• Название:

    Борис Екимов

  • Размер: 0.03 Мб
  • Формат: DOCX
  • или


HYPERLINK "http://edu.tomsk.ru/teacher_help/mir/7_class/II_razdel/ekimov.html" \t "_blank" Борис Екимов
НОЧЬ  ИСЦЕЛЕНИЯ
Рассказ

       Внук приехал и убежал с ребятами на лыжах кататься. А баба Дуня, разом оживев, резво суетилась в  доме: варила щи, пирожки затевала, доставала варенья да компоты и поглядывала в окошко, не бежит ли  Гриша.
       К обеду внук заявился, поел, как подмел, и снова умчался, теперь уже в лог, с коньками. И снова баба  Дуня осталась одна. Но то было не одиночество. Лежала на диване рубашка внука, книжки его – на столе,  сумка брошена у порога – все не на месте,вразлад. И живым духом веяло в доме. Сын и дочь свили гнездо  в городе и наезжали редко – хорошо, коли раз в год. Баба Дуня у них гостила не чаще и  HYPERLINK "http://edu.tomsk.ru/teacher_help/mir/7_class/II_razdel/slovarik-popups/obidenkoju.html" \t "more" обыденкою  вечером возвращалась к дому. С одной стороны, за хату боялась: какое ни есть, а хозяйство, с другой… 
  Вторая причина была поважнее: с некоторых пор спала баба Дуня тревожно, разговаривала, а то и кричала  во сне. В своей хате, дома, шуми хоть на весь белый свет. Кто услышит! А вот в гостях… Только улягутся и  заснут, как забормочет баба Дуня, в голос заговорит, кого-то убеждает, просит так явственно в ночной  тишине, а потом закричит:«Люди добрые! Спасите!!» Конечно, все просыпаются – и к бабе Дуне. А это сон  у нее такой тревожный. Поговорят, поуспокаивают, валерьянки дадут и разойдутся. А через час то же самое:  «Простите Христа ради! Простите!!» И снова квартира дыбом. Конечно, все понимали, что виновата старость  и несладкая жизнь, какую баба Дуня провела. С войной и голодом. Понимать понимали, но от этого было  не легче.
       Приезжала баба Дуня – и взрослые, считай, ночь напролет не спали. Хорошего мало. Водили ее к врачам.  Те прописывали лекарства. Ничего не помогало. И стала баба Дуня ездить к детям все реже и реже, а потом  лишь обыденкою: протрясется два часа в автобусе, спросит про здоровье и назад. И к ней, в родительский  дом, приезжали лишь в отпуск, по лету. Но вот внучек Гриша, в годы войдя, стал ездить чаще: на зимние  каникулы, на Октябрьские праздники да Майские.
       Он зимой и летом рыбачил в Дону, грибы собирал, катался на коньках да лыжах, дружил с уличными  ребятами,– словом, не скучал. Баба Дуня радовалась.
       И нынче с Гришиным приездом она про хвори забыла. День летел невидя, в суете и заботах. Не успела  оглянуться, а уж синело за окном, подступал вечер. Гриша заявился по-светлому. Загромыхал на крылечке,
  в хату влетел краснощекий, с морозным духом и с порога заявил:
       – Завтра на рыбалку! Берш за мостом берется. Дуром!
       – Это хорошо,– одобрила баба Дуня. – Ушицей посладимся.
       Гриша поужинал и сел разбирать снасти: мормышки да блесны проверял, на полдома разложив свое  богатство. А баба Дуня устроилась на диване и глядела на внука, расспрашивая его о том о сем. Внук все  малым был да малым, а в последние год-два вдруг вытянулся, и баба Дуня с трудом признавала в этом  длинноногом, большеруком подростке с черным пушком на губе косолапого Гришатку.
       – Бабаня, я говорю, и можешь быть уверена. Будет уха и жарёха. Фирма веников не вяжет. Учти.
       – С вениками правда плохо,– согласилась баба Дуня. – До трех рублей на базаре.
       Гриша рассмеялся:
       – Я про рыбу.
