадут к тебе на косы
Липы нежные цветы.
Аромат цветов вдыхая,
Чуть склоню твой легкий стан..
Миг — и жадными губами
К сладким я прильну устам.
Мы увидим сон счастливый, —
Будет петь любовь, и ей
Будут вторить птичий гомон,
Ветерок, лесной ручей.
Песню радости услышит
Лес, в дремоту погружен,
И меня с тобой цветами
В час любви осыплет он.
1876
ПОД КРЫЛО ГОЛОВКУ СПРЯТАВ...
Под крыло головку спрятав,
Сном голубка почивает,
В лунном свете оперенье
Перламутром отливает.
В небе высыпали звезды
И на мир глядят, мигая.
Ночь безмолвна. Только гальку
Шевелит волна речная.
1876
ОПЕРЕНИЕ ГОЛУБКИ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Оперение голубки
Перламутром отливает.
Под крыло головку спрятав,
Птичка в чаще засыпает.
Тишина. Пронизан воздух
Звезд неяркими лучами.
Ночь безмолвна, — и трепещет
Только речка меж камнями.
1876
CĂLIN
Gazel
Toamna frunzele colindă,
Sun-un grier sub o grindă,
Vântul jalnic bate-n geamuri
Cu o mână tremurândă,
Iară tu la gura sobei
Stai ca somnul să te prindă.
Ce tresari din vis deodată?
Tu auzi păşind în tindă –
E iubitul care vine
De mijloc să te cuprindă
Şi în faţa ta frumoasă
O să ţie o oglindă,
Să te vezi pe tine însăţi
Visătoare, surâzândă.
I
Pe un deal răsare luna, ca o vatră de jăratic,
Rumenind străvechii codri şi castelul singuratic
Ş-ale râurilor ape, ce sclipesc fugind în ropot —
De departe-n văi coboară tânguiosul glas de clopot;
Pe deasupra de prăpăstii sunt zidiri de cetăţuie,
Acăţat de pietre sure un voinic cu greu le suie;
Aşezând genunchi şi mână când pe-un colţ, când pe alt colţ,
Au ajuns să rupă gratii ruginite-a unei bolţi
Şi pe-a degetelor vârfuri în ietacul tăinuit
Intră — unde zidul negru într-un arc a-ncremenit.
Ci prin flori întreţesute, printre gratii luna moale
Sfiicioasă şi smerită şi-au vărsat razele sale;
Unde-ajung par văruite zid, podele, ca de cridă,
Pe-unde nu — părea că umbra cu cărbune-i zugrăvită.
Iar de sus pân-în podele un painjen prins de vrajă
A ţesut subţire pânză străvezie ca o mreajă;
Tremurând ea licureşte şi se pare a se rumpe,
Încărcată de o bură, de un colb de pietre scumpe.
După pânza de painjen doarme fata de-mpărat;
Înecată de lumină e întinsă în crivat.
Al ei chip se zugrăveşte plin şi alb: cu ochiu-l măsuri
Prin uşoară-nvineţire a subţirilor mătăsuri;
Ici şi colo a ei haină s-a desprins din sponci ş-arată
Trupul alb în goliciunea-i, curăţia ei de fată.
Răsfiratul păr de aur peste perini se-mprăştie,
Tâmpla bate liniştită ca o umbră viorie,
Şi sprâncenele arcate fruntea albă i-o încheie,
Cu o singură trăsură măiestrit le încondeie;
Sub pleoapele închise globii ochilor se bat,
Braţul ei atârnă leneş peste marginea de pat;
De a vârstei ei căldură fragii sânului se coc,
A ei gură-i descleştată de-a suflării sale foc,
Ea zâmbind îşi mişcă dulce a ei buze mici, subţiri;
Iar pe patu-i şi la capu-i presuraţi-s trandafiri.
Iar voinicul s-apropie şi cu mâna sa el rumpe
Pânza cea acoperită de un colb de pietre scumpe:
A frumseţii haruri goale ce simţirile-i adapă,
Încăperile gândirii mai nu pot să le încapă.
El în braţe prinde fata, peste faţă i se-nclină,
Pune gura lui fierbinte pe-a ei buze ce suspină,
Şi inelul scump i-l scoate de pe degetul cel mic —
Ş-apoi pleacă iar în lume năzdrăvanul cel voinic.
II
Ea a doua zi se miră cum de firele sunt rupte,
Şi-n oglind-ale ei buze vede vinete şi supte —
Ea zâmbind şi trist se uită, şopoteşte blând din gură:
— Zburător cu negre plete, vin' la noapte de mă fură.
III
Fiecine cum i-e vrerea, despre fete samă deie-şi —
Dar ea seamănă celora îndrăgiţi de singuri ei-şi.
Şi Narcis văzându-şi faţa în oglinda sa, izvorul,
Singur fuse îndrăgitul, singur el îndrăgitorul.
Şi de s-ar putea pe dânsa cineva ca să o prindă,
Când cu ochii mari, sălbateci se priveşte în oglindă,
Subţiindu-şi gura mică şi chemându-se pe nume
Şi fiindu-şi sie dragă cum nu-i este nime-n lume,
Atunci el cu o privire nălucirea i-ar discoasă
Cum că ea — frumoasa fată — a ghicit că e frumoasă.
Idol tu! răpire minţii! cu ochi mari şi părul des,
Pentr-o inimă fecioară mândru idol ţi-ai ales!
Ce şopteşte ea în taină când priveşte cu mirare
Al ei chip gingaş şi tânăr, de la cap pân' la picioare?
"Vis frumos avut-am noaptea. A venit un zburător
Şi strângându-l tare-n braţe, era mai ca să-l omor...
Şi de-aceea când mă caut în peretele de-oglinzi,
Singurică-n cămăruţă braţe albe eu întinz
Şi mă-mbrac în părul galben, ca în strai uşor ţesut,
Şi zărind rotundu-mi umăr mai că-mi vine să-l sărut.
Şi atunci de sfiiciune mi-iese sângele-n obraz —
Cum nu vine zburătorul ca la pieptul lui să caz?
Dacă boiul mi-l înmlădiiu, dacă ochii mei îmi plac,
E temeiul că acestea fericit pe el îl fac.
Şi mi-s dragă mie însămi pentru că-i sunt dragă lui —
Gură tu! învaţă minte, nu mă spune nimărui,
Nici chiar lui, când vine noaptea lângă patul meu tiptil,
Doritor ca o femeie şi viclean ca un copil!"
IV
Astfel vine-n toată noatea zburător la al ei pat.
Se trezi din somn deodată de sărutu-i fermecat;
Şi atuncea când spre uşă el se-ntoarce ca să fugă,
Ea-l opreşte-n loc cu ochii şi c-o mult smerită rugă:
— O, rămâi, rămâi la mine, tu, cu viers duios de foc,
Zburător cu plete negre, umbră fără de noroc
Şi nu crede că în lume, singurel şi rătăcit,
Nu-i găsi un suflet tânăr ce de tine-i îngrădit.
O, tu umbră pieritoare, cu adâncii, triştii ochi,
Dulci-s ochii umbrei tale — nu le fie de diochi!
El s-aşează lângă dânsa şi o prinde de mijloc,
Ea şopteşte vorbe arse de al buzelor ei foc:
— O, şopteşte-mi — zice dânsul — tu cu ochii plini d-eres
Dulci cuvinte ne'nţelese, însă pline de-nţeles.
Al vieţii vis de aur ca un fulger, ca o clipă-i,
Şi-l visez, când cu-a mea mână al tău braţ rotund îl pipăi,
Când pui capul tu pe pieptu-mi şi bătăile îi numeri,
Când sărut cu-mpătimire ai tăi albi şi netezi umeri
Şi când sorb al tău răsuflet în suflarea vieţii mele
Şi când inima ne creşte de un dor, de-o dulce jele;
Când pierdută razimi fruntea de-arzătorul meu obraz,
Părul tău bălai şi moale de mi-l legi după grumaz,
Ochii tăi pe jumătate de-i închizi, mi-ntinzi o gură,
Fericit mă simt atuncea cu asupra de măsură.
Tu!!... nu vezi... nu-ţi aflu nume... Limba-n gură mi se leagă
Şi nu pot să-ţi spun odată cât — ah! cât îmi eşti de dragă!
Ei şoptesc, multe şi-ar spune şi nu ştiu de-unde să-nceapă,
Căci pe rând şi-astupă gura când cu gura se adapă;
Unu-n braţele altuia, tremurând ei se sărută,
Numai ochiul e vorbareţ, iară limba lor e mută,
Ea-şi acopere cu mâna faţa roşă de sfială,
Ochii-n lacrimi şi-i ascunde într-un păr ca de peteală.
V
S-au făcut ca ceara albă faţa roşă ca un măr,
Şi atâta de subţire, să o tai c-un fir de păr.
Şi cosiţa ta bălaie o aduni la ochi plângând,
Inimă făr' de nădejde, suflete bătut de gând.
Toată ziua la fereastră, suspinând, nu spui nimică,
Ridicând a tale gene, al tău suflet se ridică;
Urmărind pe ceruri limpezi cum pluteşte-o ciocârlie,
Tu ai vrea să spui să ducă către dânsul o solie,
Dar ea zboară... tu cu ochiul plutitor şi-ntunecos
Stai cu buze discleştate de un tremur dureros.
Nu-ţi mai scurge ochii tineri, dulcii cerului fiaştri.
Nu uita că-n lacrimi este taina ochilor albaştri.
Stele rare din tărie cad ca picuri de argint,
Şi seninul cer albastru mândru lacrimile-l prind;
Dar dacă ar cădea toate, el rămâne trist şi gol,
N-ai putea să faci cu ochii înălţimilor ocol —
Noaptea stelelor, a lunei, a oglinzilor de râu
Nu-i ca noaptea cea mocnită şi pustie din sicriu;
Şi din când în când vărsate, mândru lacrimile-ţi şed,
Dar de seci întreg izvorul, atunci cum o să te văd?
Prin ei curge rumenirea, mândră, ca de trandafiri,
Şi zăpada viorie din obrajii tăi subţiri —
Apoi noaptea lor albastră, a lor dulce vecinicie,
Ce uşor se mistuieşte prin plânsorile pustie...
Cine e nerod să ardă în cărbuni smarandul rar
Ş-a lui vecinică lucire s-o strivească în zadar?
Tu-ţi arzi ochii şi frumseţa... Dulce noaptea lor se stinge,
Şi nici ştii ce pierde lumea. Nu mai plânge, nu mai plânge!
VI
O, tu crai cu barba-n noduri ca şi câlţii când nu-i perii,
Tu în cap nu ai grăunţe, numai pleavă şi puzderii.
Bine-ţi pare să fii singur, crai bătrân fără de minţi,
Să oftezi dup-a ta fată, cu ciubucul între dinţi?
Să te primbli şi să numeri scânduri albe în cerdac?
Mult bogat ai fost odată, mult rămas-ai tu sărac!
Alungat-o-ai pe dânsa, ca departe de părinţi
În coliba împistrită ea să nasc-un pui de prinţ.
În zadar ca s-o mai cate tu trimiţi în lume crainic,
Nimeni n-a afla locaşul unde ea s-ascunde tainic.
VII
Sură-i sara cea de toamnă; de pe lacuri apa sură
Înfunda mişcarea-i creaţă între stuf la iezătură;
Iar pădurea lin suspină şi prin frunzele uscate
Rânduri, rânduri trece-un freamăt, ce le scutură pe toate.
De când codrul, dragul codru, troienindu-şi frunza toată,
Îşi deschide-a lui adâncuri, faţa lunei să le bată,
Tristă-i firea, iară vântul sperios vo creangă farmă —
Singuratece izvoare fac cu valurile larmă.
Pe potica dinspre codri cine oare se coboară?
Un voinic cu ochi de vultur lunga vale o măsoară.
Şapte ani de când plecat-ai, zburător cu negre plete,
Ş-ai uitat de soarta mândrei, iubitoarei tale fete!
Şi pe câmpul gol el vede un copil umblând desculţ
Şi cercând ca să adune într-un cârd bobocii mulţi.
— Bună vreme, măi băiete! — Mulţumim, voinic străin!
— Cum te cheamă, măi copile? — Ca pe tată-meu — Călin;
Mama-mi spune câteodată, de-o întreb: a cui-s, mamă?
"Zburătoru-ţi este tată şi pe el Călin îl cheamă."
Când l-aude, numai dânsul îşi ştia inima lui,
Căci copilul cu bobocii era chiar copilul lui.
Atunci intră în colibă şi pe capătu-unei laiţi,
Lumina cu mucul negru într-un hârb un roş opaiţ;
Se coceau pe vatra sură două turte în cenuşă,
Un papuc e sub o grindă, iară altul după uşă;
Hârâită, noduroasă, stă în colb râşniţa veche,
În cotlon torcea motanul, pieptănându-şi o ureche;
Sub icoana afumată unui sfânt cu comănac
Arde-n candel-o lumină cât un sâmbure de mac;
Pe-a icoanei policioară, busuioc şi mint-uscată
Umplu casa-ntunecoasă de-o mireasmă pipărată;
Pe cuptiorul uns cu humă şi pe coşcovii pereţi
Zugrăvit-au c-un cărbune copilaşul cel isteţ
Purceluşi cu coada sfredel şi cu beţe-n loc de labă,
Cum mai bine i se şede unui purceluş de treabă.
O beşică-n loc de sticlă e întinsă-n ferestruie
Printre care trece-o dungă mohorâtă şi gălbuie.
Pe un pat de scânduri goale doarme tânăra nevastă
În mocnitul întuneric şi cu faţa spre fereastă.
El s-aşează lângă dânsa, fruntea ei o netezeşte,
O desmiardă cu durere, suspinând o drăgosteşte,
Pleacă gura la ureche-i, blând pe nume el o cheamă,
Ea ridică somnoroasă lunga genelor maramă,
Spăriet la el se uită... i se pare că visează,
Ar zâmbi şi nu se-ncrede, ar răcni şi nu cutează.
El din patu-i o ridică şi pe pieptul lui şi-o pune,
Inima-i zvâcneşte tare, viaţa-i parcă se răpune.
Ea se uită, se tot uită, un cuvânt măcar nu spune,
Râde doar cu ochii-n lacrimi, spărietă de-o minune,
Ş-apoi îi suceşte părul pe-al ei deget alb, subţire,
Îşi ascunde faţa roşă l-a lui piept duios de mire.
El ştergarul i-l desprinde şi-l împinge lin la vale,
Drept în creştet o sărută pe-al ei păr de aur moale
Şi bărbia i-o ridică, s-uită-n ochii-i plini de apă,
Şi pe rând şi-astupă gura, când cu gura se adapă.
VIII
De treci codri de aramă, de departe vezi albind
Ş-auzi mândra glăsuire a pădurii de argint.
Acolo, lângă izvoară, iarba pare de omăt,
Flori albastre tremur ude în văzduhul tămâiet;
Pare că şi trunchii vecinici poartă suflete sub coajă,
Ce suspină printre ramuri cu a glasului lor vrajă.
Iar prin mândrul întuneric al pădurii de argint
Vezi izvoare zdrumicate peste pietre licurind;
Ele trec cu harnici unde şi suspină-n flori molatic,
Când coboară-n ropot dulce din tăpşanul prăvălatic,
Ele sar în bulgări fluizi peste prundul din răstoace,
În cuibar rotind de ape, peste care luna zace.
Mii de fluturi mici albaştri, mii de roiuri de albine
Curg în râuri sclipitoare peste flori de miere pline,
Umplu aerul văratic de mireasmă şi răcoare
A popoarelor de muşte sărbători murmuitoare.
Lângă lacul care-n tremur somnoros şi lin se bate,
Vezi o masă mare-ntinsă cu făclii prea luminate,
Căci din patru părţi a lumii împăraţi şi-mpărătese
Au venit ca să serbeze nunta gingaşei mirese;
Feţi-frumoşi cu păr de aur, zmei cu solzii de oţele,
Cititorii cei de zodii şi şăgalnicul Pepele.
Iată craiul, socru-mare, rezemat în jilţ cu spată,
El pe capu-i poartă mitră şi-i cu barba pieptănată;
Ţapăn, drept, cu schiptru-n mână, şede-n perine de puf
Şi cu crengi îl apăr pagii de muscuţe şi zăduf...
Acum iată că din codru şi Călin mirele iese,
Care ţine-n a lui mână mâna gingaşei mirese.
Îi foşnea uscat pe frunze poala lungă-a albei rochii,
Faţa-i roşie ca mărul, de noroc i-s umezi ochii;
La pământ mai că ajunge al ei păr de aur moale,
Care-i cade peste braţe, peste umerele goale.
Astfel vine mlădioasă, trupul ei frumos îl poartă.
Flori albastre are-n păru-i şi o stea în frunte poartă,
Socrul roagă-n capul mesei să poftească să se pună
Nunul mare, mândrul soare, şi pe nună, mândra lună.
Şi s-aşează toţi la masă, cum li-s anii, cum li-i rangul,
Lin vioarele răsună, iară cobza ţine hangul.
Dar ce zgomot se aude? Bâzâit ca de albine?
Toţi se uită cu mirare şi nu ştiu de unde vine,
Până văd păinjenişul între tufe ca un pod,
Peste care trece-n zgomot o mulţime de norod.
Trec furnici ducând în gură de făină marii saci,
Ca să coacă pentru nuntă şi plăcinte, şi colaci;
Şi albinele-aduc miere, aduc colb mărunt de aur,
Ca cercei din el să facă cariul, care-i meşter faur.
Iată vine nunta-ntreagă — vornicel e-un grierel,
Îi sar purici înainte cu potcoave de oţel;
În veşmânt de catifele, un bondar rotund în pântec
Somnoros pe nas ca popii glăsuieşte-ncet un cântec;
O cojiţă de alună trag locuste, podu-l scutur,
Cu musteaţa răsucită şede-n ea un mire flutur;
Fluturi mulţi, de multe neamuri, vin în urma lui un lanţ,
Toţi cu inime uşoare, toţi şăgalnici şi berbanţi.
Vin ţânţarii lăutarii, gândăceii, cărăbuşii,
Iar mireasa viorică i-aştepta-ndărătul uşii.
Şi pe masa-mpărătească sare-un greier, crainic sprinten,
Ridicat în două labe, s-a-nchinat bătând din pinten;
El tuşeşte, îşi încheie haina plină de şireturi:
— Să iertaţi, boieri, ca nunta s-o pornim şi noi alături.
1876, 1 noiembrie
КЭЛИН
(Страницы сказки)
/Перевод Н. Вержейской/
Г а з е л ь
Бродит осень в роще хилой,
Верещит сверчок унылый,
В окна бьет тоскливый ветер,
Ты у печки ждешь остылой,
Чтобы тихо к изголовью
Сон спустился легкокрылый.
Что ты вздрогнула нежданно?
По сеням идет твой милый.
Он обнимет стан твой стройный
С нежной страстью, с юной силой.
Милый зеркало достанет,
Чтоб оно твой лик явило,
Чтоб оно твою улыбку
И мечты отобразило...
1
Месяц красный, как жаровня с раскаленными углями,
Озаряет лес и замок, вознесенный над холмами,
И потоков бурных воды, ниспадающие с круч;
На безжизненные скалы он бросает яркий луч:
Крепостные стены встали, на утесы опираясь,
И смельчак скользит над бездной, по отвесу вверх взбираясь.
Он цепляется за камни, он по выступам ползет,
Наконец, окна достигнув, он ломает переплет,
Проникает в амбразуру и неслышною стопою
Пробирается тихонько к потаенному покою.
Сквозь решетки узких окон светит кроткая луна,
Как в цветах переплетенных, в них запуталась она.
И куда лучи проникнут, там полы белее мела,
А в углах, где их не видно, сажа темени осела.
Ткань, прозрачней паутины чудодея-паука,
Вся блестя и колыхаясь, словно льется с потолка.
Ткань готова оборваться, пасть под тяжестью бессчетных
Переливчатых каменьев, самоцветов искрометных.
Там, за пологом, принцесса, в бликах ласковой луны,
На высоком, пышном ложе видит радужные сны.
То, что лик ее округлый, как заря, лучист и светел,
Сквозь струящиеся ткани мигом юноша заметил.
Непослушная застежка расстегнулась над плечом,
Тело девушки сияет в целомудрии своем.
Золотые кудри смело разметались по подушкам,
Голубою тенью жилки от висков сбегают к ушкам,
А на лбу точеном брови изгибаются дугой,
Их природа начертала неповторною чертой.
И ресницы чуть трепещут, как густые опахала,
И рука ее повисла так беспомощно, устало.
Жаром юности тревожной грудь принцессы налита,
Чуть дыханье приоткрыло непорочные уста,
Несравненная улыбка шевелит их еле-еле,
И рассыпанные розы увядают на постели.
Он срывает тонкий полог, к ложу быстро подойдя,
И слетают на пол брызги самоцветного дождя.
Он глазам своим не верит, он исполнен восхищенья:
Непостижна прелесть девы и очам воображенья.
Над красавицей склонившись и, себя не помня сам,
Припадает он губами к свежим девственным губам,
А потом кольцо снимает с указательного пальца
И... внезапно исчезает... Поищи теперь скитальца!
II
А наутро с изумленьем видит юная принцесса,
Что ее бескровны губы и... оборвана завеса...
Дева думает: «О, радость! Может быть, вчера ко мне
Збурэтор являлся смуглый, чтоб умчать меня во сне?»
III
Пусть о девах каждый судит благосклонно или злобно,
Но красавица Нарциссу сразу сделалась подобна:
Увидав в зеркальной глади облик, влагой отраженный,
Он пред ним застыл навеки и стоит завороженный.
И любой, кто в это время королевну ни застал бы,
Кто врасплох пред зеркалами вдруг ее ни увидал бы,
Тот не мог бы не заметить, как она, собой любуясь,
Глаз от стекол не отводит, и смущаясь, и волнуясь.
Тот бы понял, что случилось, и вздохнул бы — как ни странно:
Дева юная постигла красоту свою нежданно, —
Образ вдруг пред ней представший, отраженный зеркалами,
Со снопом волос лучистых и с бездонными глазами.
Созерцая совершенство ослепительного тела,
Королевна молодая вспоминает то и дело:
«Я не знаю явь ли это, сон приснился ли чудесный,
Но входил ко мне красавец чернокудрый, неизвестный.
И с тех пор, о нем тоскуя, и с тех пор, томясь в разлуке,
Я к пришельцу простираю умоляющие руки.
То горюя, то внимая зову сладостной надежды,
В волоса я одеваюсь, как в роскошные одежды.
От любви, от ожиданья розовее стал румянец...
Почему же не приходит снова милый чужестранец?
Изгибая стан свой стройный, я пред зеркалом танцую...
Разве где-нибудь найдет он краше девушку другую?
Я люблю себя за то лишь, что меня любить он может.
О мой рот! Смотри — не выдай то, что помыслы тревожит.
Пусть никто о том не знает, даже он, мой друг любимый,
Он, ко мне в покой вступивший силой чар непостижимой».
IV
Еженощно приходил он в час всеобщего молчанья,
И принцесса просыпалась от горячего лобзанья.
Дева юношу однажды удержала у себя,
Поглядев в глаза с мольбою, начала шептать любя:
— Нет! Останешься со мною ты, доныне чуждый счастью.
Я стремлюсь к тебе всем сердцем, и полна я нежной страстью.
Ты не думай, что на свете нет души тебе родной,
Что бродить ты вечно должен тенью скорбной и немой.
Ты не будешь жить отныне всем чужой и одинокий:
Ты теперь мой добрый гений, мой избранник грустноокий. —
Он садится с нею рядом, обнимает гибкий стан,
Светом слов ее любовных лик принцессы осиян.
Молвил юноша: «Впервые я глаза увидел сказки,
Смысл речей твоих неясен, но я слышу трепет ласки.
Блеску молнии подобен золотой желанный сон,
Лишь тебя рукой касаюсь, мне тотчас же снится он.
Счастлив я, когда ты смотришь все нежнее и нежнее,
И твоих волос сиянье по моей струится шее;
Счастлив я, когда, желая к сердцу милого прильнуть,
Ты свое лицо положишь мне доверчиво на грудь;
Счастлив я, когда целую кожу плеч твоих атласных
И в твоем дыханье чую сладость наших чувств согласных;
Счастлив я, когда в волненье даришь ты свои уста,
И сердца в изнеможенье, и сбывается мечта».
Им друг другу бы хотелось в этот миг сказать так много,
Но любовь — плохой учитель цицероновского слога.
Поцелуй — красноречивей всех обычных слов земных:
И ликующим влюбленным в миг блаженства не до них.
В темноте лицо принцессы обожгло румянцем алым,
Волоса ее укрыли, словно брачным покрывалом.
Исхудала королевна, побледнела — так и вянет.
Ни кровинки в ней не стало — каждый скажет, кто ни взглянет.
Кажется она усталой, озабоченной и хмурой
II слезинки вытирает мягкой прядью белокурой;
И становится все тоньше, молчаливей и печальней.
У окна она томится в отдаленной тихой спальне:
Вьется жаворонок в небе — с ним письмо послать бы другу.
Он не голубь, он не может оказать в беде услугу.
Птица скоро улетает — хорошо ей на просторе!
А принцессу ожидают те же слезы, то же горе.
Ты не плачь, не плачь, принцесса! Не тумань очей слезами!
Знай, что есть большое сходство между небом и глазами:
Звезды падают, как капли, в час ночной — алмаз к алмазу,
Но ведь небо не роняет все свои алмазы сразу.
Что бы было, если б звезды все исчезли с небосвода!
Если б тусклой, мертвой стала вся уснувшая природа!
Есть же разница — пойми ты — между ночью звездноликой
И беззвездной ночью, темной, словно склеп в пустыне дикой.
Слезы красят, если плакать понемногу, королевна,
Но какою же ты будешь, в них купаясь ежедневно?
Слезы смоют тот румянец, что на щечках белоснежных
Плач убьет без сожаленья голубую тайну ночи,
Он детей погубит неба — звездные погасит очи.
А какой безумец спрячет в пепел чудный блеск сапфира,
Чтоб красы его лишились все, кто любит прелесть мира?
Красоту свою сжигаешь этим плачем ежечасным,
Позабыв, что в ней отрада всех, кто знает толк в прекрасном.
VI
Эх, король! О чем ты думал, седовласый, бородатый?
Не мозги, а сор с трухою в голове твоей кудлатой.
Эх, король, отец безумный, за порог прогнавший дочку,
Знать, раскаяньем терзаясь, не одну провел ты ночку.
Проглядел глаза ты, стоя на высокой круглой башне...
Ты беднее всех убогих стал теперь, богач вчерашний.
Ты прогнал ее, жестокий, от стола и от камина,
И она в хибарке нищей родила малютку-сына.
Приказал ты отыскать их всем придворным челядинцам,
Но никто не возвратился ни с принцессою, ни с принцем.
VII
Сер осенний долгий вечер, и в глухой лесной тиши
Зыбь озерная уходит укрываться в камыши.
Лес вздыхает еле слышно, лист последний отряхая,
Покоробившись, мертвеет на земле листва сухая.
С той поры, как лес унылый потерял листвы убор,
Может многое увидеть с высоты луны дозор.
