• Название:

    Смуул. Вдова полковника, или Врачи ничего не зн...

  • Размер: 0.2 Мб
  • Формат: DOC
  • или





ЮХАН СМУУЛ
ВДОВА ПОЛКОВНИКА

ИЛИ

ВРАЧИ НИЧЕГО НЕ ЗНАЮТ
Сцены из жизни. 1965 год ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ВДОВА ПОЛКОВНИК.
АВТОР.
РЕМАРКА.
ВОЕННАЯ МУЗЫКА. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА БЕЗ ТЕКСТА

ДОЧЬ ВДОВЫ.
ЗЯТЬ ВДОВЫ.
ВНУЧКА ВДОВЫ.
ПОДРУГА ВДОВЫ.
ДОМРАБОТНИЦА ВДОВЫ.
ВРАЧ.
КАВАЛЕР ВНУЧКИ.
ГЛУХОЙ СТАРИК.
Время действия – сегодняшний вечер.

В облике женщины дивной красоты и в сопровождении военной музыки
появляется Р е м а р к а.

Р е м а р к а.
Вся эта история начинается и кончается военной музыкой.
Военная музыка сопровождает вдову, раскрывает и выражает ее душу, окрыляет героиню, дает ей время на передышку, комментирует поведение второстепенных героев и выпроваживает их со сцены.
Рубленый ритм военной музыки часто будет определять темп действия, глубину эмоциональных бездн и высоту воодушевляющих вершин.
С помощью музыки мы прикроем слабости пьесы и подчеркнем ее достоинства.
Короче говоря, наряду с вдовой, автором и мною музыка станет чрезвычайно важным и таинственным персонажем этих сцен, их четвертым измерением, и, поскольку автор питает крайнее почтение к музыке, ему хотелось бы руководить композитором и направлять его, как Вергилий направлял Дане, то есть на итальянском языке.
Только вот образование не позволяет.
Впрочем, невежество еще никогда не мешало усаживаться в учительское кресло тем, кто испытывал глубокую внутреннюю потребность учить других, и если писатель берется учить композитора, то этим он не создает никакой новой традиции, нет, это уже старо и проверено на практике.
У таланта и знаний и даже у гениальности есть свои границы.
У глупости их нет: она безбрежна и безгранична.
Склоним же голову перед ее величием!
Поучая композитора, автор не создает новой традиции.
Но, выпуская на сцену меня, он уже претендует на что-то новенькое.
Я – Ремарка.
Я разговариваю и хожу по сцене впервые – по этой сцене, во всяком случае.
Смотрите, какая я красивая! Половина из вас и во сне не видела таких красавиц.
А я всего-навсего Ремарка.
Десятилетиями я жила в ссылке на режиссерском столе, а в книгах меня печатали курсивом, как нечто несущественное и маловажное.
И еще терроризировали мною актеров, ибо, уж если я, Ремарка, скажу, что актер скручивается двойным узлом, так он, бедняга, и скручивается.
И уж если я скажу:

На сцене веселое оживление, так на сцене мигом оживляются, хотя бы в зале плакали и спали.
Но мне уже прискучила эта роль – сидеть за кулисами и дергать актеров за ниточки, мне захотелось хоть раз в жизни почувствовать себя живым человеком.
Я уже настолько стара, что имею право на второе рождение! Эстонская поэтесса Ундер писала:

И плоть стала словом.
Недурно, не правда ли? Но я – слово, ставшее плотью, каковой и намерена оставаться до конца всей этой истории! Тут по тексту роли у меня написано:

Военная музыка, выражающая главную идею и отделяющая слова Ремарки от слов автора.
Послушаем, что это за идея.

Раздается военная музыка.
Ремарка садится в угол и начинает прихорашиваться.
Военная музыка выражает идею.
Под музыку появляется А в т о р.

А в т о р.
У каждого человека есть какое-то словцо, которым он пользуется так часто, что оно становится его тенью, его вторым я.
Человек может сто раз сходить в баню, сносить четыре пары перчаток и три костюма, а словцо будет все тем же, и лишь постепенно на смену ему народится и выберется на первый план другое словцо, и мы пойме, что в человеке скрыто, но неотвратимо совершились изменения, поверхностные или глубокие.
Я начал с этого лишь потому, что надо же с чего-то начинать.
Еще Библия предостерегала композиторов: вначале было слово.
Вот я и начал со слов-сателлитов.
Вы их знаете:

А что я говорил или О, этого следовало опасаться - у людей злорадных это всегда под рукой.
Или возьмем словечко муть, которое выражает всё мировоззрение стиляги, все его знания, дела, развлечения и хлеб насущный, - оно отражает его полностью от макушки до пят.
Или вслушайтесь в этот дамский вопль, такой земной и милый:

Ой, мамочки! - и вам сразу станет ясно, что где-то что-то подгорело.
А если вам шепнут на ушко:

Господи, нельзя! - то уж тут и сам господь может быть уверен, что все его десять заповедей полетели к чертям и что это самое нельзя отнюдь не впервые дает разрешение на все…
Этих слов-сателлитов, наверное, не меньше, чем людей, и если вы прислушаетесь к себе, то найдете и свое собственное словцо.
Дерните себя за язык, и оно окажется у вас в руках.
Поглядите, каково оно с виду, это ваше зеркало, ваш двойник.
Моя героиня начнет свой марафонский монолог со слов-сателлитов, сопровождавших ее в последние годы с собачьей преданностью:

