• Название:

    Авоян. Теория значения Л. Витгенштейна// Значен...

  • Размер: 0.19 Мб
  • Формат: DOC
  • или



случаях определяют характер значения.
Однако весьма сомнительно, чтобы сложная и творческая человеческая деятельность укладывалась в рамки этих стандартов, вызывающих заранее известную реакцию.
Для человеческого языка характерны именно нестандартные ситуации, в понимании которых и заключается "новаторская" сущность языка.
Каузальная теория значения может быть адекватной лишь для ограниченной сферы речевой деятельности, но если она претендует на тотальную модель языкового значения, то следует; от нее отмежеваться.
Теория значения Л. Витгенштейна
Интересную попытку выяснения природы языка в его связи с человеческой жизнью и целями субъекта представляет теория значения "позднего" Витгенштейна.
Ныне она является наиболее распространенной и влиятельной в неопозитивистской философии20. Ее критический анализ актуален не только в плане марксистской оценки философии Л. Витгенштейна, но и с точки зрения освещения истоков современного лингвистического позитивизма21.
Прежде чем приступить к анализу, хотелось бы обратить внимание на то, что связывает "раннего" Витгенштейна с "поздним" и выступает в известном смысле единой теорией значения на' основе его общефилософской программы.
В "Логико-философском трактате" Л. Витгенштейн развивает концепцию логического атомизма, созданную Б. Расселом.
Это дает некоторым исследователям философии Л. Витгенштейна основание утверждать, что атомистическую картину мира он выводит из структуры языка символической логики22.
Идея атомарного факта, которая фигурирует в "Трактате", обладает на самом деле не онтологическим, а логико-языковым статусом.
Объекты и их свойства в действительности существуют в нерасчлененном виде.
Язык, предложение — средство их расчленения.
Факт (атомарный или молекулярный) не может быть выражен вне предложения, ибо выражение факта означает расчленение объекта или соединение его с чем-то другим.
Следовательно, по Витгенштейну, логическая форма и соответствующая ей языковая форма предложения уже заложена в самом фундаменте онтологии.
К этой идее Витгенштейн приходит, по-видимому, посредством следующего рассуждения: действительность — это действительность, организованная логикой и средством ее выражения — языком, поэтому онтология должна быть "скроена" сообразно структуре языка.
В самом деле, если мир представляется как совокупность фактов, то предложение становится конституентом атомарного факта и тем самым — онтологии: мир существует через язык, но это идеальный язык (где логические и языковые формы сливаются), поскольку атомарный факт не существует независимо от языка.
Мир является перед нами через членение его нашим языком, поэтому "Мир есть совокупность фактов, а не вещей". Этой априорной концепции онтологии вполне созвучно высказывание Л. Витгенштейна: "Границы моего языка означают границы моего мира" (34, т. 5.6).
Назначение языка, по Витгенштейну, заключается в воспроизведении структуры фактов, следовательно, смысл предложения следует искать в

34

его соответствии этой структуре: "Смысл предложения — это согласование или несогласование с возможностями существования и несуществования атомарных фактов" (34, т. 4.2).
Предложение Витгенштейн понимает как образ действительности, подразумевая под образом структурное соответствие предложения "возможным положениям вещей". При таком подходе предложение отождествляется с суждением, поскольку "Логический образ фактов есть мысль" (34, т. 3).
Это происходит вследствие того, что Витгенштейн стирает границы между логической и языковой формой, посредством которой выражается первая.
Иначе обстоит дело в обыденном языке, где "язык переодевает мысли и притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется не совсем для того, чтобы обнаруживать форму тела.
Молчаливые соглашения для понимания разговорного языка чрезмерно усложнены" (34, т. 4.002).
Поэтому символический язык выступает для Витгенштейна идеальным языком, совпадение логической и языковой форм не оставляет места для омонимии и синонимии, которыми страдает обыденный язык, и возможность "метафизики" элиминируется23.
Теоретически выведение структуры мира из структуры языка логики не может быть признано состоятельным, хотя бы потому, что структура мира намного сложнее структуры языка логики2 . Если в некоторых случаях слияние логической и языковой форм дает основание говорить о значении как об образе, то иначе обстоит дело в обыденном языке.
Еще в Трактате Витгенштейн признает, что языковая форма обыденного языка нередко не соответствует логической и порою искажает ее.
Теория значения, основанная на логическом атомизме, оказывается неприменимой к языку, где логическая форма не всегда совпадает с языковой.
Поэтому Л.Витгенштейном была разработан? новая теория значения к обыденному языку - теория употребления2 5.
Итак, концепция значения как образа была заменена концепцией значения слова как его употребления. "Несомненно, — пишет Л. Витгенштейн в "Философских исследованиях", — то, что нас путает, это неоднородность употребления слов, когда мы слышим их в речи или встречаем в письме и печатном тексте.
Их употребление представляется нам не столь ясно, в особенности, когда мы философствуем" (238, с.б).
Поэтому "для большинства случаев, если не для всех, когда мы употребляем слово "значение", оно может быть определено так: значение слова есть его употребление в языке" (238, с. 20).
Обыденный язык, по Витгенштейну, — нечто сложное, обладающее своей особой логикой, которую мы не всегда понимаем правильно, совокупность конкретных речевых актов в определенных сферах процесса практической деятельности, которым не присущи какие-либо общие закономерности, соответствующие всеобщим логическим формам человеческого мышления.
Вот почему значение в этом языке нельзя рассматривать как образ, структурное соответствие между предложением и фактом.
Каждое употребление одной и той же языковой формы сопряжено с новым значением, не идентичным с предудыщим, что устанавливается именно данным конкретным употреблением. "Язык — лабиринт дорог.
Вы подходите с одного конца и при этом вы знаете свою дорогу.
Вы подходите к тому же
36

месту с какой-либо другой стороны, и вы не узнаете больше вашей дороги (238, с. 82).
