Сильные мира сего

Формат документа: docx
Размер документа: 0.1 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


ПРОЛОГ
Стены больничной палаты, деревянная мебель - все, вплоть до
металлической кровати, было выкрашено эмалевой краской, все прекрасно
мылось и сияло ослепительной белизною. Из матового тюльпана, укрепленного
над изголовьем, струился электрический свет - такой же ослепительно белый
и резкий; он падал на простыни, на бледную роженицу, с трудом поднимавшую
веки, на колыбель, на шестерых посетителей.
- Все ваши хваленые доводы не заставят меня переменить мнение, и война
тут тоже ни при чем, - произнес маркиз де Ла Моннери. - Я решительно
против этой новой моды - рожать в больницах.
Маркизу было семьдесят четыре года, он доводился роженице дядей. Его
лысую голову окаймлял на затылке венчик жестких белых волос, торчавших,
как хохол у попугая.
- Наши матери не были такими неженками! - продолжал он. - Они рожали
здоровых детей и прекрасно обходились без этих чертовых хирургов и
сиделок, без снадобий, которые только отравляют организм. Они полагались
на природу, и через два дня на их щеках уже расцветал румянец. А что
теперь?.. Вы только взгляните на эту восковую куклу.
Он протянул сухонькую ручку к подушке, словно призывая в свидетели
родственников. И тут у старика внезапно начался приступ кашля: кровь
прилила к голове, глубокие борозды на отечном лице покраснели, даже лысина
стала багровой; издав трубный звук, он сплюнул в платок и вытер усы.
Сидевшая справа от кровати пожилая дама, супруга знаменитого поэта Жана
де Ла Моннери и мать роженицы, повела роскошными плечами. Ей давно уже
перевалило за пятьдесят; на ней был бархатный костюм гранатового цвета и
шляпа с широкими полями. Не поворачивая головы, она ответила своему деверю
властным тоном:
- И все же, милый Урбен, если бы вы свою жену без промедления отправили
в лечебницу, она, быть может, и по сию пору была бы с вами. Об этом в свое
время немало толковали.
- Ну нет, - возразил Урбен де Ла Моннери. - Вы просто повторяете чужие
слова, Жюльетта, вы были слишком молоды! В лечебнице, в клинике - где
угодно - несчастная Матильда все равно бы погибла, только она еще больше
страдала бы от того, что умирает не в собственной постели, а на больничной
койке. Верно другое: нельзя создать христианской семьи с женщиной, у
которой столь узкие бедра, что она может пролезть в кольцо от салфетки.
- Не кажется ли вам, что такой разговор вряд ли уместен у постели
бедняжки Жаклины? - проговорила баронесса Шудлер, маленькая седоволосая
женщина с еще свежим лицом, устроившаяся слева от кровати.
Роженица слегка повернула голову и улыбнулась ей.
- Ничего, мама, ничего, - прошептала она.
Баронессу Шудлер и ее невестку связывала взаимная симпатия, как это
нередко случается с людьми маленького роста.
- А вот я нахожу, что вы просто молодец, дорогая Жаклина, - продолжала
баронесса Шудлер. - Родить двоих детей в течение полутора лет - это, что
бы ни говорили, не так-то легко. А ведь вы превосходно справились, и ваш
малютка - просто чудо!
Маркиз де Ла Моннери что-то пробормотал себе под нос и повернулся к
колыбели.
Трое мужчин восседали возле нее: все они были в темном, и у всех в
галстуках красовались жемчужные булавки. Самый молодой, барон Ноэль
Шудлер, управляющий Французским банком, дед новорожденного и муж маленькой
женщины с седыми волосами и свежим цветом лица, был человек исполинского
роста. Живот, грудь, щеки, веки - все было у него тяжелым, на всем как
будто лежал отпечаток самоуверенности крупного дельца, неизменного
победителя в финансовых схватках. Он носил короткую черную как смоль
остроконечную бородку.
Этот грузный шестидесятилетний великан окружал подчеркнутым вниманием
своего отца Зигфрида Шудлера, основателя банка "Шудлер", которого в Париже
во все времена называли "Барон Зигфрид"; это был высокий, худой старик с
голым черепом, усеянным темными пятнами, с пышными бакенбардами, с
огромным, испещренным прожилками носом и красными влажными веками. Он
сидел, расставив ноги, сгорбив спину, и, то и дело подзывая к себе сына, с
едва заметным австрийским акцентом доверительно шептал ему на ухо
какие-нибудь замечания, слышные всем окружающим.
Тут же, у колыбели, находился и другой дед новорожденного - Жан де Ла
Моннери, прославленный поэт и академик. Он был двумя годами моложе своего
брата Урбена и во многом походил на него; только выглядел более утонченным
и желчным; лысину у него прикрывала длинная желтоватая прядь, зачесанная
надо лбом; он сидел неподвижно, опершись на трость.
Жан де Ла Моннери не принимал участия в семейном споре. Он созерцал
младенца - эту маленькую теплую личинку, слепую и сморщенную: личико
новорожденного величиной с кулак взрослого человека выглядывало из
пеленок.
- Извечная тайна, - произнес поэт. - Тайна самая банальная и самая
загадочная и единственно важная для нас.
Он в раздумье покачал головой и уронил висевший на шнурке дымчатый
монокль; левый глаз поэта, теперь уже не защищенный стеклом, слегка косил.
- Было время, когда я не выносил даже вида новорожденного, - продолжал
он. - Меня просто мутило. Слепое создание без малейшего проблеска мысли...
Крохотные ручки и ножки со студенистыми косточками... Повинуясь какому-то
таинственному закону, клетки в один прекрасный день прекращают свой
рост... Почему мы начинаем ссыхаться?.. Почему превращаемся в таких вот,
какими мы нынче стали? - добавил он со вздохом. - Кончаешь жить, так
ничего и не поняв, точь-в-точь как этот младенец.
- Здесь нет никакой тайны, одна только воля божья, - заметил Урбен де
Ла Моннери. - А когда становишься стариком, как мы с вами... Ну что ж!
Начинаешь походить на старого оленя, у которого притупляются рога... Да, с
каждым годом рога у него становятся короче.
Ноэль Шудлер вытянул свой огромный указательный палец и пощекотал ручку
младенца.
И тотчас над колыбелью склонились четыре старика; из высоких туго
накрахмаленных глянцевитых воротничков выступали их морщинистые шеи, на
отечных лицах выделялись лишенные ресниц багровые веки, лбы, усеянные
темными пятнами, пористые носы; уши оттопыривались, редкие пряди волос
пожелтели и топорщились. Обдавая колыбель хриплым свистящим дыханием,
отравленным многолетним курением сигар, тяжелым запахом, исходившим от
усов, от запломбированных зубов, они пристально следили за тем, как,
прикасаясь к пальцу деда, сжимались и разжимались крошечные пальчики, на
которых кожица была тонка, словно пленочка на дольках мандарина.
- Непостижимо, откуда у такого малютки столько силы! - прогудел Ноэль
Шудлер.
Четверо мужчин застыли над этой биологической загадкой, над этим едва
возникшим существом, - отпрыском их крови, их честолюбий и ныне уже
угасших страстей.
И под этим живым четырехглавым куполом младенец побагровел и начал
слабо стонать.
- Во всяком случае, у него будет все для того, чтобы стать счастливым,
если только он сумеет этим воспользоваться, - заявил, выпрямляясь, Ноэль
Шудлер.
Гигант отлично знал цену вещам и уже успел подсчитать все, чем обладает
ребенок или в один прекрасный день станет обладать, все, что будет к его
услугам уже с колыбели: банк, сахарные заводы, большая ежедневная газета,
дворянский титул, всемирная известность поэта и его авторские права, замок
и земли старого Урбена, другие менее крупные состояния и заранее
уготованное ему место в самых разнообразных кругах общества - среди
аристократов, финансистов, правительственных чиновников, литераторов.
Зигфрид Шудлер вывел своего сына из состояния задумчивости. Дернув его
за рукав, он громко прошептал:
- Как его назвали?
- Жан-Ноэль, в честь обоих дедов.
С высоты своего роста Ноэль еще раз бросил цепкий взгляд темных глаз на
одного из самых богатых младенцев Парижа и горделиво повторил, теперь уже
для самого себя:
- Жан-Ноэль Шудлер.
С городской окраины донесся вой сирены. Все разом подняли головы, и
только старый барон услышал лишь второй сигнал, прозвучавший более громко.
Шли первые недели 1916 года. Время от времени по вечерам "Цеппелин"
появлялся над столицей, которая встречала его испуганным ревом, после чего
погружалась во тьму. В миллионах окон исчезал свет. Огромный немецкий
дирижабль медленно проплывал над потухшей громадой города, сбрасывал в
тесный лабиринт улиц несколько бомб и улетал.
- Прошлой ночью в Вожираре попало в жилой дом. Говорят, погибло четыре
человека, среди них три женщины, - проговорил Жан де Ла Моннери, нарушив
воцарившееся молчание.
