• Название:

    Д. С. Лихачёв Культура и мы(Беседа).

  • Размер: 0.06 Мб
  • Формат: DOCX
  • или


Корреспондент. Дмитрий Сергеевич, вы много пишете о проблемах культуры, исторического наследия, воспитания гармонически развитого человека. Каковы, по вашему мнению, роль и значение культуры в современном мире, когда научно-технический прогресс, возросший поток информации требуют все больше узких, специальных знаний, когда ритм жизни, как нам по крайней мере представляется, увеличился во много раз? В чем назначение литературы, искусства сегодня? Не слишком ли снижается их функция — до утилитарно-информационной либо развлекательной, не смещаются ли они сейчас в направлении не самых высоких запросов, то есть не кажется ли вам, что многие произведения современного искусства, вместо того чтобы поднимать, облагораживать, духовно обогащать массового зрителя, читателя, слушателя и так далее, выполняют гораздо более легкую задачу, поставленную их авторами, по сути, мимикрирующими под вкусы этого самого массового зрителя?

Д. Лихачев. Что ж, это 'непростая проблема. Вернее, целый комплекс проблем, которые в наше время, безусловно, актуальны. Вначале я хочу сказать об упомянутом вами ускорении ритма жизни. Да, мы стали во много раз быстрее, чем, например, в XIX веке, ездить, летать, общаться (телефон, увы, вытесняет письмо) и так далее. Но стали ли мы быстрее, а самое главное, я на это обращаю особое внимание, лучше работать? Я не говорю даже о технических специалистах, инженерах, например. Проблема подготовки современного инженера, вопрос о престиже этой профессии поставлены сейчас остро и принципиально. В свое время звание «инженер» в России гарантировало высочайший уровень, широкую техническую и не только техническую культуру. Я знал таких старых инженеров, конечно, они принципиально отличаются от массы современных выпускников технических вузов, тоже, впрочем, называющихся инженерами. Я могу говорить об этом, потому что сам вырос в инженерной семье. Мой отец и братья инженеры.

Да, мы многое делаем быстрее, значительно быстрее (например, строим дома), но лучше ли, чем наши деды и отцы?

Обратимся к более близкой мне области — гуманитарной. Взгляните на полки своей библиотеки, вы поразитесь, как работали наши предшественники. Толстой — 90 томов, Достоевский— 30 томов, Пушкин—16 томов, некоторые в двух книгах (а прожил всего 37 лет); Блок — сейчас готовится его полное собрание сочинений, и оно не вмещается в 15 томов (прожил 41 год); Чехов — 30 томов (прожил 44 года); Горький — 25 томов только художественных произведений и так далее и так далее. Могут ли такой продуктивностью, я уж не говорю о качестве, уровне литературного труда, похвастать наши современники? А ведь все те, кого я перечислил, не только сидели за письменным столом. Жизнь каждого из них полна событиями и самой разнообразной деятельностью, которые отрывали их от пера и бумаги. Но как они работали! Так что, говоря об убыстрившемся ритме жизни, мы часто вольно или невольно скрываем свое неумение, а может быть, нежелание сосредоточенно, целенаправленно и продуктивно трудиться. Современный человек, например литератор, якобы в погоне за какой-то выросшей многажды информацией (которую получить вполне возможно быстро и с помощью традиционных и современных технических средств) разбрасывается, суетится и часто бездельничает, прикрываясь всякого рода творческими встречами, коллективными поездками, «днями литературы» (которые ничего общего не имеют с познанием писателями жизни) и т. п. Горький шел по Руси пешком, чтобы эту жизнь познать, а современные бригады писателей с большой, с недавних пор, будем надеяться, меньшей, помпой наносят блицвизиты в республики, области, районы. Я не пессимист, но снижение уровня культуры, в том числе и культуры производства, обусловленное неумением, а может быть, нежеланием трудиться упорно, последовательно, сосредоточенно, представляется мне опасным явлением.