А. Айер следующим образом оценивает значение перехода Л. Витгенштейна на новые позиции: "Поворотным пунктом в философии Витгенштейна явился переход от метафоры толкования слов как образов к метафоре толкования слов как инструментов.
Лингвистические знаки являются осмысленными, однако нет таких вещей, как значения.
Вместо того чтобы рассматривать значение слова как нечто, что оно приобретает посредством его связи с объектом, мы довольствуемся тем, что спрашиваем, как употребляются слова" (144, с. 7).
Другой исследователь философии Витгенштейна Дж.
Сефлер свою точку зрения о единстве концепций значения в "Трактате" и "Исследованиях" строит на понятии "языковых игр": "Нет фундаментального противоречия между идеями 'Трактата" и "Исследований", — пишет автор, - "Исследования" дают общую формулу структуры всех языковых игр посредством диктума "значение есть употребление", а 'Трактат" берет отдельную языковую игру (описательный язык) и представляет ее употребление как репрезентативное употребление, продолжая объяснять его логическую структуру как образ" (211, с. 172).
Как бы ни толковалось соотношение "образа" и "употребления", не подлежит сомнению, что перед нами действительно разные концепции, противоположные друг другу своей интерпретацией соотношения языка и человека.
Если в первый период своего творчества Витгенштейн ищет значение предложения в его соответствии структуре факта, а действительность "кроится" сообразно языку (языку логики), то во второй период понимание действительности становится более близким к природе обыденного языка.
Поэтому взаимнооднозначное соответствие между ним и обыденным языком является нереализуемым идеалом.
Следовательно, значение предложения (и слова) нужно искать в его употреблении.
Несмотря на различие принципов обоих периодов, между ними есть нечто соединяющее эти противоположные концепции.
Это соединительное звено заключается в критике обыденного языка: то, что говорится в 'Трактате" относительно повседневного языка, развивается в "Философских исследованиях". Весь "Трактат" насквозь пронизан критикой обыденного языка.
Л. Витгенштейн в "Трактате" пишет: "В повседневном языке чрезвычайно часто бывает, что одно и то же слово обозначает совершенно различными способами — следовательно, принадлежит к различным символам, или что два слова, которые обозначают различными способами, употребляются в предложении на первый взгляд одинаково" (34, т. 3.323).
Здесь Витгенштейн прав.
Повседневный язык полон омонимиями и синонимиями, что делает его непригодным в качестве языка науки в определенных областях26. Неполноценность обыденного языка, по Витгенштейну, проявляется и в другом: "она становится причиной порождения философских затруднений". 'Таким образом, — продолжает он в 'Трактате", — легко возникают самые фундаментальные заблуждения (которыми полна вся философия") (34, т. 3.324). "Для того, чтобы избежать этих ошибок, — пишет Витгенштейн, — мы должны использовать такую символику, которая исключает их, не применяя одинаковых знаков в различных символах и не применяя одинаковым, образом знаки, которые обозначают различным
образом, т.е. символику, подчиняющуюся логической грамматике, логическому синтаксису" (34, т. 3.325).
В "Трактате" можно встретить также мысли, которые говорят о том, что автор прямо связывает философские заблуждения с непониманием логики нашего языка: "Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны.
Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность.
Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка" (34, т. 4.003).
Что же касается цели философов, роли и функции философии, то и в "Трактате" и в "Философских исследованиях" они трактуются одинаково.
В "Трактате" Витгенштейн пишет: "Цель философии — логическое прояснение мыслей.
Философия не теория, а деятельность.
Философская работа состоит по существу из разъяснений.
Результат философии - не некоторое количество "философских предложений", но прояснение предложений.
Философия должна прояснять и строго разграничивать мысли, которые без этого являются как бы темными и расплывчатыми" (34, т.4.112).
Такое же понимание Л. Витгенштейном цели и роли философии характерно и для "Философских исследований". В них можно найти множество высказываний, подтверждающих эту мысль: "Философия просто располагает все перед нами, и никто не может объяснить что-либо или сделать заключение о чем-либо: поскольку все открыто для видения, нечего объяснять" (238, с. 49). "Занятие философа заключается в совокупности намеков, сделанных в особых целях", "Если кто-то попытается развивать тезисы в философии, возражать против них невозможно, так как каждый будет согласен с ним" (238, с. 49). "Подлинным открытием является то, что делает меня способным перестать философствовать, когда мне этого хочется" (238, с. 51) и т.д.
Сравнение приведенных выше мыслей из "Трактата" с высказываниями из "Философских исследований" позволяет заключить, что понимание Витгенштейном роли и функций философии, ее предмета, целей и задач по существу осталось тем же, наконец, оба периода деятельности Витгенштейна объединяет одна философская программа — понимание философии как деятельности, притом регулярной профилактической деятельности, направленной на элиминацию философских проблем.
Теории значения "раннего" и "позднего" периодов подчинены этой философской программе и основываются на критике обыденного языка.
В "Философских исследованиях", как и в "Трактате", Витгенштейн высказывает мысль, что "Философские проблемы решаются скорее "вглядываясь в работу нашего языка, причем таким образом, чтобы можно было познать эту работу, несмотря на нашу склонность понимать их неверно... Философия — битва против околдовывания нашего интеллекта языком" (238, с. 37).
В "Исследованиях", послуживших основой лингвистического эмпиризма, Витгенштейн развивает плюралистское понимание языка.
Язык, по идее Витгенштейна, распадается на различные "языковые игры", представляющие собой отдельные области его практического употребления. "И это пра-
37
вильно, — пишет Витгенштейн, — вместо того, чтобы выдвигать нечто общее, что мы называем языком, я говорю, что эти явления (языковые игры — Р.А.) не имеют вообще ничего общего, что вынуждает нас употреблять одно и то же слово при всех случаях, кроме того, что они связаны друг с другом разными способами.