       – Про рыбу… У меня дядя рыбалил. Дядя Авдей. Мы на Картулях жили. Меня оттуда замуж брали. Так там рыбы…
       Гриша сидел на полу, среди блесен и лесок, длинные ноги – через всю комнатушку, от кровати до  дивана. Он слушал, а потом заключил:
       – Ничего, и мы завтра наловим: на уху и жарёху.
       За окном солнце давно закатилось. Долго розовело небо. И уже светила луна половинкою, но так  хорошо, ясно. Укладывались спать. Баба Дуня, совестясь, сказала:
       – Ночью, може, я шуметь буду. Так ты разбуди.
       Гриша отмахивался:
       – Я, бабаня, ничегоне слышу. Сплю мертвым сном.
       – Ну и слава Богу. А то вот я шумлю, дура старая. Ничего поделать не могу.
       Заснули быстро, и баба Дуня, и внук.
       Но среди ночи Гриша проснулся от крика:
       – Помогите! Помогите, люди добрые!
       Спросонья, во тьме он ничего не понял, и страх обуял его.
       – Люди добрые! Карточки потеряла! Карточки в синем платочке завязаны! Может, кто поднял? –  И смолкла.
       Гриша уразумел, где он и что. Это кричала баба Дуня. Во тьме, в тишине так ясно слышалось тяжелое  бабушкино дыхание. Она словно продыхивалась, сил набиралась. И снова запричитала, пока не в голос:
       – Карточки… Где карточки… В синем платочке… Люди добрые. Ребятишки… Петяня, Шурик, Таечка…   Домой приду, они  HYPERLINK "http://edu.tomsk.ru/teacher_help/mir/7_class/II_razdel/slovarik-popups/isst.html" \t "more" исть попросят… Хлебец дай, мамушка. А мамушка ихняя… – Баба Дуня запнулась,   словно ошеломленная, и закричала: – Люди добрые! Не дайте помереть! Петяня! Шура! Таечка! –  Имена детей она словно выпевала, тонко и болезненно.
       Гриша не выдержал, поднялся с постели, прошел в бабушкину комнату.
       – Бабаня! Бабаня! – позвал он. – Проснись…
       Она проснулась, заворочалась:
       – Гриша, ты? Разбудила тебя. Прости, Христа ради.
       – Ты, бабаня, не на тот бок легла, на сердце.
       – На сердце, на сердце… – послушно согласилась баба Дуня.
       – Нельзя на сердце. Ты на правый ложись.
       – Лягу, лягу…
       Она чувствовала себя такой виноватой. Гриша вернулся к себе, лег в постель. Баба Дуня ворочалась,  вздыхала. Не сразу отступало то, что пришло во сне. Внук тоже не спал, лежал, угреваясь. Про карточки он  знал. На них давали хлеб. Давно, в войну и после. А Петяня, о котором горевала бабушка,– это отец.
  В жидкой тьме лунного полусвета темнели шкаф и этажерка. Стало думаться об утре, о рыбалке, и уже в  полудреме Гриша услыхал бабушкино бормотание:
       – Зима находит… Желудков запастись… Ребятишкам, детишкам… – бормотала баба Дуня. – Хлебца не    хватает, и желудками обойдемся. Не отымайте, Христа ради… Не отымайте! – закричала она. –  HYPERLINK "http://edu.tomsk.ru/teacher_help/mir/7_class/II_razdel/slovarik-popups/huch.html" \t "more" Хучь мешки отдайте! Мешки! – И рыдания оборвали крик.
       Гриша вскочил с постели.
       – Бабаня! Бабаня! – крикнул он и свет зажег в кухне. – Бабаня, проснись!
       Баба Дуня проснулась. Гриша наклонился над ней. В свете электрической лампочки засияли на  бабушкином лице слезы.
       – Бабаня… – охнул Гриша. – Ты вправду плачешь? Так ведь это все сон.
       – Плачу, дура старая. Во сне, во сне…
       – Но слезы-то зачем настоящие? Ведь сон – неправда. Ты вот проснулась, и все.
       – Да это сейчас проснулась. А там…
       – А чего тебеснилось?
       – Снилось? Да нехорошее. Будто за желудями я ходила за Дон, на горы. Набрала в два мешка. А лесники  на пароме отнимают. Вроде не положено. И мешки не отдают.