Возможно, это имел в виду один из интереснейших наших писателей, Валентин Распутин, живущий, кстати, как и большинство современных действительно крупных прозаиков, вдали от столичной суеты, когда в одном из своих публицистических выступлений сказал (я цитирую по газете «Литературная Россия»): «Похоже, что литература давно уже, пускай и с остановками, с внушающими порой надежду дальними обходами, спускается тем не менее со своих высот вниз, и пики Пушкина, Фета, Тютчева и Блока в поэзии, как и пики Гоголя, Достоевского и Толстого в прозе, никогда не будут взяты». Не будем, конечно, категорично утверждать, но тенденцию Распутин определил проницательно.

Культура — это нравственность прежде всего. И задача литературы, искусства в наше непростое время — воспитать у человека нравственное, честное отношение к жизни. Валентин Распутин, о котором я только что говорил,— тот писатель, который поставил свой талант (а он очень талантлив) на службу (если можно так сказать) нравственному воспитанию. Прочтите внимательно его последнюю повесть «Пожар», и вы убедитесь, как болит у этого писателя душа, как понимает он современные проблемы и как ищет своими средствами, художественными, их решение. Это и есть то искусство, которое поднимает, заставляет думать, страдать и в конечном счете положительно воздействует на жизнь.

Что же касается «деятелей» так называемой массовой культуры в литературе, театре, на эстраде, в кино, о которых вы спрашиваете, то, увы, они у нас порой не встречают не только отпора, но и легкой критики не удостаиваются. Огромные концертные залы, например, предоставляются невзыскательным, но популярным эстрадным певцам и певицам, исполняющим тексты такого фантастического уровня, что их и песнями назвать нельзя. Я совершенно не против современной музыки, современной эстрады, но это должно все же быть искусство, а не его профанация, вполне ясная специалистам, но почему-то почти не встречающая у них отпора. Часто критерий кассовости, денежных сборов определяет ренертуарную политику, и не только на периферии, но и в центре, в столице, и как много вреда наносит это настоящей культуре. Воспитание у человека высоких чувств и вкусов подменяется, по сути, подстраиванием под самые низменные инстинкты. Не случайно же сейчас у молодежи бытует выражение «балдеть» под современные ритмы.

Гораздо больше может и должно делать в нашем культурном строительстве телевидение. Но посмотрите его программы. Они часто заполнены случайными, скучными передачами и кинофильмами, давным-давно сошедшими с экрана — двадцати- и более летней давности, да и в пору своей экранной жизни не пользовавшимися успехом. Я совершенно не против показа хороших старых лент — советских и зарубежных. Именно хороших, и без нескончаемого повторения одних и тех же. Почему бы Центральному телевидению не создать свой «Иллюзион» и не организовать хотя бы один раз в неделю демонстрацию шедевров мирового кинематографа миллионам телезрителей. Телевидение — это великая сила. Мне кажется, что настало время критикам, искусствоведам, и не только им, всерьез проанализировать работу телевидения, его тематические, информационные, репортажные и другие передачи, чтобы определить пути развития этого важнейшего средства массовой информации и культурного воспитания людей всех возрастов.

Кор. Однажды вы сказали: «Память истории священна» — и привели целый ряд примеров нашего небрежевия к памятникам истории, к нашему прошлому. Как обстоит дело сейчас?

Д. Л. Недавно я возвратился из поездки до Астрахани и обратно. Теплоход современный, огромный, комфортабельный. На нем более трехсот пассажиров. Но не было ни одного, который оставался бы равнодушен при виде затопленных лесов и ободранных памятников архитектуры на берегах. Не успевало скрыться из виду одно когда-то красивое здание с провалившейся крышей, как появлялось в поле зрения другое. И так все двадцать два дня путешествия. Беда, лебедиными крыльями бьет беда! А еще больше огорчало, когда мы вообще не видели здания, еще недавно высившегося на берегу, но безжалостно снесенного под тем предлогом, что вид его из-за безнадзорности и запустения стал безобразен. Это же вопиющая безответственность и бесхозяйственность. Неужели нельзя приспособить погибающие церкви, старые усадьбы к нуждам окружающего населения или оставить их как памятники, знаки минувшего, покрыв только добротными крышами, предотвратив дальнейшее разрушение?! Ведь почти все они удивительно красивы, поставлены на самых видных местах. Они плачут глазницами своих пустых окон, глядя на проплывающие дворцы отдыха. И огорчало это решительно всех. Повторю, не было ни одного человека, которого зрелище «уходящей культуры» оставляло бы равнодушным.