Врачи ничего не знают.
Она в это убеждена.
Если она хоть в чем-то твердо убеждена, так это в том, что полковник умер, а она жива и что врачи ничего не знают.
Но все это мы еще услышим.
В течение времени, что мы проведем вместе, вы будете слышать со сцены слова, слова, слова.
Мои слова и слова моей героини.
Слова – это моя профессия, вот почему у меня такой обильный запас слов-сателлитов.
И сегодня я выудил для вас одно скептическое и многозначительное выраженьице, за которым может скрываться что угодно: и несчастье, и чудо, и подлость, и честность.
На его пороге останавливается каждый день тысячеликое Человеческое Сомнение.
Это два слова: может быть.
Они напоминают мне двухстворчатую дверь.
Распахните ее – и может станет одной створкой, а быть - другой, и за дверью вы увидите… Может быть - это дверь в ночь.
Может быть - это дверь в радость.
Может быть - это внутренняя неуверенность, какая одолевает меня: ведь я и сам не знаю, что тут наговорит и натворит моя героиня.
Я смотрю ей в лицо со страхом – она для меня еще не раскрытое может быть, и ничего хорошего я от нее не жду.
Но меня мучает нечто другое, боле существенное: а вдруг она вовсе не одинока, вдруг она вовсе не исключение, подтверждающее правило, а нечто, склеенное из кусочков, позаимствованных у многих из вас, уважаемые зрители, и даже у меня самого, если уж быть беспощадным.
Я собрал свою героиню среди людей, это они мне дали глину, а я лишь придал глине облик и форму, но сам-то материал взят мною взаймы или украден.
И то, что моя героиня выглядит так, как она выглядит, ведет себя так, как она себя ведет, зависит уже не от меня, но от материала, из которого она слеплена.
Богов высекали из мрамора, генералов и президентов отливали из бронзы, посмертную славу поэтов, этих властителей хрупких настроений и нежных красок, увековечивает серый гранит.
А у меня под рукой была лишь глина пополам с навозом.
Из уважения к материалу я вылепил из него не бога, не генерала, не президента, не мыслителя, не поэта, а вдову полковника.

Появляется в д о в а п о л ко в н и к а, она сидит на хозяйском месте за празднично накрытым столом.

Как видите, она вполне прилично сохранилась – живости и пышности у нее не меньше, чем у золотой осени.
О ней заботятся ее врачи, которые ничего не знают, ее парикмахер, который знает почти все, и ее косметичка – единственный человек на свете, за которым вдова признает умственное превосходство.
Вдова только что выписалась из больницы, потому что врачи ничего не знают, а кроме того, надо было срочно освободить койку в палате для ее лечащего врача, пережившего тяжелое нервное потрясение: бессонница, галлюцинации и всякие другие призраки с латинскими названиями, среди которых первую скрипку играла, конечно, вдова.
Пожелаем врачу скорейшего выздоровления.
Ему большое повезло, чем двум его коллегам: после того как вдову удалось вылечить, они умерли от переутомления и от панического страха, что вдова вернется в больницу.
Сик трнзит!*
___________
* Sic transit Gloria mundi – так проходит земная слава! (латин.)
Вдова решила отметить свое возвращение от состояния активной больной к выполнению домашних обязанностей скромных семейным обедом.
Р е м а р к а.
Ну и фраза! Тяжеловесней битюга!
А в т о р.
Цыц, Ремарка! Впервые в жизни дали текст и роль, а ты уже придираешься к чужим репликам! От тебя одни неприятности – как от внебрачного ребенка! Не мешать!

Ремарка тушуется.

О чем бишь это я… Ах да! Вдова устроила скромный семейный обед, чтобы наконец поесть чего хочется и сколько хочется.
Ее домработница – познакомьтесь, пожалуйста…

За спиной вдовы появляется существо, робкое, как мольба начинающего нищего; существо это еще не потускнело и не носит все тусклое, но вид у него совершенно тусклый.

Так вот ее домработница, чей словарь состоит из трех выражений – да, нет и не думаю, уже пережила из-за сегодняшнего обеда все бури, какие только способен поднять ненадолго поправившийся потенциальный больной.
Слова мы ей не дадим.
Пойдем дальше.
Гостей – восемь человек.
Познакомимся.
Зять вдовы.

Появляется лицо з я т я - вдумчивое, умное, с высоким лбом и большими ушами, в них-то вдова и направляет свои проповеди, как надо жить: зять слушает ее с нескрываемой скукой.

Инженер, которого вдова считает дураком, поскольку он много работает и интересуется вещами, выходящими за пределы понимания жены и тещи и к тому же совсем невыгодными.
Дочь вдовы.

Между своими мужем и своей матерью появляется д о ч ь.

