25. пиковая дама

Формат документа: docx
Размер документа: 0.03 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


25. «Пиковая дама» в контексте творчества Пушкина 30-х годов.
«Пиковая дама» написана осенью 1833 года в Болдине и напечатана в «Библиотеке для чтения» в начале 1834 года. Момент ее появления оказался благоприятным, и «Пиковая дама» в отличие от «Повестей Белкина» была восторженно встречена читателями.
«Моя Пиковая дама в большой моде», — записывал в свой дневник Пушкин 7 апреля 1834 года (XII, 324). А П. В. Анненков, основываясь на воспоминаниях своей молодости, утверждал, что «Пиковая дама» «произвела при появлении своем в 1834 году всеобщий говор и перечитывалась, от пышных чертогов до скромных жилищ, с одинаковым наслаждением».
Журнальная критика, однако, отнеслась к новой повести Пушкина более сдержанно, чем читатели. Одобряя верность деталей в «Пиковой даме» («подробности этой повести превосходны»), Булгарин одновременно отмечал в ней и «важный недостаток, общий всем Повестям Белкина, — недостаток идеи».
Иронически отозвался о «Пиковой даме» в своей рецензии о повестях Пушкина («Молва», 1835, ч. IX) и Белинский.
В то же время О. И. Сенковский, в журнале которого была помещена повесть Пушкина, ознакомившись с первыми главами ее, написал автору восторженное письмо, в котором выразил свою точку зрения на «Пиковую даму» как на образцовую русскую повесть («Вот как нужно писать повести по-русски!»). «Вы создаете нечто новое, — писал он, — вы начинаете новую эпоху в литературе, которую вы уже прославили в другой отрасли..., вы положили начало новой прозе, — можете в этом не сомневаться». Сопоставляя пушкинскую повесть с прозой Марлинского, к которому он отнесся скептически («не ему создать прозу, которую все, от графини
до купца 2-й гильдии, могли бы читать с одинаковым удовольствием»), Сенковский чрезвычайно высоко отозвался о языке «Пиковой дамы» (Пушкин, XV, 110, 322).
Следует отдать должное уму Сенковского; на этот раз он справедливо увидел в повести Пушкина произведение, значение которого в истории русской литературы огромно, и подметил в ней черты, ставящие ее много выше всей современной прозы, включая и кумира читающей публики — Марлинского. «Пиковая дама» явилась как бы кульминационным пунктом творческого соревнования обоих писателей, причем успех ее среди читателей, совпавший с первыми признаками заката славы Марлинского, предопределял исход этой борьбы.
Создавая «Пиковую даму», Пушкин, естественно, должен был учитывать не только результаты своих собственных творческих исканий, но и опыт западноевропейской прозы.
В западноевропейской прозе того времени психологические искания были свойственны прежде всего романтизму. Писатели-романтики (Гофман, Гюго и др.) стремились проникнуть во внутренний мир человека и отобразить его в своих произведениях; однако и их попытки оставались в общем безрезультатными. Бо́льших успехов в этом отношении добились Стендаль, Бальзак и Мериме, с именами которых связано становление реализма во французской литературе 30-х годов XIX века. Характерно, что творчество последнего из них вызвало к себе пристальный интерес Пушкина, одобрительно о нем отозвавшегося. По словам поэта, Мериме — «острый и оригинальный писатель, автор Театра Клары Газюль, Хроники времен Карла IX, Двойной Ошибки и других произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы» (Предисловие к «Песням западных славян»; III, 1, 334).
В качестве примера углубления психологии в творчестве Мериме могут быть приведены повести «Этрусская ваза» и упомянутая Пушкиным «Двойная ошибка», которая появилась, кстати, почти одновременно с «Пиковой дамой» (1833). Внимательный наблюдатель нравов современного ему светского общества, Мериме тонко анализирует чувства своих героев, причем его метод чрезвычайно близок к творческим приемам Пушкина в «Пиковой даме».
Пушкин в своей повести также становится на путь проникновения в психологию своих героев; в «Повестях Белкина» эта задача перед ним еще не стояла. Но в отличие от Марлинского Пушкин глубже проникает во внутренний мир своих героев и, правдиво отражая его в повести, впервые в русской прозе вплотную подходит к психологическому анализу, являясь в этом отношении прямым предшественником Лермонтова.