Вот обламывает ветки ветер, взбалмошный и злющий;
Вот ручьи бегут в овражках, что лесной скрывались гущей;
Вот у края, где пониже почерневший мрачный лес,
Кто-то, выйдя на равнину, зашагал наперерез.
Он! Волшебник чернокудрый, о принцессе позабывший,—
О принцессе, столь прекрасной и навеки полюбившей.
По равнине обнаженной вдаль стремится чародей,
А навстречу мальчик гонит стадо белое гусей.
«Добрый день, мальчонка!» — «Здравствуй, удивительный
прохожий».
«Как зовут тебя, скажи мне?» — «Как отца. Мы с ним похожи.
Мать всегда мне говорила: «Ты запомни, милый сын,
Твой отец волшебник дивный, и зовут его Кэлин».
Как услышал чернокудрый речь смышленого ребенка,
Сердце сразу подтвердило, что отец он пастушонка.
Вводит в хижину лесную гостя храбрый поводырь.
В низком маленьком окошке вставлен матовый пузырь.
Огонек едва мерцает, с фитилем простая плошка,
И, почесывая ухо, на печи мурлычет кошка.
Мельничка стоит ручная — с нею сможет сладить всяк! —
И валяется у двери старый стоптанный башмак.
В клобуке святитель строгий на иконе темноватой,
Пахнет хижина лесная васильком сухим и мятой.
И пекутся две лепешки в холодеющей золе,
И с водой застыла кружка на чистехоньком столе.
А на стенах обветшалых, а на срубе закоптелом
Разместились поросятки, нарисованные мелом.
Как ни просты поросятки, все же мальчик сделал им
Ножки — палочки тупые, хвост — колечком завитым.
На скамье, на голых досках, сына долго ожидая,
И, как видно, не дождавшись, мать уснула молодая.
Рядом с ней Кэлин садится, руку тонкую берет,
И ласкает с болью в сердце, и вздыхает, и зовет.
Повторяет имя милой, что запомнилось навеки,
И принцесса поднимает тенью тронутые веки.
На лице ее прекрасном удивление, испуг:
Может быть, он ей приснился, возвратившийся супруг?
Он принцессу обнимает, ей твердит одно лишь слово,
Из груди его широкой сердце выпрыгнуть готово.
А она молчит и смотрит, только смотрит и молчит.
Со слезами смех мешает, где растерянность звучит.
Теребит в волненье локон, выжидает напряженно,
И лицо внезапно прячет на груди его смущенно.
Он платок с нее снимает, темный нищенский платок,
И волос лучистых волны вновь струятся, как поток.
Он берет ее за плечи, приникает к ненаглядной,
И сверчок за течкой слышит поцелуя звук отрадный.
VIII
За багровой медью бора, за тропой крутой и тайной
Лес серебряный раскинул свой шатер необычайный.
Здесь, склонясь над родниками, словно снег, белеют травы
И цветут на влажных стеблях синеглавые купавы.
Здесь, в стволах дубов столетних, величавых, в три обхвата,
Словно слышен голос леса, замурованный когда-то.
А ручьи в дубраве белой, в этой роще серебристой
Вниз сбегают по пригоркам и журчат струею чистой.
В мягких ласковых долинах то текут они отлого,
То, течение меняя, вырываются из лога,
И как радуга сверкая, иль взлетают водометом,
Иль, кружась и низвергаясь, вдруг бурлят водоворотом.
Сотни бабочек порхают золотых, голубокрылых,
Пчел, без устали жужжащих, сосчитать никто не в силах,
Всех влечет их к сердцевинам тех цветов благоуханных,
Что раскрыты в изобилье на прогалинах медвяных.
Там, где озеро сверкает чашей, доверху налитой,
В свете факелов блистает стол, для пиршества накрытый.
На невиданную свадьбу собрались со всей планеты
Короли и королевны, звездочеты и поэты.
Фэт-Фрумосы и драконы тоже были там по праву.
Говорят, что сам Пепеля там отплясывал на славу.
Вот король, отец невесты, восседающий на троне.
Он в высокой, словно митра, изукрашенной короне.
На подушках, на пуховых, неподвижен он и важен.
Волосочек к волосочку в бороде его приглажен.
Вот ведет Кэлин невесту и любуется невольно:
Как она похорошела! Как свежа! И как довольна!
А в глазах такое счастье, что бессилен рассказать я.
Шелестит, скользя по листьям, шлейф серебряного платья,
И волна волос лучистых по спине до пят струится,
И венок цветов лазурных на чело ее ложится,
А во лбу звезда трепещет — дар таинственного леса.
С женихом к отцу подходит лучезарная принцесса.
И король радушно просит сесть за стол гостей желанных
Да и всех сюда пришедших — всех и званых и незваных.
Солнце первым село в кресло, как родитель посаженый,
И Луна уселась рядом — мать счастливой обрученной.
А потом — все остальные, все — по возрасту и званью.
Заиграли нежно скрипки, вторя сладких флейт звучанью.
Вдруг раздался шум... Откуда? Вот уж, кажется, ни к месту!
В изумлении все смотрят на отца и на невесту.
Меж кустами протянулась, словно мостик, паутина,
А на мостике такая всем представилась картина:
Угостить гостей собравшись пирогами, калачами,
Муравьи идут с мукою, тихо движутся с мешками.
Чтобы сделал жук сережки, ювелир весьма искусный,
В дар пыльцу приносят пчелы, мед янтарный, самый вкусный.
И процессия проходит не совсем обычной свадьбы:
Впереди вприпрыжку блохи — им ведь только поскакать бы!
А жучище толстобрюхий, в бархат втиснутый камзола,
Словно поп, псалмы гнусавя, выступает важно соло.
Скорлупу ореха тащит стрекоза, изнемогая,
Мотылек-жених сидит в ней, ус геройски выставляя.
Ну, а следом вереница мотыльков любого рода,
Как всегда любвеобильна и безумна их порода.
А за ними музыканты: комары, козявки, мушки...
И фиалочка-невеста ожидает на опушке.
А сверчок, что жил в избушке, вспрыгнул вдруг на стол
накрытый,
Встал на лапки, поклонился, застегнул кафтан расшитый
И сказал он, потянувшись к золотой заздравной чаре:
— Разрешите нашу свадьбу справить рядышком, бояре.
1876
КЭЛИН
(Страницы из сказки)
/Перевод Ю. Кожевникова/
Осень листья разметала,
Стал сверчок пиликать вяло,
Ветер зябкою рукою
Постучал в окно устало.
Навевая сон и грезы,
В печке жар мерцает ало.
Что же ты от грез очнулась?
Что-то в сенцах забряцало...
То возлюбленный явился,
Стан обняв твой, как бывало,
Пред твоим лицом прекрасным
Будет он держать зерцало,
Чтоб с мечтательной улыбкой
В нем себя ты созерцала.
I
Над горой луна восходит, словно уголь раскаленный,
Позлащая древний замок, средь лесов уединенный,
Речки горные, что с шумом катятся, сверкая, вниз —
Над просторною долиной колокольный звон навис.
Стены крепости старинной встали над обрывом самым,
Хоть с трудом, но одолимы храбрым молодцем упрямым.
Опираясь на уступы то коленом, то рукой.
По стене отвесной лезет, вот — поднялся над стеной.
Вырвав ржавую решетку, закрывающую вход,
Тихо в тайные покои он на цыпочках идет.
Сквозь оконные решетки и цветов переплетенье
Лунный свет, смиренный, мягкий, проникает в помещенье.
Освещенный пол и стены словно выбелены мелом,
Там, где света нет, все мнится закопченным, почернелым.
Сверху вниз паук-кудесник, самый лучший ткач на свете,
Выткал занавес прозрачный наподобие тонкой сети.
Кажется, вот-вот порвется этот полог золоченый,
Ярким бисером алмазным, как росою, отягченный.
А за пологом волшебным, вся купаясь в свете лунном,
На кровати спит царевна, разметавшись телом юным.
Спит красавица царевна, белолица, круглолица —
Так сквозь шелк голубоватый дева юная глядится.
Тут и там ее одежды, расстегнувшись, обнажают
Тело, что красой девичьей и невинностью сияет.
Разметались по подушке ее косы золотые,
Жилки на висках чуть бьются, словно тени голубые,
Украшают лоб ей белый брови, выгнутые круто,
Взмахом кисти виртуозной нарисованные будто.
Над округлыми глазами опустились веки нежно
И рука ее с кровати к полу свесилась небрежно.
На груди ее две алых землянички созревают,
И уста, полуоткрывшись, жаром юности пылают,
Губы тонкие с улыбкой что-то шепчут еле-еле,
А вокруг, от изголовья, груды роз по всей постели.
Добрый молодец, приблизясь, рвет, отчаянно-бесстрашен,
Полог, что алмазной пылью сверху донизу украшен.
Обнаженные красоты вызывают восхищенье,
Но никак не утоляют ни желанья, ни стремленья.
Деву страстно сжав в объятьях, принц склоняется над нею
И впивается устами в ее губы, в ее шею.
А потом, колечко снявши драгоценное с мизинца,
Снова в мир ушел волшебник, и никто не видел принца.
II
День настал, дивится дева: занавес разорван грубо,
Видит в зеркале — в укусах обескровленные губы,
И, печально улыбаясь, говорит сама с собою:
«Збурэтор черноволосый ночью приходил за мною».
III
Пусть о девах каждый судит, совесть как кому подскажет,
Но царевна так похожа на влюбленную в себя же:
Так Нарцисс, увидев как-то над ручьем себя склоненным,
Тут же стал, в себя влюбившись, и любимым и влюбленным.
Если б кто-нибудь увидеть мог, как юная девица,
Позабывши все на свете, странно в зеркало глядится,
Как вытягивает губы и сама к себе взывает,
Будто всех себе дороже и иных людей не знает,
Го ему в одно мгновенье, без сомненья, стало б ясно,
Что царевна догадалась: боже, как она прекрасна.
Идол! Умопомраченье! — большеглазый и кудрявый,
Ты для сердца юной девы идеалом стал, лукавый!
Про себя что шепчет дева, когда видит с удивленьем
С головы до самых пяток собственное отраженье?
«Збурэтор ко мне явился — это был чудесный сон,
Сжала я его в объятьях так, что чуть не умер он...
Потому, когда ищу я отраженье в зеркалах,
Руки тщетно простираю, одинокая, впотьмах,
Если в волосы златые кутаюсь, как в легкий шелк.
Целовать его хочу я, жажду, чтобы он пришел.
Боже, как пылают щеки и от страха не вздохнуть:
Неужели не придет он, чтоб упасть ему на грудь?
Если он пристрастен к взгляду и румянцу моему,
Значит, счастье неземное подарить могу ему.
Дорога сама себе я, ибо я любима им...
Тише! Будь благоразумна, не болтай про то другим,
Даже и ему, который мог прийти ко мне шутя,
Он ведь женщины нежнее и лукавей, чем дитя».
IV
Збурэтор к ее постели стал являться что ни ночь.
Поцелуй волшебный сразу гонит сон от девы прочь,
Но лишь к двери принц подходит, собираясь удалиться,
Вся в слезах с мольбой смиренной обращается девица:
— О побудь, побудь со мною, чернокудрый, сладкогласный,
Збурэтор, на тень похожий, бесприютный и несчастный!
Потому и одинок ты, что тебя неверье губит:
Ты не чаешь встретить душу, что навек тебя полюбит.
Ты, как тень, неуловимый, взгляд твой полон скорбной власти.
О, глаза прекрасной тени, смилуйтесь, меня не сглазьте!
Он садится с нею рядом, стан прелестный обнимая,
Дева пылкими устами шепчет, чувства изливая.
— О шепчи, шепчи, — он просит, — чтобы сердцу стало легче,
Преисполненные смысла, но бессмысленные речи.
Яркой молнией сверкает жизни сон передо мной,
Если до руки округлой я коснусь своей рукой.
Коль, ко мне прижавшись, слышишь ты мое сердцебиенье,
Коль твои нагие плечи я целую в нетерпенье,
Если я твое дыханье жадно пью своим дыханьем,
Если чувствую, как сердце полнится одним желаньем,
Если лбом своим горячим ты к щеке моей прильнешь
И косою золотою мою шею обовьешь,
Если тянешься губами, робко веки опуская,
Я тогда безмерно счастлив — выше счастья я не знаю!
Ты!.. но как тебя назвать мне? — нету слова наготове,
Выразить, как дорога ты, не могу в едином слове! —
Много надо бы сказать им, только речь на ум нейдет —
Поцелуями друг другу закрывают крепко рот
И в объятьях друг у друга до того они счастливы,
Что и вовсе не до слов им, лишь глаза красноречивы.
От стыда краснея, дева закрывается рукой
И нахлынувшие слезы хочет вытереть косой.
V
Стали щеки восковыми — были кровью с молоком,
Извелась и похудела — перережешь волоском.
Золотистою косою вытирает слез поток,
В сердце бедном безнадежность, а душа полна тревог.
От окошка не отходит, целый день сидит молчком,
Стоит только взор поднять ей, как подкатит к горлу ком.
Смотрит — жаворонок звонкий в небесах парит опять.
Как бы с ним хотелось деве принцу весточку послать.
Скрылась птица... омрачился снова напряженный взгляд.
Искривленные страданьем, губы тонкие дрожат.
Ты смотри, глаза не выплачь — небесам они сродни,
Светлых слез не трать напрасно — тайну глаз хранят они.
Звезд серебряные капли твердь небесная роняет.
Синева же поднебесья эти слезы собирает.
Если слезы все исчезнут, оголится небосвод —
Кто тогда единым взглядом мир подлунный обоймет?
Невозможно сопоставить с ночью звездной, ночью лунной
Ночь могильную и склепа свод холодный и чугунный.
Пусть порою служат слезы украшеньем красоты,
Но иссякнет их источник, и какою станешь ты?
Слезы горькие смывают нежный розовый румянец,
Изъязвляют, разъедают белоснежной кожи глянец.
Очи, схожие мерцаньем с темно-синими ночами,
Так легко и просто выжечь бесполезными слезами...
Изумруд в уголья бросить — сыщется ль такой глупец, —
Чтоб извечный блеск утратил он, потрескавшись вконец?
И красу сожжешь, и очи... Пропадет ночей отрада,
Не узнав, что мир утратил. Так не плачь, не плачь, не надо!
VI
Царь с клокастой бородою, будто с гребнем незнакома.
Ни зерна в башке спесивой, только плевел да солома.
Что, приятно одиноким бытьтебе, старик бездарный,
Тяжело вздыхать о дочке да сосать мундштук янтарный?
Сладко мерить половицы в доме шагом надоедным?
Был богатым ты несметно, стал теперь несметно бедным.
Выгнал сам ее из дома, чтобы по миру пошла.
Чтобы в хижине убогой сына-принца родила.
Не ищи ее напрасно, рассылая в мир гонцов,
Не найдет никто на свете, где она сыскала кров.
VII
Вечер серенький, осенний. Возле берега пруда
Камыши едва колышет тоже серая вода.
А в лесу немолчный шорох, будто тихо лес вздыхает,
Это лист увядший с веток неизбежно облетает.
Лягут листья, как сугробы, милый лес мой станет редким,
Только ветерок пугливый будет пробегать по веткам.
Да глядеть на лес печальный полнолицая луна,
Да журчать не перестанет в речке мелкая волна.
По извилистой тропинке кто спускается долиной?
Збурэтор идет, бросая на округу взгляд орлиный.
Семь уж лет, как не являлся молодец черноволосый,
Позабыл уже, наверно, о невесте златокосой.
Видит мальчика — босые ноги быстро семенят:
На лугу собрать не может разбежавшихся гусят.
— Здравствуй, мальчик! — Будьте здравы, незнакомый
господин!
— Как зовут тебя, парнишка? — Так же как отца Кэлин.
Чей я сын? — спросил я как-то и ответила мне мать:
«Збурэтор — родной отец твой, а его Кэлином звать».
Принц услышал, сразу к сердцу кровь прихлынула волной:
Пастушонок при гусятах — это сын его родной.
Быстро в хижину он входит, на скамье совсем не ярок
В черепке от старой плошки теплится свечной огарок,
На поду потухшей печи на золе пекут лепешку,
Шлепанцы — один за дверью, а другой возле окошка.
Старая, со ржавым скрипом, тут же мельница ручная.
Кот мурлыкает в подпечке, словно гостя зазывая.
Пред иконой закопченной со святым под клобуком
Светит тусклая лампадка чуть заметным огоньком.
А на полке под иконой базилик сухой и мята,
От которых воздух в доме преисполнен аромата.
На печурке и по стенам, чисто выбеленным мелом,
Нарисованные углем пастушонком этим смелым
Поросята — хвост крючочком, палки вместо ног торчат.—
Что куда б полезней было для самих же поросят.
Не стекло, пузырь бычачий вставлен в узкое окошко,
Чтобы свет неяркий, желтый проходил хотя б немножко,
В полутьме избушки бедной, обратясь к окну лицом,
На кровати деревянной спит царевна крепким сном.
Принц садится рядом с нею, лоб ей гладить начинает.
Он, вздыхая, ее нежит, с болью он ее ласкает,
Шепчет сладостное имя, и, как будто покрывало,
Занавес ресниц царевна поднимает вверх устало.
Поглядела удивленно... неужели это снится...
Улыбнуться б, но не верит, громко вскрикнуть, но боится.
Он к груди прижал царевну, приподняв ее с постели.
Сердце бьется громко-громко, миги длятся еле-еле,
А она все смотрит, смотрит, слово вымолвить не в силах, —
Страх в глазах пред этим чудом, и веселых, и унылых.
Но потом на пальчик тонкий навивает локон черный
И лицо стыдливо прячет на груди его просторной.
Узел развязав, снимает он с волос ее платок
И целует на затылке золотистый завиток.
Взяв ее за подбородок, в синем взоре ловит грусть,
И уста с устами слившись, радость пьют из сладких уст.
VIII
Если медный лес минуешь, издали пленяет вид
Белоствольных рощ и слышишь — лес серебряный звенит.
Белые, как кипень, травы там растут у родника,
Синие цветы колышет дуновенье ветерка.
Кажется, и у деревьев скрыты души под корой —
Слышен их волшебный голос, ропот, вздохи за листвой.
Средь серебряного леса в полутьме журчит струя —
На камнях дробясь, мерцают волны быстрого ручья.
Он с крутой горы сбегает, вниз стремится с высоты,
А вокруг него теснятся равнодушные цветы.
Где среди камней замшелых разольется озерцо,
Там луна, над ним склонившись, разглядит свое лицо.
Хоровод из пчел усердных, мотыльков игривых стая
Суетится над цветами, мед пахучий собирая.
Воздух полон ароматов и прохладою лесной,
И гудит народ крылатый, праздник празднующий свой.
Возле озера лесного с полусонными волнами
Длинный-длинный стол накрытый ярко освещен свечами,
Ведь сюда со всего света все цари и все царицы
На веселой пышной свадьбе собрались повеселиться.
Тут и витязи, и змеи со стальною чешуей,
Звездочеты и Пепеля, пересмешник записной.
Вот король, суровый свекор, сел на кресло вроде трона,
С бородой густой, холеной, на главе его корона,
Держит скипетр, восседая на подушке, нем и глух.
Веткой машет паж, спасая от жары его и мух.
Вот из леса появился и Кэлин с царевной вместе,
Пожимая чуть заметно руку нежную невесте.
На глазах ее слезинки, но как яблочко румяна,
Под широким шлейфом белым шелестит травой поляна,
А распущенные косы, достигая до земли,
Плечи юные, нагие, как фатою облекли.
И спокойна, и достойна, гордо дева выступает,
В волосах цветочек синий, а во лбу звезда сияет.
Свекор пригласил садиться, стол окинув строгим взглядом, —
Во главу как свата — солнце и луну как сватью — рядом.
Все расселись и по чину, и по возрасту, не споря.
Заиграли тихо скрипки, зазвучали кобзы, вторя.
Что за шум, однако, слышен, будто бы пчелиный гуд?
С удивленьем смотрят гости: что? откуда? — не поймут.
Наконец-то разглядели паутину, что висит,
Словно мост, между кустами, на мосту народ шумит:
Муравьи бегут проворно, волочат с мукой мешки,
Чтоб испечь для свадьбы хлебы, калачи и пирожки.
Пчелы тащат бочки меду, золотистую пыльцу —
Жениху кует кузнечик и невесте по кольцу.
Вот и свадьба появилась, во главе ее сверчок,
Блохи на стальных подковках пляшут, не жалея ног.
Майский жук в кафтане пышном, сам солидный и пузатый,
Сонно в нос бубнит чего то, словно впрямь он поп завзятый.
Впряжены кобылки цугом, и в ореховой скорлупке
Мотылек-жених проехал, врозь усы, поджавши губки.
А за ним как повалили разных видов мотыльки —
Легкомысленные парни, шутники и остряки,
Комаришки-музыканты и другой честной народ,
А фиалочка-невеста жениха за дверью ждет.
Вдруг на царский стол накрытый скок сверчок.
Он, дружка спорый.
Приподнялся на две лапки, поклонился, звякнул шпорой,
Застегнул кафтан, расшитый золочеными шнурами,
И сказал: «Уж извините — наша свадьба рядом с вами!»
1876
Я ИДУ ЗА МИЛОЙ СЛЕДОМ...
/Перевод М. Петровых/
Я иду за милой следом
В темной чаще, в глухомани.
Чуть приближусь к ненаглядной —
Прерывается дыханье.
Еле выговорил слово,
Что огнем души согрето, —
Смотрит мимо дорогая,
Не давая мне ответа.
Подхожу к ней ближе, ближе,
Уговариваю нежно —
Озирается пугливо,
Отстраняется поспешно.
Изогнулась, вырываясь,
Чуть я обнял стан прелестный;
Жарких рук не размыкаю,
К сердцу привлекаю тесно.
То ль не рада, то ли рада
Мне на грудь она склониться.
Без конца целую губы
И смеженные ресницы.
Крепче к сердцу прижимаю,
Даже дух перехватило.
Отчего грустит, спросил я,
Неужели разлюбила?
И она мне отвечает,
Озарив сияньем глаз:
— Ты мне дорог бесконечно,
Только дерзок ты подчас.
1876–1877
В РОЩУ ВДРУГ ОНА СВЕРНУЛА
/Перевод И. Миримского/
В рощу вдруг она свернула,
Я тихонько вслед за нею...
Вот она стоит потупясь,
Я глаза поднять не смею
И, вздохнув, скачал я что-то,
А потом вздохнул я снова.
Но она глядит в сторонку
И в ответ хотя бы слово.
Я все ближе, все смелее...
Сам не знаю, что со мною.
А она слегка зарделась,
Отстранив меня рукою.
И, обняв ее за плечи,
Нежно ей смотрю в глаза я,
Но она отводит взоры,
Из объятий ускользая.
Словно рада и не рада.
Как ее поймешь такую...
Я ее целую в губы
И в глаза ее целую.
К сердцу страстно прижимаю,
Сердце бьется, замирая.
— Хорошо тебе со мною?
Любишь ты меня, родная?
И она сказала тихо:
— Я люблю тебя, не скрою. —
И добавила с улыбкой: —
Только дерзок ты порою.
1876–1877
POVESTEA CODRULUI
Împărat slăvit e codrul,
Neamuri mii îi cresc sub poale,
Toate înflorind din mila
Codrului, Măriei sale.
Lună, Soare şi Luceferi
El le poartă-n a lui herb,
Împrejuru-i are dame
Şi curteni din neamul Cerb.
Crainici, iepurii cei repezi
Purtători îi sunt de veşti,
Filomele-i ţin orchestrul
Şi izvoare spun poveşti.
Peste flori, ce cresc în umbră,
Lângă ape pe potici,
Vezi bejănii de albine,
Armii grele de furnici...
Hai şi noi la craiul, dragă,
Şi să fim din nou copii,
Ca norocul şi iubirea
Să ne pară jucării.
Mi-a părea cum că natura
Toată mintea ei şi-a pus,
Decât orişice păpuşă
Să te facă mai presus;
Amândoi vom merge-n lume
Rătăciţi şi singurei,
Ne-om culca lângă izvorul
Ce răsare sub un tei;
Adormi-vom, troieni-va
Teiul floarea-i peste noi,
Şi prin somn auzi-vom bucium
De la stânele de oi.
Mai aproape, mai aproape
Noi ne-om strânge piept la piept...
O, auzi cum cheam-acuma
Craiul sfatu-i înţelept!
Peste albele izvoare
Luna bate printre ramuri,
Împrejuru-ne s-adună
Ale Curţii mândre neamuri:
Caii mării, albi ca spuma,
Bouri nalţi cu steme-n frunte,
Cerbi cu coarne rămuroase
Ciute sprintene de munte —
Şi pe teiul nostru-ntreabă:
Cine suntem, stau la sfaturi,
Iară gazda noastră zice,
Dându-şi ramurile-n laturi:
— O, priviţi-i cum visează
Visul codrului de fagi!
Amândoi ca-ntr-o poveste
Ei îşi sunt aşa de dragi!
СКАЗКА О ЛЕСЕ
/Перевод И. Миримского/
Лес — великий самодержец,
Престарелый, многославный,
Сколько подданных ютится
Под его рукой державной!
Герб его — Луна и Солнце.
День и ночь скользят, как тени,
Фрейлины и царедворцы
Из сословия оленей.
Зайцы-вестники разносят
Королевские указы,
Соловьи воют кантаты,
Родники лепечут сказы.
Муравьи — солдаты леса —
На тропинках маршируют,
Средь цветов благоуханных
Пчелы весело пируют.
В старый лес, в прохладный сумрак
Мы пойдем с тобой, малютка.
Там поймешь ты, что на свете
И любовь и счастье — шутка.
Что в тебе сама природа
Все уменье проявила:
Ты своей красой волшебной
Всех подруг своих затмила.
По нехоженым дорожкам
Закружим в дремучей чаще,
Отдохнем под сенью липы,
У воды, в траве журчащей.
Под напев свирели дальней
Мы с тобой уснем, как дети.
Легкий ветер нас осыплет
Снегом липовых соцветий.
Ты к груди моей прижмешься,
Разметав льняные кудри.
Лес — великий самодержец —
Созовет совет свой мудрый.
И луна взойдет на небе,
Сквозь листву роняя блики.
Нас обступит в изумленье
Двор великого владыки:
Лось — вельможа величавый,
Старый зубр — советник верный,
Благородные олени
И мечтательные серны.
«Кто они? Такие гости
В царстве леса очень редки».
Наша липа им ответит,
Приподняв густые ветки:
«О, смотрите, как им вечер
Грезы леса навевает!
Как они друг друга любят!
Только в сказке так бывает».
1878
ЛЕСНАЯ СКАЗКА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Лес — преславный император, —
Сколько тварей без различья
Множится и процветает
Милостью его величья.
Царедворцами Олени
У него, а гордый герб
Неизменно украшают
Солнце, Звезды, Лунный серп.
Зайцы быстрые на службе
Как гонцы и бирючи,
Соловей оркестром правит,
Сказки говорят ключи.
Пчелы весело роятся
Над цветами у реки,
По извилистым тропинкам
Муравьев идут полки.
Дорогая, в это царство
Убежим, и детство вновь
К нам вернется, — там игрою
Были счастье и любовь.