В комнате наступила напряженная тишина. Прошло несколько мгновений. С
улицы не доносилось ни звука, только слышно было, как неподалеку проехал
фиакр.
Зигфрид снова сделал знак сыну, и тот помог ему надеть пальто, подбитое
мехом; затем старик опять уселся.
Чтобы поддержать беседу, баронесса Шудлер сказала:
- Один из этих ужасных снарядов упал на трамвайный путь. Рельс
изогнулся в воздухе и убил какого-то несчастного, стоявшего на тротуаре.
Неподвижно сидевший Ноэль Шудлер нахмурил брови.
Поблизости вновь протяжно завыла сирена, госпожа де Ла Моннери манерно
прижала указательные пальцы к ушам и не отнимала их, пока не
восстановилась тишина.
В коридоре послышались шаги, дверь распахнулась, и в палату вошла
сиделка. Это была рослая, уже пожилая женщина с поблекшим лицом и резкими
жестами.
Она зажгла свечу на ночном столике, проверила, хорошо ли задернуты
занавески на окнах, потушила лампу над изголовьем.
- Не угодно ли вам, господа, спуститься в убежище? - спросила сиделка.
- Оно находится здесь же, в здании. Больную нельзя еще трогать с места,
врач не разрешил. Быть может, завтра...
Она вынула младенца из колыбели, завернула его в одеяло.
- Неужели я останусь одна на всем этаже? - спросила роженица слабым
голосом.
Сиделка ответила не сразу:
- Полноте, вы должны быть спокойны и благоразумны.
- Положите ребенка вот здесь, рядом со мной; - проговорила молодая
мать, поворачиваясь спиной к окну.
В ответ на это сиделка лишь прошептала: "Тише", - и удалилась, унося
младенца.
Сквозь открытую дверь роженица успела разглядеть в синеватом сумраке
коридора тележки, в которых катили больных. Прошло еще несколько
мгновений.
- Ноэль, я думаю, вам лучше спуститься в убежище. Не забывайте, у вас
слабое сердце, - проговорила баронесса Шудлер, понижая голос и стараясь
казаться спокойной.
- О, мне это ни к чему, - ответил Ноэль Шудлер. - Разве только из-за
отца.
Что касается старика Зигфрида, то он даже и не старался подыскать
какое-нибудь оправдание, а сразу поднялся с места и с явным нетерпением
ждал, когда же его проводят в убежище.
- Ноэль не в состоянии оставаться в комнате во время воздушных тревог,
- прошептала баронесса госпоже де Ла Моннери. - В такие минуты у него
начинается сердечный приступ.
Члены семьи де Ла Моннери не без презрения наблюдали за тем, как
суетятся Шудлеры. Испытывать страх еще можно, но показывать, что боишься,
просто непозволительно!
Госпожа де Ла Моннери вынула из сумочки маленькие круглые часики.
- Жан, нам пора идти, если мы не хотим опоздать в оперу, - проговорила
она, выделяя слово "опера" и подчеркивая этим, что появление дирижабля не
может ничего изменить в их вечерних планах.
- Вы совершенно правы, Жюльетта, - ответил поэт.
Он застегнул пальто, глубоко вздохнул и, словно набравшись смелости,
небрежно прибавил:
- Мне еще нужно заехать в клуб. Я отвезу вас в театр, а потом уеду и
возвращусь ко второму акту.
- Не беспокойтесь, мой друг, не беспокойтесь, - ответила госпожа де Ла
Моннери язвительным тоном. - Ваш брат составит мне компанию.
Она наклонилась к дочери.
- Спасибо, что приехали, мама, - машинально проговорила роженица,
ощутив на своем лбу торопливый поцелуй.
Затем к кровати подошла баронесса Шудлер. Она почувствовала, как рука
молодой женщины сжала, почти стиснула ее руку; на мгновение она
заколебалась, но затем решила: "В конце концов, Жаклина мне всего лишь
невестка. Раз уж уходит ее мать..."
Рука больной разжалась.
- Этот Вильгельм Второй настоящий варвар, - пролепетала баронесса,
пытаясь скрыть смущение.
И посетители поспешно направились к выходу: одних гнала тревога, другие
торопились в театр или на тайное свидание; впереди шли женщины, поправляя
булавки на шляпах, за ними, соблюдая старшинство, следовали мужчины. Затем
дверь захлопнулась, наступила тишина.
Жаклина устремила взор на смутно белевшую пустую колыбель, потом
перевела его на слабо освещенную ночником фотографию: она изображала
молодого драгунского офицера с высоко поднятой головой. В углу рамки была
прикреплена другая, маленькая фотография того же офицера - в кожаном
пальто и в забрызганных грязью сапогах.
- Франсуа... - едва слышно прошептала молодая женщина. - Франсуа...
Господи, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось!
Глядя широко раскрытыми глазами в полумрак, Жаклина вся превратилась в
слух; тишину нарушало лишь ее прерывистое дыхание.
Внезапно она различила далекий гул мотора, доносившийся откуда-то с
большой высоты, затем послышался глухой взрыв, от которого задрожали
стекла, и снова гул - на этот раз ближе.
Женщина вцепилась руками в край простыни и натянула ее до самого
подбородка.
В это мгновение дверь отворилась, в нее просунулась голова с венчиком
белых волос, и тень разъяренной птицы - тень Урбена де Ла Моннери
заметалась по стене.
Старик замедлил шаги, потом, подойдя к кровати, опустился на стул, на
котором несколько минут назад восседала его невестка, и ворчливо сказал:
- Меня никогда не занимала опера. Лучше уж я посижу здесь, с тобой...
Но что за нелепая мысль рожать в таком месте!
Дирижабль приближался, теперь он пролетал прямо над клиникой.
1. СМЕРТЬ ПОЭТА
Воздух был сухой, холодный, ломкий, как хрусталь. Париж отбрасывал
огромное розовое зарево на усеянное звездами и все же темное декабрьское
небо. Миллионы ламп, тысячи газовых фонарей, сверкающие витрины, световые
рекламы, бегущие вдоль крыш, автомобильные фары, бороздившие улицы,
залитые светом театральные подъезды, слуховые оконца нищенских мансард и
огромные окна парламента, где шли поздние заседания, ателье художников,
стеклянные крыши заводов, фонари ночных сторожей - все эти огни,
отраженные поверхностью водоемов, мрамором колонн, зеркалами, драгоценными
кольцами и накрахмаленными манишками, все эти огни, эти полосы света, эти
лучи, сливаясь, создавали над столицей сияющий купол.
Мировая война окончилась два года назад, и Париж, блестящий Париж,
вновь вознесся в центре земной планеты. Никогда еще, быть может, поток дел
и идей не был столь стремительным, никогда еще деньги, роскошь, творения
искусства, книги, изысканные кушанья, вина, речи ораторов, украшения,
всякого рода химеры не были в такой чести, как тогда - в конце 1920 года.
Доктринеры со всех концов света изрекали истины и сыпали парадоксами в
бесчисленных кафе на левом берегу Сены, в окружении восторженных
бездельников, эстетов, убежденных ниспровергателей и случайных бунтовщиков
- они каждую ночь устраивали торжище мысли, самое грандиозное, самое
удивительное из всех, какие только знала мировая история! Дипломаты и
министры, прибывшие из различных государств - республик в монархий, -
сталкивались на приемах в пышных особняках неподалеку от Булонского леса.
Только что созданная Лига Наций избрала местом своей первой ассамблеи
Часовой зал и отсюда возвестила человечеству начало новой эры - эры
счастья.
Женщины укоротили платья и стали коротко подстригать волосы.
Возведенный еще при Луи-Филиппе пояс укреплений - поросшие травою валы и
каменные бастионы, - в котором Париж чувствовал себя удобно целых
восемьдесят лет, это излюбленное место воскресных игр уличных мальчишек,
внезапно показался тесным, старинные форты сносились с лица земли, рвы
засыпались, и город раздался во все стороны, заполняя огороды и жиденькие
садики высокими зданиями из кирпича и бетона, поглощая старинные часовни
бывших пригородов. После победы Республика избрала своим президентом
одного из наиболее элегантных людей Франции; через несколько недель он
стал жертвой безумия [речь идет о Поле Дешанеле, который был президентом
Франции в 1920 г.].
Больше чем когда-либо олицетворением Парижа в те годы считалось
общество, верховным законом которого был успех; двадцать тысяч человек
захватили и держали в своих руках власть и богатство, господство над
красотой и талантами, но положение и этих баловней судьбы оставалось
неустойчивым. Пожалуй, их можно было сравнить с жемчугом, который тогда
особенно вошел в моду и мог служить их символом: встречались среди них
настоящие и поддельные, отшлифованные и не тронутые резцом; нередко
приходилось наблюдать, как в несколько месяцев меркла слава самого
блестящего человека, а ценность другого перла возрастала с каждым днем. Но
никто из двадцати тысяч не мог похвалиться постоянным, ярким, слепящим
сиянием - этим подлинным свойством драгоценного камня, все они
поблескивали тем тусклым, словно неживым, светом, каким мерцают жемчужины
в глубинах моря.