Как отметил один из комментаторов «Пиковой дамы», образ Германна «обещает будущие психологические этюды новейшего романа, которые составляют
силу Достоевского. Недаром он так любил и высоко ценил эту повесть».
Действительно, для Достоевского «Пиковая дама» была одним из наиболее близких ему произведений Пушкина, о котором он неоднократно отзывался с восхищением.
Внутренний мир героев, зарождение и развитие их чувств и страстей занимают важнейшее место в «Пиковой даме». События, изображенные в повести, — а «Пиковая дама», подобно «Повестям Белкина», очень динамична, — психологически обоснованы переживаниями героев, проистекающими из тех или иных черт их характера. Самый характер повести обусловлен личностью Германна, центрального ее героя, и потому она неоднократно вызывала споры и сомнения.
Прежде всего следует отметить, что «Пиковая дама», развивая принципы пушкинского реализма, намеченные в «Повестях Белкина», в то же время в большей мере, чем последние, «романтична». Образ героя повести, человека, наделенного «сильными страстями и огненным воображением», таинственная история о трех картах, безумие Германна — всё это как будто бы отмечено печатью романтизма. Однако и герои повести и события, в ней изображенные, взяты из самой жизни, основной конфликт повести отражает важнейшие черты современной Пушкину действительности, и даже фантастическое в ней остается в пределах реального.
«Фантастическое, — писал Достоевский в связи с «Пиковой дамой», — должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему... И Вы верите, что Германн действительно имел видение и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем в конце повести, т. е. прочтя ее, Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна, или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром... Вот это искусство!».
Образ Германна как бы раздваивается в повести; с одной стороны, это человек совершенно незначительный с точки зрения того высшего круга, который так привлекает его. С другой же стороны, одержимый своей маниакальной идеей, обуреваемый страстями, которые он принужден поминутно сдерживать, он даже близким своим друзьям представляется загадочной фигурой: в их воображении предстает облик некоего романтического злодея, «лицо истинно романическое», человек, у которого «профиль Наполеона, а душа Мефистофеля», на совести же его «по крайней мере три злодейства» (VIII, 1, 244).
Именно таким аттестует Германна заинтригованной им Лизавете Ивановне Томский, и этот образ, говорит Пушкин, «сходствовал с изображением, составленным ею самою, и, благодаря новейшим романам, это, уже пошлое лицо, пугало и пленяло ее воображение» (VIII, 1, 244).
Таким образом, в «Пиковой даме» мы встречаемся с случаем творческой полемики Пушкина с принципами «неистового» романтизма 30-х годов, нашедшего известное распространение, правда, чаще всего в вульгаризованной форме, и в русской повести того времени; реальный облик Германна сливается с «романическим» представлением о нем, и, поскольку в повести он часто предстает через восприятие Лизаветы Ивановны, известный романтический колорит его образа оказывается вполне объяснимым.
С романтической традицией «Пиковую даму» сближает также и введение элементов фантастики.
И в этом Пушкин внешне следует распространенной в литературе его времени традиции. Фантастическое начало занимает важнейшее место в произведениях немецких романтиков: на нем, в частности, основано творчество Гофмана, повести которого пользовались огромной популярностью в России как в 20-е, так и особенно в 30-е годы. Таинственная фабула его произведений, причудливое переплетение реального и фантастического интриговали и увлекали читателей.
В «Пиковой даме» Пушкин, правда, не становится на путь прямого опровержения фантастического в своей повести; однако логика событий, в ней изображенных, подсказывает реальную трактовку их. Конечно, видение Германна не сон, как в «Гробовщике», где фантастика поначалу также выступает в виде действительных событий; в то же время это и не фантастическое начало в той его трактовке, какую мы встречаем у Гофмана. Психологически обосновывая возможность его появления, Пушкин ничем прямо не опровергает истинности видения Германна: если б он сделал это, был бы нарушен художественный замысел повести.
Сложный и противоречивый характер имеют описываемые в повести взаимоотношения Германна и Лизаветы Ивановны. Пылкие признания Германна быстро нашли отклик в доверчивом сердце бедной воспитанницы; видя в нем возможного избавителя от гнета графини и от двусмысленного положения в ее доме, Лизавета Ивановна искренне полюбила его, и разочарование в нем, последовавшее за трагическими событиями, оказалось для нее тяжелым ударом. Однако она вскоре утешилась; указанием на ее счастливое замужество Пушкин подчеркивает обыденность натуры Лизаветы Ивановны.