Там казалось, что природа,
Напрягая разум свой,
Создала тебя прекрасней
Куклы самой дорогой.
Поблуждав по белу свету
Всяк дорогою своей,
Отдохнуть под липой ляжем,
Где в тени журчит ручей.
Мы задремлем, и цветами
Липа нас запорошит,
Мы во сне услышим — бучум
Над кошарою звучит.
Мы придвинемся друг к другу,
Ты к груди моей прильнешь...
Вот послушай, царь скликает
На совет своих вельмож.
Лунный свет в ручье играет,
Пробиваясь сквозь листву,
Окружают нас с тобою
Царедворцы наяву.
Конь морской, как пена, белый,
Зубр, склонивший звездный лоб,
Лось с ветвистыми рогами,
Лань, хозяйка горных троп, —
Все расспрашивают липу:
Кто такие мы с тобой,
А она в ответ им молвит,
Шелестя густой листвой:
— Поглядите, эти дети
Грезой леса пленены!
Сами будто бы из сказки
И, как в сказке, влюблены!
1878
SINGURĂTATE
Cu perdelele lăsate,
Şed la masa mea de brad,
Focul pâlpâie în sobă,
Iară eu pe gânduri cad.
Stoluri, stoluri trec prin minte
Dulci iluzii. Amintiri
Ţârâiesc încet ca greieri
Printre negre, vechi zidiri,
Sau cad grele, mângâioase
Şi se sfarmă-n suflet trist,
Cum în picuri cade ceara
La picioarele lui Crist.
În odaie prin unghere
S-a ţesut păinjeniş
Şi prin cărţile în vravuri
Umblă şoarecii furiş.
În această dulce pace
Îmi ridic privirea-n pod
Şi ascult cum învelişul
De la cărţi ei mi le rod.
Ah! de câte ori voit-am
Ca să spânzur lira-n cui
Şi un capăt poeziei
Şi pustiului să pui;
Dar atuncea greieri, şoareci,
Cu uşor-măruntul mers,
Readuc melancolia-mi,
Iară ea se face vers.
Câteodată... prea arare...
A târziu când arde lampa,
Inima din loc îmi sare
Când aud că sună cleampa...
Este Ea. Deşarta casă
Dintr-odată-mi pare plină,
În privazul negru-al vieţii-mi
E-o icoană de lumină.
Şi mi-i ciudă cum de vremea
Să mai treacă se îndură,
Când eu stau şoptind cu draga
Mână-n mână, gură-n gură.
1878
ОДИНОЧЕСТВО
/Перевод Ю. Кожевникова/
Занавешено окошко
И дрова в печи трещат,
За столом сижу еловым,
Снова думами объят.
Кружат сладкие виденья,
А воспоминаний рой
То томит скрипучей песней,
Как сверчок ночной порой,
То безмерным утешеньем
В душу, что давно пуста,
Капает, как воск горячий
К раненым стопам Христа.
В тесной комнате тенета
Сплел паук по всем углам,
Мыши бегают по книгам,
В кучи сваленным как хлам.
В тишине благословенной,
К потолку подъемля взгляд,
Я прислушиваюсь: мыши
Переплеты книг едят.
Не однажды мне хотелось
Спрятать лиру в поставец,
Одиночеству и рифмам
Положив навек конец.
Но опять сверчок скрипучий
И мышиная возня,
Надоев до смерти, лиру
Понуждали брать меня.
Лишь порою, редко-редко
За полночь, когда не спится,
Сердце вдруг сорвется с места —
Слышу: скрипнут половицы.
То — Она. И ярким светом
Вспыхнет все. Гляжу влюбленно:
В черной раме скудной жизни
Вот она, моя икона.
И бешусь, что должен время
Мерить прежними часами,
Если я вдвоем с любимой
И к устам прильнул устами.
1878
ОДИНОЧЕСТВО
/Перевод Н. Чуковского/
Опустилась занавеска,
Стол сосновый. Ветра шум.
Печь полна огня и треска.
Я тревожных полон дум.
Мимолетные мечтанья
Быстрокрылы и легки,
А мои воспоминанья
То стрекочут, как сверчки,
То летят — за блесткой блестка —
В душу мне, где тьма густа,
Тяжелы, как капли воска,
Павшие к ногам Христа.
Паутина. Тени. Тише!
Что за шелест вдруг возник?
О, конечно, это мыши
Зашуршали в грудах книг.
Взоры кверху подымаю,
И в блаженной тишине
С грустью тихою внимаю
Я мышиной беготне.
Я повесить собирался
Лиру столько раз на гвоздь,
Столько раз я чертыхался,
На стихах срывая злость.
Но когда сверчки и мыши
Вводят грусть в мой тихий дом,
Отдаюсь ей сердцем, слыша,
Как весь мир цветет стихом.
И порой... Забьется сердце...
Полночь... Лампа зажжена...
Слышу я: открылась дверца...
Кто-то вдруг вошел... Она!..
Да, она сама вступила
В этот старый дом пустой,
Светлым ликом озарила
Все, что скрыто темнотой.
Время, свой неукротимый
Бег сдержи, он в тягость нам.
Вот я руку дал любимой,
Вот прижал уста к устам.
1878
DEPARTE SUNT DE TINE...
Departe sunt de tine şi singur lângă foc,
Petrec în minte viaţa-mi lipsită de noroc.
Optzeci de ani îmi pare în lume c-am trăit,
Că sunt bătrân ca iarna, că tu vei fi murit.
Aducerile-aminte pe suflet cad în picuri,
Redeşteptând în faţă-mi trecutele nimicuri;
Cu degetele-i vântul loveşte în fereşti,
Se toarce-n gându-mi firul duioaselor poveşti,
Ş-atuncea dinainte-mi prin ceaţă parcă treci,
Cu ochii mari în lacrimi, cu mâni subţiri şi reci;
Cu braţele-amândouă de gâtul meu te-anini
Şi parc-ai vrea a-mi spune ceva... apoi suspini...
Eu strâng la piept averea-mi de-amor şi frumuseţi,
În sarutări unim noi sărmanele vieţi...
O! glasul amintirii rămâie pururi mut,
Să uit pe veci norocul ce-o clipă l-am avut,
Să uit cum dup-o clipă din braţele-mi te-ai smult...
Voi fi bătrân şi singur, vei fi murit de mult!
Я ОТ ТЕБЯ ДАЛЕКО...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Я от тебя далеко, у печки, в полутьме
Один перебираю былую жизнь в уме.
И кажется, я старше на восемьдесят лет,
Что я зимы старее и что тебя уж нет.
За каплей капля точат меня воспоминанья
И возрождают в сердце и радость и страданья.
Как гость нежданный, ветер в окно мое стучит,
И нить волшебной сказки неспешно ум сучит.
И ты из полумрака встаешь передо мной,
Твои прохладны руки, глаза блестят слезой,
Холодными руками за шею обнимаешь,
Сказать мне что-то хочешь, я жду... а ты вздыхаешь..
К груди я прижимаю тебя, моя любовь,
В едином поцелуе слились две жизни вновь...
Молчи, воспоминаний мучительный язык,
Забыть я должен счастье, что длилось только миг,
Объятья разомкнулись, ты от меня ушла...
Стареть мне одиноким, ты — словно умерла.
1878
КАК ОТ ТЕБЯ ДАЛЕК Я...
/Перевод А. Эфрон/
Как от тебя далек я и как я одинок!
Чуть теплится в камине неяркий огонек,
Стучится ветер в ставни, сгустилась ночь в окне,
Огонь воспоминаний чуть греет сердце мне...
Мне чудится, что стар я и голова бела,
Что полумертвым стал я, а ты уж умерла...
И, никому не нужен и никому не мил,
Перебираю тайны, которыми я жил,
Прядет седая память былых событий лен,
И снова ты со мною, и снова я влюблен,
И рук твоих прохладу я чувствую опять,
В твои глаза гляжусь я, стремлюсь тебя обнять,
Прижать тебя, живую, к трепещущей груди...
Не размыкай объятий, постой, не уходи!
Но ты уже исчезла, ты — призрак и обман,
Ты вышла из тумана и скрылась, как туман...
С тобой ушло и счастье, что длилось только миг,
И я один остался, покинутый старик.
1878
ЯМБ
/Перевод Н. Вержейской/
Ищу я стих в бореньях неуклонных,
Что медом полн, подобно летним сотам,—
Чтоб в нем цезурным расцветать красотам,
Чтоб стопы шли торжественно в колоннах.
Им чувства петь, что движут патриотом,
Чей взор прирос к развернутым знаменам,
И лепет, свойственный красивым женам,
Когда их сердце пронзено Эротом.
Полюбится ль тот стих родному краю?
Как говор волн им передать — не знаю,
И нужен ли ему поэта дифирамб?
Но средь размеров самый он певучий,
Он самый нежный, гордый и могучий.
Прекраснее их всех. Его названье — ямб.
1877 – 1879
ЯМБ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Упорно я ищу размера для стихов,
В котором смысл как мед густел бы, влившись в соты,
Чтоб ритм, преодолев цезуру без заботы,
Вел за строкой строку чеканным строем строф.
Полотнища знамен будил бы от дремоты,
Был страсть и ненависть воспламенить готов
И снова обретал напевность нежных слов,
Когда Амур стучит чуть слышно к нам в ворота.
Что я его нашел в поэзии родной,
Что можно услыхать в нем шум волны морской,
Что нужно оправдать его на всякий случай, —
Не стану утверждать. Но чище и нежней,
Когда же надобно чеканней и сильней,
Размера нет, чем ямб, и вечный и певучий.
1877 – 1879
O, RĂMĂI
"O, rămâi, rămâi la mine,
Te iubesc atât de mult!
Ale tale doruri toate
Numai eu ştiu să le-ascult;
În al umbrei întuneric
Te asamăn unui prinţ,
Ce se uit-adânc în ape
Cu ochi negri şi cuminţi;
Şi prin vuietul de valuri,
Prin mişcarea naltei ierbi,
Eu te fac s-auzi în taină
Mersul cârdului de cerbi;
Eu te văd răpit de farmec
Cum îngâni cu glas domol,
În a apei strălucire
Întinzând piciorul gol
Şi privind în luna plină
La văpaia de pe lacuri,
Anii tăi se par ca clipe,
Clipe dulci se par ca veacuri."
Astfel zise lin pădurea,
Bolţi asupră-mi clătinând;
Şuieram l-a ei chemare
Ş-am ieşit în câmp râzând.
Astăzi chiar de m-aş întoarce
A-nţelege n-o mai pot...
Unde eşti, copilărie,
Cu pădurea ta cu tot?
О, ПОБУДЬ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
«О, побудь, побудь со мною,
Я ведь так люблю тебя,
Только я понять сумею:
То, о чем грустишь, скорбя.
Ты в тени ветвей зеленых
На царевича похож,
Что глядит глубоко в воду,
И разумен и пригож.
Сквозь шуршанье трав высоких,
Сквозь бурлящий водопад
Научу тебя я слышать
Тайный ход оленьих стад;
Вижу я, как, соблазнившись
Сладкогласною водой,
Ты коснулся струй блестящих
Обнаженною ногой.
Если ночью меж волнами
Полнолунья вспыхнет пламя,
Годы кажутся мгновеньем,
Миги кажутся веками».
Так мне лес шептал, листвою
Надо мною шевеля.
Я на зов ответил свистом
И, смеясь, ушел в поля.
А теперь, вернись я даже,
Я б не понял ничего…
Где ты, лес? Куда девалось
Время детства моего?
1879
ОСТАНЬСЯ...
/Перевод М. Зенкевича/
«Ты останься здесь, останься,
Только я люблю тебя,
Тайные твои признанья
Буду слушать я, любя.
Словно добрый принц из сказки,
Одинок, задумчив, тих,
Ты невольно заглядишься
В зеркала озер моих.
Меж стволами в отдаленье
Ты услышишь, задремав,
Робкие шаги оленьи
В колыханье сочных трав.
Чарами завороженный,
Запоешь ты песнь свою
И ногою обнаженной
Тронешь чистую струю.
Лунным серебром озера
Заколышутся слегка, —
Годы станут — как мгновенья,
А мгновенья — как века».
Так шумел мне лес ветвями,
Но в ответ на зов лесной
Я лишь свистнул, усмехнулся,
Выйдя на простор степной.
Но сейчас, вернись я к лесу,
Не сольюсь душою с ним...
Где ты, детство, сказки леса —
Все, что было мне родным?
1879
PE ACEEAŞI ULICIOARĂ...
Pe aceeaşi ulicioară
Bate luna în fereşti,
Numai tu de după gratii
Vecinic nu te mai iveşti!
Şi aceiaşi pomi în floare
Crengi întind peste zaplaz,
Numai zilele trecute
Nu le fac să fie azi.
Altul este al tău suflet,
Alţii ochii tăi acum,
Numai eu, rămas acelaşi,
Bat mereu acelaşi drum.
Ah, subţire şi gingaşă
Tu păşeai încet, încet,
Dulce îmi veneai în umbra
Tăinuitului boschet
Şi lăsându-te la pieptu-mi,
Nu ştiam ce-i pe pământ,
Ne spuneam atât de multe
Făr-a zice un cuvânt.
Sărutări erau răspunsul
La-ntrebări îndeosebi,
Şi de alte cele-n lume
N-aveai vreme să întrebi.
Şi în farmecul vieţii-mi
Nu ştiam că-i tot aceea
De te razimi de o umbră
Sau de crezi ce-a zis femeia.
Vântul tremură-n perdele
Astăzi ca şi alte dăţi,
Numai tu de după ele
Vecinic nu te mai arăţi!
СНОВА В ТОМ ЖЕ ПЕРЕУЛКЕ...
/Перевод И. Миримского/
Снова в том же переулке
Светит бледная луна.
Только ты меня не встретишь
У раскрытого окна.
Под окном все те же вязы,
И под ними та же тень.
Только этим старым вязам
Не вернуть ушедший день.
Ты теперь совсем другая,
И глаза твои не те.
Только я, оставшись прежним,
Все блуждаю в темноте.
Помнишь, опустив ресницы,
Словно в смутном полусне,
Приходила тихо-тихо
В рощу темную ко мне.
И на грудь мою склонялась
И, смущенье поборов,
О любви мне говорила
Речи страстные без слов.
Сердце радостно стучало,
И кружилась голова.
Поцелуи заменяли
Нам ненужные слова.
Но не знал я, опьяненный,
То, что знает мир давно:
Обнимать ли тень иль верить
Женским клятвам — все равно.
В занавесках бьется ветер,
Меркнет бледная луна.
Только ты меня не встретишь
У раскрытого окна.
1879
В ТОМ ЖЕ САМОМ ПЕРЕУЛКЕ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
В том же самом переулке
Вновь луна глядит в окно,
Только ты сквозь занавеску
Не посмотришь все равно.
И зацветших яблонь ветви
Простираются опять,
Только дням давно прошедшим
Днем сегодняшним не стать.
Ты душой другою стала,
Изменился даже взор,
Я один дорогой прежней
Все блуждаю до сих пор.
А бывало, мне навстречу
Выходила робко ты,
И таинственною тенью
Мне казалась сквозь кусты.
Я сжимал тебя в объятьях,
Позабыв о всем земном,
Не промолвив даже слова,
Говорили обо всем.
На тревожные вопросы
Поцелуй ответом был,
А спросить еще о чем-то
Не хватало просто сил.
Был влюблен я и не ведал,
Что всегда одно и то ж:
То ли женщине поверить,
То ли взять, как посох, ложь.
Ветер тронул занавеску,
Как в минувшие года,
Только ты уже в окошко
Не посмотришь никогда.
1879
DE CÂTE ORI, IUBITO...
De câte ori, iubito, de noi mi-aduc aminte,
Oceanul cel de gheaţă mi-apare înainte:
Pe bolta alburie o stea nu se arată,
Departe doară luna cea galbenă - o pată;
Iar peste mii de sloiuri de valuri repezite
O pasăre pluteşte cu aripi ostenite,
Pe când a ei pereche nainte tot s-a dus
C-un pâlc întreg de păsări, pierzându-se-n apus.
Aruncă pe-a ei urmă priviri suferitoare,
Nici rău nu-i pare-acuma, nici bine nu... ea moare,
Visându-se-ntr-o clipă cu anii înapoi.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Suntem tot mai departe deolaltă amândoi,
Din ce în ce mai singur mă-ntunec şi îngheţ,
Când tu te pierzi în zarea eternei dimineţi.
1879
ЛЮБИМАЯ, ЛИШЬ ВСПОМНЮ...
/Перевод С. Шервинского/
Любимая, лишь вспомню минувшие годины,
Я вижу в океане бесчисленные льдины.
Ни звездочки на небе, — в безмолвии туманном
Луна лишь одиноко плывет пятном шафранным.
Над тысячами глыбин, швыряемых волнами,
Парит уныло птица с усталыми крылами.
Другая же на запад несется, улетая
В простор, где исчезает подруг пернатых стая.
Оставшаяся птица страдальчески взирает,
Не жаль ей, безразлично — она ведь умирает,
Ее в тот миг о прошлом томит воспоминанье...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все шире, необъятней меж нами расстоянье.
Я одинок всецело,— темнею, вамерзая,—
А ты уже исчезла в сиянии без края...
1879
ЛЮБИМАЯ, КАК ТОЛЬКО
О НАС Я ВСПОМИНАЮ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Любимая, как только о нас я вспоминаю,
Пред морем ледовитым себя я представляю:
Ни звездочки на небе не светит, лишь видна
В дали белесоватой, как желтый блик, луна.
Над тысячами гребней, вздымаемых волнами,
Устало машет птица замерзшими крылами,
В то время как подруга давно уж улетела
Со стаей перелетной в закатные пределы.
Страдальческие взгляды ей вслед она бросает,
Без радости, без боли, покорно... умирает,
На миг себе представив: в былом была какой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все дальше друг от друга становимся с тобой,
Покинутый навеки, во тьме я замерзаю,
Ты ж в вечном свете утра сияешь, исчезая.
1879
RUGĂCIUNEA UNUI DAC
Pe când nu era moarte, nimic nemuritor,
Nici sâmburul luminii de viaţă dătător,
Nu era azi, nici mâine, nici ieri, nici totdeuna,
Căci unul erau toate şi totul era una;
Pe când pământul, cerul, văzduhul, lumea toată
Erau din rândul celor ce n-au fost niciodată,
Pe-atunci erai Tu singur, încât mă-ntreb în sine-mi:
Au cine-i zeul cărui plecăm a noastre inemi?
El singur zeu stătut-au nainte de-a fi zeii
Şi din noian de ape puteri au dat scânteii,
El zeilor dă suflet şi lumii fericire,
El este-al omenimei izvor de mântuire:
Sus inimile voastre! Cântare aduceţi-i,
El este moartea morţii şi învierea vieţii!
Şi el îmi dete ochii să văd lumina zilei,
Şi inima-mi umplut-au cu farmecele milei,
În vuietul de vânturi auzit-am al lui mers
Şi-n glas purtat de cântec simţii duiosu-i viers,
Şi tot pe lângă-acestea cerşesc înc-un adaos:
Să-ngăduie intrarea-mi în vecinicul repaos!
Să blesteme pe-oricine de mine-o avea milă,
Să binecuvânteze pe cel ce mă împilă,
S-asculte orice gură, ce-ar vrea ca să mă râdă,
Puteri să puie-n braţul ce-ar sta să mă ucidă,
Ş-acela între oameni devină cel întâi
Ce mi-a răpi chiar piatra ce-oi pune-o căpătâi.
Gonit de toată lumea prin anii mei să trec,
Pân' ce-oi simţi că ochiu-mi de lacrime e sec,
Că-n orice om din lume un duşman mi se naşte,
C-ajung pe mine însumi a nu mă mai cunoaşte,
Că chinul şi durerea simţirea-mi a-mpietrit-o,
Că pot să-mi blestem mama, pe care am iubit-o —
Când ura cea mai crudă mi s-a părea amor...
Poate-oi uita durerea-mi şi voi putea să mor.
Străin şi făr' de lege de voi muri — atunce
Nevrednicu-mi cadavru în uliţă l-arunce,
Ş-aceluia, Părinte, să-i dai coroană scumpă,
Ce-o să asmuţe câinii, ca inima-mi s-o rumpă,
Iar celui ce cu pietre mă va izbi în faţă,
Îndură-te, stăpâne, şi dă-i pe veci viaţă!
Astfel numai, Părinte, eu pot să-ţi mulţumesc
Că tu mi-ai dat în lume norocul să trăiesc.
Să cer a tale daruri, genunchi şi frunte nu plec,
Spre ură şi blestemuri aş vrea să te înduplec,
Să simt că de suflarea-ţi suflarea mea se curmă
Şi-n stingerea eternă dispar fără de urmă!
1879
МОЛИТВА ДАКА
/Перевод Г. Вайнберга и Н. Энтелиса/
Когда слита с вселенной была земная твердь,
Когда скрывались в тайне бессмертие и смерть
И на вчера и завтра не расчленялась вечность,
А в множестве едином царила бесконечность;
Когда еще не знали про землю, воздух, небо
И все вокруг казалось загадочно и немо,
Ты был один в то время, и я постичь пытаюсь:
Кто этот бог, пред кем я смиренно преклоняюсь?
Он появился раньше богов высокочтимых,
Наполнил силой искру из вод необозримых,
Дает богам он душу, приносит миру счастье,
Людское избавленье — в его высокой власти.
Воспряньте же сердцами! Умножьте песнопенья!
Он смерть жестокой смерти и жизни воскресенье!
Он дал мне взор, чтоб видеть красу небесной тверди,
Вдохнул мне в сердце радость добра и милосердья.
Его я поступь слышу, когда бушует ветер,
И в песнях его голос торжествен и светел.
Но об одном еще я не устаю молиться, —
Чтоб в вечное забвенье он дал мне погрузиться.
Тех, кто меня жалеет, пусть он предаст проклятью,
А тех, кто угнетает, наполнит благодатью,
Пускай его участье заслужит мой хулитель,
Пусть моего убийцы он будет охранитель,
И пусть среди потомков не смолкнет славословье
Тому, кто вырвет камень, что взял я в изголовье.
Пускай он даст в удел мне гоненья и угрозы,
Пока из глаз ослепших не вытекут все слезы;
И вот, когда я в каждом врага лишь видеть буду,
Когда былой свой облик навеки позабуду,
Когда от горя сердце в груди окаменеет,
Когда проклясть язык мой родную мать посмеет
II ненависть любовью покажется мне страстной,—
Тогда, быть может, смерти настанет миг прекрасный.
И если так умру я, отверженным, забытым,
Пусть труп мой недостойный оставят незарытьм,
И тот, кто на съеденье собакам сердце бросит,
Венец твой драгоценный пускай с почетом носит,
А кто лицо у трупа побьет каменьев градом,
Тому даруй, владыка, бессмертие в награду.
Лишь так смогу тебе я за тщетный дар воздать,
Что счастье жить на свете ты захотел мне дать.
Не милостей прошу я, колени преклоняя,—
К проклятиям и гневу тебя я призываю,
Чтоб тихо растворилось в твоем мое дыханье
И я исчез навечно в бесследном угасанье.
1879
МОЛИТВА ДАКА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Покуда ни бессмертья, ни смерти не бывало
И жизни капля света еще не предвещала,
Вчера, сегодня, завтра — их не было совсем,
Ведь все единым было, единство было всем,
Когда земля и небо, весь мир, и близь, и дали
К явленьям небывалым еще принадлежали,
Был только Ты, — поныне мы голову ломаем:
Кто этот бог, какому мы души поручаем?
До всех богов явившись, он был единый бог,
Он силу искры божьей из водных бездн извлек,
В богов вдохнул он душу и миру счастье дал,
Источником спасенья всем грешным людям стал.
Сердца возвысьте ваши! Прославьте песнопеньем:
Он смертью стал для смерти, для жизни воскресеньем!
Он даровал мне очи, чтоб видеть белый свет,
И сердце состраданьем наполнил с детских лет,
Его я поступь слышал сквозь гнев и рев стихии,
И в звуках тихой песни ловил его стихи я,
Но к этому вдобавок еще молю его я,
Чтоб он меня сподобил и вечного покоя.
Пусть проклянет любого, кто жалость вдруг проявит
Ко мне, пусть обласкает всех, кто меня раздавит,
Пусть только тех и слышит, кто мне в лицо хохочет,
Пускай тому даст силы, кто смерти мне захочет,
Пусть средь людей первейшим считаться будет тот,
Кто камень, в изголовье положенный, возьмет.
Преследуемый всеми, я доживу свой срок
И навсегда иссякнет горючих слез поток.
Для каждого пусть буду не человек, а зверь,
Ведь даже сам себя я не узнаю теперь.
Все чувства от страданий настолько омертвели,
Что мать проклясть могу я, любимую доселе...
Любовью представлялась мне ненависть слепая...
Возможно, боль забуду и сгину, умирая.
Когда же я скончаюсь, для всех чужой, постылый,
Пусть на дорогу бросят с презреньем труп остылый,
И пусть короной царской Отец главу оправит
Тому, кто вырвать сердце на труп собак натравит.
Кто ж мертвому камнями лицо разбить посмеет,
Тому пускай бессмертья Отец не пожалеет.
Лишь так, Отец, тебя бы смог отблагодарить
За то, что в этом мире мне дал возможность жить.
Даров молить не стану, колени преклоняя,
К проклятиям и гневу хочу склонить тебя я,
Почувствовать, как, дунув, прервешь мое дыханье,
И навсегда исчезнуть в извечном угасанье!
1879
ATÂT DE FRAGEDĂ...
Atât de fragedă, te-asameni
Cu floarea albă de cireş,
Şi ca un înger dintre oameni
În calea vieţii mele ieşi.
Abia atingi covorul moale,
Mătasa sună sub picior,
Şi de la creştet pân-în poale
Pluteşti ca visul de uşor.
Din încreţirea lungii rochii
Răsai ca marmura în loc —
S-atârnă sufletu-mi de ochii
Cei plini de lacrimi şi noroc.
O, vis ferice de iubire,
Mireasă blândă din poveşti,
Nu mai zâmbi! A ta zâmbire
Mi-arată cât de dulce eşti,
Cât poţi cu-a farmecului noapte
Să-ntuneci ochii mei pe veci,
Cu-a gurii tale calde şoapte,
Cu-mbrăţişări de braţe reci.
Deodată trece-o cugetare,
Un văl pe ochii tăi fierbinţi:
E-ntunecoasa renunţare,
E umbra dulcilor dorinţi.
Te duci, ş-am înţeles prea bine
Să nu mă ţin de pasul tău,
Pierdută vecinic pentru mine,
Mireasa sufletului meu!
Că te-am zărit e a mea vină
Şi vecinic n-o să mi-o mai iert,
Spăşi-voi visul de lumină
Tinzându-mi dreapta în deşert.
Ş-o să-mi răsai ca o icoană
A pururi verginei Marii,
Pe fruntea ta purtând coroană —
Unde te duci? Când o să vii?
1879
ЦВЕТАМИ БЕЛЫМИ ЧЕРЕШНИ…
/Перевод Н. Стефановича/
Цветами белыми черешни
Дано красе твоей цвести.