Мы не храним старину не потому, что ее много, не потому, что среди нас мало ценителей красоты прошлого, мало патриотов, любящих родную историю и родное искусство, а потому, что слишком спешим, слишком ждем немедленной «отдачи», не верим в медленные целители души. А ведь памятники старины воспитывают, как и ухоженные леса воспитывают заботливое отношение к окружающей природе.

Особенное воспитательное значение имеют мемориальные места — места боев, усадьбы писателей, художников, ученых, их квартиры, их любимые пейзажи (должны быть зоны охраняемых пейзажей, зоны охраняемых городских ландшафтов). Их совсем не так много, как иногда кажется. И те, что есть, окружены любовью местных энтузиастов, добровольных музейных работников — работников «на общественных началах». Но как часто они безнадзорны у тех, кто за них должен отвечать по долгу службы!

И еще одно: почему мы боимся мертвых? Почему так плохо храним родные могилы? Что мы, суеверны? Верим в привидения, в вурдалаков? Ведь кладбища в маленьких городах, селениях всегда были любимыми местами прогулок. Посмотреть на близкие могилы, прочесть чью-то фамилию, имя и отчество, даты жизни — почему все это стало нас страшить и пугать? Неужели мы думаем, что никогда не умрем? Во все века и во всех странах сознание собственной смертности воспитывало и приучало думать о том, какую память мы по себе оставим.

Но если мы верим, что не оставим по себе памяти, тогда и делать можно что угодно, живи мгновением, или, как говорят разные пошляки, «лови момент». А нам необходимо ощущать себя в истории, понимать свое значение в современной жизни, даже если она «частная», небольшая, но все же добрая для окружающих... Каждый может сделать что-то доброе в жизни и оставить по себе добрую память. Хранить память о других — это оставлять добрую память о себе.

Вот в Ленинграде, в центре Васильевского острова, находится поразительное по составу надгробий Смоленское кладбище. Там похоронены многие замечательные люди. И идет настоящее наступление на это кладбище. Все время кусок за куском соседние заводы отрезают его части под свои нужды—для постройки новых корпусов, новых сооружений.

А меж тем это кладбище — прекрасный парк. Причем парк поучительный: идя по нему, можно переноситься в разные эпохи, видеть памятники XVIII, XIX, начала XX веков, вспоминать людей, покоящихся здесь, чьи имена не чужды русскому слуху, — писателей, инженеров, издателей, ученых; они достойны того, чтобы память о них сохранилась и могилы их остались неприкосновенны. Должны быть все-таки святыни.

Сейчас меня очень беспокоит и положение с дворцами и парками в городе Ломоносове— бывшем Ораниенбауме. После строительства дамбы там пройдет дорога. А мы, ленинградцы, городу Ломоносову обязаны очень многим. Это был тот пятачок под Ленинградом, который не захватили фашистские войска. И теперь город Ломоносов единственное садово-парковое место, где сохранились подлинные дворцы и подлинные сады.

Они эталонны. Скажем, в Пушкине, Петергофе, Павловске восстанавливаются паркетные полы во дворцах, но они восстанавливаются по памяти, по рисункам и т. п. А какими они были действительно, можно видеть в Китайском^ дворце в Ломоносове, там поразительные паркеты, но эти уникальные паркеты гниют. Да, да, гниют. А гниют они по очень простой причине, потому что грунтовые воды подходят близко к полам. Дренажная же система в парке давным-давно не очищалась. Поэтому грунтовые воды поднимаются почта на уровень тех самых редчайших паркетов. И когда идет экскурсия по дворцу, я сам был тому свидетелем, на полы кладут огромные куски фанеры, чтобы люди, стоящие вокруг экскурсоводов, не проваливались, не продавливали паркет.

Простая логика подсказывает, что надо сделать все, чтобы освободить Китайский дворец от подземной сырости, спасти от гибели; беречь необходимо и ораниенбаумские парки, во что бы то ни стало; они, между прочим, прекрасно сохранились, их не нужно вырубать, их не нужно засаживать вновь, надо только навести в них порядок.

