Робинсон А.Н. «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» И ГЕРОИЧЕ..

Формат документа: docx
Размер документа: 0.11 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


«СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ» И ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Доктор филологических наук А. Н. РОБИНСОН
«Слово о полку Игореве», драгоценное достояние культуры восточных славян, трех братских народов — русского, украинского и белорусского. Это — величайший поэтический памятник Киевской Руси XII века. Но «Слово» также может рассматриваться как один из замечательных памятников мирового средневекового эпоса. В этом плане задача изучения «Слова» состоит в том, чтобы найти и обосновать его место в ряду эпических произведений западного и восточного феодального мира. Начиная с Ф. И. Буслаева, исследователи (В. В. Каллаш, В. А. Дынник, В. Д. Кузьмина, А. И. Белецкий и другие) по-разному подходили к тем или иным сторонам этой проблемы, преимущественно с компаративистских позиций, и сделали немало ценных наблюдений. Новые обобщенные данные может дать сопоставительно-типологический подход к ее разработке, и на этом пути возникают некоторые методологические вопросы.
При изучении «Слова» в кругу средневековых эпических произведений я считаю возможным воспользоваться двумя критериями. Первый — это социально-историческая близость феодальных идеологий и культур разных народов средневековья. Рассмотрение структуры феодального общества различных стран, свойственных ему корпоративных организаций, военно-феодальной среды, рыцарских и дружинных идей, ритуалов и символов позволяет обнаружить определенные типовые соответствия, которые сказываются и в эпическом творчестве данного периода. Целесообразность использования такого критерия достаточно очевидна, так как он основывается на историко-материалистических представлениях об общих закономерностях развития феодальной формации. Однако таким способом мы смогли бы осветить только одну сторону интересующей нас проблемы, выяснив общие, типологически близкие признаки ряда произведений средневекового героического эпоса. Другая ее сторона, не менее важная, осталась бы при этом в тени.
Речь идет о народно-национальной оригинальности каждого из великих эпических памятников, о всех тех своеобразных и нередко противоречивых идейно-художественных компонентах, которые отличают один памятник от другого. Для выяснения этого вопроса было бы необходимо найти такой, тоже типологический, критерий, основанный не на общих свойствах идеологий и культур средневекового мира, а на представлениях об относительно самостоятельной художественной природе самого эпического творчества. В качестве второго критерия я предлагаю избрать свойственные каждому этносу конкретно принципы эпической идеализации героев. Эти принципы наглядно выражают и отношение каждого поэта к объектам повествования и способам его организации (героям и сюжетам), и к окружающей героев среде (исторической или воображаемой), и к художественному времени (сюжетному или авторскому), и к свойственной данному народу поэтической традиции. Исходя из этих общих представлений, я попытаюсь кратко изложить свои предположения, относящиеся к «Слову о полку Игореве».
«Слово» создавалось первоначально как устное, но вскоре в незначительной мере литературно обработанное лиро-эпическое произведение, как это было с рядом эпических памятников у других народов средневековья. Для периода феодальной раздробленности Руси на множество (около 15) суверенных или относительно зависимых друг от друга княжеств «Слово» оказалось произведением архаичным по своим идеям и художественным формам. Бессмертная идея государственного объединения, выраженная в «Слове» в форме призыва князей к единению, прозвучала с особой силой именно тогда, когда это единство было утрачено и Русь уже около века раздиралась внутренними феодальными войнами. «Слово» восходило к старой дружинной поэтической традиции некогда единой Киевской Руси.
Возникнув (в 1185—1187 гг.) после неудачного похода князя Игоря и небольшой группы его ближайших родственников на половцев, «Слово» было произведением параллельным и противопоставленным современному ему и еще более архаичному половецкому эпосу, следы которого отложились в русских летописях. Оба эти эпоса развивались в южнорусской и северополовецкой зонах, где пролегала тогда этническая граница между Европой и Азией. Уже более столетия здесь происходили бурные события, касающиеся обеих народностей: это были войны, совместные военные походы, союзы, женитьба князей на ханских дочерях, пленение женщин и детей во время взаимных набегов. Эпические певцы обеих сторон, соперничая друг с другом, повествовали об одних и тех же реальных героях, о славе их отцов и дедов, об их предках, о символах восточнославянских языческих богов или древнетюркских тотемов. Естественно, оценка героев была противоположной, в одном случае патриотической с позиций древнерусских, а в другом — патриотической с позиций половецких.