Их окружали два миллиона других человеческих существ. Эти, видно, не
родились на путях удачи либо не сумели добиться успеха или даже не
пытались его достичь. Как и во все времена, они делали скрипки, одевали
актрис, изготовляли рамы для картин, написанных другими, расстилали ковры,
по которым ступали белые туфельки знатных невест. Те, кому не повезло,
были обречены на труд и безвестность.
Но никто не мог бы сказать, - двадцать ли тысяч направляли труд двух
миллионов и обращали его себе на пользу или же два миллиона, движимые
потребностью действовать, торговать, восхищаться, ощущать себя причастными
к славе, увенчивали избранных диадемой.
Толпа, ожидающая пять часов кряду, когда же наконец проедет королевская
карета, испытывает больше радости, чем монарх, приветствующий из экипажа
эту толпу...
И все же люди уходящего поколения, те, к кому старость пришла в годы
войны, находили, что Париж клонится к закату вместе с ними. Они оплакивали
гибель истинной учтивости и французского склада ума - этого наследия
восемнадцатого века, которое, по их словам, они сохранили в
неприкосновенности. Они забывали, что отцы их и деды в свое время говорили
то же самое, забывали также и то, что сами прибавили многие правила к
кодексу учтивости и обрели "разум" - в том смысле, в каком они теперь
употребляли это слово, - лишь под старость. Моды казались им слишком
утрированными, нравы - слишком вольными: то, что во времена их юности
почиталось пороком, то, что они всегда либо отвергали, или уж, во всяком
случае, скрывали - гомосексуализм, наркотики, изощренный и даже
извращенный эротизм, - все это молодежь выставляла теперь напоказ, словно
вполне дозволенные забавы; поэтому, сурово порицая современные нравы,
старики не могли избавиться от некоторой доли зависти. Новейшие
произведения искусства они считали недостойными этого высокого имени,
новомодные теории представлялись им выражением варварства. С таким же
пренебрежением относились они и к спорту. Зато с явным интересом отмечали
они прогресс науки и то с любопытством и наивной гордостью, то с
раздражением наблюдали, как техника все больше заполняла их материальный
мир. Однако вся эта суета, утверждали они, убивает радость, и, сожалея об
исчезновении привычных им, более спокойных форм цивилизации, они уверяли,
окидывая взглядом окружающую жизнь, что весь этот фейерверк долго не
продлится и ни к чему хорошему не приведет.
Можно было сколько угодно пожимать плечами, но их мнение было не только
извечным брюзжанием стариков: между обществом 1910 года и обществом 1920
года легла более глубокая, более непроходимая пропасть, нежели между
обществом 1820 года и обществом 1910 года. С Парижем произошло то, что
происходит с людьми, о которых говорят: "Он в одну неделю постарел на
десять лет". За четыре года войны Франция состарилась на целый век, и
возможно, то был последний век великой цивилизации; вот почему ненасытная
жажда жизни, отличавшая в те годы Париж, напоминала лихорадочное
возбуждение чахоточного.
Общество может быть счастливым, хотя в недрах его уже таятся симптомы
разрушения: роковая развязка наступает позднее.
Точно так же общество может казаться счастливым, хотя многие его члены
страждут.
Молодые люди возлагали на старшее поколение ответственность за все уже
возникшие или еще только надвигавшиеся беды, за трудности нынешнего дня,
за смутные угрозы грядущего. Старики, некогда входившие в число двадцати
тысяч или еще остававшиеся в числе этих избранных, слышали, как им
предъявляют обвинения в преступлениях, в которых, по их мнению, они вовсе
не были повинны; их упрекали в эгоизме, в трусости, в непонятливости, в
легкомыслии, в воинственности. Впрочем, и сами обвинители не выказывали
большого великодушия, верности убеждениям, уравновешенности. Но когда
старики отмечали это, молодые вопили: "Ведь вы сами сделали нас такими!"
И каждый человек, словно не замечая сияния, исходившего от Парижа,
следовал по узкому туннелю собственной жизни; он напоминал прохожего,
который, видя перед собой лишь темную полоску тротуара, не обращает
внимания на гигантский ослепительный купол, раскинувшийся над ним и
освещающий окрестность на несколько миль вокруг.
Задыхаясь, с трудом перемещая свою огромную тушу, мамаша Лашом
поднялась по лестнице метро и застыла посреди вокзальной площади.
- Да ты потише, Симон, - прохрипела она. - Мне за тобой не угнаться.
Тебе, понятно, не терпится меня спровадить... Но ты все-таки не забывай, у
меня ноги-то опухли.
От холода щеки у нее покрылись красными пятнами. Глаза были скрыты
набухшими веками, из-под усатой верхней губы вырывались клубы
мелочно-белого пара и медленно расплывались в морозном воздухе.
Симон поставил чемодан на асфальт и протер очки.
Вокруг них носильщики в синих халатах катили груженые тележки,
суетливые пассажиры, кутаясь в пальто, переговаривались, подзывали такси.
Автомобили в три ряда стояли вдоль тротуара, и свет, падавший сквозь
стеклянный навес вокзала, играл на их никелированных частях.
- Вот, дожила до старости, - продолжала мамаша Лашом, - и в первый раз
попала в Париж. А только уж больше не приеду сюда до самой смерти.
Замучилась! Везде лестницы: у тебя лестница, в гостинице лестница, в метро
лестница - везде... Бедные мои ноги!
Она возвышалась, как гора, равнодушно взирая на окружавшую ее
вокзальную суматоху. Была вся в черном. Черное платье, ниспадавшее до пят,
и почти такое же длинное черное пальто облекали громадное бесформенное
тело; на плечах - черный платок. Даже серьги в ушах были черные - из
черного дерева. Голову этого монумента украшала плоская шляпа,
напоминавшая маленький венок из черного бисера, какие иногда возлагают на
гроб.
Какой-то малыш, которого мать тащила за руку, с изумлением уставился на
эту огромную старуху, зацепился ногой за ее чемодан, получил подзатыльник
и заревел.
- Пора идти, мать, - проговорил Симон, едва сдерживая раздражение. -
Приготовь билет.
Узкоплечий Симон ростом был ниже матери; его курносое лицо скрашивал
очень высокий лоб.
Старуха наконец сдвинулась с места, заколыхалась ее грудь, заколыхались
бедра.
- Если бы твоя жена захотела, - проговорила она, - я могла бы
остановиться у вас. Не было бы лишних расходов и не так бы я уставала.
- Но ведь ты сама видела, какая у нас теснота, - ответил Симон Лашом. -
Где, по-твоему...
- Ну, понятно, понятно... А только ты меня не разубедишь. Да уж все
равно отцу скажу, что ты счастлив и живешь хорошо... О твоей жене
упоминать не стану... По правде сказать, не люблю я твою жену.
Симону хотелось крикнуть: "Да я и сам не люблю ее, даже не знаю, почему
я на ней женился"." Толпа со всех сторон стискивала его, тесно прижимала к
матери. Старуха заняла весь проход, где стоял контролер; приподняв подол
платья, она неторопливо рылась в кармане нижней юбки, отыскивая билет.
Даже ее "воскресный" наряд сохранял запах навоза и прокисшего молока.
Симон невольно отодвинулся.
Наконец они вышли на перрон. Паровоз пассажирского поезда тяжело
пыхтел, пар из трубы стлался над асфальтом. Окутанная этим теплым белым
туманом, мамаша Лашом снова остановилась и сказала:
- И все-таки обидно! Сколько мы жертв ради тебя принесли. Неужели ты не
чувствуешь себя счастливым?
- Я вам сто раз говорил, что вы не шли ради меня ни на какие жертвы, -
вспылил Симон. - Учился я на грошовую стипендию и чуть не подыхал с
голоду. Ведь вы за всю мою жизнь не дали мне ни одного су... Впрочем, нет:
когда я уходил на военную службу, отец с важным видом вручил мне
пятифранковую монету... И это все... Даже во время войны ты ни разу не
прислала мне посылку...
- А как знать-то было наверняка, дойдет ли посылка? Тебя ведь могли
убить, что тогда? Пропадай, значит, посылка?
Симон покачал лобастой головой. Гнев его стихал, натыкаясь на эту
вязкую, непроницаемую, извечную преграду. Стоит ли говорить? Запах
смазочного масла, дыма и сажи, вырывавшейся из паровозной трубы, еще более
ощутимый запах прокисшего молока, тяжесть чемодана, топот спешивших людей,
вид этой старухи, доводившейся ему матерью, чувство собственного унижения,
оттого что он снова дал втянуть себя в бессмысленный, бесконечный спор, -
все было ему противно. А холод, пронизавший его на улице, точно тисками,
сжимал виски.
- Да ты на меня не сердись, - продолжала мать, - мы очень даже гордимся
тобой. Что правда, то правда. Когда ты задумал учиться, мы ведь не
препятствовали. Мы тебя содержали до четырнадцати лет, из последних сил
выбивались... Ты же хорошо знаешь, сколько в ту пору за поденщину платили
батраку - пятьдесят, а то и пятьдесят пять су... А потом ты уехал, как раз
когда в возраст вошел и мог бы отрабатывать свой хлеб. А теперь вот ты
живешь хорошо, одеваешься так, как ни твой отец, ни я никогда не
одевались...