И благодаря этой связи или связям мы называем их все "языком" (238, с. 31).
Для иллюстрации этой мысли Витгенштейн приводит следующую аналогию: "Мы видим сложную сеть подобий, отчасти совпадающих и пересекающихся, иногда полных, иногда частичных.
Я не могу придумать лучшее выражение для характеристики этих подобий, чем "семейные сходства" — различные сходства между членами семьи: строение, черты лица, цвет волос, походка, характер и т.д. и т.п.
Совпадение и пересечение одним и тем же способом.
И я должен сказать: игры составляют семью" (238, с. 32).
Семейные сходства, по идее Витгенштейна, не позволяют нам сделать вывод, что понятие языка так же реально, как и его употребление в различных сферах.
Понятие "семейных сходств" Витгенштейн употребляет с целью обоснования той мысли, что общее понятие языка и его реальность являются фикцией.
Языковая деятельность в какой-либо конкретной области, по Витгенштейну, напоминает игру, организованную по своеобразным правилам.
Конкретные языковые употребления в различных областях деятельности не похожи друг на друга так же, как различные игры, обусловленные особыми правилами.
Специфичность правил обусловливает и различие игр.
Согласно Витгенштейну, аналогичным образом языковые употребления в различных сферах человеческой деятельности основываются на специфических правилах, определяющих эти различные языковые употребления и так же не похожих друг на друга, как различные игры.
Идея "семейных сходств" зиждется на неправомерном стирании границ между существенными и несущественными признаками предметов.
Она фактически связана с проблемой соотношения общего и конкретного в языке.
Общему - языку противопоставляются конкретные случаи языковых употреблений.
Философский номинализм приводит Витгенштейна к номинализму в понимании языка.
Конечно, членам одной семьи присущи разные внешние признаки сходства — черты лица, походка, цвет волос и т.п., но для них как людей они несущественны.
Внешнее различие предметов не всегда существенно.
Поэтому Витгенштейн неправ, когда он считает языковые игры различными по существу, до такой степени, что общее понятие языка к ним неприменимо.
Их принадлежность к различным ситуациям не является существенной по сравнению с тем, что все они являются средством общения и мышления и строятся по грамматическим правилам, общим для данного языка. "Языковые игры", как бы они ни отличались друг от друга, и осуществлению каких различных целей ни служили, все они являются конкретными, реальными проявлениями одного и того же языка.
Растворяя общее понятие языка в понятии "языковых игр" и объявляя последние подлинным бытием языка, Витгенштейн развивает плюралистическую концепцию языка логического атомизма, допускавшего, что мир представляет собой совокупность внутренне не связанных, изолированных друг от друга атомарных фактов.
Аналогично этому "языковые игры" представляют собой языковые употребления якобы внутренне не связан-

38

ных сфер человеческой деятельности.
На самом деле "языковые игры" являются конкретным применением одного и того же языка в различных сферах человеческой деятельности для достижения субъектом различных целей.
Если "языковые игры" различны преимущественно по лексическим значениям (в зависимости от ситуаций и контекстов лексические значения могут приобрести различные смыслы), то они одни и те же по грамматическим правилам, независимо от того, в каких сферах деятельности они применяются.
Применение языка для достижения различных целей не может оказать существенного влияния на природу значений языковых выражений.
Рациональный смысл идеи "языковых игр" состоит в признании многочисленных и различных областей функционирования языка, тесной связи языка с человеческой жизнью, а также известной зависимости языковых выражений от той цели, которую преследует субъект в различных областях практической деятельности. "Языковые игры", по идее Витгенштейна, осуществляются по различным правилам.
Но вопреки аналогии Витгенштейна грамматические правила во всех "языковых играх" — областях человеческой языковой и практической деятельности — одни и те же, лексические значения слов в них определяются одной и той же вне-языковой реальностью, хотя и в "играх" проявляются возможности их конкретизации сообразно различным ситуациям.
Следовательно, все "языковые игры", несмотря на их функциональное многообразие, являются специфическими формами одного и того же языка.
Различие сфер, где применяются' "языковые игры", не вступает в противоречие с их принадлежностью к одной и той же языковой системе.
О языковом номинализме Витгенштейна свидетельствует следующий приведенный им пример: "Что происходит, когда от 4-х до 4-30 А ожидает В у себя в комнате.
В некотором смысле, в котором употребляется фраза "ожидать кого-то от 4-х до 4—30" она, конечно, отсылает не к некоторому положению или процессу сознания, происходящему в этом промежутке, а ко многим различным действиям и положениям.
Если, например, я ожидаю В к чаю, то происходящее может быть следующим: в 4 часа я смотрю на свой календарь и вижу имя "В" на сегодняшнем листке.
Я приготавливаю чай для двух персон; на минутку задумываюсь: "Курит ли В?"'и приготавливаю сигареты.
К 4—30 я начинаю беспокоиться; я представляю себе Этаким, каким он выглядел бы, если бы вошел в мою комнату.
Все это называется "ожидать В от 4-х до 4—30". Существуют бесконечные варианты этого процесса, которые мы описываем одним и тем же выражением.
Если кто-то спросит, какие вообще существуют различные процессы ожидания к чаю, ответом будет то, что нет отдельного свойства, общего для всех них, хотя существует множество пересекающихся свойств.
Эти случаи ожидания составляют семейство.
Они имеют семейные сходства, которые не разграничены ясно" (238, с. 19).
Нетрудно заметить, что в данной аналогии Витгенштейн преследует цель обосновать номиналистскую позицию в понимании языка, согласно которой реально существуют лишь его практические употребления в отдельных сферах деятельности, иными словами, актуализация языка в той или иной области, что именуется в лингвистике речью.
Следует отметить, что конкретность, индивидуальность, вариантность, ситуативность и прочие свойства являются, строго говоря, характеристи-
39
ками речи, а не языка.
Иногда, в нелингвистических исследованиях строгого разграничения языка и речи не требуется, в результате язык оказывается носителем и речевых характеристик.