Явилась, ангела безгрешней,
Ты мне на жизненном пути.
Ты по ковру проходишь мимо,
Шуршат холодные шелка, —
Ты вся, как сон, неуловима
И, как мечта моя, легка.
Вот из тяжелых складок платья
Ты, словно мрамор, поднялась.
Души не в силах оторвать я
От влажных и счастливых глаз.
Мечтаний светлая зарница!
Невеста в золоте лучей!
О, почему я стал страшиться
Улыбки ласковой твоей?
Не улыбайся, нет, не надо!
Мне счастье очи обожгло__
И только — рук твоих прохлада,
И только — губ твоих тепло.
Но словно траур темной ткани
Завесил свет лучистых глаз.
О тень несбывшихся желаний!
Любовь, как сон, оборвалась.
Уходишь ты, но, все теряя,
Тебя не буду я искать...
Мечта души моей святая,
Отныне я один опять.
За призрак счастья — боль разлуки,
За дивный взгляд, за светлый сон
И простирать напрасно руки
Тебе вослед я обречен.
Но ты вернешься! В сумрак черный
Ты погрузиться мне не дашь...
Как девы лик нерукотворный,
Ты засверкаешь, — о, когда ж?
1879
Перевод Н. Стефановича
ТЫ ТАК СВЕЖА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Ты так свежа, что ты б сравнилась
С черешни матовым цветком,
Как ангел средь людей явилась
На жизненном пути моем.
Ступаешь по ковру — несмятый
Едва шуршит под шелком он,
От каблучков до гребня — вся ты
Плывешь, как мимолетный сон.
Ты беломраморной богиней
Вся проступаешь сквозь наряд,
И в душу проникает синий,
И слез и счастья полный взгляд.
Сон о любви, живой и зыбкий,
О дева сказочной мечты,
Не улыбайся! Ведь улыбкой
Всю прелесть оттеняешь ты.
Ночных восторгов обещаньем
Меня ты ослепляешь вдруг,
И пламенным твоим шептаньем,
И ледяным объятьем рук.
И вот мелькнуло угрызенье,
И пылкий взор укрыла сень
Решительного отчужденья —
Желанья сладостного тень.
Уходишь ты, и мне понятно
До горечи, какой не знал,
Что я навеки, безвозвратно
Души невесту потерял!
Виновен я, узрев виденье
Тебя, и не прощу себе
За светлый сон мне искупленье —
Лишь руку простирать в мольбе.
Останься навсегда иконой
И воплощеньем чистоты,
С главой, увенчанной короной...
Где ты теперь? Вернешься ль ты?
1879
Перевод Ю. Кожевникова
SONETE
1.
«Afară-i toamnă, frunză-mprăştiată…»
Afară-i toamnă, frunză-mprăştiată,
Iar vântul zvârle-n geamuri grele picuri;
Şi tu citeşti scrisori din roase plicuri
Şi într-un ceas gândeşti la viaţa toată.
Pierzându-ţi timpul tău cu dulci nimicuri,
N-ai vrea ca nime-n uşa ta să bată;
Dar şi mai bine-i, când afară-i zloată,
Să stai visând la foc, de somn să picuri.
Şi eu astfel mă uit din jeţ pe gânduri,
Visez la basmul vechi al zânei Dochii;
În juru-mi ceaţa creşte rânduri-rânduri;
Deodat-aud foşnirea unei rochii,
Un moale pas abia atins de scânduri...
Iar mâini subţiri şi reci mi-acopăr ochii.
2.
«Sunt ani la mijloc şi-ncă mulţi vor trece…»
Sunt ani la mijloc şi-ncă mulţi vor trece
Din ceasul sfânt în care ne-ntâlnirăm,
Dar tot mereu gândesc cum ne iubirăm,
Minune cu ochi mari şi mână rece.
O, vino iar! Cuvinte dulci inspiră-mi,
Privirea ta asupra mea se plece,
Sub raza ei mă lasă a petrece
Şi cânturi nouă smulge tu din liră-mi.
Tu nici nu ştii a ta apropiere
Cum inima-mi de-adânc o linişteşte,
Ca răsărirea stelei în tăcere;
Iar când te văd zâmbind copilăreşte,
Se stinge-atunci o viaţă de durere,
Privirea-mi arde, sufletul îmi creşte.
3.
«Când însuşi glasul gândurilor tace…»
Când însuşi glasul gândurilor tace,
Mă-ngână cântul unei dulci evlavii —
Atunci te chem; chemarea-mi asculta-vei?
Din neguri reci plutind te vei desface?
Puterea nopţii blând însenina-vei
Cu ochii mari şi purtători de pace?
Răsai din umbra vremilor încoace,
Ca să te văd venind — ca-n vis, aşa vii!
Cobori încet... aproape, mai aproape,
Te pleacă iar zâmbind peste-a mea faţă,
A ta iubire c-un suspin arat-o,
Cu geana ta m-atinge pe pleoape,
Să simt fiorii strângerii în braţe —
Pe veci pierduto, vecinic adorato!
СОНЕТЫ
/Перевод Ю. Александрова/
1.
«Срывает осень хрупкие листы…»
Срывает осень хрупкие листы;
Дожди шумят, по стеклам ударяя...
Поблекших писем строки разбирая,
Всю жизнь свою припоминаешь ты.
В чудесных пустяках часы теряя,
Блаженствуешь, а двери заперты,
И скоро песня вьюг из темноты
Тебя баюкать станет, замирая.
Сижу один я около огня,
О Докии мечтая, фее снежной;
Ночная мгла плывет на смену дня;
Твои шаги скользят во тьме мятежной,
И руки тонкие, обвив меня,
Коснулись глаз моих прохладой нежной.
2.
«Проходят годы худшей из разлук…»
Проходят годы худшей из разлук;
Но в памяти моей, как сновиденья,
Живут любви священные мгновенья,
Глаза огромные, прохлада рук...
Приди же вновь! Даруй успокоенье!
Твой чистый взгляд спасет меня от мук;
В его лучах ожившей лиры звук
Вновь затрепещет силой вдохновенья.
О, ты не знаешь, как тебя я жду,—
Склонившую ко мне свое сиянье,
Прекрасную и тихую звезду!
В душе угаснет целый мир страданья,
Когда к твоей улыбке возведу
Горящий взор мой, полный ликованья.
3.
«Объяты даже мысли тишиной…»
Объяты даже мысли тишиной,
Но все нежнее песнь благоговенья.
Зову тебя. Услышишь ли моленья?
Развеешь ли холодный мрак ночной?
Твои глаза прольют ли утешенье,
Спасительно сияя надо мной?
О, посети же сон тревожный мой, —
Приди, приди, желанное виденье!
Ты близишься... ты здесь... тебя нашло
Измученное сердце. Мы, как реки,
С тобой слились, и счастье к нам пришло.
Твоих ресниц мои коснулись веки,
Твоих объятий чувствую тепло,
Ушедшая, любимая навеки!
1879, 1 октября
Перевод Ю. Александрова
СОНЕТЫ
/Перевод Ю. Кожевникова/
1.
«За ставней осень, листьев желтых стая…»
За ставней осень, листьев желтых стая,
Дождем по окнам ветер бьет жестокий,
А ты читаешь старых писем строки,
За час всю жизнь опять переживая.
В безделках милых время забывая,
Не ждешь гостей, ведь осенью глубокой
Приятней, коль сидишь ты, одинокий,
У камелька о чем-нибудь мечтая.
И я сижу, мечту свою лелея,
Вокруг меня густой туман слоится,
Мне снится сказка о весенней фее.
Вдруг скрипнула чуть слышно половица,
Прошелестело платье, тихо вея...
И пальцы тонкие легли мне на ресницы.
2.
«Прошло полжизни, лет еще не мало…»
Прошло полжизни, лет еще не мало
Пройдет от встречи первой и святой.
Мне не забыть, о, чудо, как встречала
Горячим взором, ледяной рукой.
Приди опять, чтоб все начать сначала!
Пусть взор твой засияет надо мной,
Чтоб я обрел в его лучах покой,
Чтоб лира новой песней зазвучала.
Какой покой нисходит, ты не знаешь,
Когда, как первая звезда сияя,
Ты приближаешься степенно, не спеша.
Когда ж улыбкой детской просияешь,
О горькой жизни тут же забываю,
Взор вспыхивает, ширится душа.
3.
«Когда умолкнет трезвое мышленье…»
Когда умолкнет трезвое мышленье,
Молитве пылкой песню посвящаю:
Зову тебя. Ты слышишь, дорогая?
Из хладной тьмы придешь ли легкой тенью?
Придешь ли, сумрак взглядом разгоняя,
Даря покой и умиротворенье?
Из тьмы времен явись, как сновиденье,
Как будто и живая, и земная.
Спускайся... ближе, ближе... ну, смелее.
Склонись, как прежде, улыбнись украдкой,
Ресницами моих коснувшись век.
Во вздохе уловить любовь сумею,
Почувствовать объятий лихорадку, —
Навек ушедшая, желанная навек!
1879, 1 октября
Перевод Ю. Кожевникова
FREAMĂT DE CODRU
Tresărind scânteie lacul
Şi se leagănă sub soare;
Eu, privindu-l din pădure,
Las aleanul să mă fure
Şi ascult de la răcoare
Pitpalacul.
Din izvoare şi din gârle
Apa sună somnoroasă;
Unde soarele pătrunde
Printre ramuri a ei unde,
Ea în valuri sperioase
Se azvârle.
Cucul cântă, mierle, presuri -
Cine ştie să le-asculte?
Ale păsărilor neamuri
Ciripesc pitite-n ramuri
Şi vorbesc cu-atât de multe
Înţelesuri.
Cucu-ntreabă: — Unde-i sora
Viselor noastre de vară?
Mlădioasă şi iubită,
Cu privirea ostenită,
Ca o zână să răsară
Tuturora.
Teiul vechi un ram întins-a,
Ea să poată să-l îndoaie,
Ramul tânăr vânt să-şi deie
Şi de braţe-n sus s-o ieie,
Iară florile să ploaie
Peste dânsa.
Se întreabă trist izvorul:
— Unde mi-i crăiasa oare?
Părul moale despletindu-şi,
Faţa-n apa mea privindu-şi
Să m-atingă visătoare
Cu piciorul?
Am răspuns: — Pădure dragă,
Ea nu vine, nu mai vine!
Singuri, voi, stejari, rămâneţi
De visaţi la ochii vineţi,
Ce luciră pentru mine
Vara-ntreagă.
Ce frumos era în crânguri,
Când cu ea m-am prins tovarăş!
O poveste încântată
Care azi e-ntunecată...
De-unde eşti revino iarăşi,
Să fim singuri!
ШУМ ЛЕСА
/Перевод Ю. Нейман/
На воде, слегка дрожащей,
Солнца луч дробится длинно,
Тихо на опушке дальней
Я внемлю душой печальной
Песенке перепелиной
Где-то в чаще.
Шепчут сонно, приглушенно
Воды всей лесной округи.
Если ж солнце редко-редко
Проскользнет к ним через ветку,
Волны вскинутся в испуге
Всполошенно.
У овсянки, у кукушки
Что сегодня на примете?..
Племена болтают птичьи,
Щебеча, друг дружку клича.
Знают жители опушка
Все на свете.
— Где она, моя сестрица?..
Не беда ль случилась с нею?..—
Говорит, грустя, кукушка.—
Где она, моя подружка?.,
Не пора ли доброй фее
Появиться?
Липа смотрит: не она ли?
— Возвратиться доведись ей,
Ветку ей дала б погуще,
Вознесла бы вверх над пущей.
Чтоб ее цветы и листья
Осыпали!
И о том же слабо, нежно
Ручеек лепечет малый:
— Неужель не повторится?..
Не придет опять царица,
Та, что ножкою ступала
Белоснежной?..
И ответил я в печали:
— Лес, не повторится это!
Не блеснут ни днем, ни ночью
Синевой небесной очи,
Те, которые все лето
Мне сияли!
Не вернуть нам сказки-были,
Колдовского сна лесного!
II мрачнее нет развязки,
Чем у светлой этой сказки!..
...О, приди, чтоб все мы снова
Вместе были!
1879
Перевод Ю. Нейман
РОПОТ ЛЕСА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Искры солнечные колки —
Чуть колышется, сверкая,
Гладь озерная; листвою
Я укрыт с моей тоскою,
В одиночестве внимая
Перепелке.
Убаюкивает лепет
Родников, в лесу звучащий;
Где сквозь кроны проникает
Луч скользящий, там играет
И бежит с волной журчащей
Солнца трепет.
Щебет пташек всех обличий —
Только кто теперь их слышит?
Распевают спозаранку
Дрозд, кукушка и зарянка,
И глубоким смыслом дышит
Гомон птичий.
Кукование кукушки:
— Где она, куда девалась,
Дева наших всех мечтаний,
Летних грез и упований,
Что, чаруя всех, являлась
На опушке?
Чтоб укрыть ее листами,
Протянула ветви липа —
Хочет стать ей опахалом,
Сжать в объятье запоздалом,
Словно дождиком осыпав
Лепестками.
Ключ с печалью безнадежной
Вопрошает; — Где же фея,
Та, что косы распускала,
В глубь прозрачную взирала,
Чуть воды коснуться смея
Ножкой нежной.
Отвечал я им уныло:
— Друг мой лес, ее уж нету!
Будешь, липа, одинокой
Все мечтать о синеокой,
Что всего одно лишь лето
Мне светила.
В этой роще вместе с нею,
Было так бродить приятно!
Сказкой все тогда казалось,
Время сказки миновалось...
Где же ты? Вернись обратно,
Стань моею!
1879
Перевод Ю. Кожевникова
REVEDERE
— Codrule, codruţule,
Ce mai faci, drăguţule,
Că de când nu ne-am văzut
Multă vreme au trecut
Şi de când m-am depărtat,
Multă lume am umblat.
— Ia, eu fac ce fac de mult,
Iarna viscolu-l ascult,
Crengile-mi rupându-le,
Apele-astupându-le,
Troienind cărările
Şi gonind cântările;
Şi mai fac ce fac de mult,
Vara doina mi-o ascult
Pe cărarea spre izvor
Ce le-am dat-o tuturor,
Umplându-şi cofeile,
Mi-o cântă femeile.
— Codrule cu râuri line,
Vreme trece, vreme vine,
Tu din tânăr precum eşti
Tot mereu întinereşti.
— Ce mi-i vremea, când de veacuri
Stele-mi scânteie pe lacuri,
Că de-i vremea rea sau bună,
Vântu-mi bate, frunza-mi sună;
Şi de-i vremea bună, rea,
Mie-mi curge Dunărea.
Numai omu-i schimbător,
Pe pământ rătăcitor,
Iar noi locului ne ţinem,
Cum am fost aşa rămânem:
Marea şi cu râurile,
Lumea cu pustiurile,
Luna şi cu soarele,
Codrul cu izvoarele.
СВИДАНИЕ
/Перевод М. Петровых/
— Как живешь, лесок родимый?
Как проводишь вёсны, зимы?
С давних пор, как мы расстались,
Годы быстрые промчались,
Уезжал надолго я
В чужедальние края.
— Я, как прежде, милый мой,
Вьюгу слушаю зимой,—
Е;ьюга ветки гнет мои,
Подо льдом таит ручьи,
Певчих пташек разгоняет,
Снегом тропки заметает...
Я, как прежде, милый мой,
Светлым летом и весной
Дойну слушаю свою:
Там, где тропочка к ручью,
Зачерпнув в кувшин водицы,
Дойну мне поют девицы.
— Лес мой с тихими ручьями,
Годы мчались за годами,
Ты ж не сохнешь, не редеешь,
Год от году молодеешь...
— Что мне время, коль навеки
Звездным блеском полны реки,
И ненастье ль, ведро ль будет —
Ветер в листьях песню будит;
В ясный день, в густую хмарь
Мой Дунай течет, как встарь.
Только в людях перемены
Непрерывны, непременны,
Мы ж остались те, что были,
Облик свой не изменили, —
Речки те же и поныне,
Те же горы и пустыни,
Та же синева небес,
То же солнце, тот же лес.
1879
ВСТРЕЧА
/Перевод Ю. Кожевникова/
— Лес ты мой, лесочек мой,
Как живешь ты, дорогой?
С той поры, как мы встречались,
Годы многие промчались,
С той поры, как я ушел,
Много стран я обошел.
— Жив, чем жил былой порой:
Вьюгу слушаю зимой,
Что до долу ветви гнет,
Превращает воду в лед,
Тропки снегом заметает,
Птиц и песни прогоняет.
Жив, чем жил я: летом знойным
Я прислушиваюсь к дойнам,
Тропкой к тихому ручью,
Где я всех водой пою,
Ведра женщины несут,
Песни для меня поют.
— Друг мой лес, река струится,
Время длится, время мчится,
Был ты юным, юным стал,
Молодеть не перестал.
— Что мне время, коль от века
Звезды смотрят с неба в реку,
Будь погода, непогода —
Лист звенит ветрам в угоду,
Солнце ль светит, дождь ли льет
Все равно Дунай течет.
Только грешный человек
Изменяется весь век.
Мы же не подобны людям,
Чем мы были, тем и будем, —
И морями синими,
И землей с пустынями,
Солнцем с ясною луною,
Лесом с ключевой водою.
1879
СВИДАНИЕ
/Перевод М. Павловой/
Лес зеленый, лес густой,
Как живешь ты, милый мой?
Сколько лет, гоним судьбой,
Не видался я с тобой?
Много я за этот срок
Исходил путей-дорог.
— Я по-прежнему, мой друг,
Слышу ропот зимних вьюг,
Так же ветер ветки рвет,
Превращает реки в лед,
Гонит песни, путь лесной
Кроет снежной пеленой.
Я по-прежнему, мой друг,
Слышу дойны милой звук, —
Там, где путь ведет к ручью,
Дойну старую мою
Женщины поют весной,
Пробираясь за водой.
— Лес ты мой, дремучий свод,
Век придет, и век уйдет,
Ты же, старый мой колдун,
Вечно зелен, вечно юн.
— Что года? За веком век
Блещут звезды в струях рек.
Дождь ли, ведро ли — жива
Говорливая листва.
Дождь ли, ведро ли — вперед
Голубой Дунай течет.
Переменчив человек —
Ходит, бродит в дождь и в снег.
Мы же встали — и стоим
Сотни лет и сотни зим.
Неизменны склоны гор,
Голубых степей простор,
Месяц, солнце, свод небес
И зеленый старый лес.
1879
ЖИЗНЬ
/Перевод Л. Мартынова/
Нередко слышу я, как, выпятив живот,
Румяный жирный поп с амвона речь ведет
О том, что род людской идет путем страданья,
Что наслаждение — преддверье покаянья...
Но разве может знать откормленный такой,
Какой бывает жизнь и быть должна какой?
Над тесной уличкой ночь блещет и сверкает,
Лучи ста тысяч звезд мне под ноги бросает.
До слуха моего доносятся едва
И жалобы, и смех, и смутные слова
Из мира старых стен, из-за окон разбитых,
С забытых пустырей, из-за дверей раскрытых.
Вот скромной спаленки я вижу полумглу.
У лампы девушка вдевает нить в иглу.
Та девушка бледна, глаза у ней потухли,
Над покрасневшими белками веки вспухли —
Ночной упорный труд погибелен для глаз,
В них не осталось слез... Зачем ты родилась?
Зачем живешь? Ведь жизнь тебя несет,
Как веточку по лону пенных вод,
Ты — тень в толпе. Куда тебя забросит
Житейский пыльный вихрь? Но кто об этом спросит?
Вот так и день и ночь все трудится она,
И можно разглядеть сквозь занавес окна,
Как ловки пальчики, как эти очи зорки!
Почувствовать легко, как эти слезы горьки.
Ведь на день брось иглу — и будешь голодать,—
Вот, кажется, и все, что в силах ты понять!
Работа сделана... Пойдет она куда?
Творенья твоего священного труда
Перед клиентами торговец расстилает.
Огромный солитер лучится и сверкает
На пальце у купца... И куплен камень тот
На прибыль от ночных девических работ.
Твой труд, о девушка, стал ценностью отныне:
Купец его теперь предложит герцогине;
Получит деньги он, отвесит ей поклон...
Та ткань, в которую вплелись — жизнь, слезы, сон, —
Ткань, белая как снег, на ком теперь надета?
Когда тебе, дитя, на ум приходит это,
Ты смотришь в зеркальце и плачешь, плачешь ты
От жалости к себе. И кроткие черты
Лица ты своего запечатлеть стремишься...
Так вот какая ты! Страдаешь и томишься,
Живешь, послушна всем, боишься ты всего,
Лишенное поддержки существо.
И только смерти ждешь с готовностью покорной,
Как утешительницы в жизни этой скорбной.
Но все же у тебя одна подруга есть —
Откуда ни возьмись явившаяся здесь
Пчела! Она нашла пути в твою светелку.
И, отворив окно, ты приглашаешь пчелку
Хотя бы до весны с тобой вдвоем пожить!
Две пролетарки вы, пристало вам дружить —
Букашке-девушке с букашкою крылатой.
Когда, подавлена нуждой своей проклятой,
Вдруг девушка взгрустнет в обиде на судьбу,
К ней пчелка резвая садится на губу.
И словно говорит любезно и учтиво:
«Подруженька, мила ты и красива!
Ты знаешь, как цветок, прелестен ротик твой!
Ты очень хороша! Прекраснее святой!
А глазки у тебя! Ну, как их не похвалишь!»
*
...И смерть настигла девушку. Она лишь
Сказала: «Отдохни! Пришли покоя сроки».
Вот девушка в гробу. Еще бледнее щеки,
Но мертвого лица столь хороши черты,
Что те, кто жив, дарят покойнице цветы.
Как благороден, строг и величав он,
Труп девушки, в льняной одетый саван!
К открытому окну, любуясь, подошла
Цветущая весна... Но бедная пчела
Забыла о полях и с грустью беспокойной
Все время кружится над девушкой покойной,
Как будто говорит, что хочет быть она
С подругою своей в земле погребена.
И потому когда, перетянув живот,
Румяный жирный поп с амвона речь ведет
О том, что род людской идет путем страданья,
Что наслаждение — преддверье покаянья,
То разве может знать откормленный такой,
Какой бывает жизнь и быть должна какой?
1879 — 1880
ЖИЗНЬ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Доведется слышать, как с лицом багровым
Кругленький игумен голосом суровым
Речь ведет о жизни: вся она — страданье
И счастливой станет после покаянья,
Спрашиваю молча: «Он откуда знает,
Жизнь какой должна быть и какой бывает?»
Ночью блещут звезды в темной вышине,
Под ноги бросая свет неяркий мне.
Тесный переулок, ветхие строенья —
Слышатся рыданья, разговор и пенье.
Из разбитых окон, через двери глухо
Голосов обрывки достигают слуха.
Там, в каморке тесной лампа догорает,
Девушка в иголку нитку продевает,
Личико худое полотна белей,
Взор померк, а веки красные у ней.
Тонкую иголку подгоняют пальцы,
Нежные узоры нить кладет на пяльцы;
Губы посинели — нету ни кровинки
И глаза не могут выдавить слезинки.
Для чего родилась в этом мире бренном,
Стать листом увядшим в океане пенном,
Одинокой тенью промелькнуть несмело,
До которой в мире никому нет дела?
С самого восхода и до ночи черной
Через занавеску видно, как упорно
Трудится бедняжка... а вознагражденье —
Голый хлеб, болезни да ночные бденья.
Из всего, что в мире есть, одно лишь знает:
Кончится работа — голод наступает.
Развернул торговец на прилавке ткани,
Те, что вышивала девушка ночами;
А на жирных пальцах у него каменья —
Плод ее бессонниц и ее терпенья;
Стелет пред княгиней он подобострастно
Труд святой и скорбный девушки несчастной.
Белоснежным мягким складкам полотна
Зренье, сон и слезы отдала она,
День и ночь трудилась, отдыха не знала,
Кончила — как будто саван вышивала.
Но когда представить это все сумеешь,
В зеркало посмотришь, горько пожалеешь
О себе; захочешь пристальней вглядеться
В девушку, которой от судьбы не деться:
Не имея в жизни никакой опоры,
Ждать ей остается только смерти скорой.
В нищете бескрайней, в жизни без досуга
Девушке лишь пчелка — верная подруга.
В летний день однажды, — как уж неизвестно,
Залетела пчелка в переулок тесный,
Девушка-бедняжка, распахнув окошко,
В комнату впустила отдохнуть немножко.
Полюбив друг друга, стали жить в светелке
Труженица-дева, труженица-пчелка.
Девушке взгрустнулось, а пчела резвится,
Возле губ девичьих вьется и кружится,
Словно молвить хочет: — Разве губки эти
Не нежней, не слаще всех цветов на свете?
И сама ты телом и душой святая,
Глаз твоих прекрасней и ясней не знаю.
*
Девушка скончалась. Прекратились муки —
Смерть остановила труженицы руки.
Худенькое тело положили в гроб,
Скромными цветами увенчали лоб.
Саваном покрыли, но и под холстиной
Выглядит все той же, нежной и невинной.
Приоткрыта рама, первое тепло
После зимней стужи в комнату вошло,
Соблазняя пчелку вылететь на волю,
Но ее не манят ни луга, ни поле,
Над лицом умершей кружится на месте:
И в могиле хочет быть с подругой вместе.
Доведется слышать, как с лицом багровым
Кругленький игумен голосом суровым
Речь ведет о жизни: вся она — страданье
И счастливой станет после покаянья,
Спрашиваю молча: «Он откуда знает,
Жизнь какой должна быть и какой бывает»?
1879 — 1880
LUCEAFĂRUL
A fost odată ca-n poveşti,
A fost ca niciodată.
Din rude mari împărăteşti,
O prea frumoasă fată.
Şi era una la părinţi
Şi mândră-n toate cele,
Cum e Fecioara între sfinţi
Şi luna între stele.
Din umbra falnicelor bolţi
Ea pasul şi-l îndreaptă
Lângă fereastră, unde-n colţ
Luceafărul aşteaptă.
Privea în zare cum pe mări
Răsare şi străluce,
Pe mişcătoarele cărări
Corăbii negre duce.
Îl vede azi, îl vede mâini,
Astfel dorinţa-i gata;
El iar, privind de săptămâni,
Îi cade draga fată.
Cum ea pe coate-şi răzima
Visând ale ei tâmple,
De dorul lui şi inima
Şi sufletu-i se împle.
Şi cât de viu s-aprinde el
În orişicare sară,
Spre umbra negrului castel
Când ea o să-i apară.
*
Şi pas cu pas pe urma ei
Alunecă-n odaie,
Ţesând cu recile-i scântei
O mreajă de văpaie.
Şi când în pat se-ntinde drept
Copila să se culce,
I-atinge mâinile pe piept,
I-nchide geana dulce;
Şi din oglindă luminiş
Pe trupu-i se revarsă,
Pe ochii mari, bătând închişi
Pe faţa ei întoarsă.
Ea îl privea cu un surâs,
El tremura-n oglindă,
Căci o urma adânc în vis
De suflet să se prindă.
Iar ea vorbind cu el în somn,
Oftând din greu suspină:
— O, dulce-al nopţii mele domn,
De ce nu vii tu? Vină!
