ПЛАТОН ПИР доп. кратко

Формат документа: docx
Размер документа: 0.03 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


ПЛАТОН . ПИР
Пусть каждый из нас, справа по кругу, скажет как можно лучше похвальное слово Эроту, и первым пусть начнет Федр, который и возлежит первым, и является отцом этой беседы.
/…/
/Речь Федра: древнейшее происхождение Эрота/
Итак, первым, как я уже сказал, говорил Федр, а начал он с того, что Эрот -
это великий бог, которым люди и боги восхищаются по многим причинам, и не в
последнюю очередь из-за его происхождения: ведь почетно быть древнейшим
богом. А доказательством этого служит отсутствие у него родителей, о которых
не упоминает ни один рассказчик и ни один поэт. Гесиод говорит, что сначала
возник Хаос, а следом «Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,С нею Эрот...» 
В том, что эти двое, то есть Земля и Эрот, родились после Хаоса, с Гесиодом
согласен и Акусилай. А Парменид говорит о рождающей силе, что первым из всех богов она сотворила Эрота.
 
Таким образом, весьма многие сходятся на том, что Эрот - бог древнейший. А
как древнейший бог, он явился для нас первоисточником величайших благ. Я, по
крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а
для влюбленного - чем достойный возлюбленный. Ведь тому, чем надлежит всегда
руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая
родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не
научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их учить? Стыдиться
постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего ни государство,
ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые дела. Я
утверждаю, что, если влюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок
или по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, если уличит его в этом
отец, приятель или еще кто-нибудь, - только не его любимец. То же, как мы
замечаем, происходит и с возлюбленным: будучи уличен в каком-нибудь
неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его любит. И если
бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или,
например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего
постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в
малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть
строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и
нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на
произвол судьбы или не помочь ему, когда он в опасности, - да разве найдется
на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его
прирожденному храбрецу? И если Гомер говорит, что некоторым героям отвагу
внушает бог, то любящим дает ее не кто иной, как Эрот.
 
/Речь Павсания: два Эрота/
/…/
- По-моему, Федр, мы неудачно определили свою задачу, взявшись восхвалять
Эрота вообще. Это было бы правильно, будь на свете один Эрот, но ведь Эротов
больше, а поскольку их больше, правильнее будет сначала условиться, какого
именно Эрота хвалить. Так вот, я попытаюсь поправить дело, сказав сперва,
какого Эрота надо хвалить, а потом уже воздам ему достойную этого бога хвалу.
Все мы знаем, что нет Афродиты без Эрота; следовательно, будь на свете одна
Афродита, Эрот был бы тоже один; но коль скоро Афродиты две, то и Эротов
должно быть два. А этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери,
дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной, и младшая, дочь Дионы и
Зевса, которую мы именуем пошлой. Но из этого следует, что и Эротов,
сопутствующих обеим Афродитам, надо именовать соответственно небесным и
пошлым. Хвалить следует, конечно, всех богов, но я попытаюсь определить
свойства, доставшиеся в удел каждому из этих двоих.
Так вот, Эрот Афродиты пошлой поистине пошл и способен на что угодно; это как
раз та любовь, которой любят люди ничтожные. А такие люди любят, во-первых,
женщин не меньше, чем юношей; во-вторых, они любят своих любимых больше ради
их тела, чем ради души, и, наконец, любят они тех, кто поглупее, заботясь
только о том, чтобы добиться своего, и не задумываясь, прекрасно ли это. Вот
почему они и способны на что угодно - на хорошее и на дурное в одинаковой
степени. Ведь идет эта любовь как-никак от богини, которая не только гораздо
моложе другой, но и по своему происхождению причастна и к женскому и к
мужскому началу.
Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая,
во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, -
недаром это любовь к юношам, - а во-вторых, старше и чужда преступной
дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу,
отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом. Но
и среди любителей мальчиков можно узнать тех, кем движет только такая любовь.
Ибо любят они не малолетних, а тех, у кого уже обнаружился разум, а разум
появляется обычно с первым пушком. Те, чья любовь началась в эту пору,
готовы, мне кажется, никогда не разлучаться и жить вместе всю жизнь; такой
человек не обманет юношу, воспользовавшись его неразумием, не переметнется от
него, посмеявшись над ним, к другому.  /…/ 
Обычай насчет любви, существующий в других государствах, понять нетрудно,
потому что там все определено четко, а вот здешний и лакедемонский куда
сложней. В Элиде, например, и в Беотии, да и везде, где нет привычки к
мудреным речам, принято просто-напросто уступать поклонникам, и никто там, ни
старый, ни молодой, не усматривает ничего предосудительного в этом обычае,
для того, видимо, чтобы тамошним жителям - а они не мастера говорить - не
тратить сил на уламывания; в Ионии же и во многих других местах, повсюду, где
правят варвары, это считается предосудительным. Ведь варварам, из-за их
тиранического строя, и в философии, и в занятиях гимнастикой видится что-то
предосудительное. Тамошним правителям, я полагаю, просто невыгодно, чтобы у
их подданных рождались высокие помыслы и укреплялись содружества и союзы,
чему, наряду со всеми другими условиями, очень способствует та любовь, о
которой идет речь.  /…/
/…/ Наши обычаи много лучше, хотя, как я уже сказал, разобраться в
них не так-то легко. И правда, есть учесть, что, по общему мнению, лучше
любить открыто, чем тайно, юношей достойных и благородных, хотя бы они были и
не так хороши собой; если учесть, далее, что влюбленный встречает у всех
удивительное сочувствие и ничего зазорного в его поведении никто не видит,
что победа в любви - это, по общему мнению, благо, а поражение - позор; что
обычай не только оправдывает, но и одобряет любые уловки домогающегося победы
поклонника, даже такие, которые, если к ним прибегнешь ради любой другой
цели, наверняка вызовут всеобщее осуждение (попробуй, например, ради денег,
должности или какой-нибудь другой выгоды вести себя так, как ведут себя порою
поклонники, донимающие своих возлюбленных униженными мольбами, осыпающие их
клятвами, валяющиеся у их дверей и готовые выполнять такие рабские
обязанности, каких не возьмет на себя последний раб, и тебе не дадут проходу
ни друзья, ни враги: первые станут тебя отчитывать, стыдясь за тебя, вторые
обвинят тебя в угодничестве и подлости; а вот влюбленному все это прощают, и
обычай всецело на его стороне, словно его поведение поистине безупречно),
если учесть наконец - и это самое поразительное, - что, по мнению
большинства, боги прощают нарушение клятвы только влюбленному, поскольку,
мол, любовная клятва - это не клятва, и что, следовательно, по здешним
понятиям, и боги и люди предоставляют влюбленному любые права, - если учесть
все это, вполне можно заключить, что и любовь и благоволение к влюбленному в
нашем государстве считаются чем-то безупречно прекрасным. /…/
                                                             /…/ Тут все не так просто, ибо, как я сказал
вначале, ни одно действие не бывает ни прекрасно, ни безобразно само по себе:
если оно совершается прекрасно - оно прекрасно, если безобразно - оно
безобразно. Безобразно, стало быть, угождать низкому человеку, и притом
угождать низко, но прекрасно - и человеку достойному, и достойнейшим образом.
Низок же тот пошлый поклонник, который любит тело больше, чем душу; он к тому
же и непостоянен, поскольку непостоянно то, что он любит. Стоит лишь отцвести
телу, а тело-то он и любил, как он "упорхнет, улетая", посрамив все свои
многословные обещания. А кто любит за высокие нравственные достоинства, тот
остается верен всю жизнь, потому что он привязывается к чему-то постоянному.
 