Недавно «Литературная газета» рассказала, как интенсивно ведется восстановление Даниловского монастыря в Москве. Очень хорошо. А рядом, в той же Москве, есть Симонов монастырь и неподалеку остатки церкви, в которой были похоронены герои Куликовской битвы, Пересвет и Ослябя. В течение скольких уже лет приводится в порядок это святое для каждого русского человека место! Сколько было решений, постановлений, выступлений общественности по этой проблеме! Но до сих пор попасть в этот мемориал не-


возможно. Я уж не говорю о самом Симо- новом монастыре — древнейшем, замечательном памятнике истории и архитектуры, монастыре-воине.. Ему действенного внимания вообще не уделяется.

Если говорить о Москве, то нельзя не упомянуть о работе по превращению Арбата в пешеходную улицу. Идея интересна и важна. Но с озабоченностью читаю и слышу, что реставрированный Арбат авторы проекта намереваются превратить в нечто среднее между огромным магазином сувениров и баром-рестораном. Своеобразный Пассаж длиною в улицу. Но зачем же дублировать проходящий в ста метрах Калининский проспект? Зачем насыщать мемориальный Арбат бесконечными торговыми и общепитовскими заведениями?

По-моему, это должна быть улица 'культуры. Здесь уже отреставрирован дом, где провел несколько месяцев Пушкин, действует Театр имени Евг. Вахтангова. Так давайте в освободившихся помещениях разместим не сувенирные лавки, кафе, бары, а музеи, выставочные залы, небольшие кинотеатры. А уж если магазины, то букинистические, антикварные, традиционные для Арбата. Сейчас принято замечательное решение о создании музея личных коллекций. Так почему бы несколько арбатских особнячков, первые и вторые этажи в домах, не отдать под этот музей? И прекрасное патриотическое дело, у истоков которого стоит И. С. Зильберштейн, получит достойное и логичное развитие. А в других помещениях можно размещать выставки, читальные залы и тому подобное.

Словом, проблем в деле сохранения и использования памятников много, и их необходимо решать быстро, конструктивно и компетентно. Но мое твердое убеждение: пока охраной памятников истории и культуры будут заниматься различные организации, дублируя друг друга, — реально, а не бумажно, в государственном масштабе дела с места не сдвинется. «У семи нянек дитя без глазу», — к сожалению, эта пословица в данном случае применима. Решать проблему необходимо не откладывая. Она связана с духовным воспитанием народа, с нравственным климатом советского общества. Пора навести здесь соответствующий нашему времени и благотворным современным общественным тенденциям порядок. Бережливость должна распространяться и на памятники истории: они во многом наши маяки.

И ведь есть прекрасные примеры. Повторю, о чем уже говорил: если вы приедете в Пензу, побываете в Пензенской области, то сможете убедиться, как превосходно организовано там музейное дело, как бережно сохраняется память о великих земляках. Именно в Пензе я провел бы для руководителей культуры российских и не только российских городов, районов, областей своеобразный показательный урок отношения к истории родного края.

Кор. Какие недостатки вы замечаете в развитии современной культуры?

Излишний во многих случаях волевой ее характер: командный интонации в лирике; чрезмерность ритмов в молодежной музыке (к тому же и излишняя ее громкость); гимнастичность современного балета; навязчивая нравоучительность прозы; гигантомания в. скульптуре; брутализм архитектуры и так далее.

Хочется большей мягкости, гибкости, человечности, иногда терпимости, размышлений, а не решений, разнообразия в педагогике, в градостроительстве, в искусствоведении, в науке вообще; хочется большего умения понимать чужие культуры, индивидуальность иного человека, его личность. Личность должна больше цениться.

Кор. Сейчас происходит реформа школьного образования. Она касается как изменения программ, так и общих принципов современной школы. Какова, по-вашему, ее роль на рубеже XX и XXI веков?

Д. Л. Что, мне кажется, должна делать современная школа? Прежде всего нужно помнить, что учение — это тоже труд. И школа должна учить человека умению работать самостоятельно, работать дома, должна приучать к труду, в том числе и к труду научного работника.

В конце концов в XXI веке физическая работа в основном будет выполняться роботами.

Потом школьники могут быть кем угодно, бухгалтерами или рабочими и так далее, но это будет рабочий-ученый, так что нужно воспитывать ученого, потому что это профессия

будущего.