Эта типичная ситуация пограничного эпического творчества отвечала закономерностям возникновения наиболее значительных памятников средневекового эпоса вообще. Они обычно появлялись на исторических и эпических рубежах Европы и Азии, разделявших и связывавших инонациональные и инорелигиозные, западные и восточные народности континента. Таким был, например, византийский эпос о Диагенезе Карете, трактовавший византийско-восточные взаимоотношения, на что указывало и само имя героя как «двоюродного» — Диагенез (араба — по отцу и грека — пр матери), «охранителя границ» (Акритос) раннефеодальной православной империи. Герои «Слова» князья — братья Игорь и Всеволод, выступившие против половцев, сами были русско-половецкого происхождения. Герои русских былин, оберегавшие «святую Русь» от тюркских «бусурман», приняли на себя их же собственное, в частности половецкое, почетное именование «богатырей». «Песнь о Роланде» и «Песнь о моем Сиде» гиперболизировали столкновения феодальных героев в пограничной христианской (в одном случае — франкской, в другом — испанской) и мусульманской — «сарацинской» зоне. «Песнь о Нибелунгах» сюжетно основывалась на древних преданиях о германско-гуннских столкновениях и союзах.
Итак, к западу от древнерусского «Слова» слагались эпосы: француз-

ский («Песнь о Роланде», конец XI — начало XII в.), испанский («Песнь о моем Сиде», около 1140 г.), немецкий («Песнь о Нибелунгах», около 1200 г.), к востоку — грузинская поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» (конец XII — начало XIII в.). Если принять во внимание медленный темп развития всех средневековых культур, то разница во времени появления этих великих памятников эпоса, колеблющаяся от полувека до трех четвертей века, свидетельствует об их хронологической принадлежности к одному общему периоду.
Остановимся теперь на оценке названных произведений в аспекте первого из отмеченных выше критериев.
Многие эпические памятники объединялись типологической близостью своих идеалов, были наполнены красочными описаниями сражений, гиперболизированных подвигов героев. Герои эпических поэм постоянно сами декларировали принципы рыцарско-дружииной морали. Роланд говорил: «Скорее смерть, чем срам!», Игорь — «Луце жъ бы потяту быти, неже по-лонену быти», Автандил — «Лучше смерть, но смерть со славой, чем в постыдной жизни жить». В поисках «чести и славы» витязи разных пародов постоянно вспоминали об отечестве. Война короля Карла Великого, направленная против испанских мавров, по логике эпоса стала осознаваться как патриотический долг героев: «О, Франция, отчизна дорогая», «О, родина, о, Франция — краса!»,— говорится в «Песни о Роланде». В таком же духе осмысляется в «Слове» нападение Игоря на половцев: «О, Руская земля...», «За землю Рускую...» Феодальные сюзерены, независимо от их возраста, выступали как патриархи: «седобородый» Карл Великий (в 36 лет) или великий князь Святослав Киевский, действительно украшенный «серебряной сединой». Вассалы, считавшиеся их «племянниками» (Роланд, Игорь), всегда были эпически «молодыми» (хотя 35-летний Игорь стал уже дедом). В геройских битвах они не могли сдержать пыла своей
«юности», как Игорь и Всеволод, или «юннеишие» половецкие герои (Ал-тунопа и др.) при старшем хане мудром Урусобе, предостерегавшем их от гибельного для них похода на Русь (1103 г.). Однако именно «седые» патриархи персонифицировали идею родового, а затем государственного могущества и единства. Борьба же с внешними врагами, осмыслявшаяся первоначально как племенная вражда, все более начинала принимать значение войн за свою «веру» против иной «веры», т. е. для европейского эпоса— борьбы христиан с «язычниками» (независимо от их реального вероисповедания), например с «сарацинами» (мусульманами) в «Песни о Роланде» и «Песни о моем Сиде», с «погаными» половцами в «Слове» (хотя некоторые из половецких ханов были уже христианами).
Военные столкновения символически изображались в «Слове» и в других эпических поэмах в виде излюбленной феодалами соколиной охоты, битва сравнивалась с пахотой или жатвой, небесные светила и вся природа участвовали в развитии сюжета, различные знамения предопределяли течение событий.