Она бросила взгляд, в котором сквозили и уважение и упрек, на самое
обыкновенное пальто сына, на его синие брюки, уже начавшие пузыриться на
коленях.
- ...Так уж ты постарайся посылать нам деньжат, если можешь, конечно.
Все ж таки будет подспорье нам, а главное - твоему бедному брату, ведь мы
должны о нем заботиться, ты же знаешь, в каком он состоянии.
- Как ты можешь просить меня об этом?! - возмутился Симон. - Тебе
отлично известно, что я с трудом свожу концы с концами, я даже не знаю,
удастся ли мне оплатить издание моей диссертации. А вам, слава богу, на
жизнь хватает. У вас земли больше, чем вы в силах обработать, и вы бы
давно разбогатели, не будь отец таким пьяницей. Зачем же... Зачем
попрошайничать?! - снова взорвался он.
Мамаша Лашом приподняла свои дряблые веки, уставилась на сына круглыми
тусклыми глазами. Симон подумал, что сейчас на эту великаншу нападет
приступ ярости, которая в детстве наводила на него ужас. Но нет, возраст
смягчил нрав старухи, годы сделали свое. Она не хотела ссориться с сыном.
- Я ему свое, а он свое, - сказала она со вздохом. - Не понимаем мы
больше друг друга. Раз уж ты надумал избрать себе легкое ремесло, пошел бы
лучше в священники. Тогда б ты не стал для нас таким чужаком.
Боясь окончательно возненавидеть мать, Симон заставил себя подумать о
том, что он, быть может, никогда больше ее не увидит. И поступил как
хороший сын, как сын, который, несмотря ни на что, почитает родителей и
оказывает им всяческое внимание: он предложил старухе руку, чтобы ей легче
было идти.
- Это только городские дамочки под ручку с мужчинами ходят, -
запротестовала она. - Я всю жизнь ходила сама, без посторонней помощи и
своей привычки не оставлю до гробовой доски.
Размахивая руками, она тяжело двинулась дальше и не произнесла больше
ни слова, пока не уселась в вагон. Со стоном вскарабкалась она по
ступенькам. Симон устроил мать на жесткой скамье, а чемодан положил в
сетку.
- Никто там не тронет? - спросила старуха, с опаской глядя вверх.
- Нет, нет.
Мать посмотрела на вокзальные часы.
- Осталось еще двадцать минут, - пробормотала она.
- Мне пора идти, - поговорил Симон, - я и так уже опоздал.
Наклонившись, он едва прикоснулся губами к ее поросшей седыми волосками
щеке.
Толстые, заскорузлые пальцы мамаши Лашом впились в запястье сына.
- Не вздумай только снова исчезнуть лет на пять - ведь ты так обычно
делаешь, - проговорила она глухо.
- Нет, - ответил Симон. - Как только дела позволят, обязательно приеду
к вам в Мюро. Обещаю тебе.
Мать все не выпускала его руки.
- А все-таки, - сказала она, - посылай ты нам кой-когда деньжат, хоть
самую малость... Мы тогда по крайности будем знать, что ты о нас изредка
вспоминаешь...
Когда Симон пошел по перрону к выходу, старуха даже не поглядела ему
вслед. Она уже погрузилась в свои мысли, потом вытащила из-под верхней
юбки желтый платок и, скомкав его, приложила к глазам.
На улице Любека под окнами небольшого особняка был настлан толстый слой
соломы, чтобы заглушить шум колес. Обычай расстилать солому перед жилищем
знатных людей, пораженных тяжелым недугом, уходил в прошлое вместе с
лошадьми; он сохранился лишь в обиходе нескольких старинных семей как
торжественный обряд - предвестник близких похорон.
С минуту помедлив, Симон Лашом нажал чугунную кнопку звонка.
Возле дома стоял большой черный автомобиль с тускло светившими фарами;
неподалеку, разминая ноги, прохаживался шофер.
Входная дверь отворилась. Старый слуга согнулся в поклоне при виде
молодого человека.
В то же мгновение на лестничной площадке показалась Изабелла,
племянница поэта.
- Идите скорее, господин Лашом, - проговорила она, подбирая упавшую на
лоб прядь волос. - Он вас ждет.
Изабелле д'Юин было лет тридцать. На ней было темное шерстяное платье.
Ее смуглое некрасивое лицо с острым подбородком осунулось от усталости,
под глазами залегли глубокие тени.
Симон бросил на стоявший в передней огромный ларь в стиле Возрождения
свое серое пальто с помятыми отворотами; тут уже лежали дорогие пальто,
подбитые черным шелком, и шубы с воротниками из выдры, украшенные
ленточкой Почетного легиона или розетками других орденов. Лашом торопливо
протер очки.
Сквозь полуоткрытую дверь маленькой гостиной он разглядел двух важных
худых стариков, они сидели, вытянув длинные ноги в остроносых ботинках.
- Он в полном сознании и сохранил ясность ума, - сказала Изабелла,
поднимаясь по лестнице впереди Симона.
Достигнув второго этажа, они прошли через рабочий кабинет, где Симону
так часто приходилось сидеть; тут было много китайских вещиц: шкатулка,
шкафчики, ширмы красного лака с причудливыми черными цветами; повсюду
лежали книги - роскошные фолианты соседствовали с брошюрами, запылившиеся,
истрепанные тома перемежались с новенькими, еще не разрезанными, валялись
стопки каких-то бумаг и гравюры. Две большие увядшие хризантемы, должно
быть, стояли уже несколько дней, ибо вода в вазе помутнела.
В соседней комнате умирал поэт Жан де Ла Моннери.
Его спальня была обставлена в стиле ампир; бархатная обивка мебели,
тяжелые портьеры и гардины были блекло-желтого цвета, кусок шелка того же
цвета служил абажуром для лампы в изголовье кровати и смягчал свет. На
мраморной доске комода высился бюст поэта, выполненный в 1890 году
Ривольта; формовщик придал материалу вид бронзы, но ссадина на носу
отсвечивала белым, и становилось ясно, что бюст гипсовый. Стоявшие на
камине большие часы в мраморном футляре звонко отсчитывали секунды. До
самой последней минуты, пока поэта не одолела болезнь, он работал у себя в
спальне: стоявший возле окна ломберный столик с инкрустацией был завален
листами бумаги, письмами, книгами.
В комнате царил застоявшийся запах болезни и старости, восточного
табака, росного ладана для ингаляций, испарявшегося спирта, сладковатых
микстур - запах одновременно едкий и приторный; воздух был нагрет
раскаленными металлическими шарами, нарочно положенными в камин.
На широкой кровати со столбиками, украшенными бронзовыми кольцами,
неподвижно лежал Жан де Ла Моннери. Глаза его были закрыты, под спину
подложены подушки. Кожа на лице приобрела лиловатый оттенок, впалые щеки
поросли седой щетиной, издали напоминавшей рассыпанную соль. По белой
подушке извивалась длинная прядь волос, обычно покрывавшая лысое темя, из
влажного воротника ночной сорочки выступала изборожденная глубокими
морщинами худая шея. Простыни были скомканы.
Человек лет шестидесяти в щегольском смокинге, с надменным и
самодовольным выражением лица и тронутыми сединой волосами, гладко
выбритый и румяный, сжимал пальцами запястье больного, не отрывая глаз от
бегущей секундной стрелки на своих золотых часах.
Когда Симон приблизился к кровати, Жан де Ла Моннери приподнял веки.
Блуждающий взгляд его серых глаз (левый глаз косил) остановился на
вошедшем.
- Друг мой... как мило с вашей стороны, что вы навестили меня, - глухо
произнес поэт; хриплое дыхание с шумом вырывалось из его груди.
Как всегда учтивый, он захотел представить посетителей друг другу:
- Господин Симон Лашом, молодой, но необыкновенно талантливый ученый...
Человек в смокинге и тугом крахмальном воротничке слегка кивнул головой
и произнес:
- Лартуа.
- Нынче утром - исповедник, - задыхаясь проговорил поэт, - вечером -
вы, мой врач и верный друг, а вот теперь - мой ученик и, я бы сказал, мой
снисходительный критик... А сверх того возле меня неутомимо бодрствует
добрый ангел, - прибавил он, обращаясь к племяннице. - Чего еще может
пожелать умирающий?
Он вздохнул. Жилы на его шее напряглись.
- Полно, полно, все обойдется. Теперь, когда жар спал... - проговорил
Лартуа, и в его голосе зазвучали профессионально бодрые интонации, не
вязавшиеся с выражением лица. - Вы еще нас удивите, дорогой Жан!
- Масло в лампаде иссякло, - прошептал поэт.
В комнате на мгновение наступило молчание, слышно было только, как
отсчитывает секунды стрелка мраморных часов.
Сиделка-монахиня, подобрав кверху и заколов булавкой края своего
огромного чепца, кипятила в ванной комнате шприцы.