Не так обстоит дело с Германном. Начав ухаживание за Лизаветой Ивановной из холодного расчета, он, казалось бы, затем полюбил ее, и некоторые исследователи, ссылаясь на текст повести, именно так и интерпретировали их отношения, утверждая, что лишь в борьбе между чувством к ней и жаждой обогащения последняя берет верх. Свидание, назначенное ему Лизаветой Ивановной, Германн использует для другой цели, и в то время, когда она, возвратившись с бала, «с трепетом вошла к себе, надеясь найти там Германна и желая не найти его» (VIII, 1, 243), он оказывается невольным убийцей «старой ее благодетельницы» и сам приходит к ней с вестью об этом.
«Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, — вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его!» (VIII, 1, 244—245).
Таков вывод, который делает Лизавета Ивановна, и он подкрепляется подчеркнутым равнодушием Германна во время свидания с ней. Страсть его была страстью к обогащению, желания направлены к обладанию богатством. Страсть Германна вызвала из небытия призрак старой графини, желание обладать богатством заставило его поставить на карту все свои сбережения; трагический исход последней игры означал
для него крушение всех его честолюбивых надежд — и Германн сходит с ума.
Интерпретируя «Пиковую даму», исследователи обычно подчеркивают лишь одну ее сторону, которая едва ли является главной в повести. Такая односторонне социологическая трактовка повести очень распространена (наряду с нею имели место также попытки связать замысел повести с поисками законов человеческого духа или найти в ней идею борьбы человека с судьбой). В сумасшествии Германна видят осуждение Пушкиным капиталистического города, буржуазного Петербурга, в его образе ищут отражения противоречий капиталистического общества и т. д. Будучи чрезмерно категоричными и прямолинейными, подобные попытки привнесения в «Пиковую даму» прямой социальной идеи, на наш взгляд, едва ли состоятельны.
Конечно, образами разночинца Германна и противостоящей ему в повести старой графини Пушкин проводит мысль о борьбе нового человека за его утверждение в привилегированном, аристократическом обществе. Понимая власть и силу денег, Германн именно их надеется заставить служить орудием достижения его заветной цели; отсюда его бережливость и девиз невозможности «жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее» (VIII, 1, 235).
Германн — это сын своего века, новый человек, стремящийся стать наравне с сильными мира и гибнущий в борьбе за свое самоопределение в старом обществе. Это своего рода русский вариант Растиньяка или Жюльена Сореля — с этими образами пушкинский Германн сравнивался неоднократно; Пушкин, таким образом, соприкасается здесь с западноевропейской традицией, внося, однако, в трактовку образа своего героя черты, свойственные именно русской действительности его времени. Очевидно, не случайно Пушкин делает своего героя, во-первых, «сыном обрусевшего немца», во-вторых, инженером по профессии. Этим подчеркивается его особое положение в том обществе, которое его привлекает. Сохраняя черты сходства с героями романов Бальзака и Стендаля, Германн в то же время и глубоко от них отличен, это не буржуазный герой в том облике, в каком его знала европейская литература; русская жизнь не давала еще материала для появления такого героя. Кроме того, — и это следует особенно учитывать, говоря о «Пиковой даме», — для Пушкина важна не столько социальная природа Германна, которая едва ли могла быть ему вполне ясна, сколько стремление проникнуть во внутренний мир человека нового склада, понять его характер и стремления, движущие им,
показать этого человека в действии. Главное в «Пиковой даме» — это проблема характера, и Пушкин именно ее ставит и разрешает в своей повести.
Весь текст повести говорит об отрицательном отношении Пушкина к своему герою, однако он видит в нем необычного, сильного, волевого человека, одержимого своей идеей и твердо идущего по пути к определенной цели. Германн — не «маленький человек» в обычном смысле этого слова (а именно так порой трактовался его образ); правда, он небогат и скромен, но одновременно это и честолюбец, пробивающий дорогу к независимости. Эта черта его характера оказывается сильнее. Германн не восстает против общества и его условий, не протестует против них, как это делают Самсон Вырин в «Станционном смотрителе» и Евгений в «Медном всаднике»; напротив, он сам стремится занять место в этом обществе, обеспечить себе положение в нем. Он уверен в своем праве на это и хочет доказать его любыми средствами, но в столкновении с старым миром он терпит крушение.