Лирическая тема эпоса воплощалась в женских образах, представленных нередко в однотипных ситуациях, характерных для раннефеодального быта. В «Слове», узнав о победе половцев, «жены рускыя въспла-кашась», к «господам» ветру и солнцу, к Днепру Словутичу обращалась за помощью Ярославна (жена Игоря), стоя «на забороле» в Путивле. В «Песни о Роланде» мавританская королева Брамимонда (мнимая язычница) восходит на башню в Сарагосе, «рыдает, стонет», клянет «языческих, богов», которые не защитили ее супруга от франков. Германская героиня: Либгарда («Сказание о Вольфдитрихе») стоит на стене замка, ожидая своего мужа Ортнита и жалуясь на разлуку.
В восточнославянской древней литературе эта раннеэпическая «личная тема» не вышла за пределы княжеско-дружинного эпоса. Но в западноевропейской поэзии она приобрела самостоятельное жанровое воплощение. Вслед за рыцарями, отправлявшимися в крестовые походы (1096—1270 гг.), неслись французские, провансальские, итальянские женские «песни разлуки». По своей сюжетной ситуации, настроению и поэтической структуре, напоминающей четырехчастное строфическое членение с единообразными зачинами, плач Ярославны типологически приближается к этим западным песням и служит своего рода их архаическим прообразом.
Перейдем теперь ко второму типологическому критерию. Эпическая идеализация героев и их деяний имела важные идейно-художественные последствия. Великий эпос средневековья не только отражал феодальную действительность, но и смог этически возвыситься над нею. Памятники эпоса приобрели в разных странах общенародное значение благодаря зарождавшемуся в них неприятию социально-этических и политических пороков феодализма. Они роднились между собою типовой идейно-поэтической дидактичпостыо, но различались своеобразным в каждом случае подходом к оценке и освещению проблем действительности, по-разному идеализированно интерпретируемой ими в свете народных мифов, национальных исторических преданий и поэтических традиций.
Идеализация героев была конкретно связана с определенной исторической (или псевдоисторической) тематической основой повествования. При этом масштабы эпической гиперболизации сил героев и их подвигов в гораздо большей степени зависели от идеологических факторов, чем от реальных исторических событий. В предренессанспой поэме «Витязь в тигровой шкуре» действие вообще выносилось за пределы христианско-феодального мира в условную псевдоисторическую восточную обстановку. Здесь ничто не препятствовало абсолютной идеализации героев в духе отвлеченной эпической фантастики, так как поведение их определялось их же внутренними качествами и чувствами, а не какими-либо политическими идеями или реальными обстоятельствами. В этой обстановке душевная жизнь героев приобретала самостоятельную ценность. Воспевая арабского полководца Автандила, поэт получал возможность создать условную ситуацию, когда герой нарушал свой вассальный долг по отношению к арабскому царю и против его воли из-за своей непреодолимой дружбы к индийскому царевичу Тариэлю покидал отечество. Такая форма критики феодальных отношений и социально-христианских основ средневековой этики была бы невозможной при изображении национально-исторической действительности, так как в этом случае действия героя не могли бы найти оправдания. Герои поэмы делились на всецело положите.1; ьггых или целиком отрицательных только в зависимости от их собственных побуждений (дружба, любовь, вражда). Поэма утверждала духовную свободу личности (по отношению к высшим феодалам) и каждого истинного героя ждал счастливый конец.
Этому мироощущению как бы противостоит эпическая атмосфера «Песни о Нибелунгах», исполненной трагического настроения (таковы в ней судьбы Зигфрида, Кримхильды, бургундских королей). Кровавые деяния феодалов были представлены здесь в духе неотвратимых, как бы природных свойств изображаемой действительности. Свобода героев была прочно связана предопределениями рока. Сквозь европейские куртуазные принципы рыцарской идеализации героев проступали суровые поэтические образы и мотивы древних германских племенных преданий. Общим своим содержанием поэма протестовала против феодальных распрей, но сюжет ее был обращен к далекому прошлому.
«Слово о полку Игореве», «Песнь о Роланде», «Песнь о моем Сиде» по принципам идеализации героев и по своей идейно-эмоциональной настроенности занимают промежуточное положение между названными восточной и западной поэмами.