Поклонников у нас принято хорошенько испытывать и одним угождать, а других
избегать. Вот почему наш обычай требует, чтобы поклонник домогался своего
возлюбленного, а тот уклонялся от его домогательств: такое состязание
позволяет выяснить, к какому разряду людей принадлежат тот и другой. /…/  
/…/И в самом деле, если кто-нибудь оказывает кому-нибудь услуги, надеясь
усовершенствоваться благодаря ему в какой-либо мудрости или в любой другой
добродетели, то такое добровольное рабство не считается у нас ни позорным, ни
унизительным. Так вот, если эти два обычая - любви к юношам и любви к
мудрости и всяческой добродетели - свести к одному, то и получится, что
угождать поклоннику - прекрасно. Иными словами, если поклонник считает нужным
оказывать уступившему юноше любые, справедливые, по его мнению, услуги, а
юноша в свою очередь считает справедливым ни в чем не отказывать человеку,
который делает его мудрым и добрым, и если поклонник способен сделать юношу
умнее и добродетельней, а юноша желает набраться образованности и мудрости, -
так вот, если оба на этом сходятся, только тогда угождать поклоннику
прекрасно, а во всех остальных случаях - нет.  /…/ 
Такова любовь богини небесной: сама небесная, она очень ценна и для
государства, и для отдельного человека, поскольку требует от любящего и от
любимого великой заботы о нравственном совершенстве. Все другие виды любви
принадлежат другой Афродите - пошлой. Вот что, Федр, - заключил Павсаний, -
могу я без подготовки прибавить насчет Эрота к сказанному тобой.
 /…/
/Речь Аристофана: Эрот как стремление человека к изначальной целостности/
- Конечно, Эриксимах, - начал Аристофан, - я намерен говорить не так, как ты
и Павсаний. Мне кажется, что люди совершенно не сознают истинной мощи любви,
ибо, если бы они сознавали ее, они бы воздвигали ей величайшие храмы и алтари
и приносили величайшие жертвы, а меж тем ничего подобного не делается, хотя
все это следует делать в первую очередь. Ведь Эрот - самый человеколюбивый
бог, он помогает людям и врачует недуги, исцеление от которых было бы для
рода человеческого величайшим счастьем. Итак, я попытаюсь объяснить вам его
мощь, а уж вы будете учителями другим.
 