Показывая гибель Германна, Пушкин задумывается и над судьбой того общества, которое в его повести представляет старая графиня.
В повести Пушкина графиня предстает впервые в анекдоте, рассказанном Томским; но черты прекрасной Vénus moscovite, ставшей благодаря графу Сен-Жермену обладательницей тайны трех карт, узнаются в образе деспотичной и своенравной старухи, какой она стала ко времени действия повести. Графиня вся обращена в прошлое. Пушкин подчеркивает это целым рядом характерных деталей: здесь и следование ее моде 70-х годов XVIII века, и ее воспоминания о молодых годах, и описание обстановки ее дома. Графиня, таким образом, олицетворяет в повести русскую сановную аристократию эпохи ее расцвета, недаром прототипом ее послужила известная во времена Пушкина законодательница высшего светского круга престарелая княгиня Н. П. Голицына. Противопоставление Германну именно характернейшей представительницы блестящей знати того времени, его столкновение с нею еще более подчеркивало контраст между положением бедного инженера и его честолюбивыми мечтами, обусловливало неизбежность трагической развязки повести.
Заключительная глава «Пиковой дамы», вводящая читателя в один из великосветских игорных домов, логически завершает повесть. И Чекалинский с его неизменной ласковой улыбкой, и «общество богатых игроков», собирающихся у него в доме, проявляют огромный интерес к необычайной игре Германна; однако все они остаются совершенно равнодушными к его гибели. «Славно спонтировал! говорили игроки. — Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом» (VIII, 1, 252).
Описывая светское общество, Пушкин не прибегает к средствам сатиры или морализации и сохраняет тон трезвой объективности, свойственной его прозе. Но его критическое отношение к свету проявляется и в этой
заключительной главе повести, и во внимании к судьбе бедной воспитанницы старой графини (именно в ее отношении к Лизавете Ивановне и раскрывается непосредственно образ графини), и в изображении легкомысленного, хотя и не глупого молодого повесы Томского, и, наконец, в отмеченной исследователями сцене отпевания старой графини.
Пушкин не сочувствует Германну, напротив, он осуждает его; однако для него чужды идеалы того общества, ради права стать членом которого жертвует всем и гибнет герой его повести. Такое решение проблемы характерно для Пушкина 30-х годов с его размышлениями о судьбах русского дворянства и о будущем России.
Художественная система «Пиковой дамы», будучи связана с достижениями русской и западноевропейской прозы начала 30-х годов, в то же время свидетельствует и о значительном совершенствовании метода Пушкина-прозаика. Принципы, положенные им в основу создания повести, складывались еще в конце 20-х годов, в период работы над незавершенными прозаическими отрывками «Гости съезжались на дачу...» и «На углу маленькой площади...»; не прошел бесследно и опыт «Повестей Белкина», многое, в первую очередь стилистическая система «Пиковой дамы», сближает ее с ними. Тем не менее «Пиковая дама» знаменует собой новый этап в прозе Пушкина. Позади оставалась работа над «Дубровским»; одновременно с созданием «Пиковой дамы» поэт обдумывал первые планы «Капитанской дочки»; таким образом, повесть Пушкина относится к наиболее зрелому периоду его прозаического творчества. Значительную роль в формировании и совершенствовании творческого метода Пушкина-прозаика, нашедшего в «Пиковой даме» свое наиболее законченное выражение, сыграла и его работа над стихотворными произведениями, такими, как создававшиеся в это же время поэмы «Езерский» и «Медный всадник», а также «Анджело».
Сложность художественных задач, стоявших перед Пушкиным в «Пиковой даме» в отличие от «Повестей Белкина», обусловила и обращение к иным средствам и методам повествования. Как показывают немногие дошедшие до нас отрывки, характеризующие подготовительный этап в работе Пушкина над повестью, он и здесь предполагал вначале вести повествование от первого лица; однако впоследствии он оставил этот прием, так как — это справедливо отмечено М. О. Гершензоном — «было бы слишком трудно от лица рассказчика обрисовать сложную психологию героя, изобразить его безумные переживания и его поступки». Психологическая задача, поставленная Пушкиным в «Пиковой даме», требовала иного решения, и поэт избрал авторское повествование, как наиболее отвечающее его замыслу.