Эпическая идеализация в «Песий о Роланде» обнаруживает свою сильную зависимость от популярной идеологии военпо-религиозной борьбы с Востоком, связанной с консолидацией западноевропейских феодальных сил в начале крестовых походов. Идеализация древних героев в духе новой рыцарско-христианской фантастики позволила автору создать мнимо историческую (но казавшуюся слушателям исторической) эпопею борьбы двух миров — христиан-франков против всех «язычников». Эта поэтическая задача была великолепно решена гиперболической модернизацией и модификацией событий, в частности мелкого эпизода отдаленной отечественной истории (поражения, нанесенного арьергарду франкских войск басками-христианами в Ронсевальском ущелье в 778 г.). Идеализация героев в «Песни о Роланде», по сравнению с поэмой «Витязь в тигровой шкуре», оказалась более ограниченной, т. е. зависимой от религиозно-национальных представлений, а также от феодально-политических обстоятельств и сюжетио-исторического, и своего (авторского) времени. Герои «Песни» выступали как верные патриоты, сюзерепы и вассалы. Даже предатель Ганелоп изображался как прекрасный рыцарь, осуществивший свое феодальное право на месть Роланду. Однолинейно-идеальную характеристику получал не только патриарх Карл, но и главный военный герой — юный Роланд.
В свою очередь, по сравнению с «Песнью о Роланде» в «Слове о полку Игореве» возможности эпической идеализации героев оказались еще более ограниченными, так как основой сюжета служило современное автору событие. Характер поэтического освещения и истолкования этого события определяется тем, что автор обращался к своим слушателям — князьям и дружинникам — с песней-рассказом о них самих. Реальная военно-политическая ситуация, положенная в основу сюжета «Слова», была заранее всем им хорошо известна. В этих условиях эпический пафос автора поднимался из глубин отечественной старины, «старого времени», эпохи дедов, идеалы которой, действительные или воображаемые поэтом, служили мерилом для оценки поведения современных ему князей. Поэтому в «Слове» выражено двойственное отношение автора к его военным героям. Устами киевского князя Святослава Всеволодовича (двоюродного брата Игоря и Всеволода Святославичей) и содержанием всего произведения автономные действия Игоря и его княжеской группы решительно осуждались, но в то же время личная доблесть этих «молодых» князей вызывала восхищение автора.
Образы героев эпических поэм средневековья не следует, разумеется, смешивать с историческими прототипами этих героев. В данном случае Игорь, Всеволод «Буй Тур» и их родичи, все эти третьестепенные князья, храбрые воины, но недальновидные политики и неудачливые полководцы, преследовали свои местные интересы, однако изображались они как борцы за свою «славу» и за «землю Рускую» против ее внешних врагов. При этом подлинные обстоятельства жизни и деятельности Игоря, который нарушил свои мирные отношения с хапом Кончаком, стал его врагом, затем почетным пленником, потом родственником и снова союзником,— обстоятельства, типичные для Руси XII в. и широко отражавшиеся в летописях,— в эпическом «Слове» либо отводятся па второй план, либо замалчиваются. Если летопись осуждает Игоря за жесточайшее опустошение русского города Глебова, за избиение его жителей и этим «грехом» мотивирует его последующее поражение от половцев, то «Слово» об этом молчит. Оно обвиняет в феодальных «крамолах» князей вообще и Олега «Гориславича», деда героев, в особенности,^ но только не главного эпического героя Святослава Киевского. Обычный для политических отношений эпохи вероломный князь, совершивший множество клятвопреступлений (как показал Б. А. Рыбаков), постоянный участник междоусобных войн Святослав при помощи Игоря и половцев (Кончака и Кобяка) боролся с Рюриком Ростиславичем за киевский престол. Но по законам эпической идеализации он выступает в «Слове» в ореоле феодала-патриарха, победителя половцев и инициатора широкого объединения князей. Образ Святослава гиперболичен: он «грозный великый», он «грозою» наступил «на землю Половецкую», притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озера, «А поганаго Кобяка... яко вихрь выторже: и падеся Кобякъ въ градъ Киевъ...» (хотя хан Кобяк был разбит и пленен не Святославом, а молодым Владимиром Глебовичем, князем Переяславским).
Вместе с тем в соответствии с реальной политической обстановкой в 1185 г. Святослав в своем «златом слове» скорбел о том, что князья (даже его ближайшие вассалы Игорь и Всеволод) ему не помогали («княже ми непособие»). Князья преследовали корыстные цели, говорили «братъ брату: «Се мое, а то мое же...». Так суровая действительность вступала в противоречие с эпической идеализацией героев. Эта ситуация повлекла за собой со стороны древнего поэта не только критику феодальной действительности, но также и новое стремление еще более возвыситься над нею в своих идеальных чаяниях. С необычайным поэтическим воодушевлением он обращается к многочисленным князьям (суверенным феодалам), в том числе и к отдаленным, и даже — к более могущественным, чем сам Святослав (к Всеволоду Суздальскому, Ярославу Галицкому, Роману Волынскому и др.), с призывом двинуться в поход к южным границам Руси, чтобы общими силами постоять «за землю Рускую, за раны Игоревы». В тоне эпической патетики говорит автор о доблести каждого из князей, о храбрости их дружин. Лишь в одном случае он намекает на противоречия между князьями (братьями Рюриком и Давидом Ростиславичами), в остальном же поэт словно забывает и о постоянных войнах князей друг с другом, и о том, что князья нередко были заинтересованы в союзах с половцами для совместного с ними ведения этих войн, а при этом многие княжества вообще не страдали от набегов половцев и не стремились к усилению южнорусских княжеств (Киевского, Черниговского, Переяславского, Новгород-Северского).