Л.Витгенштейн безусловно прав, когда отмечает многообразие "языковых игр", их ситуативность, конкретность, поливариантность и другие свойства, однако, при всем этом они обладают также и некоторыми общими свойствами, что позволяет рассматривать их как-"игры" именно данного языка, нечто постоянное, инвариантное, общее, хотя бы в том смысле, что все осмысленные выражения языка строятся по общим правилам, присущим тому же языку.
Язык представляет собой общее, речь же — конкретное.
Витгенштейн сводит общее к конкретному, язык — к речевому его употреблению, тем самым он неправомерно стирает границы между общим и конкретным, языком и речью, конечно, с номиналистских позиций.
Автор прав в том, что субстанцию языка составляют его отдельные проявления, различные акты конкретного речевого процесса.
Однако, исходя из этого, он полагает, что общее лишено реального основания и изобретено мыслью. "Стремление обобщать является результатом некоторых тенденций, связанных со специфически философскими заблуждениями,— пишет Л.Витгенштейн. — Оно заключается в следующем:
а) Тенденция искать что-то общее для всех сущностей, которые мы обычно ставим под общим термином.
Мы склонны думать, что должно существовать, скажем, нечто общее для всех тех игр, и что общее свойство является оправданием употребления общего термина "игра" относительно различных игр; а между тем игры составляют одну семью, члены которой имеют семейные сходства...
Ь) Существует тенденция, укоренившаяся в обычных формах нашего выражения, считать, что человек, который научился понимать общий термин, скажем "лист", тем самым обладает общим образом какого-то рода листа, вопреки образам разнообразных листьев.
Он указывает на различные листья, когда усваивает значение слова "лист", и указание на разнообразные листья является для него лишь средством возбуждения той идеи, которую мы представляем себе в виде некоторого общего образа: мы говорим, что он видит то, что является общим для всех листьев, и это зерно, если иметь в виду, что он может указать нам определенные признаки или свойства, которыми он обладает.
Однако мы склонны думать, что общая идея листа является чем-то подобным визуальному образу, а не тем, что содержит нечто общее для всех листьев...
d) Наше стремление обобщать имеет и другую основную причину... философы всегда видят перед собой метод науки и непреодолимо стремятся задавать вопросы и отвечать на них так, как это делают науки.
Эта тенденция является реальным источником и приводит философа к сложным неопределенностям.
Я хочу сказать, что никогда мы не должны редуциро-ровать нечто к чему-то или объяснить нечто.
Философия в действительности является чисто описательной" (239, с. 18).
Нельзя не согласиться с автором в том, что человеку свойственна тенденция обобщать: а) тенденция "искать что-то общее для всех сущностей вообще" является существенной характеристикой человеческого мышления, необходимым условием формирования человеческого образа бытия. 40
Нельзя упрекать человека в том, что он ищет нечто тождественное в безграничном многообразии окружающих его предметов и явлений.
Из чисто познавательной, теоретической ценности обобщение превращается, в итоге, в прагматическую ценность.
Без отождествления однородных сторон предметов и явлений ориентировка в окружающем мире и практическое отношение к нему невозможны.
Но это вовсе не значит, что всякое обобщение, всякое отождествление правомерно,
в) Тенденция, отмеченная Л.Витгенштейном, сводится к тому, что человек представляет общее в виде существующего предмета.
То, что существование общего реально, отнюдь не означает, что общее существует так же, как отдельные предметы.
Общее существует не наряду с отдельными, а в отдельных и посредством их.
То, что общее иногда представляется людьми реально существующими таким же образом, как единичное, это верно.
В подобных случаях общее опредмечивается, его существование приобретает статус существования конкретной индивидуальной вещи, что приводит иногда к ложным представлениям, неверным выводам.
В этом плане, конечно, критика Витгенштейна уместна.
Но следует отметить, что эта тенденция не грозит особой опасностью, ибо она всегда контролируется практической деятельностью человека.
Оперируя отдельными предметами в своей практической деятельности, нацеленной на их изменение в. своих интересах, человек классифицирует предметы согласно их роли и практическому значению в его жизни.
В теоретической деятельности предметы заменяются их понятиями, человек их подводит под общий класс, отождествляя их по какому-либо существенному для него признаку и обозначая этот класс каким-либо названием.
Хотя понятия скудны по содержанию, они охватывают не только существующие в данный момент, но и существовавшие в прошлом и могущие существовать в будущем предметы.
Превращая внешние предметы во "внутренние", человек получает возможность соотноситься с действительностью не только практически, но и теоретически, что дает возможность осваивать действительность. "Дом" вообще, "лист" вообще в действительности не существуют наряду с отдельными домами и листьями, их реальную субстанцию следует искать только в отдельных конкретных домах, листьях и т.д.
Человек различает предметы именно потому, что в его сознании предшествующим общественным опытом образованы какие-то общие, хотя и скудно-схематические, бесцветные, лишенные конкретных характеристик мысленные формы, которые соответствуют внешним предметам.
Их мы называем понятиями.
Конечно, понятия или категории, которыми оперирует наша мысль, отвлечены от реальных, действительных предметов.
Реальность понятий и абстракций обнаруживается при их исключении, т.е. посредством редукции к действительным конкретным предметам.
Но поскольку никакое понятие невозможно полностью редуцировать к действительным предметам, из этого можно заключить, что реальность понятия и реальность вещи не равнозначны.
Реальность понятия "человек" нельзя свести к существованию человека как такового.
Реальность понятия "человек" может быть верифицирована лишь посредством его редукции к какому-либо конкретному чело-
41
веку, ибо общее хотя и существует реально, но не обладает статусом индивидуальной конкретной вещи.
Общее и индивидуальное, строго говоря, существуют в предмете нерасчлененно.
Мысль отделяет их друг от друга.
Поэтому абстракцией является не только общее, но и единичное.