Левый глаз умирающего вопросительно уставился на Симона.
Вместо ответа молодой человек извлек из кармана пачку типографских
оттисков.
- Когда она выйдет в свет? - спросил Жан де Ла Моннери.
- Через месяц, - ответил Симон.
Смешанное выражение гордости и печали появилось в глазах поэта и на
мгновение оживило синюшное лицо.
- Этот юноша, - обратился он к врачу, - посвятил моему творчеству свою
докторскую диссертацию... всю целиком... Послушайте, Лартуа, я себя
прекрасно чувствую, отправляйтесь на свой званый обед. Славная вещь эти
обеды! А потом, когда я уже буду...
Затянувшаяся пауза стала невыносимой.
- ...вы по праву займете освобожденное мною кресло, - закончил поэт.
Профессор Лартуа, член Медицинской академии, который в лице Жана де Ла
Моннери терял одного из наиболее надежных своих сторонников при ближайших
выборах во Французскую академию, огляделся вокруг и пожалел, что эти
слова, прозвучавшие как торжественное напутствие, были произнесены почти
без свидетелей. И он впервые обратил внимание на дурно одетого молодого
человека с непропорционально большой головой, стоявшего рядом с ним и
близоруко щурившего глаза, скрытые стеклами очков в металлической оправе;
словно приглашая всех разделить свое восхищение умирающим, Лартуа бросил
на невзрачного посетителя взгляд, означавший: "Какой удивительный ум, не
правда ли? Какая возвышенная душа! И это в преддверии смерти!"
Он издал короткий смешок, как будто речь шла об обычной шутке.
- Оставляю вас в обществе вашей славы, - произнес он, дружески положив
руку на плечо Симона. - Я заеду еще раз в одиннадцать часов.
И Лартуа вышел в сопровождении Изабеллы.
Длинными пальцами в темных пятнах Жан де Ла Моннери перебирал пачку
оттисков.
- Как трогательно!.. Как трогательно!.. - прошептал он.
Вновь он медленно перевел взгляд на молодого человека, потом глаза
умирающего затуманились.
- Как прекрасно это звучит: слава, - едва слышно произнес он.
Лартуа спускался по лестнице слегка подпрыгивающей походкой, высоко
подняв голову.
- Доктор, сколько ему еще осталось жить? - вполголоса спросила
Изабелла, взглянув на профессора блестящими от слез глазами.
- Все зависит вот от этого, - ответил Лартуа, прикасаясь к левой
стороне груди, - но, полагаю, можно говорить лишь о нескольких часах...
Ведь сегодня он уже дважды терял сознание...
Они вошли в маленькую гостиную. Урбен и Робер де Ла Моннери поднялись
им навстречу.
- Я могу только повторить вам то, что сейчас говорил Изабелле, - сказал
Лартуа. - Роковой исход может наступить в любую минуту. Воспаление легких
удалось приостановить, однако сердечная мышца... сердечная мышца...
Наступают минуты, когда наша несовершенная наука уже не в силах ничего
сделать. Если речь идет о таком необыкновенном человеке и друге, то это
поистине ужасно... Дорогая девочка, не найдется ли у вас листка бумаги?
- Для рецепта? - спросила Изабелла.
- Нет, для бюллетеня о состоянии здоровья.
Братья умирающего молчали. Маркиз дважды или трижды покачал головой,
окаймленной венчиком белых волос.
Генерал Робер де Ла Моннери, самый младший из четырех братьев Ла
Моннери, подышал на красную розетку, украшавшую лацкан его сюртука, словно
хотел сдуть пылинку.
Лартуа писал: "Вечерний бюллетень".
Внезапно рука его остановилась. В глазах вспыхнули два странных ярких и
неподвижных огонька: Изабелла склонилась над столом, ее немного низкая
грудь отчетливо вырисовывалась под шерстяным джемпером, утомленное тело
издавало слабый аромат. Лартуа попытался заглянуть в глаза Изабелле, но
она, всецело поглощенная горем, этого не заметила.
Присутствующим казалось, что Лартуа размышляет. Два неподвижных огонька
медленно погасли, и врач продолжал выводить своим убористым и острым
почерком: "Работа органов дыхания значительно улучшилась. Наблюдается
частичная сердечная недостаточность. Прогноз пока неясен.
"Это удовлетворит всех, - подумал он, - профанов и моих коллег. Смерть
не покажется неожиданной..."
Он подписался: "Профессор Эмиль Лартуа".
Постоянно видя свою фамилию в газетах, когда речь шла о знаменитых
людях, находившихся на смертном одре, он чувствовал, что и сам становится
знаменитым.
Лартуа направился в переднюю, надел шубу, поданную лакеем, натянул на
красивые холеные руки замшевые перчатки и направился к черному лимузину,
стоявшему у подъезда.
Несколько минут спустя сиделка прошла по длинному коридору и постучала
в дверь, которая вела на половину госпожи де Ла Моннери. Не услышав
ответа, она постучалась вторично.
- Войдите, - раздался нетерпеливый голос.
Госпожа де Ла Моннери сидела за столом, на котором лежали цветные
карандаши и стояли баночки с красками, и лепила из хлебного мякиша
куколок, а затем одевала их в платья из серебряной бумаги. Ее бархатный,
подбитый ватой халат ниспадал на пол. Пышные седые волосы были чуть
подкрашены слабым раствором синьки.
- Слушаю вас, сестра, - сказала она. - Говорите громче.
- Сударыня, ваша племянница поручила мне... - начала монахиня.
- Ах, моя племянница? - произнесла старая дама, резко передернув
плечами.
Выслушав монахиню, госпожа де Ла Моннери заявила с каменным выражением
лица:
- При жизни он легко обходился без меня, отлично обойдется и перед
смертью. Он причинил мне немало огорчений.
Затем добавила:
- Дочь уже предупредили?
- Да, сударыня, утром ей послали телеграмму.
- Значит, все идет как полагается, - заключила супруга поэта.
И она возвратилась к своим танцовщицам и пастушкам величиною с ноготок.
А в это время на первом этаже, в кухне, сидел, уронив руки на колени,
старый лакей, в тот день облачившийся в поношенные брюки хозяина дома. Он
то и дело вставал и подходил к приглушенно звонившему телефону (в аппарат
был предусмотрительно заложен лоскут материи) или отпирал входную дверь,
чтобы впустить запоздалого посетителя, желавшего оставить визитную
карточку и осведомиться о состоянии больного. Эти ночные визиты были
последним отблеском полувековой литературной славы Жана де Ла Моннери.
Заплаканная кухарка приготовляла легкий ужин - "ведь не могут же братья
господина графа сидеть всю ночь без еды!"
Старый Урбен сказал, обращаясь к собравшимся в маленькой гостиной:
- Как быть с похоронами? Трудно принять в замке Моглев столько людей. И
помимо всего прочего, это слишком далеко.
- У д'Юинов есть фамильный склеп на Монмартрском кладбище, так будет
проще. Думаю, что Жюльетта не станет возражать, - откликнулся генерал.
Генерал был ранен на войне, одно колено у него не сгибалось, и он
сидел, вытянув перед собой прямую, как палка, ногу.
Наступило молчание, слышались только шаги сиделки, возвращавшейся по
коридору от графини.
Затем старший из братьев произнес:
- Не по душе мне это кладбище.
- Но ведь его оставят там лишь на время! - заметил младший Ла Моннери.
Жан де Ла Моннери чувствовал, что очки слегка давят на переносицу. Все
его ощущения были теперь приглушены.
Лишь одно оставалось отчетливым и единственно важным: казалось, чья-то
невидимая рука забралась в грудь под левую ключицу и не переставая сжимает
сердце. Он чувствовал, как отчаянно трепещет его жизнь, зажатая этой рукой
и ниоткуда не получающая помощи.
Перед ним на пюпитре, придвинутом к самым глазам, лежала печатная
диссертация: "Жан де Ла Моннери, или Четвертое поколение романтиков".
В последний раз он вдыхал столь хорошо знакомый запах чуть влажной
бумаги и свежей типографской краски, но запах этот казался больному скорее
далеким воспоминанием, а не реальностью; рука его медленно перелистывала
страницы - их было по шестнадцати в каждой пачке, составлявшей печатный
лист. Взгляд скользил по ровным строкам; умирающий как будто хотел
проникнуть в приговор грядущего. В его слабеющем мозгу это слово
"грядущее" проносилось, подобно комете, которая оставляет светящийся след
над беспредельными, темными, еще бесформенными материками.
Он понимал, что подошел к самому-краю бездны по имени Небытие. Ей
суждено навеки поглотить его, и от личности поэта Ла Моннери на земле
останется лишь то, что смогут сохранить труды, подобные этой диссертации,
- беглое изображение, плоское, как офорт, безжизненное, как гипсовый бюст,
лживое, как история.