Феодальное дробление Руси приобрело в XII—XIII вв. необратимый характер, и призыв «Слова» не имел реальных последствий,— никто из князей на него не откликнулся. Однако именно такие принципы эпической идеализации героев оказались идейно перспективными.
Обстоятельства действительности и их поэтическая интерпретация в-«Слове» существенно расходились, как это вообще характерно для эпических памятников средневековья. Ханы Кончак и Гзак, устремившиеся после поражения Игоря, первый — на Киев, второй — на Путивль, были успешно отражены только одними местными южнорусскими силами без широкого объединения князей. Союз с половцами восстановился. Кончак выдал свою дочь за пленного Владимира Игоревича (намек на это есть в «Слове»), который вернулся на Русь с женой и «детятем» — внуком Игоря и Кончака. Как раз ко времени заключения этого династического брака верный своим идеалам, но далекий от реальной княжеской политики поэт призывал Ярослава Галицкого (тестя Игоря) «стрелять» Кончака (свата Игоря), а в заключение он пел «славу» Игорю, Всеволоду и Владимиру Игоревичу (несмотря на их поражение) как борцам с «погаными». Однако все эти обстоятельства с их противоречиями — и реальными и поэтическими — с уходом изображаемых героев с исторической сцены быстро отодвинулись в прошлое. Призыв же «Слова» к единению приобрел непреходящее идейное значение. Именно этот призыв, смело обращенный к крупнейшим феодалам-современникам, придает «Слову» особое гражданское звучание, выделяющее его из круга эпических памятников эпохи, тоже патриотических по общей направленности, но не обладающих такой исторической конкретизацией своих идеалов.Двойственное отношение автора «Слова» к своим героям (отмеченное Д. С. Лихачевым) и к современной ему феодальной действительности обусловило, как мне представляется, его двойственное отношение и к архаичной дружинно-эпической традиции. Автор сразу заявляет о том, что он собирается следовать «былинам» (очевидно, реальности) своего времени, а не «замышлениям» Бояна, княжеско-дружинного поэта-певца XI в. Но автор тут же создает роскошную образно-символическую характеристику творчества Бояна, а в ходе дальнейшего повествования неоднократно опирается на образцы бояповской традиции и напоминает слушателям мудрые речения своего «вещего» предшественника.В тесной связи с отношением автора «Слова» к старой дружинно-эпической традиции находится и присущее ему двойственное религиозное мироощущение. Автор, несомненно, христианин, однако он чужд той господствующей провиденциально-христианской тенденциозности, которая была свойственна летописцам, в том числе и составителям летописных повестей о походе Игоря. Описывая весьма привольную жизнь Игоря в половецком плену, летописец сообщал, что князь даже «попа» вызвал к себе из Руси «со святою службою». Но в «Слове» только один раз упоминается, что «бог» указывает Игорю путь из плена, а герои бьются с «погаными» за «христьяны». Гораздо ярче сказывается в «Слове» архаичная языческая символика восточных славян: Бонн выступает как внук бога Белеса, «русичи» — внуки Даждьбога, ветры (символизирующие наступающих половцев) — внуки Стрибога, фигурирует в изложении также Хоре и, видимо, тоже языческое божество — Трояп. Плач христианки княгини Ярославны, символически мотивирующий побег Игоря из плена, воссоздается поэтом в духе языческого заклинания одушевленных сил природы, а не в виде церковной молитвы. В отличие от ряда других памятников средневекового христианского эпоса «Слово» проникнуто именно той идеологией, с которой ожесточенно боролись древнерусские церковники и которую они метко прозвали «двоеверием».