Как вы сами видите, это второе, исправленное издание своей матери, где ни одно слово не начинается с большой буквы – только переплет поновее и помоднее.
Она совершила в жизни четыре подвига: овладела после фронтальной атаки своим мужем, прочла Вечерний звон Николая Вирты, выкрасила волосы в лиловый цвет и родила дочь.
Ах да, был еще и пятый подвиг: она ударила ногой в живот зубного врача.
Если бы она раскрыла свой нарисованный сердечком ротик, из него вылетела бы фраза-сателлит, почти совсем тершаяся за последние четыре года:

Когда я отдыхала в Ялте, Рашид Бейбутов сказал мне, что я… Но что сказал Бейбутов, никто не знает, потому что никакого Бейбутова не было.
Рядом с дочкой сидит третье поколение вдовы – внучка.

Появляется вполне земное личико в н у ч к и - красивое и молодое; это роза не без шипов.

Природа была в хорошем настроении, когда создавала эту девушку; она наделила е умом отца и красотой матери, широко раскрытыми любознательными глазами и желанием что-то сделать в этом мире.
С бабушкой она находится в состоянии войны, так что вдове в виде исключения и впервые в жизни пришлось перейти к обороне.
Последнюю атаку вдова предприняла под дымовой завесой человеколюбия.
У бабушки был свой избранный – избранный, разумеется, не для себя, а для внучки, - и вдруг этого избранного призвали в армию.
Чтобы не допустить этого, вдова употребила всю свою энергию и все связи.
Доводы у нее были такие: юноша слишком талантлив для армии, он многообещающий спортсмен, у него плохие нервы и больное сердце.
Но тут внучка совершила подлый маневр: на чистейшем эстонском языке она сказала избранному своей бабушки адье!, а когда юноша упомянул об усилиях вдовы, внучка обозвала бабушку старой кавалерией и списанным минометом.
Мало того, что она употребила столь оскорбительные интендантские термины, - на не нашла ничего лучшего, как подружиться с этим парнем с электрозавода…

Рядом со своей розой появляется п а р е н ь - со слишком заурядной, по мнению драматурга, ничтожно-положительной внешностью: нос, глаза, рот, прическа ежиком, большие руки, готовый костюм и белая рубашка за шесть рублей пятьдесят копеек.

…который уже дважды чуть не довел вдову до инфаркта: сперва – пытаясь объяснить ей сущность коротких волн, а во второй раз – доказывая, будто Алжир находится вовсе не в Азии.
Вдова кричала:

Оставь страны на своих местах! Ей стало так плохо, что только холодная вода спасла ее от сердечного припадка.
Вдова ненавидит этого парня, как ненавидит все простонародное, и ради сегодняшнего дня самолично выискала для него щербатую тарелку и надбитую рюмку – пусть знает свое место, чумазый! Из тех же соображений она посадила рядом с ним свою подругу…

Появляется п о д р у г а - подновленный купеческий модерн.

…продукцию начала века.
Эта дама при обмене паспорта во время оккупации писала в утиль десять лет возраста, но теперь мечтает получить их обратно вместе с пенсией.
Лицо подруги выражает муку: внутренний голос говорит ей, что вдова не даст ей и рта раскрыть и ее информация, полученная в конторе гуталинной фабрики Космический блеск, устареет, как вчерашняя газета, а этот парень вряд ли сумеет понять, какая была жизнь в те времена, когда воробьи были крупнее, снег – белее, а молодые – моложе, те самые времена, когда поручик кавалерии сказал ей с улыбкой в казино:

Барышня, не выкаблучивайтесь! А слева коварная вдова блокировала свою подругу самым надежным из друзей, этим глухим стариком…

Появляется с т а р и к.

…с которым у нее нет даже общих воспоминаний.
Этот старик с ангельской кротостью выслушивает вдову уже пять лет подряд, с тех самых пор, как вдова прожужжала ему насквозь барабанные перепонки.
С того времени его не тревожит ни голос вдовы, ни ее болезни.
Он терпеливо слушает ее, кивает головой, но стоит забыться и замереть, как вдова кричит:

Слышишь ты, глухая тумба! - и тогда старик вздрагивает и с улыбкой начинает кивать снова.
У него свой замкнутый мир, недоступный никаким может быть, у него лишь две низменные темы для размышлений: его собака, попавшая под машину, и его четыре яблони, побитые морозом.
Все остальное для него почти не доходит.
И хотя врачи нечего не знают, радом с ним сидит и врач.

Появляется лицо молодого в р а ч а, милое до неприличия.