       – А зачем тебе желуди?
       – Кормиться. Мы их толкли, мучки чуток добавляли и чуреки пекли, ели.
       – Бабаня, тебе это только снится или это было? – спросил Гриша.
       – Снится,– ответила баба Дуня. – Снится – и было. Не приведи, Господи. Не приведи… Ну, ложись иди ложись…
       Гриша ушел, и крепкий сон сморил его или баба Дуня больше не кричала, но до позднего утра он ничего  не слышал. Утром ушел на рыбалку и, как обещал, поймал пять хороших  HYPERLINK "http://edu.tomsk.ru/teacher_help/mir/7_class/II_razdel/slovarik-popups/bersh.html" \t "more" бершей, на уху и жарёху.
       За обедом баба Дуня горевала:
       – Не даю тебе спать… До двух раз булгачила. Старость.
       – Бабаня, в голову не бери,– успокаивал ее Гриша. – Высплюсь, какие мои годы…
       Он пообедал и сразу стал собираться. А когда надел лыжный костюм, то стал еще выше. И красив он был,  в лыжной шапочке, такое милое лицо, мальчишечье, смуглое, с румянцем. Баба Дуня рядом с ним казалась  совсем старой: согбенное, оплывающее тело, седая голова тряслась, и в глазах уже виделось что-то  нездешнее. Гриша мельком, ноявственно вспомнил лицо ее в полутьме, в слезах. Воспоминание резануло по  сердцу. Он поспешил уйти.

     Во дворе ждали друзья. Рядом лежала степь. Чуть поодаль зеленели посадки сосны. Так хорошо было  бежать там на лыжах. Смолистый дух проникал в кровь живительным холодком и, казалось, возносил над  лыжней послушное тело. И легко было мчаться, словно парить. За соснами высились песчаные бугры –  кучугуры, поросшиекрасноталом. Они шли холмистой грядой до самого Дона. Туда, к высоким задонским  холмам, тоже заснеженным, тянуло. Манило к крутизне, когда наждаковый ветер высекает из глаз слезу, а ты  летишь, чуть присев, узкими щелочками глаз цепко ловишь впереди каждый бугорок и впадинку, чтобы  встретить их, и тело твое цепенеет в тряском лете. И наконец пулей вылетаешь на гладкую скатерть  заснеженной реки и, расслабившись, выдохнув весь испуг, катишь и катишь спокойно, до середины Дона.
       Этой ночью Гриша не слыхал бабы Дуниных криков, хотя утром по лицу ее понял, что она  неспокойно спала.
       – Не будила тебя? Ну и слава Богу…
       Прошел еще день и еще. А потом как-то к вечеру он ходил на почту, в город звонить. В разговоре мать  спросила:
       – Спать тебе баба Дуня дает? – И посоветовала: – Она лишь начнет с вечера говорить, а ты крикни:          «Молчать!» Она перестает. Мы пробовали.
       По пути домой стало думаться о бабушке. Сейчас, со стороны, она казалась такой слабой и одинокой.  А тут еще эти ночи в слезах, словно наказание. Про старые годы вспоминал отец. Но для него они прошли.  А для бабушки – нет. И с какой, верно, тягостью ждет она ночи. Все люди прожили горькое и забыли. А у нее  оно снова и снова. Но как помочь?
       Свечерело. Солнце скрылось за прибрежными донскими холмами. Розовая кайма лежала за Доном, а  по ней – редкий далекий лес узорчатой чернью. В поселке было тихо, лишь малые детишки смеялись,  катаясь на салазках. Про бабушку думать было больно. Как помочь ей? Как мать советовала? Говорит,  помогает. Вполне может и быть. Это ведь психика. Приказать, крикнуть – и перестанет. Гриша неторопливо  шел и шел, раздумывая, и в душе его что-то теплело и таяло, что-то жгло и жгло. Весь вечер за ужином,  а потом за книгой, у телевизора Гриша нет-нет да и вспоминал о прошедшем. Вспоминал и глядел на  бабушку, думал: «Лишь бы не заснуть».