Cobori în jos, luceafăr blând,
Alunecând pe-o rază,
Pătrunde-n casă şi în gând
Şi viaţa-mi luminează!
El asculta tremurător,
Se aprindea mai tare
Şi s-arunca fulgerător,
Se cufunda în mare;
Şi apa unde-au fost căzut
În cercuri se roteşte,
Şi din adânc necunoscut
Un mândru tânăr creşte.
Uşor el trece ca pe prag
Pe marginea ferestei
Şi ţine-n mână un toiag
Încununat cu trestii.
Părea un tânăr voievod
Cu păr de aur moale,
Un vânăt giulgi se-ncheie nod
Pe umerele goale.
Iar umbra feţei străvezii
E albă ca de ceară —
Un mort frumos cu ochii vii
Ce scânteie-n afară.
— Din sfera mea venii cu greu
Ca să-ţi urmez chemarea,
Iar cerul este tatăl meu
Şi mumă-mea e marea.
Ca în cămara ta să vin,
Să te privesc de-aproape,
Am coborât cu-al meu senin
Şi m-am născut din ape.
O, vin'! odorul meu nespus,
Şi lumea ta o lasă;
Eu sunt luceafărul de sus,
Iar tu să-mi fii mireasă.
Colo-n palate de mărgean
Te-oi duce veacuri multe,
Şi toată lumea-n ocean
De tine o s-asculte.
— O, eşti frumos, cum numa-n vis
Un înger se arată,
Dară pe calea ce-ai deschis
N-oi merge niciodată;
Străin la vorbă şi la port,
Luceşti fără de viaţă,
Căci eu sunt vie, tu eşti mort,
Şi ochiul tău mă-ngheaţă.
*
Trecu o zi, trecură trei
Şi iarăşi, noaptea, vine
Luceafărul deasupra ei
Cu razele-i senine.
Ea trebui de el în somn
Aminte să-şi aducă
Şi dor de-al valurilor domn
De inim-o apucă:
— Cobori în jos, luceafăr blând,
Alunecând pe-o rază,
Pătrunde-n casă şi în gând
Şi viaţa-mi luminează!
Cum el din cer o auzi,
Se stinse cu durere,
Iar ceru-ncepe a roti
În locul unde piere;
În aer rumene văpăi
Se-ntind pe lumea-ntreagă,
Şi din a chaosului văi
Un mândru chip se-ncheagă;
Pe negre viţele-i de păr
Coroana-i arde pare,
Venea plutind în adevăr
Scăldat în foc de soare.
Din negru giulgi se desfăşor
Marmoreele braţe,
El vine trist şi gânditor
Şi palid e la faţă;
Dar ochii mari şi minunaţi
Lucesc adânc himeric,
Ca două patimi fără saţ
Şi pline de-ntuneric.
— Din sfera mea venii cu greu
Ca să te-ascult ş-acuma,
Şi soarele e tatăl meu,
Iar noaptea-mi este muma;
O, vin', odorul meu nespus,
Şi lumea ta o lasă;
Eu sunt luceafărul de sus,
Iar tu să-mi fii mireasă.
O, vin', în părul tău bălai
S-anin cununi de stele,
Pe-a mele ceruri să răsai
Mai mândră decât ele.
— O, eşti frumos cum numa-n vis
Un demon se arată,
Dară pe calea ce-ai deschis
N-oi merge niciodată!
Mă dor de crudul tău amor
A pieptului meu coarde,
Şi ochii mari şi grei mă dor,
Privirea ta mă arde.
— Dar cum ai vrea să mă cobor?
Au nu-nţelegi tu oare,
Cum că eu sunt nemuritor,
Şi tu eşti muritoare?
— Nu caut vorbe pe ales,
Nici ştiu cum aş începe —
Deşi vorbeşti pe înţeles,
Eu nu te pot pricepe;
Dar dacă vrei cu crezământ
Să te-ndrăgesc pe tine,
Tu te coboară pe pământ,
Fii muritor ca mine.
— Tu-mi cei chiar nemurirea mea
În schimb pe-o sărutare,
Dar voi să ştii asemenea
Cât te iubesc de tare;
Da, mă voi naşte din păcat,
Primind o altă lege;
Cu vecinicia sunt legat,
Ci voi să mă dezlege.
Şi se tot duce... S-a tot dus.
De dragu-unei copile,
S-a rupt din locul lui de sus,
Pierind mai multe zile.
*
În vremea asta Cătălin,
Viclean copil de casă,
Ce umple cupele cu vin
Mesenilor la masă,
Un paj ce poartă pas cu pas
A-mpărătesii rochii,
Băiat din flori şi de pripas,
Dar îndrăzneţ cu ochii,
Cu obrăjei ca doi bujori
De rumeni, bată-i vina,
Se furişează pânditor
Privind la Cătălina.
Dar ce frumoasă se făcu
Şi mândră, arz-o focul;
Ei, Cătălin, acu-i acu
Ca să-ţi încerci norocul.
Şi-n treacăt o cuprinse lin
Într-un ungher degrabă.
— Da' ce vrei, mări Cătălin?
Ia du-t' de-ţi vezi de treabă.
— Ce voi? Aş vrea să nu mai stai
Pe gânduri totdeauna,
Să râzi mai bine şi să-mi dai
O gură, numai una.
— Dar nici nu ştiu măcar ce-mi ceri,
Dă-mi pace, fugi departe —
O, de luceafărul din cer
M-a prins un dor de moarte.
— Dacă nu ştii, ţi-aş arăta
Din bob în bob amorul,
Ci numai nu te mânia,
Ci stai cu binişorul.
Cum vânătoru-ntinde-n crâng
La păsărele laţul,
Când ţi-oi întinde braţul stâng
Să mă cuprinzi cu braţul;
Şi ochii tăi nemişcători
Sub ochii mei rămâie...
De te înalţ de subsuori
Te-nalţă din călcâie;
Când faţa mea se pleacă-n jos,
În sus rămâi cu faţa,
Să ne privim nesăţios
Şi dulce toată viaţa;
Şi ca să-ţi fie pe deplin
Iubirea cunoscută,
Când sărutându-te mă-nclin,
Tu iarăşi mă sărută.
Ea-l asculta pe copilaş
Uimită şi distrasă,
Şi ruşinos şi drăgălaş,
Mai nu vrea, mai se lasă,
Şi-i zice-ncet: — Încă de mic
Te cunoşteam pe tine,
Şi guraliv şi de nimic,
Te-ai potrivi cu mine...
Dar un luceafăr, răsărit
Din liniştea uitării,
Dă orizon nemărginit
Singurătăţii mării;
Şi tainic genele le plec,
Căci mi le umple plânsul
Când ale apei valuri trec
Călătorind spre dânsul;
Luceşte c-un amor nespus,
Durerea să-mi alunge,
Dar se înalţă tot mai sus,
Ca să nu-l pot ajunge.
Pătrunde trist cu raze reci
Din lumea ce-l desparte...
În veci îl voi iubi şi-n veci
Va rămânea departe...
De-aceea zilele îmi sunt
Pustii ca nişte stepe,
Dar nopţile-s de-un farmec sfânt
Ce nu-l mai pot pricepe.
— Tu eşti copilă, asta e...
Hai ş-om fugi în lume,
Doar ni s-or pierde urmele
Şi nu ne-or şti de nume,
Căci amândoi vom fi cuminţi,
Vom fi voioşi şi teferi,
Vei pierde dorul de părinţi
Şi visul de luceferi.
*
Porni luceafărul. Creşteau
În cer a lui aripe,
Şi căi de mii de ani treceau
În tot atâtea clipe.
Un cer de stele dedesubt,
Deasupra-i cer de stele —
Părea un fulger ne'ntrerupt
Rătăcitor prin ele.
Şi din a chaosului văi,
Jur împrejur de sine,
Vedea, ca-n ziua cea dentâi,
Cum izvorau lumine;
Cum izvorând îl înconjor
Ca nişte mări, de-a-notul...
El zboară, gând purtat de dor,
Pân' piere totul, totul;
Căci unde-ajunge nu-i hotar,
Nici ochi spre a cunoaşte,
Şi vremea-ncearcă în zadar
Din goluri a se naşte.
Nu e nimic şi totuşi e
O sete care-l soarbe,
E un adânc asemene
Uitării celei oarbe.
— De greul negrei vecinicii,
Părinte, mă dezleagă
Şi lăudat pe veci să fii
Pe-a lumii scară-ntreagă;
O, cere-mi, Doamne, orice preţ
Dar dă-mi o altă soarte,
Căci tu izvor eşti de vieţi
Şi dătător de moarte;
Reia-mi al nemuririi nimb
Şi focul din privire,
Şi pentru toate dă-mi în schimb
O oră de iubire...
Din chaos, Doamne,-am apărut
Şi m-aş întoarce-n chaos...
Şi din repaos m-am născut,
Mi-e sete de repaos.
— Hyperion, ce din genuni
Răsai c-o-ntreagă lume,
Nu cere semne şi minuni
Care n-au chip şi nume;
Tu vrei un om să te socoţi
Cu ei să te asameni?
Dar piară oamenii cu toţi,
S-ar naşte iarăşi oameni.
Ei numai doar durează-n vânt
Deşerte idealuri —
Când valuri află un mormânt,
Răsar în urmă valuri;
Ei doar au stele cu noroc
Şi prigoniri de soarte,
Noi nu avem nici timp, nici loc
Şi nu cunoaştem moarte.
Din sânul vecinicului ieri
Trăieşte azi ce moare,
Un soare de s-ar stinge-n cer
S-aprinde iarăşi soare;
Părând pe veci a răsări,
Din urmă moartea-l paşte,
Căci toţi se nasc spre a muri
Şi mor spre a se naşte.
Iar tu, Hyperion, rămâi
Oriunde ai apune...
Cere-mi cuvântul meu dentâi —
Să-ţi dau înţelepciune?
Vrei să dau glas acelei guri,
Ca dup-a ei cântare
Să se ia munţii cu păduri
Şi insulele-n mare?
Vrei poate-n faptă să arăţi
Dreptate şi tărie?
Ţi-aş da pământul în bucăţi
Să-l faci împărăţie.
Îţi dau catarg lângă catarg,
Oştiri spre a străbate
Pământu-n lung şi marea-n larg,
Dar moartea nu se poate...
Şi pentru cine vrei să mori?
Întoarce-te, te-ndreaptă
Spre-acel pământ rătăcitor
Şi vezi ce te aşteaptă.
*
În locul lui menit din cer
Hyperion se-ntoarse
Şi, ca şi-n ziua cea de ieri,
Lumina şi-o revarsă.
Căci este sara-n asfinţit
Şi noaptea o să-nceapă;
Răsare luna liniştit
Şi tremurând din apă
Şi umple cu-ale ei scântei
Cărările din crânguri.
Sub şirul lung de mândri tei
Şedeau doi tineri singuri:
— O, lasă-mi capul meu pe sân,
Iubito, să se culce
Sub raza ochiului senin
Şi negrăit de dulce;
Cu farmecul luminii reci
Gândirile străbate-mi,
Revarsă linişte de veci
Pe noaptea mea de patimi.
Şi de asupra mea rămâi
Durerea mea de-o curmă,
Căci eşti iubirea mea dentâi
Şi visul meu din urmă.
Hyperion vedea de sus
Uimirea-n a lor faţă:
Abia un braţ pe gât i-a pus
Şi ea l-a prins în braţe...
Miroase florile-argintii
Şi cad, o dulce ploaie,
Pe creştetele-a doi copii
Cu plete lungi, bălaie.
Ea, îmbătată de amor,
Ridică ochii. Vede
Luceafărul. Şi-ncetişor
Dorinţele-i încrede:
— Cobori în jos, luceafăr blând,
Alunecând pe-o rază,
Pătrunde-n codru şi în gând,
Norocu-mi luminează!
El tremură ca alte dăţi
În codri şi pe dealuri,
Călăuzind singurătăţi
De mişcătoare valuri;
Dar nu mai cade ca-n trecut
În mări din tot înaltul:
— Ce-ţi pasă ţie, chip de lut,
Dac-oi fi eu sau altul?
Trăind în cercul vostru strâmt
Norocul vă petrece,
Ci eu în lumea mea mă simt
Nemuritor şi rece.
1883, aprilie
ЛУЧÁФЭР
/Перевод Д. Самойлова/
В стране за тридевять морей,
Как в сказках говорится,
Жила, наследница царей,
Красавица девица.
Она росла в кругу родных
Всех лучше и прекрасней,
Как богоматерь средь святых,
Как в небе месяц ясный.
В том зале, где высокий свод,
Среди вечерней тиши
Она Лучафэра восход
Ждала в оконной нише.
Глядит в пространство, где звезда
Сверкает и восходит
И трепетной тропой суда
От берегов уводит.
Проходит день, проходят дни —
Глядит не наглядится.
И сам Лучафэр с вышины
Влюбляется в девицу.
Она мечтает, чуть дыша,
Вечернею порою,
И сердце девы и душа
Исполнены тоскою.
А он — влюбленная звезда —
Не устает светиться
Над темным замком в час, когда
Она должна явиться.
*
И, пронизав стекло окна,
Скользит за ней по залу,
Соткав из льдистого огня
Сквозное покрывало.
А как утихнет все вокруг
И спать идет царевна,
Касается скрещенных рук
II век ее смиренно.
Зеркал тревожа глубину,
Летит волной кипящей
На обращенные к нему
Глаза и губы спящей.
Трепещет он во льду зеркал
Мерцающим виденьем.
II в сердце девы он запал,
Войдя со сновиденьем.
Он слышит сонный звук речей,
Склоняясь к ней все ниже:
— О властелин моих ночей!
Приди ко мне! Приди же!
Лучафэр, по лучу скользни,
Приди в мои мечтанья,
Проникни в дом и осени
Мое существованье.
Он ей внимает, трепеща,
Пылая и ликуя,
II вдруг, как молния блеща,
Уходит в глубь морскую.
И там, среди морских равнин,
Расходятся буруны,
Там из таинственных глубин
Выходит витязь юный.
Через окно вступает он
Неслышною стопою,
Он держит жезл, что оплетен
Кругом травой морскою.
Он словно воин при мече,
Кудряв и ясноглаз он,
И синий саван на плече
Тугим узлом завязан.
А тени бледного лица —
Прозрачно-восковые.
На этом лике мертвеца
Одни глаза — живые.
— К тебе из сфер, где я парил
В неведомом просторе,
Сошел я, сын стихийных сил,
Дитя небес и моря.
Чтобы узреть твои черты,
Войти к тебе в покои,
Сошел я с горней высоты,
Покинул дно морское.
Пойдем со мною в дальний путь,
Оставь свой мир беспечный.
Лучафэр я, и ты пребудь
Моей невестой вечной.
В моем коралловом дому
Жить будешь, как царица,
Вся глубь морская твоему
Веленью покорится.
— О, как ты ангельски хорош!
И я тебя не стою!
Но в путь, в который ты зовешь,
Я не пущусь с тобою.
Твой мертвен блеск, чужды слова,
И странен ты нарядом.
Ведь ты мертвец, а я жива,
И взор твой веет хладом.
*
Минует день, минуют три,
Четвертый день приходит,
Едва тускнеет свет зари,
Лучафэр вновь восходит.
И дева памятью своей
Во сне его взыскует,
И по властителю морей
Душа ее тоскует.
— Лучафэр, по лучу скользни,
Приди в мои мечтанья,
Приникни в дом и осени
Мое существованье!
И слышит это сын небес,
И гаснет, болью мучим,
И небо там, где он исчез,
Вскипело вихрем жгучим.
И пламя лижет небосвод,
Бушует в глуби пенной,
И дивный образ восстает
Из хаоса вселенной.
Сияет пламя над челом
Пылающей короной,
Он приближается, огнем
Светила обагренный.
Под сенью темного плаща
Белы, как мрамор, руки,
Лицо бледнее, чем свеча,
И взор исполнен муки.
Лишь роковая глубь очей
Таит огонь желанья,
Как ненасытных двух страстей
Угрюмое пыланье.
— Из сфер моих, где я парил
Печально и уныло,
Сошел я, сын стихийных сил,
Сын ночи и светила.
Пойдем со мною в дальний путь,
Оставь свой мир беспечный.
Лучафэр я, и ты пребудь
Моей невестой вечной.
Я кудри светлые твои
Венками звезд покрою,
Войдешь ты в звездные рои
Ярчайшею сестрою.
—О, словно демон, ты хорош!
Ты можешь только сниться!
Но в путь, в который ты зовешь,
Я не решусь пуститься!
Ведь так твоя жестока страсть,
Что струнам сердца больно,
И взгляда пламенного власть
Томит меня невольно!
— Зачем же ты, любовь моя,
К себе меня призвала?
Что смертна ты, бессмертен я,
Ужели ты не знала?
— Не нахожу я слов, мой друг,
Что были бы ответом.
Твоих речей мне внятен звук,
Но темен смысл при этом.
Но если впрямь моей любви
Ты жаждешь, витязь светлый,
Спустись на землю и живи
Меж смертными, как смертный.
— Сложить бессмертие у ног
Любимой — мне отрада!
Бессмертие — любви залог,
И мне его не надо.
Хочу принять другой закон
И во грехе родиться.
От хладной вечности пелен
Хочу освободиться!
И удалился, и исчез,
Своей любви покорный,
Сорвался с высоты небес,
Растаял в бездне черной...
*
В ту пору юный Кэтэлин,
Паж, выросший в приволье,
Лукавый разливатель вин
При гостевом застолье,
Что за царицей шлейф носил,
Ступая шаг за шагом,
И весел был, и дерзок был,
Подобно всем бродягам,
Чьи щеки яблочка алей —
Вокруг царевны ходит,
К ней крадется, как лиходей,
И глаз с нее не сводит.
«Ну и красавица! Огонь!
Дивится всяк, кто видит.
Эй, Кэтэлин, не проворонь!
А может, что и выйдет!»
И он настиг ее, один
Оставшись с ней в покое.
— Чего ты хочешь, Кэтэлин?
Оставь меня в покое.
— Хочу? Чтоб грустью не томясь
В окне пустого зала,
Ты б засмеялась и хоть раз
Меня поцеловала.
— Не слишком речь твоя скромна.
Ступай своей дорогой.
Ведь я Лучафэру верна,
И ты меня не трогай.
— Когда поймешь, о чем здесь речь,
Не будешь равнодушной.
И ты мне только не перечь,
Будь смирной и послушной.
Представь: следит ловец в лесу
За птицею несмелой.
Вот так я руку занесу,
И ты вот так же сделай.
Лицо приближу к твоему.
Теперь гляди мне в очи.
Теперь тебя приподниму
Нежней, чем птицу ловчий.
Когда склонюсь — лицо приблизь,
Прекрасная подруга.
И так вот будем мы всю жизнь
Глядеть в глаза друг другу.
Теперь дыханье затаим
В пленительной тревоге,
Чтоб поцелуи — мой с твоим —
Слились на полдороге.
Лукавцу юному она
Рассеянно внимает,
То отстранится, смущена,
То робко уступает.
И тихо молвит: — С детских пор
Мы рядом возрастали.
Ты легок, на язык востер.
И я не такова ли?..
А он, Лучафэр, в этот мир
Вошел из бездн забвенья.
Он океану дарит ширь,
Безбрежность и волненье.
И тайно я склоняю взор,
Слезами муки полный,
Когда к нему, в немой простор,
Спеша, стремятся волны.
Чтоб утолить мою печаль,
Он светит ярким светом,
Но от меня уходит вдаль,
К неведомым планетам.
И так печально-холодны
Лучи его сиянья!
И мы навек обречены
Томиться без свиданья...
И потому подобны дни
Пустыне неподвижной,
А ночи красоты полны
И тайны непостижной.
— Забудь, дитя, твой дивный бред!
Оставим замок тесный,
Бежим, чтоб затерялся след,
Чтоб стали мы безвестны.
И будем славно жить вдвоем,
Весельем дни заполня,
Ни о Лучафэре твоем,
Ни о родных не помня...
*
Летит Лучафэр. Пара крыл
Растет огромной тенью.
Тысячелетний путь покрыл
За тысячу мгновений.
Под ним созвездия горят,
Над ним — шатер небесный.
А он, как молнии разряд,
Меж той и этой бездной.
И с тех высот, где он парит,
Он видит звезд рожденье,
И первозданный хаос зрит,
Как в первый день творенья.
Вокруг него мерцает высь,
Бескрайняя, как море.
Любовью движимая мысль,
Он тает в том просторе.
Ведь там, куда стремится он,—
Ни мысли, ни границы,
Там тщетно хочет ток времен
Из ничего родиться.
Лишь он летит сквозь темноту,
Не ведая покоя,
Летит сквозь бездну, немоту,
Забвение слепое.
— Отец, разрушь мой вечный плен
Во имя жизни тленной,
И будешь ты благословен
В пределах всей вселенной.
О, дай мне смертного черты,
Судьбу иную, боже!
Ведь жизнь творить умеешь ты
И смерть даруешь тоже.
Венец бессмертья отними
И огненные очи
И дай один лишь час любви
Взамен за это, отче.
И ввергни в хаос древних лон
Меня своей рукою.
Я в час покоя сотворен,
И жажду я покоя.
— Гиперион, дитя небес,
Зачатый в звездных лонах,
Не требуй таинств и чудес,
Во мне запечатленных.
Ты человеком хочешь стать,
Со смертными сравняться.
Но суждено им умирать
И суждено рождаться.
Творить никчемный идеал
Им суждено впустую.
Но волны, умерев у скал,
Родят волну другую.
Их ждет счастливая звезда
Или удары рока.
Нам плыть в ничто и в никуда
Без времени и срока.
Жизнь, что явилась из вчера,
Назавтра умирает.
Угаснет солнце, но с утра
Другое воссияет.
Пусть перед смертью все равно
И все — добыча тленья.
Но все, что ей обречено,
Достойно и рожденья.
Лишь ты. пылая и скорбя,
Живешь, конца не чая.
Вели — и мудростью тебя
Бессмертной увенчаю.
Проси — и голос обретешь,
Поющий глас стихии,
За песней горы поведешь
И острова морские.
А если хочешь мощь явить
И власть тебе по нраву,
Мир расколю, чтобы слепить
Ты мог себе державу.
Тебе вручу я паруса,
Оружье войск несметных.
Пройдешь всю землю. Но нельзя
Стать смертным из бессмертных.
Зачем же ты не хочешь жить?
Вернись к своей планете,
Взгляни на землю и увидь,
Что ждет тебя на свете.
*
И вновь Лучафэр в небеса
Взошел, как изначально.
И свет в зените разлился
Угрюмо и печально.
Смеркается, и небосвод
Темнеет постепенно,
Встает из отдаленных вод
Дрожащая Селена.
Она восходит, свет излив
На кроны чащ зеленых,
Туда, где тень высоких лип
Укрыла двух влюбленных.
— Дай голову к тебе прижать
В покое безмятежном
И очи медленно смежать
Под этим взглядом нежным.
Лучом холодным просветли
Мой разум беспокойный,
Покоем вечным утоли
Мятежность страсти знойной.
Уйми бушующую боль
Любовного страданья.
Ты — первая моя любовь,
Последнее желанье.
Глядит Лучафэр на их лиц
Немое выраженье,
Он видит — руки их сплелись
Как бы в изнеможенье.
И пали лепестки с ветвей,
Как капли дождевые,
На головы земных детей,
На кудри их льняные.
И, нежностью опьянена,
Она возводит очи,
И вновь к Лучафэру она
Взывает среди ночи:
— Лучафэр, по лучу скользни
Ко мне с высот бесстрастья,
Проникни в лес и осени
Мою любовь и счастье.
А он трепещет в вышине
Над холмами, над пущей,
Указывая путь волне,
В немую даль бегущей.
Но уж не падает в моря
Из выси беспредельной.
— Не все ль равно — другой иль я
Тебе, сосуд скудельный?
Живите же в своем кругу
Со счастьем человечьим.
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен.
1883, апрель
ЛУЧÁФЭРУЛ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Все было сказкой, в наши дни
Такого не бывало.
Средь многочисленной родни
Царевна расцветала.
И у родителей одна,
И красотой — икона,
Как будто среди звезд луна,
Между святых — мадонна.
Покинув спальни полумрак,
Она к окну подходит,
Ей хочется увидеть, как
Лучафэрул восходит.
Любуясь, смотрит, как вдали
Он блещет над морями
И направляет корабли
Зыбучими путями.
Ей светит он, ему — она,
При встрече ежедневной —
Звездой царевна пленена,
Лучафэрул царевной.
На подоконник локотки
Поставив в ожиданье,
Томится дева от тоски
И смутного желанья.
И ярче льется звездный свет
В тот час над замком черным,
Когда царевны силуэт
Сквозит в окне узорном.
*
Лучафэрул скользит за ней
Сквозь пышные покои,
Раскидывая из лучей
Плетенье золотое.
Когда царевну клонит в сон
И спать она ложится,
Скрещенных рук касаясь, он
Смежает ей ресницы.
И отражаясь от зеркал
Ласкает среди ночи
Лица пленительный овал
И дремлющие очи.
С улыбкой тихой спит она,
Он в зеркале сияет,
И звездный свет в глубины сна
И в душу проникает.
Она зовет его во сне,
Безрадостно вздыхая:
— Властитель тьмы, приди ко мне,
Спустись сюда, сияя.
По тонкому лучу скользни
Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
Тобою засверкали.
Он вспыхнул посреди небес,
Сияньем с солнцем споря,
И, молнией сверкнув, исчез
В глубинах темных моря.
Там, где Лучафэрул упал
И возмутил глубины,
Прекрасный юноша восстал
Со дна морской пучины.
Он подоконник, как порог,
Переступил небрежно,
На посохе его венок
Из лилий белоснежных.
В плаще лазурном за спиной
И с грудью обнаженной,
Встал воевода молодой
Пред девою влюбленной.
Прозрачные черты лица
Как маска восковая, —
Холодный облик мертвеца, —
Лишь взор горит, пылая.
— Мне нелегко прийти сюда
На голос твой прелестный,
Ведь мать моя — морей вода,
Отец мне — свод небесный.
Чтоб на твою ответить страсть
И в замке появиться,
Я должен был с небес упасть
И в море вновь родиться.
Пойдем со мной, моя любовь,
Оставь свой мир скорее.
Звездой я стану в небе вновь,
А ты — женой моею.
В коралловом дворце своем
Вовек в века не канешь,
И в царстве царствовать морском
Отныне вечно станешь.
— О, ты прекрасен! Лишь во сне
Так ангел может сниться,
Но за тобой пуститься мне —
Нет, не могу решиться.
Чужды и облик, и слова,
И светишь ты, не грея,
Ты как мертвец, а я жива
И в страхе холодею.
*
Шли дни за днями чередой,
Шли ночи за ночами,
Лучафэрул во тьме ночной
Вновь заблестел лучами.
И вспомнив, как явился к ней
Он в замок, дева снова
Молить владыку всех морей
Во сне опять готова:
— По тонкому лучу скользни
Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
Тобою засверкали!
От боли вспыхнув, он погас,
Призыв услышав страстный,
И твердь небесную потряс,
Взметнувшись, смерч ужасный.
По всей вселенной в тот же миг
Разлился свет багровый,
И среди хаоса возник
Лик юноши суровый.