Нельзя требовать от понятия той красочной индивидуальности, которой обладает конкретная вещь.
Из всего разнообразия характеристик предмета понятие таит в себе только его основу, отбрасывая все то, что относится именно к индивидуальности данного предмета.
Следовательно, понятие не может, быть полностью тождественным предмету, оно является идеальной схемой предмета, но то, что оно черпало из предмета, дает полное основание считать его реальным.
Л. Витгенштейн оспаривает существование в мысли именно этой идеальной схемы, основываясь лишь на том, что она бесцветна и нетождественна индивидуальному реальному предмету.
Но было бы ошибочно отрицать всякую тождественность предмета и понятия.
Понятие тождественно предмету в той мере, в какой тождественны между собой предметы одного и того же класса.
Что же касается тенденции с!), которая заключается в том, что обобщения в философии строятся таким образом, как и в науке, то здесь Витгенштейн противопоставляет науку философии, Cчитая, что философия не наука.
Тенденция обобщать, свойственная науке, по его мнению, привнесена в философию извне, в результате чего философия сталкивается с неразрешимыми проблемами.
Философия должна быть признана деятельностью, а не наукой.
Суть этой деятельности Витгенштейн усматривает в детальном исследовании обыденного языка, с тем, чтобы он выполнял лишь характерные для него функции общения и достижения субъектом практических целей и не переходил границы "метафизики". Иными словами, сущность философии как деятельности Витгенштейн сводит к осуществлению контроля над абстрагирующей и обобщающей функцией обыденного языка.
Ясно, что теория значения, основывающаяся на номиналистских установках, требует, соответственно, номиналистского критерий осмысленности языковых выражений.
Трактовка значения как употребления выражений имплицитно связана с философскими ориентациями.
Философские проблемы, согласно Л. Витгенштейну, являются результатом непонимания логики нашего языка, а это имеет место каждый раз, когда мы перестаем рассматривать значение языкового выражения {в данном конкретном употреблении языка.
Тенденция к генерализации — вот в чем, по Витгенштейну, основной порок нашего языка.
Эта точка зрения Л. Витгенштейна довольно распространена.
Ее разделяет, например, один из популяризаторов принципов лингвистической философии П. Стросон: "Иногда вместо того чтобы брать наши понятия и речевые формы в действии обычным путем, мы мыслим их на уровне высокой общности, и когда мы поступаем так, мы можем оказаться на пути к выводам не просто странным, не просто сталкивающимся со здравым смыслом, а каким-то образом существенно неприемлемым, в силу его расхождения с обычным употреблением, а следовательно, и с обычным значением именно тех слов, посредством которых мы пытаемся выразить их" (219, с. 106).
Под "уровнем высокой общности", по всей вероятности, автор имеет в виду область философии, где, действительно, "понятия и речевые формы"
42
не могут браться обычным образом, так как в них отражены наиболее существенные и общие стороны и связи предметов действительности.
Отражение наиболее существенных и общих сторон действительности в философских понятиях, категориях и законах, разумеется, расходится с обычным употреблением языка, но оно не отрывает нас, в сущности, от действительности, а наоборот, позволяет глубже вникать в нее.
Обобщение в самом деле спутник философствования, его специфика; лишить философию этого свойства означало бы свести ее к конкретной области знания и тем самым ликвидировать ее как специфическую форму научного знания.
Философская программа неопозитивизма включает эту задачу - свести философию к состоянию, при котором "предложение должно определять действительность до такой степени, чтобы достаточно было сказать "да" или "нет" для приведения его в соответствие с действительностью.
Для этого действительность должна .полностью описываться им" (34, т. 4.0023).
Но если философия призвана описать действительность, то никогда нельзя построить ее предложения так, чтобы достаточно было просто сказать "да" или "нет", ибо для этого действительность слишком сложна и разнообразна.
Философское обобщение возможно только посредством обычного языка.
И поскольку философия — "уровень высокой общности", то в результате получается расхождение между обычным и философским употреблением одного и того же языка.
Не все философские обобщения имеют одинаковую ценность.
Обобщение, обобщению рознь.
Многие философские обобщения действительно вредны.
Обобщение несущественных, случайных сторон реальности непригодно и следует относиться к нему с большой осторожностью.
Критика в отношении Генерализаций обоснованна и заслуживает поощрения в тех случаях, когда они наделяются свойствами и характеристиками конкрет- ных вещей, представляются как бы реально существующими наряду с действительными предметами.
И разве не является примером опредмечивания философского обобщения то, что человеческий разум отрывается от его носителя, наделяется автономным существованием, провозглашаясь деятельным духовным демиургом мира.
Если речь идет о таких обобщениях, то позиция Витгенштейна заслуживает одобрения.
Однако "обобщение" Витгенштейна — в данном случае более высокого порядка; автор имеет в виду безоговорочно любой вид обобщений, включая, как ни парадоксально, собственно философское обобщение (см. 34).
Опредмечивания обобщений связаны с различными факторами психологического порядка (см. 176, с. 2-3, 6-7, 9 и т.д.).
Для нас важно то, что в практической деятельности людей всегда находятся средства для того, чтобы контролировать обобщения и элиминировать нежелательные.
Однако дело обстоит значительно сложнее в случаях реакционных, вредных философских обобщений, которые формулируются в виде систематизированных концепций (теории расизма, фашизма и т.д.).
Вряд ли можно согласиться с Витгенштейном в том, что такого рода обобщения являются результатами "метафизического" употребления языка и могут быть ликвидированы посредством применения к нему профилактики (логического анализа его работы).
Среди языковых средств избежания нежелательных (нефилософских) обобщений особое место принадлежит языковому контексту.
В этом пла-
43

не следует отдать должное Л. Витгенштейну, который в своей теории значения особо подчеркивает важность контекста для правильного понимания языковых выражений.
Одно и то же слово нередко имеет различные смыслы в различных контекстах, и для того чтобы уточнить значение слова, мы обращаемся к контексту.