Вдова еще не лечилась у него – вот почему он жив-здоров и сидит здесь.
Итак, круг замкнулся.
Ах да, гостей должно было быть восемь.
Между вдовой и врачом стоит пустой стул.
Может быть, на него сяду я.
Да, пожалуй, сяду.
Я достаточно болен, чтобы есть рядом с врачом, и достаточно здоров и натренирован, чтобы слушать вдову. (Подходит к столу.) Не бойтесь, доктор.
У меня деревенское воспитание, и я еще не научился кусать за руку тех, кто делает мне добро.
Что вы на меня так смотрите, вдова полковника? Мы же с вами знакомы, я про вас кое-то знаю. (Садится.) Если я прерву монолог вдовы, то лишь затем, чтобы дать ей минуту передышки.
А теперь начнем.
Пулемет схватил ленту в зубы и открывает огонь – шестьсот выстрелов в минуту.
В д о в а п о л к о в н и к а.
Врачи ничего не знают. (Врачу.) Вы уж извините, милый доктор, но они в самом деле ничего не знают.
Конечно, и среди них попадаются люди, но все-таки они ничего не знают.
Это так же верно, как то, что я была больной осталась больной и умру большой.
Знаете, что я сказала врачу? (Смотрит врачу прямо в глаза; тот какое-то мгновение выдерживает этот взгляд шпагоглотательницы, но затем опускает глаза.) Я ему сказала, когда он меня выписывал:
- Вы сможете это сделать! Вы можете все! У вас есть ланцеты, зонды, шприцы, уколы.
Вы можете морить человека голодом, можете отнять у него последнюю радость – еду.
Даму солидных лет, не обращая внимания на е положение в обществе, на то, чья она жена или вдова, вы заставляете издеваться над собственным телом, и ее, бедную, корчит, словно Петрушку.
Р е м а р к а.
Знаете, что чувствует врач? Он начинает понимать весь ужас своей профессии, он чувствует себя, как подсудимый в народном суде, который ради чужой женщины продал семейный диван.
В д о в а п о л к о в н и к а (ни тут, ни в дальнейшем не замечает реплик Ремарки).
Женщину солидного, пышного сложения вы можете назвать тучной, можете запретить человеку горчицу, перец, жареное мясо, копченую рыбу, можете лишить взрослого человека рюмки водки перед обедом и посадить его на заячью диету: на морковь и капусту.
Я сказала врачу все-все.
До чего же он побледнел! Совсем как в тот день, когда он мне поставил несимпатичный диагноз и когда я заявила ему прямо:
- Вы знаете, кто я? Вдова полковника! Ваш диагноз мне не нравится.
Тут-то я и заметила, что у него нервный тик, и все два месяца, пока я лечилась, тик становился все хуже.
Однажды – можете, мне, конечно, показалось – он хотел швырнуть в меня графином и несколько раз пытался даже повысить голос.
Но знаете ли…

Врач вздрагивает, словно речь идет о нем.

…я как-никак вдова полковника и знаю права советского больного.
Я ему сказала:
- Лечите, лечите! Ваш диагноз неправильный! Я вдова полковника.
Я ваша жертва.
Диагнозы прежних врачей мне тоже не нравились.
Я им говорила это в лицо, напрямик, как и должен говорить советский больной, но эти врачи уже попали на кладбище, оба, а про мертвых говорят только хорошее… Но тому, который меня выписал… (Врачу.) Почему вы не кушаете, доктор?.. Тому я сказала:
- Вы слышали, что такое нервы? Что вы вообще знаете? Вы читаете журнал Здоровье? А вам известно, что если я сама себе поставлю диагноз, так он будет по крайней мере в десять раз правильнее вашего, что я и сама могу найти у себя в десять раз больше болезней, чем все доктора на свете?
И знаете, до него кое-что дошло. (Врачу.) Кушайте, дорогой доктор, кушайте, тут все свои… Когда мне запретили все острое, так нянечка мне тоже сказала:
- Кушайте, мадам полковник! – Такая смешная старорежимная нянечка, все мадам да мадам, и чин моего мужа помнила, и мне это было приятно, - ведь там все такие невоспитанные, там даже врачи, начиная с главного, видят в тебе прежде всего больную и только потом – вдову полковника. – Кушайте, - говорит мне нянечка, - кушайте, мадам полковник.
Раз желудок велит, надо слушаться.
Врачи ничего не знают: никто еще не слышал, чтоб они что-нибудь разрешали.
Да, до врача что-то дошло – смотрю, веко у него подергивается и левая щека тоже, и тут я ем посоветовала пить воду с сахаром и принимать бром… (Врачу.) Вы что-то плохо выглядите – может, у вас инфекционная желтуха, кушайте, пожалуйста! Да, до врача что-то дошло, он даже застонал, и тогда я ему сказала:
- Дорогой доктор, я знаю, что вы ничего не знаете.
Но на своем смертном одре я прощу вас и скажу:

Господи, прости им, ибо они не ведают, что творят! Это будут мои последние слова.
А потом я хлопнула дверью и ушла – с полным спокойствием, с эффектом, с прямой спиной.
Выпьем. (Поднимает рюмку.) За чье здоровье?

Голос из пустоты:

За ваше!

За мое так за мое, хоть они мне даже рюмочку коньяку запретили! Но я им сказала, что в нашем теле и без того сто восемьдесят процентов воды, только они этого не знают.
Знали бы, так прекратили бы свои проповеди трезвости. (Жалобно.) Ну, выпили за мое здоровье! Нужно, ох как нужно! Во мне еще столько неоткрытых болезней – прямо как алмазов в Якутии. (Зятю.) Правильно я говорю – в Якутии? Да, прямо как алмазов в Якутии, но уж когда-нибудь свершится чудо и найдется врач, который откроет их все до последней.
А пока поживем… Прозит!..

Звон рюмок, гробовая тишина.
Власть вдовы абсолютна.