Как и другим эпическим памятникам средневековья, «Слову» была свойственна идеализация природы, выражавшаяся в архаичном стремлении к ее одушевлению. Специфика «Слова» в этом отношении состоит в том, что изображение природы в нем отличается тоже двойственным характером. С одной стороны, как показали исследования естествоиспытателя Н. В. Шарлеманя, реалии изображаемой природы (ее фауна и флора) необыкновенно точны и наглядны, они полностью соответствуют условиям южной зоны «Руской земли» и северным окраинам «Половецкой земли». С другой стороны, действия этих объектов природы (зверей, птиц, рек, атмосферных явлений и т. п.) приведены в соответствие с действиями эпических героев,— они анимистичны и символичпы: звери и птицы предупреждают о военной опасности, деревья склоняются, опечаленные гибелью героев, река Донец дружески беседует с Игорем и т. п.
Принцип идеализации героя при помощи одностороннего и гиперболизированного освещения его общественного поведения и военных подвигов в наибольшей мере сближает «Слово» с «Песнью о моем Сиде». Испанская реконкиста, сопровождавшаяся внешней и внутренней феодальной борьбой, войнами испанцев-христиан и мавров-мусульман, не создавала условий для такого всеобъемлющего национально-эпического осмысления избранного сюжета, какое наблюдалось в «Песни о Роланде».
Автор «Сида», которому тоже были дороги идеалы патриотического единения, пошел по пути эпического повествования социально-локального типа. Его героем стал отдельный прославленный народной молвой феодал, действовавший самостоятельно в противоречивой военно-политической обстановке. Прототип Сида — знатный аристократ Родриго Диас де Бивар служил в качестве полководца то кастильским королям, то мусульманским государям, он воевал и с ними, и со своими соотечественниками-феодалами, стремился стать владыкой Валенсии, отвоевал ее у мавров и подверг жестокому разгрому. Однако «Песнь» рисует Сида только как патриота, как незнатного рыцаря, всегда отстаивающего общие интересы Испании. «Песнь» свободна от двойственного отношения к своему военному герою, какое характерно для «Слова о полку Игореве», так как речь в ней идет не о живой современности, а о полувековом прошлом, образы героев которого начали уже украшаться эпической легендой.В «Слове» по сравнению с «Песнью о Роланде» и отчасти с «Песнью о моем Сиде» значительно слабее выражены мотивы религиозной войны с иноверцами. Автору «Слова» не была свойственна идеология крестоносцев. Его герои бьются не столько за свою «веру», сколько «за землю Рускую». Отсутствие у древнерусского поэта христианской ортодоксальности и опора его на старую отечественную дружинно-эпическую традицию с ее языческой символикой позволили ему свободнее выразить свои светские патриотические идеалы.
«Слово» характеризуется своеобразной феодальной демократичностью своих идейных устремлений и поэтических форм. Старые государственно-патриотические идеалы автора «Слова», весьма сходные с идеалами Владимира Мономаха, заставляют его заботиться о благополучии населявших южную Русь крестьян, страдавших и от внутренних войн князей и от нападений половцев. С печалью поэт говорит о том, что «по руской земли рътко ратаеве кикахуть» (пахари покрикивают), но часто вороны «граяхуть», трупы между собой деля. Фольклорные образы «Слова» (по указанию Д. С. Лихачева) опираются на символическое изображение войны, как сельского труда.
По сравнению с эпическими памятниками Запада и Востока «Слово о полку Игореве» обладает меньшей эпической «беллетристичностью», в нем нет развитого поэтического сюжета и очень ограничена «личная тема». «Слово» вообще весьма лаконично, по стиль его необычайно насыщен метафорической символикой. Такая модификация архаичного дружинного эпоса в наиболее широком плане может быть следствием сознательной попытки поэта сюжетно опереться на «былины сего времени» и воспротивиться его политической действительности с идеализированных патриархально-государственных позиций. По этой же причине «Слово» превосходит другие эпические памятники средневековья своим неувядаемым гражданским пафосом.
Высокие патриотические идеи и прекрасные поэтические символы «Слова» не могли получить продолжения и развития в эпоху окончательного феодального распада Киевской Руси и завоевания ее татаро-монголами. Но «Слово» было по-новому осмыслено, хотя и с неизбежным нарушением неповторимой поэтичности памятника, в иных исторических условиях, в Московской Руси конца XIV — начала XV вв., когда в литературе (имеется в виду «Задонщина») возникла тема обращенного к будущему и становящегося уже политически реальным (как доказала это победа на поле Куликовом в 1380 г.) объединения княжеских и народных сил для освобождения от татарского ига.
Таковы возможные аспекты изучения гениального «Слова о полку Игореве» в качестве эпического памятника мирового средневековья.
X