Правильно отмечая роль этого важного фактора в смыслообразовании, Витгенштейн и его последователи однако абсолютизируют эту истину, утверждая релятивистски-агностический принцип непознаваемости значения.
Вариантам семантического содержания значения слова в различных речевых контекстах соответствуют семантические инварианты языкового значения, что дает возможность идентифицировать значения различных речевых контекстов в едином языковом значении.
Номиналистская теория значения Л. Витгенштейна сводит понятие языка к конкретным речевым употреблениям, в результате чего язык отождествляется с его практическим употреблением.
Как же быть тогда с теоретическим употреблением языка? Это та область, где, согласно Витгенштейну и его последователям, возникают философские проблемы и "метафизика". "Философские проблемы возникают тогда, - пишет Витгенштейн, — когда язык уходит в отпуск" (238, с. 20).
Чтобы исключить возможность возникновения таких проблем, "аналитические философы... должны вернуть слова из философского к каждодневному актуальному употреблению, к их употреблению в том языке, который является для них отчим домом" (199, с. 94).
Но можно ли воздержаться от теоретического употребления языковых выражений лишь из тех соображений, что такое употребление вызывает философские заблуждения? Нет сомнения, что это не только наивное, но и неосуществимое требование.
Теория "употребления" Л. Витгенштейна была признана лингвистическим эмпиризмом критерием осмысленности выражений в повседневном языке.
Она должна была выполнять профилактическую процедуру, нацеленную на очищение повседневного языка от его постоянной склонности порождать "метафизические" проблемы.
В этом своем назначении принцип употребления языковых выражений аналогичен выработанному в логическом позитивизме принципу верифицируемости, претендующему на роль эмпирического критерия осмысленности выражений языка науки.
Родство принципа верифицируемости с принципом употребления языка признается и самими неопозитивистами.
Так, по мнению А. Айера, "принцип верифицируемости не только не играет существенной роли в защите обыденного языка; он поддерживает также доктрину, согласно которой значение выражения должно быть идентифицировано с его применением... Таким образом, если кто-нибудь утверждает, что значения слов состоят в их употреблении, он должен определить, какого рода это употребление" (144, с. 23).
Как явствует из приведенной цитаты, А. Айер усматривает позитивный смысл принципа употребления слов в том, что он может осуществлять функции, сходные с теми, которые осуществляет принцип верифицируемости.
Употребление одних и тех же слов или выражений в различных речевых ситуациях в самом деле создает некоторые затруднения для установления значения и полного понимания.
Однако мы располагаем таким надежным способом установления точного смысла и обеспечения правильного взаимо-

44
понимания, каким является языковой контекст.
Рациональный смысл теории употребления в том и состоит, что она подчеркивает значение контекста в образовании значений, однако, вместе с тем она абсолютизирует эту истину, отождествляя познавательное содержание значения выражения с его употреблением.
В приведенной выше цитате из А. Айера уже содержится несколько скептическое отношение к принципу употребления.
Теория употребления характеризует значение весьма абстрактно в той степени, в какой определение значения лишается содержания и в некотором смысле выглядит тавтологично.
Тем не менее критика А. Айера теории употребления является имманентной, она направлена не против теории, а на ее усовершенствование.
По мнению Айера, принцип верифицируемости наполняет принцип употребления конкретным содержанием. "Разговор об упот- реблении" возникает только тогда, когда мы рассматриваем то, как мы собираемся определить, что означает данное предложение; и здесь именно принцип верификации еще раз вступает в дело, ибо ответ, что определить, применение предложения в этом смысле, означает описать те ситуации, в которых оно употребляется, иными словами, определить ситуации, положение дел, посредством которого утверждение, которое оно выражает, может быть верифицировано" (144, с. 23).
Таким образом, Айер утверждает, что верифицируемость и употребимость не только не исключают, но и дополняют друг друга27, а в некотором плане являются одним и тем же.
Принцип употребления является более общим по сравнению с принципом верифицируемости.
Если принцип употребления подходит к определению значения абстрактно, в общем плане, то принцип верифицируемости является его конкретизацией, проверкой употребления, посредством которой и устанавливается значение.
Теория значения Л. Витгенштейна небезразлична к бихевиоризму; в известном смысле теорию применения можно назвать бихевиористской.
Это признает и А.Айер: "Верно, что понимание факторов, верифицирующих данное утверждение, может быть также и пониманием того способа, при помощи которого употребляются слова, описывающие эти факты" (144, с. 25).
Применение высказывания, его верификация и способ реагирования на него представляют собой различные аспекты поведения субъекта.
Значение как реакция на знак, значение как метод верификации высказывания и значение как употребление можно рассматривать как способы поведения, ибо употреблять выражение, верифицировать его и реагировать на него — все это модификации поведения субъекта, описываемые бихевиористскими терминами.
Бихевиоризм исторически был направлен против традиционного идеализма, представляющего сознание как таинственную ментальную силу.
Претендуя на научность в исследованиях психических процессов, бихевиоризм намеревался достичь этой научности путем сведения процессов сознания к совокупности доступных эмпирическому наблюдению правил поведения.
По сравнению с интроспективными методами традиционного идеализма и ментализма, рассматривающими сознание как некую таинственную силу, бихевиоризм, конечно, был шагом вперед.
Но претендуя на разрешение проблемы сознания, бихевиоризм шел по пути его вульгаризации и упрощенного истолкования сущности психических процессов.
Намереваясь
45
разрешить проблему идеального, он начал с того, что фактически "ликвидировал" идеальное, сводя его к материальному.
Теория значения Л.Витгенштейна направлена также против традиционного идеализма, согласно которому значения существуют в неком таинственном царстве ментальных сущностей.
С этой точки зрения теория употребления языковых выражений категорически выступает против гипостазирования значений, как особых ментальных сущностей, типа платоновских объектов. "Значение фразы, — пишет Л. Витгенштейн, — для нас характеризуется тем употреблением, которое мы осуществляем посредством него.