Раньше, однако, мы должны кое-что узнать о человеческой природе и о том, что
она претерпела. Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем
другой. Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, - мужского и
женского, ибо существовал еще третий пол, который соединял в себе признаки
этих обоих; сам он исчез, и от него сохранилось только имя, ставшее бранным,
- андрогины, и из него видно, что они сочетали в себе вид и наименование
обоих полов - мужского и женского. Кроме того, тело у всех было округлое,
спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и
у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух
этих лиц, глядевшие в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две
пары, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже
сказано. Передвигался такой человек либо прямо, во весь рост, - так же как мы
теперь, но любой из двух сторон вперед, либо, если торопился, шел колесом,
занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему
быстро бежать вперед. А было этих полов три, и таковы они были потому, что
мужской искони происходит от Солнца, женский - от Земли, а совмещавший оба
этих - от Луны, поскольку и Луна совмещает оба начала. Что же касается
шаровидности этих существ и их кругового передвижения, то и тут сказывалось
сходство с их прародителями. Страшные своей силой и мощью, они питали великие
замыслы и посягали даже на власть богов, и то, что Гомер говорит об Эфиальте
и Оте, относится к ним: это они пытались совершить восхождение на небо, чтобы
напасть на богов.
 
И вот Зевс и прочие боги стали совещаться, как поступить с ними, и не знали,
как быть: убить их, поразив род людской громом, как когда-то гигантов, -
тогда боги лишатся почестей и приношений от людей; но и мириться с таким
бесчинством тоже нельзя было. Наконец Зевс, насилу кое-что придумав, говорит:
 
- Кажется, я нашел способ сохранить людей, и положить конец их буйству,
уменьшив их силу. Я разрежу каждого из них пополам, и тогда они, во-первых,
станут слабее, а во-вторых, полезней для нас, потому что число их увеличится.
И ходить они будут прямо, на двух ногах. А если они и после этого не
угомонятся и начнут буйствовать, я, сказал он, рассеку их пополам снова, и
они запрыгают у меня на одной ножке.
 
Сказав это, он стал разрезать людей пополам, как разрезают перед засолкой
ягоды рябины или как режут яйцо волоском. /…/
/…/   И вот когда тела были таким образом рассечены пополам,
каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они
обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще
от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь. И если одна
половина умирала, то оставшаяся в живых выискивала себе любую другую
половину и сплеталась с ней, независимо от того, попадалась ли ей половина
прежней женщины, то есть то, что мы теперь называем женщиной, или прежнего
мужчины. Так они и погибали. Тут Зевс, пожалев их, придумывает другое
устройство: он переставляет вперед срамные их части, которые до того были у
них обращены в ту же стороны, что прежде лицо, так что семя они изливали не
друг в друга, а в землю, как цикады. /…/   
/…/ Итак, каждый из нас половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные
части, и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины,
представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое
называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своем
принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до
мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней
женщины, к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и
лесбиянки принадлежат именно к этой породе. Зато мужчин, представляющих собой
половинку прежнего мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в детстве, будучи
дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и
обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от
природы самые мужественные. Некоторые, правда, называют их бесстыдными, но
это заблуждение: ведут они себя так не по своему бесстыдству, а по своей
смелости, мужественности и храбрости, из пристрастия к собственному подобию.
Тому есть убедительное доказательство: в зрелые годы только такие мужчины
обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у
них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их
принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с
другом без жен. Питая всегда пристрастие к родственному, такой человек
непременно становится любителем юношей и другом влюбленных в него.
Когда кому-либо, будь то любитель юношей или всякий другой, случается
встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое удивительное чувство
привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже
на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже
сказать, чего они, собственно хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать,
что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть
вместе. Ясно, что душа каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не
может сказать и лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно намекает на
них. И если бы перед ними, когда они лежат вместе, предстал Гефест со своими
орудиями и спросил их: "Чего же, люди, вы хотите один от другого?" - а потом,
видя, что им трудно ответить, спросил их снова: "Может быть вы хотите как
можно дольше быть вместе и не разлучаться друг с другом ни днем, ни ночью?
Если ваше желание именно таково, я готов сплавить вас и срастить воедино, и
тогда из двух человек станет один, и, покуда вы живы, вы будете жить одной
общей жизнью, а когда вы умрете, в Аиде будет один мертвец вместо двух, ибо
умрете вы общей смертью. Подумайте только, этого ли вы жаждете и будете ли вы
довольны, если достигнете этого?" - случись так, мы уверены, что каждый не
только не отказался бы от подобного предложения и не выразил никакого другого
желания, но счел бы, что услыхал именно то, о чем давно мечтал, одержимый
стремлением слиться и сплавиться с возлюбленным в единое существо. Причина
этому так, что такова была изначальная наша природа и мы составляли нечто
целостное.
 
Таким образом, любовью называется жажда целостности и стремление к ней.
Прежде, повторяю, мы были чем-то единым, а теперь, из-за нашей
несправедливости, мы поселены богом порознь, как аркадцы лакедемонянами.
Существует, значит, опасность, что, если мы не будем почтительны к богам, нас
рассекут еще раз, и тогда мы уподобимся не то выпуклым надгробным
изображениям, которые как бы распилены вдоль носа, не то значкам взаимного
гостеприимства.  /…/
X