Неизбежная узость, ограниченность всякого исследования с особой силой
заставила его почувствовать всю безмерность того, что должно было уйти
вместе с ним. Сколько раз его наполняли восторгом внезапные и яркие
озарения, сколько раз его мысль, блуждая по бесконечным лабиринтам,
казалось, вот-вот отыщет ответ на извечные вопросы и сколько раз с таким
трудом обретенная уверенность неумолимо исчезала! И теперь вся жизнь ума и
души, какую не выразишь словами, должна была безвозвратно исчезнуть,
раствориться без остатка во Вселенной. А постоянное, почти врожденное
удивление, вызываемое мыслью о том, что мир столь велик, а человеческие
деяния столь ничтожны! Кому дано воссоздать все это?
Только он один мог бы сказать, чем и как жил, к каким источникам
припадал. Только он один знал, что принадлежит к числу тех немногих людей,
которые отважились дойти до крайних пределов, огражденных невидимой
стеной; он, Жан де Ла Моннери, почти каждый день натыкался на преграду из
черного мрамора, замыкающую область сознания, подолгу бродил вдоль этой
стены в поисках выхода, пытался взбираться на нее, заглянуть в сферу
бесконечного...
"Именно благодаря этим мгновениям, - подумал он, - я и стал великим
человеком, да, только благодаря им... Не случайно бывали ночи, когда я
терял сознание за письменным столом".
И все же - вопреки этим мыслям - он созерцал сквозь очки свой образ с
тихой, снисходительной улыбкой, с невольным удовольствием, какое
испытывает каждый человек, глядя на свой портрет.
И как сквозь слой ваты, донесся до него собственный голос:
- Отлично, отлично... Просто поразительно.
Стеснение в груди на минуту ослабело, словно рука, сжимавшая сердце,
пошевелила онемевшими пальцами, затем безжалостные тиски сомкнулись еще
сильнее.
"Не надо думать так напряженно, - сказал себе умирающий, - не надо
доходить до черной стены..."
Он продолжал перелистывать страницы диссертации, и имя, дата или
заглавие стихотворения то и дело вызывали в памяти далекое прошлое. Перед
его мысленным взором внезапно вставали воспоминания, ранее скрытые,
погребенные под глубоким слоем жизненных впечатлений.
Жан де Ла Моннери вновь видел юношу в светлых панталонах и вышитом
жилете, юноша этот обожал верховую езду, отлично фехтовал и презирал все
окружающее. Дальнейшая жизнь подтвердила, что он был прав в своем
презрении! Юноша надевал по вечерам сорочки с накрахмаленным, плоеным жабо
и курил длинные итальянские сигары с воткнутыми в них соломинками, часто
бывал у Лекона де Лиля и чувствовал себя в силах создать великое
произведение, способное жить в веках. До сих пор еще в ящике комода, на
котором стоял его бюст, хранились две или три сорочки тех времен, они уже
давно стали ему тесны и совсем пожелтели!
На озеро, как лист, слетает с ветки птица...
Поэт почувствовал гнев и отвращение: этой строкой, бросившейся ему в
глаза, когда он переворачивал страницу, начиналось стихотворение,
принесшее двадцатичетырехлетнему юноше славу. "В то время, - писал Лашом,
- еще можно было стать известным, написав лишь одно стихотворение". Да
именно оно и вошло во все антологии, его читали на всех литературных
утренниках, приводили в письмах все поклонницы, комментировали все
салонные льстецы. Неужели он, Жан де Ла Моннери, за целую жизнь не написал
ничего более важного, более значительного? Неужели все девять томов его
поэтических произведений были столь невесомы, что можно было беспрестанно,
на протяжении всего жизненного пути и вплоть до самой могилы ссылаться все
на те же тридцать небрежно написанных стихотворных строк, которые ныне
даже он сам больше не считал дерзкими? Теперь они представлялись ему
попросту старомодными. О ленивая публика, упрямо признающая лишь творения
юности! О скупцы, не желающие вновь выражать свой восторг!
Да и сюжет этого стихотворения был позаимствован у Сюлли-Прюдома.
Как-то раз они беседовали после обеда. Сюлли рассказывал о замыслах,
роившихся в его голове, и Ла Моннери на лету подхватил высказанную им
идею. Заметил ли кто-нибудь заимствование? Да, Лашом указывал на близость
темы, но, по его словам, автор "Напрасной нежности" был вдохновлен Жаном
де Ла Моннери и в том же году обратился в своем творчестве к центральной
теме стихотворения "На озеро, как лист..."
Сюлли-Прюдом... Сперва друг, затем раздраженный соперник, почти враг...
Что пользы восстанавливать истину? Он, Ла Моннери, ничем ему не обязан.
- У этого Лукреция буржуазии не имя, а какое-то нелепое младенческое
прозвище, - чуть слышно прошептал умирающий.
Он чувствовал, что ему не следует раздражаться - боль под ключицей
становилась от этого сильнее.
И все же, прочтя название главы "Предшественник символистов", он не мог
удержаться от возмущенного жеста - казалось, он одним взмахом руки
отметает всех своих последователей, затем он презрительно произнес:
- Все это эпигоны!
С жадностью биографа Симон Лашом напряженно прислушивался к словам,
которые слетали с уже посиневших губ поэта, и молча повторял их про себя,
чтобы не забыть.
Но вот взгляд Жана де Ла Моннери привлекло приведенное целиком
стихотворение, заглавием которому служило короткое посвящение: "Моей
подруге, 16 января 1876 года". Серые глаза долго, так долго не отрывались
от этих строк, что Симон подумал: "Должно быть, старик задремал". Но нет,
сквозь стекла очков был виден напряженный взор поэта, он тщетно пытался
проникнуть в прошлое и вырвать оттуда лицо или имя. Ведь если тут вместо
заголовка поставлена дата, значит, он желал увековечить какой-то
знаменательный день... Ему так хотелось вспомнить какую-либо примету:
распущенные волосы, аромат духов, адрес - хоть что-нибудь. Но все было
напрасно: сохранилась лишь дата - больше ничего. Какая досада!.. Семьдесят
шестой год... Год, когда у него было... четыре любовницы. Еще до связи с
Кассини или в самом начале этой связи... Теперь Кассини со всеми ее
воплями, неистовыми сценами, драмами казалась ему такой чужой, далекой,
неживой, словно он никогда и не был с нею близок... Во всяком случае, это
происходило задолго до его брака с Жюльеттой, брака по рассудку, на
котором настоял Урбен... "Если ты будешь продолжать в том же духе, -
сказал ему старший брат, - у тебя скоро не останется ни гроша. Самое
лучшее для тебя - жениться на этой крошке, Жюльетте д'Юин". Тысяча
восемьсот семьдесят шестой - великолепный год! Ему было тогда тридцать
лет.
Умирающий снова вернулся к действительности.
- Сколько вам лет, Симон? - глухо спросил он.
- Тридцать три.
Старик вздохнул. Он почти не различал в полумраке Изабеллу и сиделку,
которые неслышно двигались по комнате.
В это мгновение смотревший на него Симон с завистью подумал: "В моем
возрасте Ла Моннери был уже знаменит, успел немало создать, и все женщины
поклонялись ему". И в утешение сказал себе: "Я принадлежу к числу людей, к
которым известность приходит поздно".
- У меня недостанет времени... - прошептал старый поэт, грустно покачав
головой.
Симон и Изабелла решили, что речь идет о чтении диссертации.
- Вы устали, дядюшка? - спросила Изабелла. - Я уберу...
- Нет, нет, не то, - проговорил умирающий, ухватившись за пюпитр. -
Нет... Симон, прошу вас... мои бумаги, мои черновики... заклинаю вас...
никаких писем раньше чем через пятьдесят лет.
В глубоком волнении Симон молча наклонил голову в знак согласия.
Изабелла отвернулась, по ее лицу ручьем текли слезы. Найдя какой-то
предлог, она поспешила выйти из комнаты: у нее не было сил наблюдать эту
агонию при полном сознании.
Воспользовавшись тем, что племянница вышла, а сиделка чем-то занята в
ванной, старик шепнул Симону:
- ...чем писать.
Симон подал ему листок бумаги и свою авторучку, невольно подумав при
этом: "Жан де Ла Моннери напишет свои последние строки моей ручкой".
Перо плохо слушалось поэта. Неразборчивым почерком, царапая бумагу, он
с трудом вывел: "Я вас очень любил". Поставив вместо подписи большую букву
"Ж", старик дрожащими руками сложил листок, написал на нем: "Госпоже
Этерлен", - и вручил записку Симону, улыбнувшись ему, как сообщнику: поэт
даже не указал адреса.
- Благодарю, - прошептал он.
Заметив, что племянница вернулась в комнату, он вновь устремил взор в
пюпитр:
На пепелище чувств какой-то голос тайный...
Умирающий совсем обессилел, и теперь буквы прыгали у него перед
глазами, слова казались темными пятнами на белой бумаге, и все же какое-то
чутье помогло ему разобрать собственные стихи, написанные почти полвека
назад:
На пепелище чувств какой-то голос тайный
Зовет вернуться нас, отбросив бремя лет,
Вернуться для того, чтоб этот час печальный
Когда-нибудь тебя порадовал, поэт...
Значит, уже в то время он сознавал...