Значение не является ментальным спутником выражения" (239, с. 65). "Значение "употребления", — продолжает автор,— всецело зависит от того, как мы собираемся употреблять его.
Не следует представлять значение как таинственную связь, которую создает мысль между словом и вещью, и которая содержит полное применение слова, так, как, скажем, семя могло бы содержать дерево" (239, с. 73—74).
Трактовка значения как употребления пытается добиться разрешения проблемы значения путем его десубстанционализации, сведения его к одному из ингредиентов практической деятельности субъекта. "Когда я мыслю о языке, нет "значений", которые проходят через мою мысль помимо вербальных выражений: сам язык — носитель мысли" (238, с. 106).
Отождествление значения с употреблением того вербального выражения, носителем которого оно является, и его десубстанционализация ценны тем, что, они направлены против идеалистического понимания сущности значения, а также против дуалистической концепции, представляющей значение как существующую параллельно языковым выражениям сущность.
Л. Витгенштейн пытается объяснить, почему мы склонны думать, что ментальные процессы сопутствуют языковой деятельности. "Нам кажется, — пишет он, — что есть некоторые ясные ментальные процессы, связанные с языковой деятельностью, процессы, благодаря которым язык может функционировать.
Я имею в виду процессы понимания и обозначения.
Без этих ментальных процессов знаки нашего языка кажутся мертвыми и может показаться, что единственная функция знаков состоит в указании на эти процессы и что последние представляют собой нечто, чем мы в самом деле должны интересоваться.
Итак, если вы спросите, какая связь существует между именем и той вещью, именем которой она является, вы будете склонны ответить, что связь — психологическая, и возможно, когда вы говорите это, вы имеете в виду механизм ассоциаций особого рода.
Мы попытались понять, что языковая деятельность состоит из двух частей: неорганической части, манипуляций со знаками, и органической, что можно назвать пониманием этих знаков, их обозначением, интерпретацией.
Эти последние действия, по-видимому, имеют место в сознании; и механизмы мысли, природу которых, как нам представляется, мы понимаем недостаточно хорошо, могут вызывать эффекты, к которым никакой материальный механизм неспособен" (238, с. 3).
Положительное в приведенной мысли Витгенштейна заключается в том, что непосредственным носителем мысли он считает естественный язык.
Л. Витгенштейн предостерегает от гипостазирования мыслительных процессов. "Мысль не особая сущность, существующая помимо вербального выра-
46

жения.
Ошибка, которую мы допускаем, может быть выражена так: мы ищем употребление знака, но мы ищем его так, как будто это какой-то объект, сосуществующий со знаком (одна из причин этой ошибки опять-таки заключается в том, что мы ищем нечто соответствующее субстантивности) " (238, с.4).
Витгенштейн, таким образом, выступает против дуалистической концепции взаимоотношения языка и мышления; последнее не есть нечто такое, что сопутствует языку.
Конечно, в некотором смысле мысль сопутствует языку, но не в онтологическом понимании.
Особой формы непосредственного существования кроме языка мысль не имеет.
Но это не значит, что мысль и язык тождественны: "Мысль не есть то же самое, что и предложение, поскольку предложения на английском и французском языках, различные по форме, могут выражать одну и ту же мысль.
А теперь, поскольку предложения находятся где-то, мы ищем место для мысли..." (238, с. 6), - пишет он.
Антименталистская направленность мыслей Витгенштейна не вызывает сомнения, однако против ментализма и дуалистической концепции соотношения языка и мышления он выступает с позиций бихевиоризма.
В дан- ном и аналогичных случаях Л. Витгенштейн под "мыслью" подразумевает некоторую оперативную способность языковых знаков в процессах обозначения, понимания и т.п., полностью отвлекаясь от ее познавательного содержания.
Поэтому правильно отмечая, что "мысль" не является некой субстанцией, сопровождающей материальное, при характеристике мысли Витгенштейн тем не менее ограничивается ее знаково-операционной стороной, сводя ее к действиям, совершаемым посредством нее.
С позиций бихевиоризма он пренебрегает существованием идеального, рассматривая последнее как менталистский предрассудок.
Антиментализм заставляет Витгенштейна занять в отношении природы мысли позицию более жесткую, чем требуется для опровержения ментализма, что приводит к упрощению сложной проблемы мысли.
Под "мыслью" он подразумевает некий материальный механизм, который следует искать в языковом поведении субъекта.
Поэтому он отождествляет мышление с оперированием знаками.
Однако знаково-операционная сторона мышления определяет его лишь с точки зрения материального способа его выражения и не исчерпывает его идеального содержания.
При рассмотрении мышления Витгенштейн отвлекается от его познавательной функции, которая заключается в отражении общих и существенных сторон окружающей действительности.
Витгенштейн, как антименталист, скорее озабочен тем, чтобы мышление не рассматривалось как сопровождающая язык таинственная ментальная сила. "Говорить о мышлении как о "ментальной активности'' — полагает Л. Витгенштейн, — заблуждение.
Мы можем сказать, что мышление, в сущности, является деятельностью по оперированию знаками.
Эта деятельность трансформируется в действие руки, когда мы мыслим посредством письма, в действия губ и голосовых связок, когда мы мыслим и посредством устной речи, а если мы мыслим, представляя знаки и образы, я не могу предложить вам никакого агента, который мыслит.
Если даже вы скажете, что мыслит мысль, я бы обратил ваше внимание на тот факт, что вы употребляете метафору, что мысль является здесь агентом в ином смысле, отличном от того, по которому, можно сказать, рука является агентом письма"
47
(238, с. 4).