На черных вьющихся кудрях
Корона золотая.
И будто в солнечных лучах
Вознесся он, сверкая.
Две снежно-белые руки
И черный плащ, как саван,
От тяжкой думы и тоски
Бледнее смерти сам он.
Но мрачный и бездонный взгляд
Исполнен тайной власти:
Глаза огромные горят,
Как две голодных страсти.
— Оставил небо я с трудом,
Сошел, тебе внимая,
Ведь солнце было мне отцом,
А мать мне — тьма ночная.
Пойдем со мной, любовь моя,
Свой мир оставь скорее,
Звездой небесной буду я,
А ты — женой моею.
Венца из звезд, моя краса,
Тебя я удостою,
И ты взойдешь на небеса
Невиданной звездою.
— О, ты прекрасен! Лишь во сне
Так демон может сниться,
Но стать твоей женою мне?
Как я могу решиться?
Твоя любовь меня страшит
И ужас мне внушает,
Твой облик душу леденит,
А взор испепеляет.
— Не мне ж покинуть небосклон?
Как быть, скажи на милость, —
Ведь я бессмертьем наделен,
Ты смертною родилась.
— Мне нужных слов не подобрать,
С чего начать, не знаю.
Должна бы я тебя понять,
А я не понимаю.
Но ты уверишься вполне
В моей любви до гроба.
Стань смертным и приди ко мне,
Чтоб страсть познали оба.
— Бессмертья просишь моего
Ты за любовь земную?
Поверь, другого ничего
И сам я не взыскую.
Я буду вновь грехом рожден
И стану сыном мига.
Я был бессмертьем наделен,
Его я сброшу иго.
Опять Лучафэрул исчез —
Так ради девы милой
Пропало с высоты небес
На много дней светило.
*
А между тем уже давно
Паж Кэтэлин, проныра,
Что в кубки наливал вино
Гостям во время пира,
Что шлейф носил и выступал
Всегда с царицей рядом,
Без роду-племени нахал
С лукавым, дерзким взглядом,
Чьи щеки алые цвели
Подобно георгину,
Примериваясь, издали
Глядел на Кэтэлину.
Красивей не сыскать сейчас,
Горда — вот незадача...
Эй, Кэтэлин, настал твой час,
Так попытай удачи.
И улучивши миг один,
Ее он обнял смело.
— Чего ты хочешь, Кэтэлин?
Тебе что, нету дела?
— Чего? Чтоб ты средь бела дня
Одна не тосковала,
Чтоб рассмеялась и меня
Хоть раз поцеловала.
— Не знаю я, что хочешь ты!
Оставь! Звездой небесной
Навеки пленены мечты,
Она мне дар чудесный.
— Не знаешь? Что же, про любовь
Я объясню, что нужно,
Но только ты не прекословь
И будь во всем послушна.
Так птичек птицелов в силки
Заманивает ловко.
Ты положи на сгиб руки
Моей свою головку.
Покорна взгляду моему
В глаза смотреть мне станешь...
Тебя чуть-чуть приподниму —
На цыпочки ты встанешь.
Склонюсь я над твоим лицом,
Лица не отводи ты —
И так всю жизнь с тобой в одном
Мы будем взгляде слиты.
Но чтоб узнала, что на рай
Любовь всегда похожа,
На поцелуи отвечай
Мне поцелуем тоже.
Мальчишку слушает она,
Словам бесстыжим рада,
Сомненьем сладостным полна:
Прогнать или не надо.
И тихо молвит: — С детских дней
Знакома я с тобою:
Ты шалопай и дуралей,
Но и красив, не скрою.
Но вот Лучафэрул взойдет
Из глубины забвенья,
Бескрайним станет небосвод
И волн морских кипенье.
И сразу слез душа полна,
И грудь теснят рыданья,
Когда к нему бежит волна,
Презревши расстоянья.
Он светит постоянно мне,
Любовью утешая,
Но он сияет в вышине,
Жить на земле должна я.
Холодное сиянье лить
Он будет бесконечно —
Мне суждено его любить
И быть в разлуке вечно.
И потому мне каждый день —
Пустыня ожиданья,
Ночей же сладостная сень
Полна очарованья.
— Ребенок ты... Сбежим скорей
От суеты придворной
И, затерявшись средь людей,
Узнаем мир просторный.
И если мирно заживем
И ты смелее будешь,
Забудешь ты и отчий дом
И про звезду забудешь.
*
Летит Лучафэрул. Простер
Недвижимые крылья.
Путь бесконечный сквозь простор
Проходит без усилья.
Над ним созвездий яркий свет,
Под ним созвездья тоже,
А он как бесконечный след,
На молнию похожий,
Застыл в пространстве мировом —
И словно в день творенья,
Впервые в хаосе пустом
Он видит звезд рожденье.
Вот, вспыхнув, новая звезда
Сияет, словно счастье...
А он стремится в никуда,
Как мысль, влекомый страстью.
И там, куда стремит полет,
Нет меры, нет границы,
Там тщетно время мига ждет,
Чтоб самому родиться.
Нет ничего, есть только страсть,
Слепое нетерпенье,
И глубь, куда возможно пасть,
Подобная забвенью.
— Прошу меня, Родитель мой,
От вечности избавить,
И станет вечно род людской
Тебя за это славить.
Ты — все: начало и конец,
И жизнь и смерть даруя,
И мне, молю тебя, Отец,
Назначь судьбу иную.
Бессмертья нимб возьми назад,
Глаза лиши сиянья,
За час любви отдать я рад
Небес благодеянья.
Из хаоса я был рожден —
По хаосу я стражду,
Покоя вечного лишен —
Я вновь покоя жажду.
— Ты — сын воды и сын огня,
Ровесник мирозданья,
Чудес не требуй от меня
Без смысла и названья.
Ты человеком хочешь стать,
Во всем с людьми сравниться?
Но им дано лишь умирать
И — вновь людьми родиться.
Сменяется за родом род,
Чтоб кануть в неизвестность,
И неизменной предстает
Лишь идеалов тщетность.
Кому — счастливая звезда,
Кто сгинет, унижаем.
Лишь мы — повсюду и всегда,
И смерти мы не знаем.
Для топчущих сегодня прах —
Минувшее основа:
Раз гаснет солнце в небесах,
Зажжется солнце снова.
Хоть вечным кажется восход,
Но в нем закат таится,
Все, что родилось, то умрет,
А умерев — родится.
Но ты, Гиперион, пребудь
На небе неизменным...
Захочешь, самым мудрым будь
Средь мудрецов вселенной.
И голос дать могу такой,
Что сладостное пенье
Долины, горы, лес густой —
Все приведет в движенье.
Захочешь миру ты явить
Правленье без коварства,
Весь мир могу перекроить —
Создай любое царство.
И войско дать тебе бы мог,
Чтоб ты прошел, воюя,
Всю землю вдоль и поперек,
Дать смерти не могу я.
Зачем ты хочешь умереть?
Кому все жертвы эти?
Не лучше ль с неба посмотреть,
Что ждет тебя на свете.
*
На том же месте, где всегда
Судьба светить сулила,
Восходит яркая звезда,
Вечернее светило.
Заря погасла. Тишина.
И вот во тьме холодной
Восходит медленно луна,
Дрожа на глади водной.
Бесстрастный блеск ее лучей
Парк заливает старый,
Струясь вдоль липовых аллей
И над влюбленной парой.
— Склони мне голову на грудь.
С тобою, ангел, рядом
Так сладко было бы заснуть
Под светлым лунным взглядом.
Луна мне с холодом лучей
Дарует мир сердечный,
В глухую ночь моих страстей
Покой вливая вечный.
Прижмись ко мне и вновь и вновь
Утешь мои страданья,
О, первая моя любовь,
Последнее желанье.
Глядит на них Гиперион
Без зависти и гнева;
Едва обнимет деву он,
Его целует дева.
Цветы струят свой аромат.
На головы влюбленных
Бесшумно лепестки летят
Дождем с ветвей зеленых.
Вдруг видит в небесах она —
Лучафэрул сияет.
Любовью сладостной полна,
Она опять взывает:
— По тонкому лучу скользни
Из непомерной дали,
Чтоб помыслы мои и дни
Тобою засияли!
Он снова в небе задрожал,
Как и в былую пору,
Тоски его безумный шквал
Потряс леса и горы.
Но не сорвался с высоты,
Не пал на дно морское...
— Не все ль равно, с кем будешь ты?
С другим или со мною?
В кругу своем вы жить должны,
Всяк счастлив, если молод,
А мне на небе суждены
Бессмертие и холод.
1883, апрель
ЛУЧÁФЭР
/Перевод А. Бродского/
Жила в былые времена,
В неведомые годы,
Как диво, девушка одна
Из царственного рода.
Одна луна среди светил
На небосклоне светит,
Одна, как Дева меж святых,
Жила она на свете.
Сквозь сумрак замка шла она,
Когда спускался вечер,
К холодной прорези окна —
Лучафэру навстречу.
Смотрела в даль, где из морей
Он восходил, небесный.
И стаи черных кораблей.
Блистая, вел над бездной.
За ночью ночь и день за днем
В ней страсть земная зрела,
И загоралось сердце в нем
Любовью без предела...
Когда, к щеке прижав ладонь,
Она о нем мечтает,
Какой томительный огонь
В ее душе пылает!
И как, взойдя на небосвод,
Он вспыхивает жарко,
Едва лицо ее блеснет
В бойницах черных замка!
*
В покои девичьи за ней
Невидимо скользит он,
Раскидывая сеть огней
Сполохами по плитам.
Когда ее объемлет сон
На ложе белоснежном,
И руки ей целует он,
И трепетные вежды.
И льет кругом зеркальный свет,
Рассеяв тени ночи,
И, дрогнув радостно в ответ,
Ее трепещут очи,
Улыбка милых уст ясна,
А он — огонь и стужа —
Спешит за ней в глубины сна
И опаляет душу.
И зов смятенный и немой
В ее дыханье слышит:
— "О царь ночей, владыка мой,
Что медлишь ты? Приди же!
Скользни по зыбкому лучу,
Войди в мою обитель,
Твой свет я в жизни воплощу,
Лучафэр-небожитель!"
А он с небес внимает ей,
Маня багрянцем грозным,
И вдруг уходит в глубь морей
Броском молниеносным.
И тут же из морских глубин
Встает в дали безбрежной
Прекрасный витязь-исполин,
Державный, юный, нежный.
Вступает он на мрамор плит
Неслышною стопою,
И тирс властительный увит
Подводною травою.
Златых кудрей спадает лен
По статям величавым,
И на плече узлом скреплен
Волноподобный саван.
И восковою белизной
Лицо его облито.
Он мертв, но смотрит как живой —
Свободно и открыто.
— "Сошел я в круг земных забот,
Твоей послушен воле.
Отец мой — вечный небосвод,
А мать — стихия моря.
Свой свет неся как благодать,
Я в дольний путь пустился.
Чтобы вблизи тебя узнать,
Я в водах возродился.
Приди ко мне, свой мир забудь
В моей любви небесной.
Лучафэр я, а ты мне будь
Желанною невестой.
В моем коралловом дому
Века пройдут, как годы,
И мановенью твоему
Подвластны будут воды".
— "Меня ты манишь — как во сне
Прекрасный ангел манит.
Но этот путь, открытый мне,
Моей стезей не станет.
Твои безжизненны слова,
И странен ты собою.
Ты мертв, пришелец, — я жива,
Мне холодно с тобою".
*
Проходит день, и два, и три
Дорогой многочасной,
И вновь над ней в огне зари
Лучафэр всходит ясный.
И сон ее видений полн,
И, память призывая,
Стремится к Властелину Волн
Душа ее живая.
— "Скользни по зыбкому лучу,
Войди в мою обитель,
Твой свет я в жизни воплощу,
Лучафэр-небожитель!"
Ее призыву внемлет он,
Охвачен мглой сомненья,
Вскипает черный небосклон
В немом коловращенье.
Кружится пламени язык
Над потрясенной бездной,
И в хаосе извечном — лик
Является чудесный.
Нимб на кудрях его горит
Короною багряной,
Как солнцем истины омыт
В купели первозданной.
Но саван черен, как печаль,
И нет в лице движенья,
И на челе его — печать
Раздумья и сомненья.
Одни глаза на нем живут
В таинственных глубинах,
Как тьмой окутанный приют
Страстей неутолимых.
— "Сошел я в круг земных сует
Из звездного горнила.
Меня взлелеял солнца свет,
И ночь меня вскормила.
Приди ко мне, свой мир забудь
В моей любви небесной.
Лучафэр я, а ты мне будь
Желанною невестой.
Я одарю тебя венцом
Пылающих созвездий,
И в небе ты взойдешь моем
Любой звезды чудесней".
— "Меня ты манишь — как во сне
Прекрасный демон манит.
Но этот путь, открытый мне,
Моей стезей не станет.
Томит меня твой взор и вид,
И — в облике мятежном —
Сама любовь меня палит
Своим огнем нездешним".
— "Но как же мне к тебе сойти
Вне облика и слова?
Бессмертен я, и смертна ты,
Нам нет пути иного".
— "Я дева смертная, прости,
Мне речи звезд невнятны.
Слова как будто и просты,
И все же — непонятны.
Но если впрямь любовь моя
Тебе милей вселенной,
Ты должен смертным стать, как я,
В юдоли жизни бренной".
— "Готова вечность ты отнять
За поцелуй мгновенный?
Ну что ж, я дам тебе познать
Любви небесной цену.
Да, я приму другой закон
И, сын греховной страсти,
Вернусь к тебе, освобожден
Для смерти — и для счастья".
Сказал... и дрогнул... и исчез,
Огнем любви гонимый.
Померкнул в черноте небес
И в путь ушел незримый.
*
Меж тем лукавый Каталин,
Известный нравом дерзким,
Придворный пробователь вин
В застолье королевском,
Без роду-племени юнец
При шлейфе королевы,
Тайком решился наконец
Похитить сердце девы.
И мог ли паж, каким он был
По духу и по чину,
Сдержать сердечной страсти пыл,
Взглянув на Каталину?
"Она прелестно расцвела,
Да жалко, смотрит букой.
Заняться с ней пора пришла
Любовною наукой..."
Он улучил удобный миг
И, словно между делом,
К ее лицу лицом приник
И к телу — жарким телом.
— "Сгорю в огне прекрасных глаз!..
А ты бы не грустила
И поцелуй мне, хоть бы раз,
Со смехом подарила".
— "Что толку в пышных словесах!
Ступай своей дорогой.
Моя любовь — на небесах
Отныне и до гроба".
— "Любовь? Ну что ж, о ней сейчас
Поведаю тебе я,
А ты послушай мой рассказ,
Не злясь и не робея.
Как птицелов среди ветвей
Ведет петлю к пичужке,
Так я тянусь к руке твоей,
И... ты уже в ловушке!
Я обхвачу твой дивный стан,
Возьму тебя за плечи,
А ты на цыпочки привстань
Моим губам навстречу.
Глаза в глаза — и так всю жизнь
Смотреть бы ненасытно...
Что ж ты потупилась, скажи?
Чему смеешься скрытно?
Ты на лету урок лови
И, закрепляя знанья,
Дари мне поцелуй любви
За каждое лобзанье..."
И слушает она дивясь,
Волнуясь и теряясь,
То чуть противясь и стыдясь,
То нежно подчиняясь.
И молвит: "Рядом, с детских лет,
Ты рос со мною вместе.
Ты ветрогон и пройдисвет,
Но хват, сказать по чести.
А там, взойдя на вышину,
Лучафэр незабвенный
Из одиночества волну
Выводит в ширь вселенной.
И полнит душу мне печаль,
И слезы взор мой застят,
Когда стремятся волны вдаль,
К нему влекомы страстью.
С какой любовью неземной
Он светит издалёка,
Но луч, летящий надо мной,
Не достигает ока.
И замедляет он свой бег
За гранью отчужденья...
Вовек любить нам — и вовек
Не знать соединенья.
И потому-то бремя дней
Влачу я, как в пустыне,
Лишь тайна сладкая ночей —
Мне свет и благостыня".
— "Ребячество... Оставь игру.
Пойдем с тобой по свету
И затеряемся в миру,
И всех собьем со следу.
Нам хватит счастья на двоих,
И в буднях беспечальных
Не будет скуки о родных
И снов о звездах дальних..."
*
Летит Лучафэр. Небосвод
Объят крылатой тенью,
И Млечный Путь пред ним простерт,
Как вечное мгновенье.
Над ним — стозвездный небосклон,
Под ним — созвездий пламя,
И вспышкой непрерывной он
Струится меж мирами.
И в возмущеньях звездных сил,
Как в первый день творенья,
Он зрит — бесчисленных светил
И светочей рожденье.
Они текут, заполнив высь
Волною моря млечной.
Стремленьем, воплощенным в мысль,
Он входит в мир предвечный.
Ведь там, где он стремит полет,
Для взора нет границы,
И тщетно время из пустот
Пытается родиться.
Ничто — лишь вечной жажды власть,
Лишь сила поглощенья.
Тьма, как зияющая пасть
Незрячего забвенья.
— "О, разреши меня, творец,
От вечности нетленной,
И славен будет твой венец
Во всех мирах вселенной.
Возьми любую цену, Бог,
Но смилуйся, создатель!
Ведь жизней ты един исток
И смерти дарователь.
Огонь очей, бессмертья нимб —
Я всё бы отдал разом,
Лишь одари меня одним
Любви счастливым часом.
Господь, я хаосом рожден
И хаоса взыскую,
Небытием я сотворен
И вновь о нем тоскую".
— "Гиперион, с тобой из бездн
Восходит мир великий,
А просишь — знаков и чудес
Без имени и лика.
Ты хочешь жить среди людей
Звеном земного круга?
Но как убог людской удел —
Вотще сменять друг друга!
И суетны из века в век
Пустые их мечтанья.
Волне подобен человек
В безбрежном океане.
И он живет — как суждено
Звездой по воле рока...
А нам — ни смерти не дано,
Ни места и ни срока.
Из лона вечного "вчера"
Восходит к смерти "ныне",
И солнце, вставшее с утра,
Спешит к своей кончине.
И мнится — век ему гореть,
Но это только мнится.
Родится все, чтоб умереть,
И гибнет, чтоб родиться.
Но ты — Гиперион, и будь
Всегда самим собою...
Мой первенец! Тебе я путь
Премудрости открою.
Скажи — и голос дам такой,
Что вел бы, как стихия,
Леса и горы за собой,
И острова морские.
Быть может, Дело — твой кумир,
Могущество и право?
Бери лоскутный этот мир,
Крои себе державу.
Я дам войска и корабли,
Чтоб ты прошел, как воин,
Всю ширь морей, всю даль земли...
Но смерти дать — не волен.
И для кого ты умирать
Задумал, страсти внемля?
Иди... взгляни с небес опять
На суетную землю".
*
И вновь на прежний небосклон
К стареющим планетам
Вернулся вспять Гиперион
С своим слепящим светом.
Зарёй залитая волна
Бежит вдоль окоема.
Выходит тихая луна
Из водяного дома.
И льет поток лучей своих
На вертоград и кущи,
На двух влюбленных молодых
Под сенью лип цветущих.
— "О, дай прильнуть к твоей груди
Под этим небом ясным,
Мой дух и думы освети
Сияньем сладострастным.
И, блеском ледяных лучей
Смятенный ум чаруя,
Покоя вечный свет пролей
На ночь мою страстную.
Уйми встревоженную кровь,
Прерви мое страданье.
Ты — первая моя любовь,
Последнее желанье".
Глядит с небес Гиперион,
Как лица их и руки
Как будто движутся сквозь сон
В нерасторжимом круге.
И лепестки летят с ветвей,
Как дождь, живой и мудрый,
На головы земных детей,
На золотые кудри.
И упоенный взор она
К светилам поднимает,
И, как в былые времена,
Лучафэр ей внимает.
— "Скользни, мой светоч, по лучу
Прощаньем и заветом.
Я счастье высветить хочу
Твоим забытым светом".
Как встарь, трепещет под луной
Лучафэр вдохновенный
И правит сирою волной
В безбрежности вселенной.
Но медлит, с высоты на дно
Морей не упадая:
— "Я иль другой — не все ль одно
Тебе, о персть земная?
Влачите бедный свой удел —
Земное ваше счастье.
А у меня иной предел:
Бессмертье — и бесстрастье".
1883, апрель
S-A DUS AMORUL...
S-a dus amorul, un amic
Supus amândurora,
Deci cânturilor mele zic
Adio tuturora.
Uitarea le închide-n scrin
Cu mâna ei cea rece,
Şi nici pe buze nu-mi mai vin,
Şi nici prin gând mi-or trece.
Atâta murmur de izvor,
Atât senin de stele,
Şi un atât de trist amor
Am îngropat în ele!
Din ce noian îndepărtat
Au răsărit în mine!
Cu câte lacrimi le-am udat,
Iubito, pentru tine!
Cum străbăteau atât de greu
Din jalea mea adâncă,
Şi cât de mult îmi pare rău
Că nu mai sufăr încă!
Că nu mai vrei să te araţi
Lumină de-ndeparte,
Cu ochii tăi întunecaţi
Renăscători din moarte!
Şi cu acel smerit surâs,
Cu acea blândă faţă,
Să faci din viaţa mea un vis,
Din visul meu o viaţă.
Să mi se pară cum că creşti
De cum răsare luna,
În umbra dulcilor poveşti
Din nopţi o mie una.
Era un vis misterios
Şi blând din cale-afară,
Şi prea era detot frumos
De-au trebuit să piară.
Prea mult un înger mi-ai părut
Şi prea puţin femeie,
Ca fericirea ce-am avut
Să fi putut să steie.
Prea ne pierdusem tu şi eu
În al ei farmec poate,
Prea am uitat pe Dumnezeu
Precum uitarăm toate.
Şi poate că nici este loc
Pe-o lume de mizerii
Pentr-un atât de sfânt noroc
Străbătător durerii!
УШЛА ЛЮБОВЬ
/Перевод М. Петровых/
Ушла навек любовь моя
С мечтами золотыми,
И навсегда прощаюсь я
С напевами моими.
Забвенье прячет их в сундук
Своей рукой бесстрастной.
Не дрогнет ни единый звук
В душе моей безгласной.
А сколько ручейков лесных
И сколько звезд небесных,
Любовь и горечь дней моих
Я схоронил в тех песнях!
Из глубины глубин ко мне
Взмывали эти звуки,
И я с собой наедине
Рыдал от сладкой муки.
Из сердца рвался мой напев
Преодоленьем боли.
Скорблю, что, сердцем охладев,
Я не страдаю боле.
Возникни вновь хотя бы раз,
Яви мне милосердье,—
Верни сиянье темных глаз,
Их свет сильнее смерти.
Пусть дрогнут у тебя уста
Улыбкою усталой,
Пусть воплотится в жизнь мечта,
Чтоб жизнь мечтою стала,
Чтоб ночь была, чтоб мир притих,
Чтоб вышла ты из сада,
Как из таинственных ночных
Страниц Шехеразады.
Да, это был волшебный сон,
Спокойный, тихий, нежный,
И был за это обречен
Исчезнуть неизбежно.
Ты слишком ангел, думал я,
Не женщина земная,
И мой восторг — любовь твоя
Не надолго, я знаю...
Мы веровали, может быть,
Чрезмерно в чары эти,
Дерзнув о боге позабыть
И обо всем на свете.
Иль в мире счастью места нет?
Лишь миг в земной юдоли
Сиял его священный свет
Преодоленьем боли.
1883
УШЛА ЛЮБОВЬ
/Перевод Н. Замаховской/
Да, ты ушла, любовь моя,
Исчезла в темной дали,
И с песнями былыми я
Прощусь навек в печали...
Забвение кладет печать
На них рукой холодной, —
Оно велит устам молчать
И мысли — быть бесплодной.
А сколько звонких вешних вод
И сколько звезд небесных,
Любовных радостей, невзгод
Я схоронил в тех песнях!
В какой бездонной глубине
Напев любви рождался,
Слезами жаркими во сне
Как часто обливался!
Не раз, любимая, поверь,
Тебе я пел, рыдая.
Но как мне горестно теперь, —
О, жить бы вновь, страдая,
Что я утратил образ твой,
Моей звезды далекой,
Что взор твой тучей грозовой
Затмила смерть жестоко...
И я один, а где же ты —
Ты, с чистою душою,
В жизнь претворявшая мечты,
Чтоб стала жизнь мечтою?
О, если бы, как в сказке, вдруг
Пришла ты на свиданье,
Когда безмолвно все вокруг
И льет луна сиянье!
Любовь минула, словно сон,
Таинственно и странно...
Да, слишком был чудесен он,
Чтоб не исчезнуть рано.
Увы, на смертных женщин ты
Так мало походила,
Что скоро светлые черты
Похитила могила.
Иль, может быть, в раю своем
Мы счастья мед вкушали
И позабыли обо всем,
Что нам сулит печали!
А может быть, и места нет
Здесь, в мире испытаний,
Священной радости, чей свет
Горит во тьме страданий!
1883
CÂND AMINTITILE...
Când amintirile-n trecut
Încearcă să mă cheme,
Pe drumul lung şi cunoscut
Mai trec din vreme-n vreme.
Deasupra casei tale ies
Şi azi aceleaşi stele,
Ce-au luminat atât de des
Înduioşării mele.
Şi peste arbori răsfiraţi
Răsare blânda lună,
Ce ne găsea îmbrăţişaţi
Şoptindu-ne-mpreună.
A noastre inimi îşi jurau
Credinţă pe toţi vecii,
Când pe cărări se scuturau
De floare liliecii.
Putut-au oare-atâta dor
În noapte să se stângă,
Când valurile de izvor
N-au încetat să plângă,
Când luna trece prin stejari
Urmând mereu în cale-şi,
Când ochii tăi, tot încă mari,
Se uită dulci şi galeşi?
1883
КОГДА ВОСПОМИНАНЬЯ...
/Перевод М. Зенкевича/
Когда воспоминанья вновь
Меня влекут в былое,
К тебе, к тебе, моя любовь,
Иду порой ночною.
И та же самая звезда
Над тем же самым домом
Манит меня, как и тогда,
Своим лучом знакомым.
Восходит кроткая луна
Над темными дубами,
Признаниям любви она
Внимала вместе с нами.
Обнявшись, мы клялись не раз
В любви взаимной, вечной,
Сирень, вся в белом, подле нас
Роняла цвет свой млечный.
Угаснет ли моя любовь,
Уйдя в воспоминанья,
Когда ручьи кругом звенят,
Как светлых струн рыданья,
Когда луна среди дубов
Скользит в тиши укромной,
Когда глаза твои блестят
Так сладостно и томно?
1883
КОГДА ВОСПОМИНАНЬЯ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Когда воспоминанья вспять
Влекут меня с собою,
Знакомый, длинный путь опять
Я прохожу порою.
Над тихим домом в тишине
Все тех же звезд свеченье,
Что часто освещали мне
Восторги умиленья.
Над купой тополей луна
Сияет как бывало,
Наш шепот слышала она,
В объятьях нас видала.
Клялися в верности навек
Мы нашими сердцами,
Когда сирени белый снег
Сад устилал цветами.