И внезапно в его мозгу будто вспыхнуло пламя. Мысли путались, и вместе
с тем ему казалось, что еще никогда в жизни он так ясно не понимал, так
логично не мыслил, хотя в действительности это ощущение было лишь
иллюзией, миражем; в памяти всплыли различные образы и впечатления,
переплетаясь и дополняя друг друга; тут было все: и ученик коллежа
иезуитов в форменной курточке, и молодой человек в вышитом жилете, и
Виктор Гюго, стоящий на площади Вогезов, с лицом, обрамленным библейской
бородой, и ночные обмороки за письменным столом, и вопли Кассини, и
уверенность в том, что творец всегда выше своего творения - мысль,
помогавшая примириться с богом... Он видел толпу на Брюссельской площади,
слышал громовой гул аплодисментов и как будто различал вдали очертания
того произведения, которое он вечно провидел, по сравнению с которым все
его стихотворения и поэмы показались бы лишь капителями колонн и
барельефами будущего храма; это совершенное творение ответило бы на все
вопросы, возвышалось бы, подобно высокой башне, позволяющей заглянуть в
бесконечность, явилось бы ключом от потайной двери в черной стене; после
него можно было бы и не создавать ничего больше... А между тем огненная
рука продолжала сжимать его сердце, он смутно угадывал очертания материков
будущего, но сами они были теперь невидимы в кроваво-красном сиянии
бесчисленных звезд; перед глазами плясали узкие языки пламени,
перевивавшиеся, как золотые нити, которыми был расшит его мундир
академика, нет, то были скорее горящие фитили, затем перед ним возникло
какое-то гигантское дерево с золотой листвой... Но вот все это
стремительно рухнуло, рассыпалось мириадами искр. То, что происходило в
его лихорадочно пылавшем мозгу, можно было сравнить со зрелищем горящего
театра, на сцене которого актер торопится исполнить все свои роли подряд!
Уже несколько минут старик метался, произнося невнятные фразы; наконец
Симон уловил:
- Сколько безвозвратно утраченных мыслей приходится на одну уцелевшую!
Затем прозвучали слова:
- Сон Орфея...
А потом стихотворная строка:
...Превыше всяких благ божественный покой.
Старая машина по изготовлению александрийского стиха сработала сама
собою, перед тем как навсегда остановиться.
Сиделка приблизилась к кровати и сделала умирающему укол.
Он вытянулся и замер.
И уже не заметил, как убрали пюпитр, - теперь туман расстилался у самых
его глаз.
Таинственная рука под левой ключицей разжалась, он уже почти не ощущал
боли. Но нельзя было допустить, чтобы боль вовсе ушла. Ведь жизнь уходила
вместе с нею, и умирающий в отчаянии ждал, когда же вернется боль. Ему
хотелось кашлянуть, но он не решался, боясь потерять сознание, и
предпочитал хрипло дышать, ибо эти хрипы, как ни были они мучительны, все
же свидетельствовали о том, что он еще живет.
Ему казалось, что его чувства, речь, ход мыслей, память держатся теперь
на тонкой ниточке - тонкой, как паутинка кокона. Одно неосторожное
движение, одна слишком упорная мысль - и паутинка оборвется.
А тогда хрупкие частицы жизни разлетятся в разные стороны, как
разлетаются колосья внезапно развязанного снопа; тогда все эти невидимые и
невесомые колесики станут бесшумно вращаться в различных направлениях, не
касаясь друг друга. Пожар в его мозгу потух, оставался лишь пепел, и одно
дуновение могло развеять его.
Жан де Ла Моннери снова услышал свой тихий голос:
- У меня недостанет времени закончить...
Он знал: ему уже не дано увидеть, как распахнется дверь в черной стене.
Нестерпимо хотелось спать...
Чья-то рука коснулась его лица, и он почувствовал, что очки уже не
давят на переносицу.
Братья поэта вошли в комнату и сели поодаль. Генерал незаметно зевнул,
посмотрел на часы, подул на розетку ордена.
При их появлении Симон поднялся, освобождая место у постели, но Урбен
движением руки остановил его и прошептал:
- Сидите, сидите.
Каждый раз, когда умирающий, не приходя в себя, начинал хрипеть, все
поднимали головы, но сиделка отрицательно качала головой, давая понять,
что это еще не конец.
Внезапно в начале одиннадцатого поэт приподнялся на своем ложе. Рука
его скользнула по простыне, нащупала руку Симона и вцепилась в нее. Лицо
старика побелело. Косящие глаза блуждали, один глаз смотрел прямо на
Симона, но, должно быть, не видел его. Казалось, умирающий движется к
пропасти, не будучи в силах остановиться. Потом в горле у него
заклокотало, он всхлипнул, и голова запрокинулась.
Сиделка схватила шприц и вонзила иглу в уже бездыханное тело.
Симон не мог бы сказать, сколько времени он неподвижно созерцал
остановившиеся серые глаза, видневшиеся из-под полуприкрытых век. Внезапно
в силу какой-то необъяснимой мимикрии он почувствовал, что и у него самого
сердце забилось слабее, на мгновение ему даже показалось, будто он теряет
сознание. Симон Лашом заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть.
Он подумал, что именно ему следует закрыть глаза умершему, ведь именно
к нему, Симону Лашому, был обращен последний, так и оставшийся
неразгаданным призывный взгляд поэта. Со всей доступной ему
почтительностью он собрался выполнить свой долг. Но из широкого белого
рукава сиделки тут же высунулись два загрубевших коротких пальца, и она
быстрым, привычным движением прикрыла покойному веки. Затем монахиня
осенила себя крестом, тяжело опустилась на колени, и некоторое время в
комнате не слышно было ничего, кроме тиканья часов на камине.
Наконец Урбен де Ла Моннери произнес:
- Бедный Жан! Вот и свершилось. Первый из нас четырех.
Он как-то сразу поник. Глаза его покраснели, и он долго не поднимал их
от ковра.
Второй из братьев, Робер, генерал, машинально достал сигарету, поднес
было ее ко рту, но устыдился и поспешно сунул в карман.
- Ему было двенадцать лет, когда ты родился, - произнес Урбен, глядя на
генерала. - Мы с ним вместе отправились смотреть на тебя в колыбели. Я
отлично помню.
Генерал кивнул головой с таким видом, словно и он это помнил.
Вдруг кто-то толкнул Симона в грудь, и он ощутил чье-то жаркое дыхание
и услышал громкие всхлипывания. Изабелла прижалась к нему бормоча:
- Бедный дядюшка... бедный дядюшка... Вам он обязан своим последним
счастливым мгновением.
И горячие слезы обожгли шею Симона.
- Пожалуй, пора обрядить усопшего, - сказала сиделка вставая.
- Я помогу вам, - прошептала Изабелла. - Да, да, я так хочу... Это мое
право.
Мужчины вышли из комнаты, движимые не столько уважением к смерти,
сколько страхом перед ней.
Спускаясь по лестнице, Симон представил себе, как две женщины снимают
белье с худого и длинного старческого тела и протирают его ватой с такой
же осторожностью, с какой протирают тело новорожденного.
Полчаса спустя в ногах и у изголовья покойника уже стояли зажженные
свечи; веточка букса окунала сухие листья в блюдце с водой. В углу комнаты
оставили гореть лампу - свечи не могли побороть темноту.
Под простыней, облаченный в чистую ночную сорочку, спал вечным сном Жан
де Ла Моннери, в скрещенные на груди руки было вложено распятие, нижнюю
челюсть поддерживала повязка.
Длинный профиль поэта отчетливо выступал из мрака на фоне желтой стены.
Одинокая прядь волос, как и при жизни, прикрывала темя. Кожа на лице
натянулась и приобрела оттенок розоватого мрамора, морщины разгладились.
Лицо словно помолодело, на нем застыло выражение спокойного презрения, как
будто усопший мог еще что-то чувствовать и выражал свое пренебрежение к
тем суетным знакам внимания, которыми его окружали после смерти. Все
близкие собрались у смертного ложа поэта.
В комнату уверенной поступью, держась подчеркнуто прямо, вошла госпожа
де Ла Моннери. Она приблизилась к кровати, четырежды помахала веточкой
букса над неподвижным телом мужа и равнодушно изрекла:
- У него хороший вид.
После чего удалилась.
Профессор Лартуа приехал чуть позже одиннадцати. Дверь ему отперла
кухарка: старый Поль, подавленный горем, был не в силах двинуться с места.
- Господин граф скончались, - доложила кухарка.
Лартуа, не снимая шубы, прошел в комнату поэта. Чтобы
засвидетельствовать смерть, он приблизился к покойнику, приподнял пальцем
веко, тут же опустил его и произнес:
- Это произошло еще быстрее, чем я предполагал.
Затем он увлек Симона Лашома в коридор и попросил рассказать о
последних минутах Жана де Ла Моннери.
- Прекрасная кончина, необыкновенная кончина! - прошептал Лартуа. - Дай
бог каждому встретить с таким достоинством свой последний час.