Критикуя ментализм, Витгенштейн переходит в область чрезмерного упрощения сущности мысли, отождествляя ее с различными знаковыми формами, и даже вступает в противоречие с известной истиной физиологии высшей нервной деятельности, согласно которой органом мысли является мозг. "Если снова говорить о том месте, где происходит мышление, — говорит Витгенштейн, — мы бы имели право сказать, что это место та бумага, на которой мы пишем, или рот, который говорит.
И если мы говорим о голове или мозге в качестве места мысли, то это иное употребление "места мышления" (238, с. 4).
Конечно, если проникнуть в строение мозга самыми тонкими инструментами, то все равно нам не удастся обнаружить там мысль, ибо она не тождественна пусть самым тонким физиологическим и биологическим процессам, которые происходят в мозгу.
В этом отношении Л. Витгенштейн безусловно прав, поскольку мысль не тождественна какому-либо материальному процессу, происходящему в мозгу, однако из этого не следует, что она не функция мозга.
Основываясь на бихевиористском принципе понимания мышления, Витгенштейн определяет значение как способ употребления языковых выражений.
В целях опровержения ментализма, который понимает значения как сущности платоновского толка, он предлагает в качестве"языковых значений нечто эмпирически наблюдаемое, которым могут оказаться и определенный способ употребления знаков, и реакция субъекта на знак.
Подытоживая сказанное о теории употребления слов Л. Витгенштейна и оценивая ее место в философской программе лингвистического анализа, следует отметить еще одну особенность теории значения Л. Витгенштейна, которая состоит в подчеркивании автором полифункциональности языка и ее роли в формировании значения в языке.
Л. Витгенштейн проводит аналогию между языком и инструментом: "Посмотри на инструменты в ящике.
Там есть и молоток, и пила, и клещи, и отвертка, и линейка, и банка для клея, и клей, и гвозди и шурупы — функции слов различаются так же, как и функции этих слов (и в обоих случаях есть сходства).
Несомненно то, что нас вводит в заблуждение это разнообразие проявления слов, когда мы слышим их в речи или встречаем их в письме и печатном тексте.
Их употребление представляется нам не столь ясно, в особенности, когда мы философствуем" (238, с. 6).
При построении теории значения Витгенштейн учитывает ту роль, которую играет языковое выражение в достижении целей субъекта.
Фактически Витгенштейн увязывает статус значения с человеческой деятельностью, рассматривая языковую деятельность как важный ингредиент первого.
Функциональное понимание значения позволяет характеризовать значение не как некую застывшую, неизменную сущность, а как нечто динамичное, гибкое, сопряженное с определенными целями субъекта.
Нет ничего предосудительного в том, что Витгенштейн уподобляет слова и выражения инструментам.
В самом деле, роль слов и выражений весьма многообразна и зависит, в известном смысле, от конкретной цели субъекта и способа их употребления.
Витгенштейн справедливо выступает против тех, кто сводит огромное многообразие функций обыденного языка лишь к когнитивной, обедняя тем самым значение языка и недооценивая его роль в практической деятельности субъекта.

48
Теория значения Витгенштейна является прагматической; и не потому, что он связывает значение с цеделами субъекта в деятельности.
В этой теории делается упор не на отношение языка к миру, а скорее на отношение человека к языку.
Витгенштейн выступает против субстанционалистского определения значения, последнее, по его мнению, должно быть объяснено с функциональных позиций.
Прагматическая направленность теории употребления языковых выражений Витгенштейна проявляется совсем не в том, что он уподобляет функции слов функциям инструментов.
Рациональным в этой аналогии является подчеркивание связи значения с конкретным языковым контекстом.
Прагматизм в теории значения Л. Витгенштейна скорее следует искать в том, что он гипертрофирует деятельностный аспект значения.
Витгенштейна скорее интересует вопрос о том, как функционирует значение, нежели вопрос о том, что такое значение.
В этом мы усматриваем прагматическую направленность теории значения Л. Витгенштейна.
Правильно указывая на роль субъекта и его целенаправленной деятельности в образовании значения в языке, он целиком выводит значение из деятельности субъекта.
Это проявляется в том, что объективное содержание языковых выражений, их общезначимость, объективная обусловленность языковой семантики игнорируются, в результате чего значение превращается в неповторимое, уникальное, сугубо личностное достояние субъекта.
Прагматизм приводит Витгенштейна к тому, что он превращает субъекта в единственного творца языкового значения.
В теории Витгенштейна акцентируется субъективный момент значения в ущерб интерсубъективному.
Так достоинство деятельности теории, в результате игнорирования в ней внеязыковой объективной детерминированности значения, оборачивается ее существенным недостатком.
Винтгенштейновская концепция значения как употребления выявляет весьма существенный аспект значения в языке, его прагматическую, деятельностную сущность, обуславливающую природу языка как инструмента практической деятельности.
Эта сторона языка зачастую оказывается не раскрытой или же сознательно игнорируется сведением разнообразия и многоплановости языковой деятельности к когнитивным целям.
Операционалистическая концепция значения позволяет выявлять многоаспектность и динамику языковой деятельности, обусловленность природы значения различными целями субъекта.
Операционалистская теория значения Витгенштейна показывает также тесную переплетенность языковой деятельности со всей остальной деятельностью субъекта, указывает на важную роль языкового значения в организации и выражении отношения субъекта к внешнему миру и социальной среде.
При всем том операционалистская теория переоценивает роль субъективного фактора в детерминации языковой деятельности, выводит последнее из прагматичсекой сущности языка, предав забвению троякую обусловленность языкового значения (объективная действительность, субъект деятельности и система языка).
Прагматическая направленность языка не вызывает никакого сомнения, она играет весьма существенную рольв описании сущности значения, если это описание основывается на принципе объективной обусловленности значения.
Этот принцип следует понимать так, что языковое значение наполняется реальным содержанием через его связи с объективной действительностью, опосредованным познанием внешнего мира, мышлением.
Только диалектический материализм может объяснить прагматическую детерминированность языкового значения, механизм обусловленности последнего целеполагающей деятельности субъекта.