Ужели погасить тот пыл
Сумела тьма ночная,
Когда родник все бьет, как бил,
Все плачет не смолкая,
Когда луна среди ветвей
Свершает путь свой прежний,
А взор твоих больших очей
И томный все, и нежный?
1883
У ОДИНОКИХ ТОПОЛЕЙ...
/Перевод Г. Петрова/
У одиноких тополей
Бродил я дотемна;
Меня в округе знали всей,
Не знала ты одна.
Глядел не раз я на окно,
Где жизнь твоя текла,
Меня все поняли давно,
А ты не поняла.
Как жаждал я, чтоб ты нашла
Хоть слово для меня,
Чтоб ты хоть день мне отдала
И мне хватило б дня!
Хоть час один побыть с тобой,
Обнять тебя хоть раз,
Услышать милый голос твой
И умереть тотчас!
О, если б взгляд твоих очей
Мне засиял тогда, —
Как вспыхнула б во тьме ночей
Чудесная звезда!
Бессмертен был бы твой удел,
Ты век была б живой,
Нетленный мрамор бы одел
Прекрасный облик твой.
И стала б ты одной из тех,
Каких уж боле нет:
Богиней, белою как снег,
Из тьмы минувших лет.
Ведь я любил как в смутном сне
Языческой душой,
Что от отцов досталась мне
Из древности глухой.
Сегодня, после долгих лет,
Я больше не тужу,
И ты печально смотришь вслед,
Когда я прохожу.
Теперь твой стан, черты лица,
Как и у всех других...
И тусклым взором мертвеца
Взираю я на них.
Ты не сумела уловить
Тот дивный луч во мгле,
Перед любовью засветить
Лампаду на земле.
1883
ВДОЛЬ ТОПОЛЕЙ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Вдоль тополей один блуждал
Так часто я без сна,
Меня прохожий каждый знал,
Не знала ты одна.
На светлое окно твое
Глядел из темноты —
Соседи понимали все,
Не понимала ты.
Я ждал, что шепотом меня
Окликнешь в тишине!
Хоть день подаришь мне, и дня
Довольно б было мне!
Пусть час как нежный друг с тобой
Я б мог побыть вдвоем,
Услышать голос милый твой
И умереть потом.
Твоих очей бездонных свет
Все б озарил тогда,
И на пути грядущих лет
Зажглась ты как звезда.
Из века в век жила бы ты,
Из века в век — светла,
Сама б величье красоты
Ты в мрамор облекла.
Твой образ стал бы вечно чтим,
Как прелесть древних фей,
Очарованием своим
Достигший наших дней.
Ведь я, любя тебя, взирал
С языческой тоской,
Которую мне завещал
Весь долгий род людской.
Все реже я хожу сюда,
И сожаленья нет,
Что ты посмотришь иногда
Печально мне вослед.
Что стала ты, как все, земной,
Что взглядом мертвеца
Не различаю за толпой
Я твоего лица.
Ты чары страсти той святой
Должна была сберечь
И, как лампаду, над землей
Любовь в ночи возжечь.
I883
ŞI DACĂ...
Şi dacă ramuri bat în geam
Şi se cutremur plopii,
E ca în minte să te am
Şi-ncet să te apropii.
Şi dacă stele bat în lac
Adâncu-i luminându-l,
E ca durerea mea s-o-mpac
Înseninându-mi gândul.
Şi dacă norii deşi se duc
De iese-n luciu luna,
E ca aminte să-mi aduc
De tine-ntotdeauna.
1883
И ЕСЛИ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
И если тополь под окном
В стекло стучит ветвями, —
Ты будто снова входишь в дом
Неслышными шагами.
И если озеро до дна
Освещено звездою, —
Мне чудится, что тишина
Владеет вновь душою.
И если минет туч гряда,
Чтоб вновь луна светила, —
Тебя как будто навсегда
Мне память подарила.
1883
И ЕСЛИ ТОПОЛЬ
В ПОЗДНИЙ ЧАС...
/Перевод Э. Александровой/
И если тополь в поздний час
По стеклам хлещет с силой,
То лишь затем, чтоб в сотый раз
Напомнить мне о милой.
И если звезды в вышине
Мерцают над рекою,
То лишь затем, чтоб в сердце мне
Хоть каплю влить покоя.
И для того луна всплыла,
И прочь гроза несется,
Чтоб память о тебе жила,
Покуда сердце бьется.
1883
GLOSSA
Vreme trece, vreme vine,
Toate-s vechi si noua toate;
Ce e rău si ce e bine
Tu te-ntreaba si socoate;
Nu spera si nu ai teama,
Ce e val ca valul trece;
De te-ndeamna, de te cheama
Tu ramii la toate rece.
Multe trec pe dinainte.
In auz ne suna multe.
Cine tine toate minte
Si ar sta să le asculte?
Tu aseasa-te deoparte.
Regasindu-te pe tine,
Când cu zgomote desarte
Vreme trece, vreme vine.
Nici incline a ei limba
Recea cumpan-a gindirii
Inspre clipa ce se schimba
Pentru masca fericirii,
Ce din moartea ei se naste
Si o clipa tine poate;
Pentru cine o cunoaste
Toate-s vechi si noua toate.
Privitor ca la teatru
Tu în lume să te-nchipui;
Joace unul si pe patru
Totusi tu ghici-vei chipu-i,
Si de plânge, de se cearta,
Tu în colt petreci în tine
Si-ntelegi din a lor arta
Ce e rău si ce e bine.
Viitorul si trecutul
Sunt a filei doua fete,
Vede-n capat inceputul
Cine stie să le-nvete;
Tot ce-a fost ori o să fie
In present le-avem pe toate,
Dar de-a lor zadarnicie
Tu intreaba si socoate.
Căci acelorasi mijloace
Se supun cite exista.
Si de mii de ani incoace
Lumea-i vesela si trista;
Alte masti, aceeasi piesa,
Alte guri, aceeasi gama,
Amagit atât de-adese
Nu spera si nu ai teama.
Nu spera când vezi miseii
La izbinda facind punte,
Te-or intrece nataraii,
De ai fi cu stea în frunte;
Teama n-ai, cata-vor iarasi
Intre dinsii să se plece,
Nu te prinde lor tovaras;
Ce e val, ca valul trece.
Cu un cântec de sirena
Lumea-ntinde lucii mreje
Ca să schimbe actorii-n scena.
Te momeste în virteje;
Tu pe-alături te strecoara,
Nu baga nici chiar de seama,
Din cararea ta afara
De te-ndeamna, de te cheama.
De te-ating, să feri în laturi,
De hulesc, să taci din gura;
Ce mai vrei cu-a tale sfaturi,
Daca stii a lor masura;
Zica toti ce vor să zica.
Treaca-n lume cine-o trece;
Ca să nu-ndragesti nimica,
Tu ramii la toate rece.
Tu ramii la toate rece,
De te-ndeamna, de te cheama;
Ce e val, ca valul trece,
Nu spera si nu ai teama;
Tu intreabe si socoate
Ce e rău si ce e bine;
Toate-s vechi si noua toate;
Vreme trece, vreme vine.
ГЛОССА
/Перевод С. Шервинского/
День примчится, день умчится.
Все старо и вечно ново.
Зло, добро угнать случится,
Размышляй, ища благого.
Не надейся и не бойся.
Ты не верь волне текучей!
Пусть зовут, — не беспокойся,
Сам себя ничем не мучай.
Много видим мы событий,
Много звуков ловим ухом,—
Только помним ли, скажите,
Все уловленное слухом?
О себе предайся думе,
Предпочти уединиться,—
И пускай в житейском шуме
День примчится, день умчится.
На стальных весах мышленья,
Чуждых всякого пристрастья,
Полно взвешивать мгновенья,
Выверять личину счастья,
Порожденного мгновеньем,—
Вмиг пропасть оно готово!
Удовольствуйся сужденьем!
Все старо и вечно ново.
Знай, что ты живешь в театре.
Пусть актер гримасы строит,
Роль одну играет за три, —
Но лица и грим не скроет!
Отойди... Ведь он, без чувства,
Тронуть сердце криком тщится.
И на поприще искусства
Зло, добро узнать случится.
Что прошло и что настало —
Одного листка страницы.
Узнает в конце начало
Дней постигший вереницы.
Все, что было, будет сущим.
Ты о бренности земного
В настоящем и грядущем
Размышляй, ища благого.
Знаешь сам, всего на свете
Распорядок изначален.
Длинный ряд тысячелетий
Мир и весел и печален.
Те ж актеры в новом гриме...
Слушать их опять настройся,
Хоть давно обманут ими,
Не надейся и не бойся.
Подлецы, грязнее тины,
Строят мост к победам шумным.
Обойдут тебя кретины,
Будь ты хоть из умных умным.
Но не бойся, ты не робок:
Кончат дракой неминучей!
С ними ты не стой бок о бок...
Ты не верь волне текучей!
О, не верь, пловец, сирене!
Мир тебя в тенета тянет,
Чтоб других сменить на сцене,
Тащит в бездну, где и дна нет.
Осмотрительно, сторожко
Прокрадись и тихо скройся...
У тебя — своя дорожка,
Пусть зовут, — не беспокойся!
Не польстись на их приветы,
Помолчи, когда клевещут.
Знаешь сам, твои советы
Достоверностью не блещут.
Пусть болтают и бранятся,—
Удались на всякий случай...
Да не надобно влюбляться:
Сам себя ничем не мучай.
Сам себя ничем не мучай,
Пусть зовут,— не беспокойся.
Ты не верь волне текучей!
Не надейся и не бойся,
Размышляй, ища благого.
Зло, добро узнать случится...
Все старо и вечно ново...
День примчится, день умчится.
1883
ГЛОССА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Время мчится, время длится,
Все, что вечно, то и ново.
В чем добро, в чем зло таится,
Вопрошает, мучит снова.
Ни надежд, ни опасенья,
Ведь волна пройдет волною —
Перемены, потрясенья
Встреть холодною душою.
Вереницею деянья
Ослепляют, оглушают.
Кто все слышать в состоянье?
Кто их все запоминает?
Но тебе необходимо
Познавать себя стремиться;
Пусть под шум бесплодный мимо
Время мчится, время длится.
Пусть не выведет напрасный
Этот шум из равновесья
Ум холодный и бесстрастный,
Соблазнив благою вестью,
Что, возникнув на мгновенье,
Через миг исчезнет снова;
Для постигшего движенье
Все, что вечно, то и ново.
Мир — театр, и пребывает
Зритель в нем всегда незримым.
Пять ролей актер играет —
Ты ж узнай его под гримом.
Изъявляет пылко чувства,
То он плачет, то он злится...
Ты пойми из их искусства,
В чем добро, в чем зло таится.
То, что будет, то, что было, —
Два лица одной медали.
Познаешь в конце уныло
То, с чего мы начинали.
Все что было, то и будет,
Но и в сущем нет иного...
Безнадежность злобу будит,
Вопрошает, мучит снова.
Ухищренья, может статься,
Не меняются от века,
Что и плакать и смеяться
Заставляют человека.
Слышишь — ту же песню тянут,
Смотришь — то же представленье,
Сколько раз ты был обманут —
Ни надежд, ни опасенья.
Не страшись, коль мост возводят
Подлецы победы ради,
Что дурак тебя обходит,
Хоть имей во лбу семь пядей.
Что бояться! Негодяи
Уж схватились меж собою...
Шествуй, в драку не вступая, —
Ведь волна пройдет волною.
Сладкозвучный, как сирена,
Мир раскинул паутину,
Хочет выманить на сцену
И завлечь тебя в пучину.
Шествуй скромно стороною —
Ни вниманья, ни презренья,
Оставляя за спиною
Перемены, потрясенья.
Сторонись, когда толкают,
На хулу ответь молчаньем.
Кто советы расточает
Без надежды на вниманье?
Всяк болтает то, что хочет,
Всяк бредет своей стезею...
И любовь, что всех морочит,
Встреть холодною душою.
Встреть холодною душою
Перемены, потрясенья,
Ведь волна пройдет волною —
Ни надежд, ни опасенья.
Вопрошает, мучит снова:
В чем добро, в чем зло таится.
Все что вечно, то и ново —
Время мчится, время длится.
1883
TRECUT-AU ANII...
Trecut-au anii ca nori lungi pe şesuri
Şi niciodată n-or să vie iară,
Căci nu mă-ncântă azi cum mă mişcară
Poveşti şi doine, ghicitori, eresuri,
Ce fruntea-mi de copil o-nseninară,
Abia-nţelese, pline de-nţelesuri —
Cu-a tale umbre azi în van mă-mpesuri,
O, ceas al tainei, asfinţit de sară.
Să smulg un sunet din trecutul vieţii,
Să fac, o, suflet, ca din nou să tremuri
Cu mâna mea în van pe liră lunec;
Pierdut e totu-n zarea tinereţii
Şi mută-i gura dulce-a altor vremuri,
Iar timpul creşte-n urma mea... mă-ntunec!
1883
ПРОШЛИ ГОДА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Как облака проходят вереницей,
Прошли года — не жду их возвращенья;
Не завораживает, как когда-то, пенье,
Загадки, сказки, дойны, небылицы,
Что в детстве заставляли мир светиться,
Неясные, но полные значенья, —
Я окружен уже твоею тенью,
О, тайны час у ночи на границе.
Исторгни звук из жизни пережитой,
Заставь, душа, коснуться лиры снова
Трепещущей рукою, как когда-то.
С зарею юности навеки все забыто,
Не слышно больше голосов былого,
Тьма позади... и я иду к закату.
1883
ПРОШЛИ ГОДА...
/Перевод А. Эфрон/
Прошли года, как тучи, стороною
И растворились в небе без остатка...
Былые сказки, ереси, загадки
Уж не имеют власти надо мною...
Уж стало горьким все, что было сладко,
Вечерний сумрак овладел душою.
С усталою закатною порою
К чему былой восход играет в прятки...
К чему рука перебирает струны
Давно забытой, отзвучавшей лиры —
Не зазвенят в душе былые звуки!
Я никогда не буду больше юным!
Проходит счастье — остаются муки...
Проходит жизнь, как облака в эфире.
1883
«SE BATE MIEZUL NOPŢII...»
* * *
Se bate miezul nopţii în clopotul de-aramă,
Şi somnul, vameş vieţii, nu vrea să-mi ieie vamă.
Pe căi bătute-adesea vrea mintea să mă poarte,
S-asamăn între-olaltă viaţă şi cu moarte;
Ci cumpăna gândirii-mi şi azi nu se mai schimbă,
Căci între amândouă stă neclintita limbă.
«Медь колокола полночь отмерила сердито…» /Перевод Ю. Кожевникова/
* * *
Медь колокола полночь отмерила сердито,
Но сон, сей мытарь жизни, все не взимает мыта.
Смерть хочет, чтоб прошел я исхоженной стезею
И стали б жизнь со смертью похожи меж собою.
Но в прежнем равновесье еще мое мышленье
И маятник меж ними покуда без движенья.
1883
«Не сон ко мне приходит полнощною порою…» /Перевод А. Эфрон/
* * *
Не сон ко мне приходит полнощною порою —
То смерть стучит в окошко, зовет меня с собою,
По хоженым дорогам увлечь меня стремится,
Чтоб между ней и жизнью я позабыл границы...
Но на весах рассудка не вздрагивают чаши,
И смерть меня не манит, и жизнь ее не краше.
1883
VENEŢIA
S-a stins viaţa falnicei Veneţii,
N-auzi cântări, nu vezi lumini de baluri;
Pe scări de marmură, prin vechi portaluri,
Pătrunde luna, înălbind pereţii.
Okeanos se plânge pe canaluri...
El numa-n veci e-n floarea tinereţii,
Miresei dulci i-ar da suflarea vieţii,
Izbeşte-n ziduri vechi, sunând din valuri.
Ca-n ţintirim tăcere e-n cetate.
Preot rămas din a vechimii zile,
San Marc sinistru miezul nopţii bate.
Cu glas adânc, cu graiul de Sibile,
Rosteşte lin în clipe cadenţate:
"Nu-nvie morţii — e-n zadar, copile!"
ВЕНЕЦИЯ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Угасла жизнь Венеции надменной —
Ни пения, ни блеска карнавалов.
По мраморным ступеням в глубь порталов
Луна вступает, позлащая стены.
Рыдает Океан среди каналов...
Он вечно юн в своей красе нетленной.
Чтоб жизнь вернуть невесте незабвенной,
Бьют волны в стены каменных кварталов.
Над городом могильное молчанье...
Всех пережив, монах старозаветный
Сен-Марк бьет полночь. В медное звучанье
Ударов мерных ночью безответной
Вплетается Сивиллы прорицанье:
— Не воскресают мертвые, — все тщетно!
1883
ВЕНЕЦИЯ
/Перевод Ю. Нейман/
Угасла жизнь Венеции счастливой,
Замолкли песни, отблистали балы,
Лишь от луны на мраморе портала,
Как в старину, сверкают переливы.
И бог морской грустит во тьме канала;
Он юн — и верит, что былое живо,
Звеня волнами, просит он тоскливо,
Чтобы невеста из гробницы встала.
Но спит она, над нею — тишь могилы,
Один Сан-Марко — страж ее бесстрастный,—
Как прежде, полночь отбивает с силой,
Провозглашая медленно и властно
Зловещим, низким голосом Сивиллы:
— Не воскресишь умерших, все — напрасно!
1883
CU MÂINE ZILELE-ŢI ADAOGI...
Cu mâine zilele-ţi adaogi,
Cu ieri viaţa ta o scazi
Şi ai cu toate astea-n faţă
De-a pururi ziua cea de azi.
Când unul trece, altul vine
În astă lume a-l urma,
Precum când soarele apune
El şi răsare undeva.
Se pare cum că alte valuri
Cobor mereu pe-acelaşi vad,
Se pare cum că-i altă toamnă,
Ci-n veci aceleaşi frunze cad.
Naintea nopţii noastre umblă
Crăiasa dulcii dimineţi;
Chiar moartea însăşi e-o părere
Şi un vistiernic de vieţi.
Din orice clipă trecătoare
Ăst adevăr îl înţeleg,
Că sprijină vecia-ntreagă
Şi-nvârte universu-ntreg.
De-aceea zboare anu-acesta
Şi se cufunde în trecut,
Tu ai ş-acum comoara-ntreagă
Ce-n suflet pururi ai avut.
Cu mâine zilele-ţi adaogi,
Cu ieri viaţa ta o scazi,
Având cu toate astea-n faţă
De-a purure ziua de azi.
Priveliştile sclipitoare,
Ce-n repezi şiruri se diştern,
Repaosă nestrămutate
Sub raza gândului etern.
1883
ДЕНЬ ЗАВТРАШНИЙ
ТЫ ОТКРЫВАЕШЬ...
/Перевод М. Зенкевича/
День завтрашний ты открываешь,
Покончив с днем вчерашним счет,
Но все ж всегда перед тобою
Твой день сегодняшний течет.
Один уходит, и приходит
Другой на смену в светлой мгле,
Так одновременно заходит
И всходит солнце на земле.
И катят в быстрой смене волны
По руслу одному свой бег,
Сменяясь, опадают листья,—
Так жизнь течет из века в век.
Над тьмой ночной возносит утро
Корону солнечных лучей,
А смерть — лишь плод воображенья
И только жизни казначей.
Так в смене быстрой, неизменной
Проносится за мигом миг,—
Движенье вечное вселенной
Я в этой истине постиг.
Пусть год и этот пронесется
И канет в прошлое в тиши,—
Ведь постоянно ты владеешь
Сокровищем своей души.
День завтрашний ты открываешь,
Покончив с днем вчерашним счет,
Но все ж всегда перед тобою
Твой день сегодняшний течет.
Пускай проносятся пред нами
Картины жизни чередой,—
Их бег незыблем под лучами
Бессмертной мысли, как покой!
1883
ТЫ К ДНЯМ СВОИМ
ПРИБАВИШЬ «ЗАВТРА»
/Перевод Ю. Кожевникова/
Ты к дням своим прибавишь «завтра»,
«Вчера» от жизни отсечешь,
Хотя при этом неизменно
Ты днем сегодняшним живешь.
Минует день, но в этом мире
Вослед грядет уже другой —
Так солнце, близкое к закату,
Восходит где-то над землей.
И кажется, иные волны
Проходят тот же перекат,
И кажется, иная осень,
Но неизменен листопад.
Пред тем, как наша ночь наступит,
Царица утра к нам сойдет,
И даже смерть сама — условность,
Ведущая живому счет.
В любом мгновенье преходящем
Мне эта истина видна,
Она вращает мирозданье,
Опора вечности она.
Вот так и этот год минует,
Исчезнув навсегда в былом,
И ты теперь владеешь кладом,
Он в сердце выношен твоем.
Ты к дням своим прибавишь «завтра»
«Вчера» от жизни отсечешь,
Хотя при этом неизменно
Ты днем сегодняшним живешь.
Ряд ослепительных видений,
Сменяющихся день за днем,
Неколебимо застывают
Под вечным разума лучом.
1883
PESTE VÂRFURI
Peste vârfuri trece lună,
Codru-şi bate frunza lin,
Dintre ramuri de arin
Melancolic cornul sună.
Mai departe, mai departe,
Mai încet, tot mai încet,
Sufletu-mi nemângâiet
Îndulcind cu dor de moarte.
De ce taci, când fermecată
Inima-mi spre tine-ntorn?
Mai suna-vei, dulce corn,
Pentru mine vre odată?
ЛУННЫЙ РОГ СКОЛЬЗИТ НАД ЧАЩЕЙ...
/Перевод А. Бродского/
Лунный рог скользит над чащей,
Лист колеблется в тиши.
Чу! Донесся из глуши
Звук призывный, рог скорбящий.
Затихая в дальней дали,
Навевая смертный сон,
Убаюкивает он
Безутешные печали.
Вот умолк... Завороженный,
Сердцем я к нему приник.
О, когда ж мой смертный миг
Протрубишь ты, сладкозвонный?
1883
ЛУННЫЙ СЕРП
НАД ТЕМНОЙ КУЩЕЙ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Лунный серп над темной кущей,
Листьев шорохи глухи.
И сквозь заросли ольхи
Слышен дальний рог зовущий.
Дальше, дальше, глуше, глуше,
Замирая вдалеке,
Неутешную в тоске
Соблазняет смертью душу.
Что умолк ты, звук надрывный?
Я готов с тобою в путь...
Вновь меня когда-нибудь
Позовешь ли, рог призывный?
1883
SOMNOROASE PĂSĂRELE...
Somnoroase păsărele
Pe la cuiburi se adună,
Se ascund în rămurele —
Noapte bună!
Doar izvoarele suspină,
Pe când codrul negru tace;
Dorm şi florile-n grădină —
Dormi în pace!
Trece lebăda pe ape
Între trestii să se culce —
Fie-ţi îngerii aproape,
Somnul dulce!
Peste-a nopţii feerie
Se ridică mândra lună,
Totu-i vis şi armonie —
Noapte bună!
ДОБРОЙ НОЧИ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Замирают в гнездах птицы —
Сну противиться нет мочи,
Все спешат в ветвях укрыться, —
Доброй ночи!
Лес уснул, и лишь порою
Сонный ключ вздохнет украдкой;
Тихо спят в саду левкои, —
Спите сладко!
Белый лебедь уплывает
Отдохнуть в камыш прибрежный;
Над тобою пусть витает
Ангел нежный.
Над ночной волшебной сказкой
Всходит лик луны извечной,
Все гармония и ласка, —
Спи беспечно!
1883
ДОБРОЙ НОЧИ!
/Перевод И. Миримского/
Птицы смолкли. Тихо стало,
Сон крылами веет в очи.
Спят цветы, склонясь устало,—
Доброй ночи!
Лишь в траве ручья журчанье —
Словно сладостная дойна.
Лес уснул. Вокруг молчанье, —
Спи спокойно!
И, качаясь, лебедь дремлет
На воде, в тени осоки...
Тише! Пусть его объемлет
Сон глубокий!
И луна взошла, и тени
Все чернее и короче.
Все — мечта, все — сновиденье...
Доброй ночи!
1883
ДРЕМЛЮТ ПТИЦЫ…
/Перевод А. Бродского/
Дремлют птицы в теплых гнездах,
Черный бор смыкает очи.
Спит земля. Недвижим воздух.
Доброй ночи!
Лишь ручей с волшебным звоном
В тишине вздохнет украдкой.
Спят цветы в саду зеленом.
Спи же сладко!
На озерной глади лонной
Дремлет лебедь белоснежный.
Пролетает ангел сонный,
Безмятежный!
И луна, омывшись в росах,
Льет на мир свое сиянье.
Всё — гармония и греза.
До свиданья!
LASĂ-ŢI LIMEA...
Lasă-ţi lumea ta uitată,
Mi te dă cu totul mie,
De ţi-ai da viaţa toată,
Nime-n lume nu ne ştie.
Vin' cu mine, rătăceşte
Pe cărări cu cotituri,
Unde noaptea se trezeşte
Glasul vechilor păduri.
Printre crengi scânteie stele,
Farmec dând cărării strâmte,
Şi afară doar de ele
Nime-n lume nu ne simte.
Părul tău ţi se desprinde
Şi frumos ţi se mai şede,
Nu zi ba de te-oi cuprinde,
Nime-n lume nu ne vede.
Tânguiosul bucium sună,
L-ascultăm cu-atâta drag,
Pe când iese dulcea lună
Dintr-o rarişte de fag.
Îi răspunde codrul verde
Fermecat şi dureros,
Iară sufletu-mi se pierde
După chipul tău frumos.
Te desfaci c-o dulce silă,
Mai nu vrei şi mai te laşi,
Ochii tăi sunt plini de milă,
Chip de înger drăgălaş.
Iată lacul. Luna plină,
Poleindu-l, îl străbate;
El, aprins de-a ei lumină,
Simte-a lui singurătate.
Tremurând cu unde-n spume,
Între trestie le farmă
Şi visând o-ntreagă lume
Tot nu poate să adoarmă.
De-al tău chip el se pătrunde,
Ca oglinda îl alege —
Ce priveşti zâmbind în unde?
Eşti frumoasă, se-nţelege.
Înălţimile albastre
Pleacă zarea lor pe dealuri,
Arătând privirii noastre
Stele-n ceruri, stele-n valuri.
E-un miros de tei în crânguri,
Dulce-i umbra de răchiţi
Şi suntem atât de singuri
Şi atât de fericiţi!
Numai luna printre ceaţă
Varsă apelor văpaie,
Şi te află strânsă-n braţe,
Dulce dragoste bălaie.
БРЕННЫЙ МИР ОСТАВЬ СКОРЕЕ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Бренный мир оставь скорее
И доверься мне тотчас,
Жизнь свою вручу тебе я,
Пусть забудет мир про нас.
Мы уйдем, и путь наш будет
Следовать изгибам троп
Там, где ночь глухая будит
Голос сказочных чащоб.
Звезды там глядят сквозь ветви,
Тропки чарами полны —
Никому на целом свете,
Кроме них, мы не нужны.
Косу распусти густую,
Заплети ее потом,
Не противься — обниму я:
Мы вдвоем в лесу ночном.
Песню грустную выводит
Бучум, ею пленены,
Полюбуемся, как всходит
Между буков лик луны.