И всегда следует помнить, что только в молодости закладывается интеллигентность. Поэтому людей нужно воспитывать не с 8-летнего возраста, а с шестилетнего, с пятилетнего;

я бы даже сказал, с пеленок закладывать в них основы интеллигентности.

И воспитывать с очень большой интенсивностью, ведь подумайте, уже сейчас учение в среднем отнимает одну треть жизни человека. Эту треть жизни нужно сделать как можно более насыщенной. Следует активно прививать молодежи способность осмысленно выбирать профессию. К этому надо готовить очень рано, но самый выбор можно осуществлять лишь тогда, когда молодой человек достиг известного культурного уровня, то есть с 18-19 лет. Здесь он сам должен выбирать профессию, опираясь на широкий фон общих знаний, на культурную подготовку интеллигентного человека.

И тогда человек сможет внести что-то новое в выбранной сфере деятельности, потому что у него будет заложен основательный фундамент знаний из разных наук.

Конечно, среди гуманитарных наук, которые преподаются в школе, особенная роль должна отводиться тем, что воспитывают нравственность. Ведь проблемы нравственности сейчас очень усложнились и актуализировались. И потому науки, несущие сильный моральный заряд, такие как литература, история, должны преподаваться очень умело, по прекрасным учебникам, хорошо подготовленными педагогами.

Но нужно еще преподавать и формальную логику. Многие люди не умеют спорить, не умеют выражать свои мысли, не умеют доказывать свои убеждения.

Сейчас у нас и научные споры иногда просто сводятся к взаимным обвинениям. К обвинению, наклеиванию ярлыков и т. д.

Логика — это наука не только как мыслить, но и как спорить, как доказывать и как себя вести, например, в профессиональной среде. Способность к логическому мышлению в наше время в массе очень упала, даже не все ученые умеют логически точно мыслить. Они иногда делают гениальные догадки, но потом не могут их развить, доказать, в конечном счете утвердить.

Логика нужна для любой профессии, даже если человек занимается физической работой. У знающего и умеющего применять основы логики установятся лучшие отношения с товарищами, он не 'будет грубо спорить с ними по разным пустяковым и даже бытовым вопросам. Я считаю, что такие дисциплины, как логика, история литературы, история своей страны и чужих стран, совершенно необходимы в школе. И уменьшать объем преподавания этих дисциплин, а тем более исключать их из программ ни в коем случае нельзя.

Кор. Но в современной школе явно наблюдается умаление значения преподавания, например, классической литературы, уменьшается количество часов, отводимое на этот предмет, происходит странное «перетряхивание» программ.

Д. Л. Во-первых, выскажу свое твердое убеждение, что в школе следует преподавать не отдельные произведения, а историю литературы. Литературное произведение само по себе, исторически не объясненное, теряет на 80 процентов свою действенность — моральную, эстетическую, какую угодно действенность. Ведь каждое произведение создавалось в определенных социальных условиях, при определенных исторических предпосылках, в конкретных биографических обстоятельствах, в конце концов. Так и следует его рассматривать. А по существующим проектам школьных программ преподается не история литературы, а собственно литература, то есть берется отдельное произведение, и оно толкуется вне истории, вне биографии автора. Так можно дойти до абсурда.

Ведь даже у Пушкина есть вещи, которые нельзя воспринимать абстрактно, вне исторической обстановки. Вспомним, например, знаменитое стихотворение «Клеветникам России». Попробуйте объяснить его вне контекста жизни Пушкина и времени, когда оно создавалось, и вы придете к самым неверным выводам.

Поэтому крайне важно преподавание в школе именно истории литературы, а не разбор отдельных литературных произведений. История воспитывает, и история литературы воспитывает— она тоже часть истории.

И прежде всего при таком подходе будет ясно, что русской культуре тысяча лет и этим мы должны гордиться.