С этим принципом авторского повествования связана и композиция «Пиковой дамы», несмотря на всю свою сложность сохраняющая гармоничность, обеспечивающую простое и естественное развертывание событий.
Шаг за шагом описывая события, составляющие сюжет «Пиковой дамы», Пушкин развертывает перед читателем картину душевных переживаний своих героев, связанных с совершенными ими поступками.
Композиционная роль диалога в «Пиковой даме» также связана с психологической направленностью повести и подчинена ей. На диалоге построена завязка повести; даже рассказ Томского дан не в традиционной манере «рассказа в рассказе», а органически включен в непринужденную беседу друзей за бокалом шампанского. Решающую роль играет диалог и во второй главе повести: характер графини раскрывается преимущественно в ее разговоре с Томским и особенно с Лизаветой Ивановной. Во всех случаях, когда диалог определяет повествование, авторское описание отступает на второй план; в этом отношении «Пиковая дама» особенно резко отличается от «Повестей Белкина» и развивает приемы, примененные Пушкиным в незавершенных отрывках конца 20-х годов.
В то же время и авторское описание в равной мере играет значительную роль в повести; будучи лишено того, что самим Пушкиным было определено как «близорукая мелочность нынешних французских романистов» (XII, 9; здесь он ближайшим образом имел в виду повествовательную манеру Бальзака), оно, как и другие художественные средства «Пиковой дамы», направлено на достижение наиболее полной и отчетливой характеристики. Деталь, сравнительно редкая в прозе Пушкина, в «Пиковой даме» выступает как средство характеристики. Таково, например, подробное описание спальни графини или же краткое — комнатки ее воспитанницы.
В «Пиковой даме» нашла свое развитие и пушкинская стилистическая манера, которую определяет ее лаконизм. Пушкин по-прежнему точен и краток в своем языке, и в этом отношении вновь проявляется решительное отличие его от приемов Марлинского. Там, где последний несомненно широко привлек бы разнообразные поэтические средства, Пушкин и в кратком, скупом на первый взгляд, описании, достигает полной и яркой характеристики душевного состояния своего героя.
Язык персонажей в «Пиковой даме» служит важным средством характеристики героев; в отличие от языка Марлинского он всегда индивидуализирован. Речь Германна, обычно сдержанная и сухая, вполне соответствует его характеристике внешне скромного и скрытного человека; вместе с тем его мольбы, обращенные к графине, раскрывают в нем человека, наделенного сильными страстями. Определенный характерный отпечаток, отражающий ее робкий и скромный характер, носит на себе и речь Лизаветы Ивановны; напротив, ярко индивидуализированный великолепный русский язык старой графини (речь ее отрывиста и энергична) отчетливо выражает ее властную и своеобразную натуру.
Таким образом, художественные средства «Пиковой дамы» направлены преимущественно на достижение главной ее цели — раскрытие характеров героев повести. Говоря о прозе Пушкина, молодой Л. Н. Толстой отмечал, что она «стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то» (запись в дневнике 1 ноября 1853 года).
Мы ограничились здесь только первым этапом развития русской повести 30-х годов; однако, поскольку именно в это время создаются наиболее значительные и завершенные повести Пушкина, их рассмотрение позволяет сделать некоторые общие выводы, касающиеся этого вопроса в целом и намечающие перспективу его дальнейшего исследования.
Прежде всего следует отметить, что, вопреки мнению некоторых исследователей, полагавших, что прозаический стиль был раз и навсегда выработан поэтом, его индивидуальная творческая манера, свойственная всем прозаическим произведениям Пушкина, претерпевала изменения. Эти изменения, хотя и могут быть объяснены естественным развитием
мастерства Пушкина как прозаика, связаны и с развитием русской повести в 30-е годы XIX века. И если при внимательном рассмотрении его повестей мы можем убедиться в том, что «Пиковая дама» значительно отличается от «Повестей Белкина», написана в другой манере и превосходит последние по глубине изображения характеров, то это свидетельствует о внимании поэта к тем процессам, с которыми была связана эволюция русской повествовательной прозы 30-х годов.
X