Отзовется лес зеленый
Песне грустной и простой,
Красотой твоей сраженный,
Растворюсь в тебе душой.
Сбрось свое оцепененье,
Свои чувства приоткрой,
И желаньем, и стесненьем
Ты объята, ангел мой.
Вот и озеро, сверкает
В лунном золоте лучей
И, сияя, ощущает
Одиночество сильней.
Волны гладь его тревожат,
Убегая в тростники.
Все вокруг заснуть не может
От томленья и тоски.
Облик твой на глади зыбкой
Оставляет легкий след.
Что глядишь в волну с улыбкой?
Чудо — ты, сомнений нет!
Опустившись, синь ночная
Почивает на холмах,
Взорам нашим открывая
Звезды в небе и в волнах.
Запах липы, шум осоки,
Сень ракит над головой, —
Мы с тобою одиноки
И так счастливы с тобой.
А луна и сквозь туманы
Пламя льет на воды вновь.
Ты в объятьях, ты желанна,
Златокудрая любовь.
1883
МИР ОСТАВЬ ПУСТОЙ...
/Перевод М. Талова/
Мир оставь пустой, случайный!
О, мольбу мою услышь!
Окружу любовь я тайной,
Если жизнь мне посвятишь.
Приходи бродить со мною
По извилистым тропам,
Где с озерною волною
Спорит роща по ночам.
Встрепенутся звезды, сея
Бледный свет свой по меже.
Ни души вокруг! Аллея
Словно вся настороже.
Волосы твои льняные
Расплелись, моя любовь!..
Ни души в часы ночные:
Обниму — не прекословь!
В мире шелестов и звуков
Жалоба рожка слышна.
Из-за старых, редких буков
Прорезается луна.
Отвечает лес зеленый,
Зачарованный рожком.
Вот твой близко наклоненный
Образ над моим лицом.
То меня ты с нежной силой
Отстраняешь, то опять
Долго смотришь с лаской милой,
Что-то хочешь разгадать.
Дышит озеро струями,
Блещет лунным серебром,
Не согретое лучами
В одиночестве своем;
В брызгах пены зыбью дышит,
Бьет волной о камыши,
Отраженный мир колышет,
Беспокойное — в тиши;
Вот твой облик отразило,
Полный кроткой красоты,
В обаянье повторило
Неповторные черты.
Небеса, накрыв ущелья,
Чашей виснут на холмах,
Звезд рассыпав ожерелья
И в волнах и в небесах.
Запах лип и тень ракиты.
В очарованной тени
Вздох сердец, навеки слитый.
Ни души! Мы здесь одни.
Лишь под дымкою волнистой,
Как наперсница, нежна,
Луч счастливый, серебристый
Шлет возлюбленным луна.
1883
ВСЕЙ СВОЕЙ ДУШОЙ ЖИВОЮ...
/Перевод М. Петровых/
Всей своей душой живою
Вверься сердцу моему!
Не страшись, — про нас с тобою
Не проведать никому.
Нам уйти отрадно будет
В стародавние леса,
Где молчанье ночи будят
Древних буков голоса.
Звезды в густолистой сети
Ярко блещут в поздний час.
Кроме звезд, никто на свете
В эту ночь не слышит нас.
Как душисты косы эти...
О, доверься мне, решись!
В эту ночь никто на свете
Нас не видит, не страшись!
Над лесной притихшей глушью
Поднимается луна.
Слышишь дудочку пастушью?
Как светло грустит она.
Зачарованный, грустящий,
Ей в ответ вздыхает лес...
Я томлюсь в волшебной, чаще
Тайной всех твоих чудес.
Милый ангел, недотрога!
Отстраняя и маня,
Смотришь нежно, смотришь строго...
Как ты мучаешь меня!
В чаще озеро луною
До глубин озарено
И, от чар ее хмельное,
Одиночеством полно.
В камышах его прибрежных
Волны зыблются чуть-чуть,
Будто мир тревог мятежных
Не дает ему уснуть.
Но на миг зеркальной гладью
Волны лягут, не дыша, —
Ты смеешься, в воду глядя,
Ты на диво хороша!
Да и ночь подобна чуду, —
Мы одни здесь, но везде
Блещут звезды, звезды всюду:
Звезды в небе и в воде.
Ветви липы, ветви ивы...
Как чудесно в их тени!
До чего мы здесь счастливы,
До чего мы здесь одни!
Пусть луна из тучки выйдет,
И блеснет над миром вновь,
И в моих объятьях видит
Светлокудрую любовь!
1883
CE TE LEGENI?..
— Ce te legeni, codrule,
Fără ploaie, fără vânt,
Cu crengile la pământ?
— De ce nu m-aş legăna,
Dacă trece vremea mea!
Ziua scade, noaptea creşte
Şi frunzişul mi-l răreşte.
Bate vântul frunza-n dungă —
Cântăreţii mi-i alungă;
Bate vântul dintr-o parte —
Iarna-i ici, vara-i departe.
Şi de ce să nu mă plec,
Dacă păsările trec!
Peste vârf de rămurele
Trec în stoluri rândurele,
Ducând gândurile mele
Şi norocul meu cu ele.
Şi se duc pe rând, pe rând,
Zarea lumii-ntunecând,
Şi se duc ca clipele,
Scuturând aripele,
Şi mă lasă pustiit,
Vestejit şi amorţit
Şi cu doru-mi singurel,
De mă-ngân numai cu el!
1883
ЧТО ТЫ, ЛЕС, КАЧАЕШЬСЯ…
/Перевод А. Штейнберга/
— Что ты, лес, качаешься,
Ветви свесив до земли?
Ветер стих, дожди прошли...
— Оттого качаюсь я,
Что проходит жизнь моя.
Дни за днями все короче
И длиннее стали ночи.
Свищет ветер в сучьях голых,
Гонит прочь пичуг веселых,
Дует, свищет, гонит лето.
Знать, зима уж близко где-то.
Как же ветви мне не гнуть?
Птицы к югу держат путь,
Ласточки за стаей стая
Прочь уносят, улетая,
Счастья моего крупицы...
Мчатся друг за другом птицы,
В дальней шири голубой,
Взяв мечты мои с собой,
Тают, как мгновения...
И теперь осенняя
Пустота осталась мне,
Чтоб я мог наедине
Коротать весь день-деньской
С собеседницей-тоской...
1883
ЧТО ТЫ, ЛЕС, КАЧАЕШЬСЯ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
— Что ты, лес, качаешься, —
Ветра нет и дождь не льет,
Что же ветви долу гнет?
— Видно, срок тому настал,
Чтобы я клониться стал.
День короче, ночь длиннее,
Облетает лист, редея.
Ветер дует-задувает —
Нас певуньи покидают.
От ветров спасенья нету —
Быть зиме, промчалось лето!
Так чего ж мне не клониться,
Если вдаль стремятся птицы.
Над оставшейся листвою
Взмыли ласточки гурьбою,
Унося мечты с собою
Заодно с моей судьбою.
Все летят за стаей стая,
Свет мне белый затмевая,
Крыльев мановенье —
Прочь еще мгновенье.
Остаюсь опустошенный,
Разоренный, огорченный,
Одинокий и нагой
С неизбывною тоской.
1883
DIANA
Ce cauţi unde bate luna
Pe-un alb izvor tremurător
Şi unde păsările-ntruna
Se-ntrec cu glas ciripitor?
N-auzi cum frunzele-n poiană
Şoptesc cu zgomotul de guri
Ce se sărută, se hârjoană
În umbr-adâncă de păduri?
În cea oglindă mişcătoare
Vrei să priveşti un straniu joc.
O apă vecinic călătoare
Sub ochiul tău rămas pe loc?
S-a desprimăvărat pădurea,
E-o nouă viaţă-n orice zvon,
Şi numai tu gândeşti aiurea,
Ca tânărul Endymion.
De ce doreşti singurătate
Şi glasul tainic de izvor?
S-auzi cum codrul frunza-şi bate,
S-adormi pe verdele covor?
Iar prin lumina cea rărită,
Din valuri reci, din umbre moi,
S-apar-o zână liniştită
Cu ochii mari, cu umeri goi?
Ah! acum crengile le-ndoaie
Mâinuţe albe de omăt,
O faţă dulce şi bălaie,
Un trup înalt şi mlădiet.
Un arc de aur pe-al ei umăr,
Ea trece mândră la vânat
Şi peste frunze fără număr
Abia o urmă a lăsat.
ДИАНА
/Перевод А. Бродского/
Что ищешь ты в дубраве сонной
Среди трепещущих ручьев,
Где птичий грай неугомонный
Звенит на сотни голосов,
Где на поляны в рощах вешних
Луна струится до утра,
Где поцелуи веток нежных
И листьев беглая игра?
В часы зеленого засилья
Весенней ветреной звезды
Зачем глаза твои застыли
Над быстрым зеркалом воды?
Зачем в беснующемся блеске
Стремительно-зеленых крон
Стоишь, глаза раскрыв по-детски,
Мой мальчик, мой Эндимион?
И для чего в уединенье,
К ручью певучему припав,
Внимать листвы сердцебиенье
И темный гул всходящих трав?
Явленья ждешь ты. Может, ныне,
Бегущим схвачена лучом,
Она блеснет в ветвях, богиня,
Нагим обветренным плечом.
Ее рука снегов белее,
И нежный лик — что чистый лед,
И лес, восторженно немея,
К ее стопам покорно льнет.
Она в забвенье. Очи блещут,
И лук натянут золотой,
И легкий лист едва трепещет
Под невесомою пятой.
1884
ДИАНА
/Перевод А. Эфрон/
Сквозь лепет струй, сквозь птичий щебет,
Чему внимаешь в час ночной?
Чей лик неуловимый лепит
Игра потока пред тобой?
Луна ль в него свой луч роняет,
Иль, в темный погружаясь вал,
То свет иной, возникнув, тает
Среди дробящихся зеркал?
Чей тихий голос слуху мнится,
Сквозь шелест хвой, сквозь трепет трав?
Быть может, это ветер мчится
И лист дрожит, к листу припав?
Весна овладевает лесом,
И каждый обновленный куст
Зеленым вспыхивает блеском
И шепчется, тысячеуст.
Но не весною ты встревожен
И не весною пробужден,
Лежишь на изумрудном ложе,
Как молодой Эндимион!
И не весну ты ждешь... другая,
Чей светел взор и дивен стан,
Пройдет сквозь тьму, полунагая...
Неистощим ее колчан.
Лес замер, как завороженный,
Застыл, дыханье затаив,
Следя за светом, отраженным
В струях ручья, под сенью ив.
Стопами легкими своими
Уснувшей не примяв травы,
Грядет охотница-богиня
В рукоплесканиях листвы.
1884
DIN NOAPTEA...
Din noaptea vecinicei uitări
În care toate curg,
A vieţii noastre dezmierdări
Şi raze din amurg,
De unde nu mai străbătu
Nimic din ce-au apus —
Aş vrea odată-n viaţă tu
Să te înalţi în sus.
Şi dacă ochii ce-am iubit
N-or fi de raze plini,
Tu mă priveşte liniştit
Cu stinsele lumini.
Şi dacă glasul adorat
N-o spune un cuvânt,
Tot înţeleg că m-ai chemat
Dincolo de mormânt.
1884
ИЗ ТЬМЫ ЗАБВЕНИЯ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Из тьмы забвения, куда
Стекают, как ключи,
И боль, и радость, и беда,
И сумерек лучи,
Оттуда, кто уже угас
И не вернется вспять —
Хотел бы я, чтоб ты хоть раз
Пришла ко мне опять.
И если глаз твоих огни
Уже не вспыхнут вновь,
Спокойно на меня взгляни,
Потухшая любовь.
И если даже нежных слов
Ты не произнесешь,
Пойму я замогильный зов —
То ты меня зовешь.
1884
ИЗ ТЬМЫ ЗАБВЕНИЯ...
/Перевод А. Бродского/
Из тьмы забвения, куда
Текут рекой времен
И незакатная звезда,
И краткой жизни сон,
Откуда в мир никто из нас
Не возвращался вновь,
Ты просияй мне хоть на час,
Угасшая любовь.
И если даже нет огня
В сиянии твоем,
Взгляни, как прежде, на меня
Тускнеющим лучом.
И если голос твой сквозь тьму
Не донесет мне слов,
Я все ж услышу и пойму
Потусторонний зов.
1884
SARA PE DEAL
Sara pe deal buciumul sună cu jale,
Turmele-l urc, stele le scapără-n cale,
Apele plâng, clar izvorând în fântâne;
Sub un salcâm, dragă, m-aştepţi tu pe mine.
Luna pe cer trece-aşa sfântă şi clară,
Ochii tăi mari caută-n frunza cea rară,
Stelele nasc umezi pe bolta senină,
Pieptul de dor, fruntea de gânduri ţi-e plină.
Nourii curg, raze-a lor şiruri despică,
Streşine vechi casele-n lună ridică,
Scârţâie-n vânt cumpăna de la fântână,
Valea-i în fum, fluiere murmură-n stână.
Şi osteniţi oameni cu coasa-n spinare
Vin de la câmp; toaca răsună mai tare,
Clopotul vechi umple cu glasul lui sara,
Sufletul meu arde-n iubire ca para.
Ah! în curând satul în vale-amuţeşte;
Ah! în curând pasu-mi spre tine grăbeşte:
Lângă salcâm sta-vom noi noaptea întreagă,
Ore întregi spune-ţi-voi cât îmi eşti dragă.
Ne-om răzima capetele-unul de altul
Şi surâzând vom adormi sub înaltul,
Vechiul salcâm. — Astfel de noapte bogată,
Cine pe ea n-ar da viaţa lui toată?
ВЕЧЕРОМ НА ХОЛМЕ
/Перевод А. Глобы/
Слышен рожок, и под звездным мерцаньем
Стадо на холм потянулось с мычаньем.
Льется в овраге вода ключевая,
Ты под акацией ждешь, дорогая!
Светлая всходит луна над тобою —
Смотришь сквозь ветви с узорной листвою:
Влажные звезды роятся, мерцая,
Сердце тревожной тоской наполняя.
Тучи бегут, и луна уже выше.
Ввысь поднимают дома свои крыши.
Скрипнул журавль на ветру у колодца.
Ясно пастушья свирель раздается.
Скоро косцы возвратятся с покоса.
Сторож бьет в доску, чуть звякнули косы.
Звон, с колокольни слетев, проплывает.
Пламя в груди моей жарко пылает.
Скоро умолкнет село, засыпая.
Скоро увижу тебя, дорогая!
Мы под акацией сядем незримо,
Я расскажу тебе, как ты любима.
Склонимся в тень, голова с головою,
И, улыбаясь, уснем мы с тобою.
Кто не отдал бы всю жизнь за такую
Ночь светозарную, ночь золотую!
1885
ВЕЧЕР В ГОРАХ
/Перевод Ю. Кожевникова/
Вечер в горах, бучум печально рыдает;
Овцы бредут, звезды им путь освещают;
Плачет вода, тихо сочась из колодца,
Ждет под ветлой, милая ждет не дождется.
Небом луна шествует, словно святая;
Ты сквозь листву смотришь, меня поджидая.
На небесах влажные звезды роятся,
Сердце мечтой, разум сомненьем томятся.
Тучки бегут, строй их пронизан лучами.
Крыши домов в небо уперлись коньками.
От ветерка скрип журавля у колодца,
Долы во мгле; флуер в кошаре смеется.
Люди, устав, косы поднявши на плечи,
С поля бредут: внятней доносятся речи.
Колокол вдруг вечер наполнил гуденьем;
Словно костер, сердце горит нетерпеньем.
Вот уж село в сонной долине замолкло,
Вот уж и нам ждать нашей встречи недолго.
Целую ночь рядом с тобой, дорогая,
Я о любви буду твердить, не смолкая.
Рядышком сев, мы голова с головою
Тихо заснем, скрытые темной листвою
Старой ветлы... Кто бы не отдал без слова
Жизни своей за ночь блаженства такого.
1885
NU MĂ ÎNŢELEGI
În ochii mei acuma nimic nu are preţ
Ca taina ce ascunde a tale frumuseţi;
Căci pentru care altă minune decât tine
Mi-aş risipi o viaţă de cugetări senine
Pe basme şi nimicuri, cuvinte cumpănind,
Cu pieritorul sunet al lor să te cuprind,
În lanţuri de imagini duiosul vis să-l ferec,
Să-mpiedec umbra-i dulce de-a merge-n întunerec.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Şi azi când a mea minte, a farmecului roabă,
Din orişice durere îţi face o podoabă,
Şi când răsai nainte-mi ca marmura de clară,
Când ochiul tău cel mândru străluce în afară,
Întunecând privirea-mi, de nu pot să văd încă
Ce-adânc trecut de gânduri e-n noaptea lui adâncă,
Azi când a mea iubire e-atâta de curată
Ca farmecul de care tu eşti împresurată,
Ca setea cea eternă ce-o au dupăolaltă
Lumina de-ntunerec şi marmura de daltă,
Când dorul meu e-atâta de-adânc şi-atât de sfânt
Cum nu mai e nimica în cer şi pe pământ,
Când e o-namorare de tot ce e al tău,
De-un zâmbet, de-un cutremur, de bine şi de rău,
Când eşti enigma însăşi a vieţii mele-ntregi...
Azi văd din a ta vorbă că nu mă înţelegi!
МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕШЬ ТЫ
/Перевод И. Гуровой/
Готов оставить ныне все прежние мечты,
Лишь разгадать бы тайну победной красоты.
Загадочное чудо, стремясь тебя понять,
Я безмятежность мысли решился разменять.
На мелочи и сказки созвучья слов дробя,
Их суетною песней хотел пленить тебя,
Из образов оковы сковать своей мечте,
Не дать прекрасной тени исчезнуть в темноте.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И вот, когда мой разум в бессилии паденья
Из мук и боли сделал для милой украшенья,
Когда, как мрамор светлый, ты предо мной сияешь,
Когда лучистым взором глаза мне ослепляешь,
И в этом блеске ярком та мыслей глубина,
Что в их ночи сокрыта, мне больше не видна,
Когда к тебе сегодня моя любовь чиста,
Как ты сама, как прелесть твоя и красота,
Как жажда быть друг с другом, которой нет конца,
У света и у тени, у камня и резца,
Когда такой любовью сегодня сердце бьется,
Что ей нигде подобной под сердцем не найдется,
Когда люблю в тебе я так нежно и светло
Движенье все, улыбку, добро и даже зло,
Когда сегодня вижу в тебе свои мечты,
Меня, моя загадка, не понимаешь ты.
1886
НЕ ПОНЯТ Я ТОБОЙ...
/Перевод Ю. Кожевникова/
Нет ничего на свете дороже мне, не скрою,
Чем тайна, что укрыта твоею красотою.
Какого чуда ради, когда б не тайна эта,
Я б отдавал упорно и дар, и жизнь поэта
Безделицам и сказкам, на то, чтобы из слов,
Подобранных умело, соткать тебе покров
И, выковав оправу несбыточной мечте,
Не дать случайной тени растаять в темноте.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Теперь, когда мой разум у чар твоих в неволе,
Тебе же украшенья творит из всякой боли,
Когда передо мною ты словно мрамор чистый,
Когда все затмевает твой гордый взор лучистый,
И я не замечаю, насколько разум мой
Невольно очарован глубокой темнотой.
Теперь, когда безгрешна, чиста моя любовь,
Как чары, что родила твоя же плоть и кровь,
Когда сжигает жажда быть навсегда вдвоем,
Как темноте со светом и мрамору с резцом,
Когда меня такая измучила тоска,
Какой земля и небо не видели века,
Когда я без изъятья в тебе люблю светло
Улыбку и гримасу, добро твое и зло,
Когда ты в жизни стала загадкой роковой...
Из слов твоих я вижу: не понят я тобой!
1886
LA STEUA
La steaua care-a răsărit
E-o cale-atât de lungă,
Că mii de ani i-au trebuit
Luminii să ne-ajungă.
Poate de mult s-a stins în drum
În depărtări albastre,
Iar raza ei abia acum
Luci vederii noastre,
Icoana stelei ce-a murit
Încet pe cer se suie:
Era pe când nu s-a zărit,
Azi o vedem, şi nu e.
Tot astfel când al nostru dor
Pieri în noapte-adâncă,
Lumina stinsului amor
Ne urmăreşte încă.
ЗВЕЗДА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Звезды новорожденной свет,
Стремясь к земле, проводит
В пространстве сотни тысяч лет,
Пока до нас доходит.
Быть может, он уже угас
В просторах мирозданья
В тот самый миг, когда до нас
Дошло его сиянье.
Звезда потухла, умерла,
Но свет струится ясный:
Пока не видели — была,
А видим — уж погасла.
Была любовь, ее уж нет,
Затмилась мраком ночи,
Но все любви угасшей свет
Мне ослепляет очи.
1886
ЗВЕЗДЫ
/Перевод В. Рутминского/
До звезд, родившихся в ночи,
Лежит далекий путь.
Нужны века, чтоб их лучи
Для нас могли сверкнуть.
Давно звезды погасшей нет,
Но только лишь сейчас
В лазури странствующий свет
Дошел до наших глаз.
Живой, он был невидим нам,
Далекий звездный лик.
Сейчас он мертв — по небесам
Плывет его двойник.
Так и желание в крови
Уснет в урочный час.
Но память будет о любви
Еще тревожить нас.
1886
DE CE NU-MI VII?
Vezi, rândunelele se duc,
Se scutur frunzele de nuc,
S-aşează bruma peste vii —
De ce nu-mi vii, de ce nu-mi vii?
O, vino iar în al meu braţ,
Să te privesc cu mult nesaţ,
Să razim dulce capul meu
De sânul tău, de sânul tău!
Ţi-aduci aminte cum pe-atunci
Când ne primblam prin văi şi lunci,
Te ridicam de subsuori
De-atâtea ori, de-atâtea ori?
În lumea asta sunt femei
Cu ochi ce izvorăsc scântei...
Dar, oricât ele sunt de sus,
Ca tine nu-s, ca tine nu-s!
Căci tu înseninezi mereu
Viaţa sufletului meu,
Mai mândră decât orice stea,
Iubita mea, iubita mea!
Târzie toamnă e acum,
Se scutur frunzele pe drum,
Şi lanurile sunt pustii...
De ce nu-mi vii, de ce nu-mi vii?
КОГДА ПРИДЕШЬ?
/Перевод Ю. Кожевникова/
Умчались ласточки на юг,
И желтый лист роняет бук,
Лозу бросает иней в дрожь, —
Когда придешь? Когда придешь?
Приди в объятия опять,
Чтоб ненасытный взгляд унять,
Чтоб мог склонить главу свою
На грудь твою, на грудь твою.
Ты вспомни, как гуляли мы,
Взбирались вместе на холмы,
И я тебя на руки брал,
И целовал, и целовал.
Есть много женщин, чьи глаза
Нас ослепляют, как гроза...
Но не сравниться ни одной,
Мой друг, с тобой, мой друг, с тобой.
Ты освещала мне в тиши
Так долго жизнь моей души,
Прекрасней ты звезды любой,
О, ангел мой, о, ангел мой!
Но осень поздняя сейчас,
Под ветром лист пустился в пляс,
Поля пронизывает дрожь...
Когда придешь? Когда придешь?
1887
ЧТО Ж ТЫ НЕЙДЕШЬ?..
/Перевод Ю. Нейман/
Ты видишь, — ласточки летят,
Под изморозью — виноград,
Орешин сиротлива дрожь...
Что ж ты нейдешь, что ж ты нейдешь?
О, если б ты пришла, любя!
Глядеть бы жадно на тебя,
Усталой головой прильнуть
К тебе на грудь, к тебе на грудь!
По рощам, по долинам роз —
Ты помнишь? — как тебя я нес,
Любуясь блеском милых глаз,
О, столько раз, о, столько раз!
У многих женщин, говорят,
Ничуть не меньше блещет взгляд,
Но пусть прекрасны их черты,—
Они — не ты, они — не ты!
Из ночи в ночь, из года в год
Тобой душа моя живет,
Ты мной любима навсегда,
Моя звезда, моя звезда!..
Печален осени закат,
Шуршит на тропах листопад,
Цветы исчезли, сжата рожь...
Что ж ты нейдешь, что ж ты нейдешь?
1887
НО ГДЕ ЖЕ ТЫ?
/Перевод А. Бродского/
Под инеем белеет луг,
С ореха падают листы,
Но где же ты, но где же ты?
Вернись, любимая, приди,
Хочу прильнуть к твоей груди,
Замкнуть ладонями в кольцо
Твое лицо, твое лицо.
Ты помнишь рощи и холмы,
Где столько раз бродили мы?
Два сердца бились, как одно,
Давным-давно, давным-давно.
Есть женщины, чей вид и взор —
Как искры сыплющий костер,
Но меркнет пред тобой их свет:
Подобных — нет, подобных — нет!
Душа чиста от суеты,
Когда над нею светишь ты
Прекраснее звезды любой,
Моя любовь, моя любовь!
Здесь осень поздняя стоит,
И на тропу листва летит,
Поля безвидны и пусты,
Но где же ты, но где же ты?..
KAMADEVA
Cu durerile iubirii
Voind sufletu-mi să-l vindec,
L-am chemat în somn pe Kama —
Kamadeva, zeul indic.
El veni, copilul mândru,
Călărind pe-un papagal,
Având zâmbetul făţarnic
Pe-a lui buze de coral.
Aripi are, iar în tolbă-i
El păstrează, ca săgeţi,
Numai flori înveninate
De la Gangele măreţ.
Puse-o floare-atunci-n arcu-i,
Mă lovi cu ea în piept,
Şi de-atunci în orice noapte
Plâng pe patul meu deştept...
Cu săgeata-i otrăvită
A sosit ca să mă certe
Fiul cerului albastru
Ş-al iluziei deşerte.
КАМАДЕВА
/Перевод М. Талова/
Исцелить хотел я душу
Сладостной любви отравой.
И во сне призвал я Каму:
Кама — бог любви лукавый.
Прилетел прелестный мальчик
Вмиг на крыльях попугая,
И улыбка засветилась,
На устах его блуждая.
Он крылат, в его колчане
Вместо стрел — цветы сокрыты
С берегов священных Ганга:
Эти стрелы ядовиты.
Вот цветок мне в грудь вонзился,
Пущен мальчиком крылатым.
По ночам с тех пор рыдаю,
Сон не в сон на ложе смятом.
Наказал меня жестоко
Камадева своенравный,
Он — сын Неба голубого
И Иллюзии тщеславной.
1887
КАМАДЕВА
/Перевод Ю. Кожевникова/
Исцелить больную душу
Захотев любви томленьем,
К Каме, божеству индийцев,
Стал взывать я в сновиденье.
Он явился, смелый мальчик,
Оседлавший попугая,
Лицемерною улыбкой
Жизнерадостно сияя.
Сзади крылья, а в колчане
Пук отравленных цветов,
Принесенных им от Ганга,
Со священных берегов.
Выстрелив цветком из лука,
Он насквозь пронзил мне грудь
С той поры ночами плачу,
Не могу никак заснуть.
Чтоб отравленной стрелою
Сделать вновь меня несчастным,
И явился сын лазури
И иллюзии напрасной.
1887
X