Древняя русская литература — это прежде всего семь веков в нашей культуре. Мы не вчера родились. Русский народ — один из самых древних в Европе. Имеет братьев — украинцев и белорусов. Прожил удивительную жизнь и создал целый мир искусств. Русской архитектуры хватило бы на 10 наций, такая она разнообразная и в разные эпохи и в разных областях совершенно не похожая, своеобразная. А древняя русская литература поразительно разнообразна по жанрам, по многочисленным идеям, стилям, по своей невероятной роли в общественной и государственной жизни страны, народа. Она заменяла собой государство, когда государство распалось и остатки, «островки», были завоеваны Батыем. Она укрепляла у народа сознание своего единства, напоминала о славной истории, продолжала культурные и политические традиции. Это чудо какое-то. И как же не приобщать молодежь к этому чуду, формирующему национальное самосознание и патриотизм?!

Но если исключить из программ преподавание древнерусской литераторы, в том числе и «Слово о полку Игореве», или оставить «Слову» так мало времени, что толком и прочитать его не успеть, то именно тогда у молодого человека создается впечатление, что Россия целиком зависела от Запада, и лишь когда пришел Петр, наступили времена свободного общения с Европой, откуда пришла литература, которая принесла нам роман, повесть, поэму и т. д., и т. д.

Так ведь большинство людей и думает на Западе, что у нас якобы не было никаких своих собственных традиций. Слов нет, Запад, конечно, очень сильно повлиял на развитие России в XVIII веке, но семена, посеянные в то время, упали на весьма подготовленную почву. И забывать об этом нельзя. И из чувства справедливости перед предками, и из чувства патриотизма.

Кор. Так что же такое все-таки культура: цель ли она, к которой должен стремиться человек, или средство для достижения каких-то более высоких целей?

Д. Л. Культура в конечном счете — цель, а не средство, не условие, не благоприятствующая среда. Научно-технический прогресс, борьба за мир, достижение высших скоростей, изобилие потребительских товаров — все это имеет целью развитие человеческой культуры.

Природа миллиарды лет совершенствовала сама себя и наконец создала человека. Человек создан с огромными, до конца не использованными творческими возможностями. Для чего все это? Для того, очевидно, чтобы человек не прекратил собой это развитие, не замкнул на себе то, к чему природа стремилась миллиарды лет, а продолжил это развитие. Конечно, продолжение — это не создание еще более совершенного организма, а использование тех возможностей, которые уже есть в человеке, для создания произведений высочайшей культуры.

Однако культура—такая цель, которая сама является и средством к достижению своих вершин. Если та или иная наука, та или иная отрасль техники будет замкнута на самой себе, произойдет замедление их развития, наступит творческое обеднение, истощение творческих возможностей, возникнут тупиковые ситуации.

Мы живем в мире все усложняющихся нравственных проблем, которые ставят перед нами усложняющиеся наука и техника. Кто ответит нам на многие вопросы, возникающие перед нашим сознанием? Именно литература, если она будет достаточно ответственна и глубока!

Наступает эпоха, когда ошибки перестают быть допустимы. Нет ничего вреднее сейчас в нашем мире невероятных возможностей, чем утверждение: «На ошибках учимся!» На чьих ошибках? Своих! Их не должно быть. От ошибок теперь может пострадать все человечество. Будем же учиться на ошибках прошлого, то есть хорошо знать историю, уметь анализировать пройденный путь и ни в коем случае об этом пути не забывать. Как охотники, которые не хотят заблудиться в лесу, мы должны постоянно оглядываться назад. Эта оглядка касается всех: архитекторов-градостроителей, писателей, мелиораторов, физиков, педагогов, реставраторов, художников, торговых работников — кого угодно. Нет такой специальности, которой не нужна была бы история— она основа культуры.

Кор. То есть вы считаете, что память — один из определяющих факторов эволюции культуры?

Д. Л. Безусловно. Я много размышлял над этим и даже записал свои раздумья в виде письма к молодежи, которое вошло в мою недавно вышедшую книгу «Письма о добром и прекрасном». Ведь действительно, мы заботимся о своем здоровье и здоровье других, следим за правильным питанием, за тем, чтобы воздух и вода оставались чистыми, незагрязненными. Загрязнение среды делает человека больным, угрожает его жизни, грозит гибелью всему человечеству.

Наука, которая занимается охраной и восстановлением окружающей природы, называется экологией. И экология начинает уже сейчас преподаваться в университетах.