Когда Симон повторил слова поэта: "У меня недостанет времени
закончить..." - Лартуа заметил:
- Он, без сомнения, слагал какие-нибудь стихи. Видите ли, сознание
стариков концентрируется на том, что было их главным жизненным делом. Во
всех остальных областях их память, способности, чувства слабеют, как бы
угасают. Так, например, впавший в детство математик не теряет умения
интегрировать. Дольше всего мы сохраняем знания, связанные с нашей
профессией. Если бы вы спросили нашего друга перед смертью о том, как
зовут его дочь, он, возможно, не мог бы вам ответить, но он беседовал с
вами о Сюлли-Прюдоме, а со мной - об Академии... Да, это так, - прибавил
он. - Все дело в работе полушарий... или в чем-то еще, что выше нашего
понимания.
- Господин профессор, - запинаясь, начал Симон, - знаете ли вы...
знакомы ли вы с госпожой Этерлен? Где бы я мог получить ее адрес?
- О да, это весьма деликатная мысль, - сказал Лартуа, - я и сам нанесу
ей визит. Бедняжка... Он говорил о ней?.. Вам нужен ее адрес, подождите...
Он достал записную книжку.
- Булонь-Бийанкур, улица Тиссандр, двенадцать... До свиданья, друг мой,
мы с вами еще увидимся. Непременно.
- Буду очень рад, профессор, - искренне отозвался Симон.
Через несколько минут появилась госпожа Полан, маленькая женщина с еще
гладкой кожей: ее привел сюда безошибочный инстинкт. На голове у нее
красовалась старая шляпка, поверх пальто она надевала черную горжетку из
кроличьего меха. На правой щеке возле самого подбородка у нее была
бородавка, поросшая светлыми волосками. Семейная жизнь госпожи Полан
сложилась не слишком счастливо. Она усердно посещала церкви, по целым
часам простаивала возле катафалков с горящими свечами, и от этого на ее
щеках постоянно горел лихорадочный румянец, а от одежды исходил запах
ладана.
В семействе де Ла Моннери она время от времени выполняла роль
добровольного секретаря, и когда кто-нибудь спрашивал: "Сколько же теперь
может быть лет Полан?" - то обычно отвечали: "Постойте, впервые она
появилась у нас в девяносто втором году..." Чаще всего Полан приходила в
дни траура.
Не успела она дойти до середины лестницы, как уже поднесла платочек к
глазам. Со скорбным видом оглядела присутствующих, затем подошла к
постели, опустилась на колени и принялась молиться, беззвучно шевеля
губами; поднявшись с колен, она заключила в объятия Изабеллу, назвавшую ее
"милой Полан"; затем с непостижимой быстротой осушила слезы и немедленно
приступила к привычной ей роли жука-могильщика.
Она не могла себе простить, что опоздала. Обряжать покойников было ее
излюбленным делом. И Полан тут же поспешила наверстать упущенное, благо
предстояло еще облачить усопшего в парадный костюм. Понизив голос, она с
гордостью объявила:
- Я умею брить умерших.
Непрерывно заверяя, что она готова взять на себя все хлопоты, дабы
родные могли без помехи предаваться скорби, она тут же увлекла братьев
поэта в угол и начала с ними шушукаться. Старый Урбен и генерал напряженно
слушали, морщились и время от времени утвердительно кивали головой. По
словам госпожи Полан, необходимо было облачить покойного в парадный мундир
академика и выставить гроб для прощания в большой гостиной. Утром она
отправится в мэрию и сделает объявление о смерти. Ведь не графиня же
станет всем этим заниматься и не бедняжка Изабелла. Она, Полан, сама обо
всем договорится и с похоронным бюро. У нее есть свои люди у Борниоля. Она
пригласит кого-нибудь из представителей фирмы и подробно обсудит с ним
порядок предстоящей церемонии, а затем представит его на утверждение
братьям умершего. Дали знать Жаклине? Она, кажется, в Неаполе вместе с
мужем? Прекрасно, прекрасно. Что касается лиц, которых надлежит известить
о дне погребения, то она, Полан, сохранила список, составленный во время
предыдущих похорон, это поможет никого не забыть; кстати, у нее есть и
адреса всех родственников. Она ни на минуту не сомкнет глаз, договорится с
монахиней о ночном бдении возле тела усопшего; на нее, Полан, можно во
всем положиться, она сделает все, что нужно.
Симон Лашом возвращался домой пешком через мост Альма и по набережным
Сены. Температура упала на несколько градусов. Молодой человек слышал, как
гулко отдаются его шаги в морозном воздухе. Но он почти не замечал
холодного ветра, от которого щипало лицо. За его высоким лбом роились
возвышенные мысли.
Он присутствовал при кончине Жана де Ла Моннери, возле умирающего
лежала его, Симона, готовая диссертация. Знаменитый поэт обратил к нему
свой последний взгляд, сжал его руку в миг расставанья с жизнью. Великие
люди подают друг другу руку перед лицом вечности. То было знаменательное
событие - знаменательное своей предопределенностью. Гениальность рода
человеческого - величина постоянная, подобно тому как постоянно количество
редких газов в земной атмосфере; Симон был уверен, что он составляет
частицу этой постоянной величины, принадлежит к числу тех, кто ведет
прочих смертных по дорогам мечты и деяния.
Этот день был для него решающим, переломным днем; как будто внезапно
захлопнулась дверь, замкнув навсегда горестный период жизни, и впереди его
ожидало чудесное будущее, полное пока еще не ясных, но, несомненно,
значительных событий. Судьба ударила в гонг.
"У меня недостанет времени закончить..." У всех недостает времени
закончить свой труд, но его продолжают другие, приходят тебе на смену,
двигают дальше общее дело.
Симон с грустью подумал, что дом на улице Любека больше не будет
радушным приютом, местом, где его всегда ожидал ласковый прием и дружеское
покровительство, - отныне этот дом превратится для него в место
воспоминаний и паломничества. Нет! Прежде всего в обитель труда! Великий
поэт доверил ему заботу о своих рукописях. Отныне это будет первым делом
Симона: он должен с благоговением отобрать самое ценное и подготовить
посмертное издание, сохранить все сколько-нибудь важные мысли поэта. Ему
вспомнились слова Жана де Ла Моннери об утраченных мыслях. Он приведет их
в предисловии. Ибо он напишет это предисловие. И Симон тут же начал
сочинять его...
Проходя мимо темного фасада здания Академии, возвышавшегося на
небольшой полукруглой площади, он подумал: "Когда-нибудь и я буду заседать
в этом здании".
Ему не терпелось поскорее добраться домой, чтобы записать все события,
все подробности, все мысли, относящиеся к этому дню, пока они еще свежи в
памяти... Но когда он дошел до Латинского квартала и на улице Ломон
поднялся на четвертый этаж дома в свою тесную двухкомнатную квартирку, то
внезапно ощутил усталость. Его приход разбудил жену; бесцветное лицо ее
было некрасиво, глаза опухли от сна, влажные пряди волос прилипли к шее.
Плаксивым голосом она пожаловалась, что долго ждала, но затем ее сморила
усталость.
В нескольких словах он сообщил ей о том, что случилось.
- Ах, расскажи подробнее! - попросила она.
- Завтра, завтра, а теперь спи.
Он знал, что если заговорит, то ясный, отчетливый ход его мыслей,
которые он спешил занести на бумагу, будет нарушен. Симон сел за стол, но
за его спиною все время охала и ворочалась в постели жена, в плохо
проветренной комнате было душно, и к тому же он так устал - словом, Симон
не мог написать ни строчки. Ему захотелось есть. Он встал, принес сухой
бисквит, пахнувший мылом, надкусил его и снова присел к столу. С минуту он
молча глядел на бумагу, тщетно стараясь придумать первую фразу. Слова
сопротивлялись, ускользали. А ведь только что все было так ясно...
"Заметки, простые заметки", - думал он, но и это не помогало, дело не
двигалось...
Жена громко напомнила ему, что пора спать.
- Уехала твоя мамаша? - спросила она сонным голосом.
- Да, да, вполне благополучно.
Наконец он решил: "Завтра воскресенье, с утра у меня будет достаточно
времени".
Но так как отныне Симон уже не отделял историю своей жизни от истории
литературы, он решил сохранить для потомства драгоценный документ и
старательно вывел чернилами в блокноте следующую фразу; "Нынче вечером я
закрыл глаза Жану де Ла Моннери". Под этими словами он поставил дату.
За отсутствием лучшего Симон уже заранее придумывал плоские фразы,
фабриковал полуправду.
Наконец он лег в постель и постарался устроиться с краю, на холодной
простыне, подальше от спящей жены. Он потушил лампу над изголовьем.
Положив на ночной столик очки, Лашом закрыл глаза и вытянулся;
неподвижно лежа на спине с запрокинутой головою, он пытался улечься так,
как лежал на смертном одре покойник. Симон силился взглянуть на себя со
стороны и старался изобразить на своем широком лице то самое презрительное
выражение, какое было у мертвого старика с длинным профилем; и если бы не
жаркое дыхание жены, лежавшей в нескольких сантиметрах от него, Симон,
пожалуй, достиг бы поставленной цели.