       За ужином он пил крепкий чай, чтобы не сморило. Выпил чашку, другую, готовя себя к бессонной ночи.  И пришла ночь. Потушили свет. Гриша не лег, а сел в постели, дожидаясь своего часа. За окном светила луна.  Снег белел. Чернели сараи. Баба Дуня скоро заснула, похрапывая. Гриша ждал. И когда наконец из  комнаты бабушки донеслось еще невнятное бормотание, он поднялся и пошел. Свет в кухне зажег, встал
  возле кровати, чувствуя, как охватывает его невольная дрожь.
       – Потеряла… Нет… Нету карточек… – бормотала баба Дуня еще негромко. – Карточки… Где… Карточки… –          И слезы, слезы подкатывали.
       Гриша глубоко вздохнул, чтобы крикнуть громче, и даже ногу поднял – топнуть. Чтобы уж наверняка.
       – Хлебные… карточки… – в тяжкой муке, со слезами выговаривала баба Дуня.
       Сердце мальчика облилось жалостью и болью. Забыв обдуманное, он опустился на колени перед кроватью  и стал убеждать, мягко, ласково:
       – Вот ваши карточки, бабаня… В синем платочке, да? ваши в синем платочке? Это ваши, вы обронили.  А я поднял. Вот видите, возьмите,– настойчиво повторял он. – Все целые, берите…
       Баба Дуня смолкла. Видимо, там, во сне, она все слышала и понимала. Не сразу пришли слова.  Но пришли:
       – Мои, мои… Платочек мой, синий. Люди скажут. Мои карточки, я обронила. Спаси Христос, добрый  человек…
       По голосу ее Гриша понял, что сейчас она заплачет.
       – Не надо плакать,– громко сказал он. – Карточки целые. Зачем же плакать? Возьмите хлеба и несите          детишкам. Несите, поужинайте и ложитесь спать,– говорил он, словно приказывал. – И спите спокойно.  Спите.
       Баба Дуня смолкла.
       Гриша подождал, послушал ровное бабушкино дыхание, поднялся. Его бил озноб. Какой-то холод  пронизывал до костей. И нельзя было согреться. Печка была еще тепла. Он сидел у печки и плакал. Слезы  катились и катились. Они шли от сердца, потому что сердце болело и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще…   Он не спал, но находился в странном забытьи, словно в годах далеких, иных, и в жизни чужой, и виделось  ему там, в этой жизни, такое горькое, такая беда и печаль, что он не мог не плакать. И он плакал, вытирая  слезы кулаком. Но как только баба Дуня заговорила, он забыл обо всем. Ясной стала голова, и ушла из тела  дрожь. К бабе Дуне он подошел вовремя.
       – Документ есть, есть документ… вот он… – дрожащим голосом говорила она. – К мужу в госпиталь  пробираюсь. А ночь на дворе. Пустите переночевать.
       Гриша словно увидел темную улицу и женщину во тьме и распахнул ей навстречу дверь.
       – Конечно, пустим. Проходите, пожалуйста. Проходите. Не нужен ваш документ.
       – Документ есть! – выкрикнула баба Дуня.
       Гриша понял, что надо брать документ.
       – Хорошо, давайте. Так… Ясно. Очень хороший документ. Правильный. С фотокарточкой, с печатью.
       – Правильный… – облегченно вздохнула баба Дуня.
       – Все сходится. Проходите.
       – Мне бы на полу. Лишь до утра. Переждать.
       – Никакого пола. Вот кровать. Спите спокойно. Спите. Спите. На бочок и спите.
       Баба Дуня послушно повернулась на правый бок, положила под голову ладошку и заснула. Теперь уже до  утра. Гриша посидел над ней, поднялся, потушил в кухне свет. Кособокая луна, опускаясь, глядела в окно.  Белел снег, посверкивая живыми искрами. Гриша лег в постель, предвкушая, как завтра расскажет бабушке  и как они вместе… Но вдруг обожгло его ясной мыслью: нельзя говорить. Он отчетливо понял – ни слова, ни  даже намека. Это должно остаться и умереть в нем. Нужно делать и молчать. Завтрашнюю ночь и ту, что будет  за ней. Нужно делать и молчать. И придет исцеление.


1986