Но экология не должна ограничиваться задачами сохранения окружающей нас биологической среды. Человек живет не только в природной среде, но и в среде, созданной культурой его предков и им самим. Сохранение культурной среды — задача не менее важная, чем сохранение окружающей природы. Если природа необходима человеку для его биологической жизни, то культурная среда не менее необходима для его духовной, нравственной жизни, для его духовной оседлости, для его привязанности к родным местам, следования заветам предков, для его нравственной самодисциплины и социальности. Между тем вопрос о нравственной экологии не только не изучается, но и не поставлен. Изучаются отдельные виды культуры и остатки культурного прошлого, вопросы реставрации памятников и их сохранения, но не изучается нравственное значение и влияние на человека всей культурной среды в ее целом, ее воздействующая сила.

Л ведь факт воспитательного воздействия на человека окружающей культурной среды не подлежит ни малейшему сомнению.

Улицы, площади, каналы, отдельные дома, парки напоминают, напоминают... Ненавязчиво и ненастойчиво входят впечатления прошлого в духовный мир человека, и человек с открытой душой входит в прошлое. Он учится уважению к предкам и помнит о том, что, в свою очередь, нужно будет для его потомков. Прошлое и будущее становятся своими для человека. Он начинает учиться ответственности— нравственной ответственности перед людьми прошлого и одновременно перед людьми будущего.

Если человек не любит хотя бы изредка смотреть на старые фотографии своих родителей, не ценит Память о них, оставленную в саде, который они возделывали, в вещах, которые им принадлежали, значит, он не любит их. Если человек не любит старые дома, старые улицы, пусть даже и плохонькие, значит, у него нет любви к своему городу. Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны, значит, он равнодушен к своей стране.

Вспоминаю, как был я на Бородинском поле вместе с замечательнейшим энтузиастом своего дела реставратором Николаем Ивановичем Ивановым. Удивительные люди встречаются именно среди реставраторов и музейных работников. Именно такой внутренне богатый человек и был со мной на Бородинском поле. Он многие годы живет несколькими днями Бородинской битвы и днями, которые предшествовали битве.

Я ненавижу войну, я перенес ленинградскую блокаду, нацистские обстрелы мирных жителей, я был очевидцем героизма, с каким защищали советские люди свою Родину, с какой непостижимой стойкостью сопротивлялись врагу. Может быть, поэтому Бородинская битва, всегда поражавшая меня своей нравственной силой, обрела здесь для меня новый смысл. Нравственная сила русских была удесятерена необходимостью защитить Москву. И мы обнажили головы перед памятниками, что были воздвигнуты на Бородинском поле благодарными потомками.

И здесь, на этой национальной святыне, политой кровью защитников Родины, в 1932 году был взорван чугунный памятник на могиле Багратиона. Те, кто это сделал, совершили преступление против самого благородного из чувств — признательности герою, защитнику национальной свободы России, признательности русских брату-грузину, командовавшему с необыкновенным мужеством и искусством русскими войсками в самом опасном месте битвы. Как расценить тех, кто в те же годы намалевал гигантскую надпись на стене монастыря, построенного на месте гибели генерала Тучкова его вдовой: «Довольно хранить остатки рабского прошлого!» Понадобилось вмешательство газеты «Правда» в 1938 году, чтобы надпись эта была уничтожена.

Или пример уже более близкий к нам по времени. Ленинград в своем архитектурном облике связан прежде всего с именами Растрелли, Росой, Кваренги, Захарова, Воронихи- на. По дороге с главного ленинградского аэродрома стоял Путевой дворец Растрелли. Первое большое здание Ленинграда —и Растрелли! Оно было в очень плохом состоянии— стояло близко от линии фронта, но советские бойцы сделали все, чтобы сохранить его. И если бы его реставрировать, какой праздничной была бы эта увертюра к Ленинграду. Снесли! И пусто в душе, когда это место проезжаешь.

А совсем уж недавно в Москве снесли дом, в котором жил В. Г. Белинский. Сначала исчезла с этого дома в Рахмановском переулке мемориальная доска, а затем не стало и самого дома. Парадоксально, но произошло это накануне 175-летия со дня рождения великого критика, революционного демократа. И это вместо того, чтобы открыть в этом доме после реставрации музей Белинского.

Кто же эти люди, убивающие живое прошлое, прошлое, которое является и нашим настоящим, ибо культура не умирает. Это чиновники, призванные заниматься культурными проблемами, но никакого отношения к культуре не имеющие, некомпетентные и невежественные. Иногда это сами архитекторы — из тех, которым очень хочется поставить «свое творение» на выигрышном месте. Иногда это реставраторы? заботящиеся о том, чтобы выбрать себе наиболее «выгодные» объекты, о том, чтобы восстановленное произведение искусства принесло им славу, и восстанавливающие старину по своим собственным, иногда очень примитивным представлениям о красоте и исторической подлинности.

Мы должны более последовательно заботиться о том, чтобы вокруг памятников был нормальный нравственный климат, чтобы все — от школьников и до работников городских, областных, республиканских и союзных организаций — знали, какие памятники доверены их знаниям, их общей культуре, их чувству ответственности перед будущим.

Итак, в экологии есть два раздела: экология биологическая и экология культурная, или нравственная. Убить человека биологически может несоблюдение законов первой, убить человека нравственно может несоблюдение законов второй. Да и нет между ними пропасти. Где точная граница между природой и культурой? Разве нет в среднерусской природе присутствия человеческого труда?

Но есть большое различие между экологией природы и экологией культуры. Это различие не только велико — оно принципиально существенно.

До известных пределов утраты в природе восстановимы. Можно очистить загрязненные реки и моря; можно восстановить леса, поголовье животных, конечно, если не перейдена известная грань.

Совсем иначе с памятниками культуры. Их утраты невосполнимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой в прошлом, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, искажается навечно, ранится навечно. И он совершенно беззащитен, он не восстановит самого себя.

Можно создать макеты разрушенных зданий, как это было, например, в Варшаве; но нельзя восстановить здание как «документ», как «свидетеля» эпохи своего создания. Всякий заново отстроенный памятник старины будет лишен документальности. Это будет только «видимость». От умерших остаются только портреты. Но портреты не говорят, они не живут. В известных обстоятельствах «новоделы» имеют смысл, и со временем они сами становятся «документами» эпохи, той эпохи, когда они были созданы. Старо Място или улица Новый Свет в Варшаве навсегда останутся документами патриотизма польского народа в послевоенные годы.

«Запас» памятников культуры, «запас» культурной среды крайне ограничен в мире, и он истощается со все прогрессирующей скоростью. Техника, которая сама является продуктом культуры, служит иногда в большей мере умерщвлению культуру, чем продлению жизни культуры. Бульдозеры, экскаваторы, строительные краны, управляемые людьми бездумными, неосведомленными, равнодушными, могут нанести вред тому, что в земле еще не открыто, и тому, что есть на земле, уже служившему людям. Даже сами реставраторы, работающие иногда согласно своим собственным, недостаточно проверенным теориям или современным нам представлениям о красоте, становятся в большей мере разрушителями памятников прошлого, чем их охранителями. Типичный и грустный пример тому — случившееся в Муранове, о чем только что писал «Огонек». Уничтожают памятники и градостроители. Особенно если они не имеют четких и полных исторических знаний. На земле становится тесно для памятников культуры не потому, что земли мало, а потому, что строителей притягивают к себе старые места, обжитые, вот и кажущиеся особенно красивыми и заманчивыми для градостроителей. И начинают сносить, без боли душевной, не задумываясь.

Градостроителям, как никому больше, нужны знания в области экологии культуры. Поэтому краеведение должно развиваться, око должно распространяться и преподаваться, чтобы на основе его решать местные экологические проблемы. В первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции краеведение переживало бурный расцвет, но позднее ослабло. Многие краеведческие музеи были закрыты. Однако сейчас интерес к краеведению вспыхнул с особой силой. Краеведение воспитывает любовь к родному краю и дает те знания, без которых невозможно сохранение памятников культуры на местах. И здесь роль школы, новой школы, должна быть значительно расширена.

Каждый человек обязан знать, среди какой красоты и каких нравственных ценностей он живет. Он не должен быть самоуверен и нагл в отвержении культуры прошлого без разбора и «суда». Каждый обязан принимать посильное участие в сохранении культуры.

Ответственны за все мы с вами, а не кто-то другой, и в наших силах не быть равнодушными к нашему прошлому. Оно наше, в нашем общем владении.

Беседу вел Д. Чуковский

1985