Р е м а р к а (выскакивая на первый план, с радостью и азартом).
Хорошенькая ситуация! Восьми действующим лицам автор не дал ни словечка, ни реплики, ни оха, ни аха - все восемь немы, словно рыбы, словно реквизит, а я, Ремарка, вечная молчальницы, болтаю себе что хочу и сколько хочу! (Актерам.) Ну как, по вкусу? А я, княгиня Ремарка, даже и не собираюсь предписывать, что им полагается делать.
Просто слежу за их переживаниями, словно светская дама.
О чем думает дочь вдовы? (Подходит к дочери.) Думать она ленива, как белуга, в голове у нее умещается зараз только одна крошечная мыслишка, не больше.
Она находит, что врач очень симпатичный мужчина и что мама зря его обижает.
Мысленно она уже подсела к врачу и шепотом рассказывает ему про Ялту и про то, как Рашид… Зять (подходит к зятю) воспринимает вдову как заурядное стихийное бедствие и решает в ум уравнение со многими неизвестными.
Внучка (ласково обнимает за плечи внучку) вся кипит в душе и пытается угадать, о чем думает ее милый, ее отнюдь не слабая половина, - все остальное ей неинтересно.
Холодный камень злости в ее душе становится все тяжелее и тяжелее.
Парень с электрозавода (останавливается за спиной парня) думает, что если, не дай бог, произойдет катастрофа и вдова его полюбит, так он тут же упакует свои жалкие пожитки и свою любимую и махнет на Ангару.
Подруга (держится от подруги на почтительной дистанции) терзается от мук, язык ее зудит и нервно бегает по клавиатуре зубов; слабая надежда на то, что вдова даст поговорить и ей, уже перебродила в ненависть.
Глухой старик с печалью вспоминает о своей погибшей собаке и приводит грустную параллель: вдова разрешает ему только кивать, а собака разрешала и говорить.
Чувства врача понятны и без слов.
А вот о чем думает мой творец, автор, - это меня не касается.
У него и своего текста хватает.
Да и военная музыка имеет право слова.

Ремарка садится в угол.
Несколько тактов содержательной военной музыка.

В д о в а п о л к о в н и к а.
Да.
Всюду только и разговоров, что о такте.
И в газетах и на улице.
Даже тем, кто с великим трудом дослужился только до сержанта, и то дался этот такт.
И низший медперсонал туда же.
Вконец обнаглели! Можно подумать, будто это хлеб, который продают всем на свете, на который имеет право любой белый халат. (Врачу.) Понимает ли, доктор?.. (Старику, который задремал.) Проснись, глухая тумба!

Старик вздрагивает и начинает кивать головой.

Понимаете ли, доктор, вдруг у меня пропал сон.
Перед обедом поспала два часа, после обеда – еще два, вечером плотно поужинала, и вдруг сна нет как нет.
Ложусь на правый бок – плохо, ложусь на левый бок – еще хуже, ложусь и на спину, и на живот, не сплю да и все, хоть на голове стой – уж вы меня извините.
И знаете (с пафосом), вдруг душа у меня расцветает, дает о себе знать, и такое во мне беспокойство, такие во мне страсти, такое во мне странное томление (смотрит затуманенным взглядом на автора), будто я опять молодая девушка и мне до того хочется, хочется, хочется не то селедочки, не то пирожного! Такое странное во мне желание что-то сделать, подвигаться, приложить физическую силу – то ли сковородкой кого огреть, то ли пробиться в трамвае к выходу, но ведь никого же нет, и трамвая тоже нет, а есть только эта чертова больница… А сон все не идет, и полковник почему-то вспоминается. (Впадая в лирику.) Полковник… Сколько у него было такта по отношению ко мне! Он не мог отказать мне ни в чем, ни в чем.
Как мы с ним жили!..
Говорил, будто он бывал строг со своими офицерами, будто у него был металл в голосе и подчиненные доже прозвали его за это Корытом… Но меня он слушался, как кролик, с любовью и трепетом.
Лишь один-единственный раз он был со мной груб и бестактен.
Соседская кошка повадилась лазить ко мне в погреб – плохая, невоспитанная кошка из плохой семьи.
Объела хвосты у двух моих судаков.
Я решила ее убить, но она мне не попадалась.
Три дня подряд ее подстерегала, нервы себе портила, а только отлучусь на минутку, как она уже в погребе.
И тогда я сказала полковнику:
- Мой милый, - говорю я полковнику, - ты ведь не хочешь, чтобы твоя жена попала на Канатчикову?
- Нет, - говорит полковник и смотрит на меня с обожанием. – А что, есть надежда? – говорит полковник и обнимает меня.
Да-да, я нисколечко не стыжусь – он обнял меня.
И это было так прекрасно.
Я взяла его за погоны и спросила:
- Ты любишь меня, полковник?
И полковник ответил:
- Да!
- Я твой генерал! – говорю я полковнику (я всегда так говорила, когда мы были совсем молодыми). – Слушать мою команду! – говорю я полковнику.
- Слушаюсь! – говорит полковник, а сам небось надеется, что отделается парой чулок или отрезом на платье.
Но я метила выше.
- У тебя в полку есть пушки? – спрашиваю я полковника.
- Есть, - отвечает полковник.
- Тогда, мой дорогой, - говорю я полковнику и смотрю ему в глаза, - завтра же ты прикатишь сюда противотанковое орудие и десять снарядов!
- Зачем? – спрашивает полковник.
Он у меня редко удивлялся, но тут почему-то удивился. – Зачем тебе противотанковое орудие?
- Любимый, - говорю я ему, - соседская кошка поедает моих судаков и мои нервы, и я решила ее застрелить – из пушки, с эффектом, с прямой спиной!..
И знаете, это был единственный случай, когда он разозлился, и стал кричать на меня, и был со мной бестактен.
- Я подобрал тебя на улице, - кричал полковник. – Ты была неграмотна, как сапог, - орал полковник. – Ты была неграмотна, как сапог, - орал полковник.
Но тут (с горячностью) я ему ответила:
- Полковник, - говорю я ему, - пусть я была неграмотная и ты подобрал меня на улице – вполне возможно, но теперь я жена полковника и не забывай, с кем ты разговариваешь! – Так я ему и сказала. – Другие мужья, говорю, совершают ради своих жен всякие безумства: убивают, если это на пользу, воруют, если любят по-настоящему, делают долги, если нет другого выхода, забираются по водосточной трубе на четвертый этаж, чтобы прошептать одно-единственное слово:

Ты, проигрываются в пух и прах в Монте-Карло, стреляются, вешаются, травятся, топятся с камнем на шее и по воде идут пузыри, и в каждом пузыре одни вздох, одна клятва: любовь! А я у тебя, полковник, прошу всего-навсего пушку, чтобы застрелить кошку, и ты сразу становишься бестактным.
Ты любишь, как фельдфебель, полковник, у тебя нет никакой широты!
Р е м а р к а (из угла).
Подруга думает, что раз полковник не успел, пока был жив, повеситься, застрелиться и утопиться, так это говорит лишь о слабости его характера.
Глухой старик думает иначе.
Прожить, думает он, всю жизнь рядом с такой женщиной, как вдова, и не оглохнуть на оба уха теоретически совершенно невозможно, хоть практически это и случается в каждой семье.
Но какой все-таки героизм, думает старик, поистине покойный был из породы людей с очень сильным характером.
Для зятя, чьей специальностью является сопротивление материалов, покойный полковник уже давно стал синонимом человеческой, семейной и военной стойкости и сопротивляемости, вот почему он вспоминает о покойном с уважением и теплотой.
Того же я прошу и у вас.
Тут автор написал:

Вдова так раскипятилась, что до выноса первой жертвы прервать ее уже не удастся. (Уходит.)
В д о в а п о л к о в н и к а.
Но потом я его простила – ведь у мужчин, особенно у военных, никакой логики.
И больше таких случаев не было.
Теперь уже резко встретишь настоящий офицерский такт.
Среди врачей в особенности. (Подруге, раскрывавшей рот.) Ты хотела что-то сказать, милочка?

Подруга уже давно ждала этого вопроса и тем не менее тотчас закрывает рот.
Вид у нее жалкий.

Может, потерпишь? Мне еще надо поговорить о чувстве такта – тебе же это интересно… Так вот – не сплю, и все.
Другие больные спят, а у меня никакого сна. – все думаю и терзаюсь.
Дело известное, от напряженной умственной работы всегда бывает бессонница, потому я и не спала – голова-то у меня есть.
Еще полковник мне говорил: У тебя своя голова.
Вот и думаешь, и терзаешься, и в потолок смотришь.
И так хочется, чтобы кто-нибудь не спал и можно было поговорить по душам.
И тут мне приходит в голову идея – у меня часто бывают идее, еще полковник говорил, что мои идеи – это кошмар, - и я иду к дежурной сестре и прошу прислать мне сиделку.
- Зачем вам сиделка? – спрашивает эта невежа.
- Не могу спать.
Мне скучно.
Сестра меня еще не знала, и знаете, что она мне заявила?
- Ложитесь на койку и спите, и не бродте по ночам.
Вы всем мешаете! – Прямо так, бестактно и грубо:

Бродите!.. Мешаете! - Она меня еще не знала.
И я ей говорю совершенно спокойно:
- Я вдова полковника.
Я больная вдова полковника.
Или вы, наконец, пришлете мне сиделку, или мы поговорим с вами наверху.
Больше ничего не понадобилось.
Она таки прислала мне сиделку.
Она прислала мне сиделку.
Я посадила ее у своей кровати и повернула лампочку так, чтобы свет падал ей в лицо.
Было всего два часа ночи, но, поверите ли, доктор, лицо у нее было сонное, нелюбезное, бестактное, и она даже зевнула – два раза подряд.
И я спросила у нее, как спрашивал, бывало полковник:
- Если солдат спит строю, знаете, что это значит?
- Как не знать? – отвечает мне эта баба. – Значит, не выспался. – Совсем не поняла намека.
- А если сиделка заснет на своем трудовом посту, - намекаю я уже прозрачнее, - что в вы на это скажете?
- Значит, устала сиделка, - говорит мне эта баба. – Иной раз по нескольку тяжелых больных попадается – вот и набегаешься и устанешь.
А бывает, психа какого подсунут: сам не знает, что у него болит, но покою не даст, пока вконец не загоняет.
Без конца вызывает, а у самого ничего такого нет – просто с жиру бесится и не знает, чем заняться, да еще характер паршивый, вот и орет на тебя, как унтер.
Я ей говорю:
- Я вдова полковника.
Больная вдова полковника.
- Что ж, - говорит сиделка, - среди них и настоящие больные попадаются, но бывают и такие, по которым хорошая дубина плачет.
Слышите, доктор, хорошая дубина?! Но что можно требовать от человека, который получает пятьдесят рублей в месяц? Мне было скучно, мне хотелось поговорить по душам, и я ей сказала:
- Может быть, вам, - заметьте, я сказала вам, - будет интересно узнать, что мой муж был полковник?
- А что тут интересного? – отвечает мне этот белый халат и зевает. – Генералы и те, бывает, с дурочками связываются. – Прямо так – бестактно и грубо, а сама зевает.
- Мне скучно, - говорю я.
- Мне тоже, - отвечает она и опять зевает.
Но мне было до того нужно, до того нужно найти путь к ее душе, дойти с ней до откровенности, до искренности! (Автору.) Ведь это самое главное, не правда ли? Ведь искренность – это родник, и, как пишут, его журчание возносится в нашей литературе от корсета до самых небесных врат. Вот я и спрашиваю сделку:
- У вас есть муж?
- Есть, - говорит она и зевает.
- Какой он? – спрашиваю я. – Искренний, душевный? И любит вас или нет?
- Он у меня сапожник, - отвечает сиделка. – Колодками не дерется – значит, любит. – И опять девает.
Говоришь с ней и понимаешь, что имеешь дело с такой душевной ограниченностью и бедностью, с таким непониманием красивых слов, с таким миром, где все вертится вокруг сапожника, а не вокруг полковника, где нельзя стать ничем, ну совсем ничем, и никакой Бейбутов не скажет вам в Ялте, что вы… Понимаешь, какая между вами стена.
И я это прекрасно чувствую, а она ничего не чувствует – только зевает.
А у меня бессонница.
Я рассказываю этой сапожнице, как полковник меня любил, откровенно рассказываю и даже чувствую, что опять обретаю дар речи.
Говорю ей о духах.
Говорю о белье.
Говорю о тортах.
Становлюсь откровенной настолько, насколько бывает откровенной женщина с женщиной, я мечтаю, я парю, у меня наворачиваются слезы, все наворачиваются и наворачиваются одна за другой, одна за другой и сверкают, будто жемчуг, как говорил мой полковник.
Я хочу говорить, говорить, говорить, хочу подарить этой бабе картину своей жизни и вдруг вижу, что она спит.
Вижу, что эта сапожница спит, хотя всего четыре часа ночи.
- Эй! – говорю я. – Эй! Как вы смеете спать?
- Да разве я сплю, - врет она мне прямо в лицо. – Только задремала слегка.
- Разве вам неинтересно, что я говорю? – начинаю я нервничать.
- Неинтересно, - заявляет она и еще спрашивает:

- А он тебе не вкладывал?
- Что значит вкладывал? – спрашиваю. – Кто вкладывал? Кому вкладывал?
- Полковник, - говорит эта баба и зевает. – Не лупцевал он тебя?
- Нет, - говорю я ей слабым голосом. – О господи, нет. – А сама чувствую, что начинается инфаркт, самый настоящий инфаркт.
- Оно и видно, - говорит мне эта женщина. – Уж если бы моему сапожнику свалилась на шею такая цаца (это я-то, вдова полковника, цаца!), так он или спился бы, или выбил бы у тебя из башки эту дурь.
Но уж развелся бы непременно! – говорит эта баба и зевает.
И тут, понимаете, все вокруг меня завертелось, весь мир – то Северный полюс мелькнет, то полковник, то Южный полюс, то опять полковник – все вокруг да вокруг…
Она бы и дальше говорила, эта сапожница, но я собрала остатки сил и прошипела:

Поговоришь, когда рак свистнет, - и попросила ее убраться.
До утра меня мучила эта злодейка, эта сонная рожа: понимаете, спит на трудовом посту, с больными груба и нелюбезна.
А днем был большой обход… Может быть, вы слыхали, доктор, что такое обход? Является главный врач, потом мой лечащий врач – тот самый психопат, который хотел графином меня огреть, являются другие врачи, сестры, старшая сестра и еще миллион народу.
Являются все разом и все тебя разглядывают.
А старшая сестра – такая злая, красивая, высокая такая, белокурая змея с голубыми глазами – все записывает в книжечку, чтобы задать потом жару и больным и сестрам.
Ходят от койки к койке, спрашивают, переговариваются, а старшая сестра все записывает и по сторонам смотрит: как что заметит, так потом быть грозе.
И вот добирается этот вражий легион до меня.
Я лежу, я беспомощна, лицо у меня бледнее лилии, как говорил полковник, на ногах у меня дрожат все пальцы от ночной обиды, по ушам у меня бегают вирусы, а по спине скачут бациллы, так и жду понимания.
Понимания! Я не спала всю ночь, я оскорблена, я больная вдова полковника.
И весь мир кажется мне таким же грубым, как эта сапожница.
И вот подходит ко мне этот вражий легион.
И главный врач спрашивает:
- Как вы себя чувствуете?
И я говорю усталым голосом:
- Я, доктор, вообще не чувствую.
- Как так вообще не чувствуете? – спрашивает главный врач, а у самого брови на лоб лезут. – В каком это месте вы вообще ничего не чувствуете?
- Во всех местах, доктор, - говорю я. – Если персонал обращается с больными, как с чуркой, если со мной, вдовой полковника, разговаривают так, будто я сапожница, если меня вообще не хотят слушать, если мне ставят неправильные и несимпатичные диагнозы, если лечащий врач не спрашивает моего мнения о диете и лекарствах, если меня оскорбляют не только днем, но даже и во сне, - значит, все уверены, что я ничего не чувствую.
Я беззащитна, все вдовы полковников беззащитны.
И тут я вижу, что веки у моего лечащего врача задергались, что он весь побледнел и сказал что-то главному врачу, а старшая сестра посмотрела на меня, как на невидаль какую, но слов моих не записала – им ведь никакого дела нет до правды.
И тогда главный врач сказал:
- Так-так… Кто же это оскорбил вас ночью?
И тогда я сказала ему все – откровенно, по-хорошему, начистоту, я не позволила им прерывать себя, хоть они и пытались.
Мне было необходимо сбросить со своей души этот камень – еще полковник говаривал:

Если уж у тебя на душе лежит камень, так ты его обязательно мне в голову кинешь! И после этого, доктор, воцарилась такая тишина, как перед первым днем творения.
Но затем, доктор, - я хочу, чтоб вы знали, какие бывают у вас коллеги, - затем мне нанесли ужасный удар – ужасный, штыком в живот, как говорил полковник.
Меня опять оскорбили, и до того грубо, как только можно оскорбить больного, больную вдову полковника в особенности. (Автору.) Вот о ем надо написать, непременно надо написать: какие негодяи эти врачи!
Главный врач – ох, как только вспомню об этом, мне дурно делается – смотрит на меня бандитским взглядом и этак холодно, бесчеловечно цедит сквозь зубы:

Вы самая здоровая больная во всей больнице! Неужели вам не стыдно? Поворачивается ко мне спиной, ни о чем больше не спрашивает, уходит из палаты, а все эти белые халаты – за ним, и старшая сестра еще оглянулась на меня в дверях, змея этакая!
Я вас спрашиваю, доктор, где это в советских законах написано, чтоб так оскорблять больных? По какому это закону можно называть больную вдову полковника самым здоровым больным в палате и даже во всей больнице? Ведь эти же самые врачи потратили сначала столько сил, чтобы подыскать мне хоть какую-нибудь болезнь! А к чему? Большего оскорбления для больного и не придумаешь.
Хоть бы о дисциплине вспомнили! Какая поле этого может быть дисциплина? Раньше мне все-все в постель подавали, одна лежачая больная даже доставала мне шлепанцы из-под кровати, а после этого… Что с вами, доктор?

С врачом происходит что-то странное.
Какое-то время он смотрит на вдову неподвижным взглядом и сначала сильно бледнеет, а потом ужасно бледнеет.
Ему явно мерещится что-то кошмарное, что-то чудовищное.
Внезапно врывается военная музыка – размеренная, бесчувственна, рубленая музыка, многотысячный духовой оркестр.
Музыка гремит все громче, заполняя все мировое пространство и еще немного пространства.
Перед глазами врача все начинает кружиться – вдова полковника, стол, вдова полковника, пол и потолок.
Вдова полковника, гости, рюмки и снова вдова полковника.
Гремит музыка.
Врач теряет сознание.
И под музыку – гремящую, победную и беспощадную, как логика вдовы, з я т ь и к а в а л е р в н у ч к и навеки выносят в р а ч а со сцены.
На этом кончается первая часть пьесы.

А в т о р.
Извините, что я прервал монолог вдовы.
Это, конечно, невежливо, но иногда приходится быть невежливым по чисто гуманным соображениям.
Я уверен, что вдова полковника не сумеет умереть молча.
Тысячу против одного, что, отходя в лучший мир, она будет твердить о глупости врачей, о любви полковника и о недостатках своих ближних.
Подобные натуры способны на невозможное: сначала они, как говорится, испускают дух и лишь порядочное время спустя лишаются дара речи.
Вы только послушайте, как они рассказывают о своих болезнях! Насколько я знаю вдову, насколько я изучил ее духовных братьев и сестер, эти люди никогда не теряют охоты просвещать вас комбинированным призрачно-вирусным светом своих болезней.
О язве своей двенадцатиперстной кишки, о кишечном катаре и о трактах желчного пузыря они способны говорить дольше, чем Бальзак о своей эпохе: во сне и наяву, на улице, в бане, на собрании, в кафе и даже после клинической смерти.
Если вы окажетесь с ними за одним столом, то получите к супу желудочные болезни, к жаркому – печень с камнями, а на десерт – нервы.
Если же вы вздумаете после обеда потихоньку выкурить нежелательную папироску, то вам придется прослушать лекцию о вредности табака для пищеварения, о радиоактивном плутонии, оседающем в костной ткани, о том, что капля никотина убивает лошадь, а завтра убьет и вас, хоть вы и не лошадь.
И вам вдруг станет ужасно жаль своей угасающей жизни, вас охватит комплекс неполноценности и нравственное омерзение, вы вдруг почувствуете себя насквозь больным и на своем горизонте на увидите ничего, кроме печени, легких, сердца, сосудов, нервной системы и ее расстройств.
И тогда все эти камни, опухоли, инфаркт, тромбоз, склероз, слепую кишку, кровяное давление вы пошлете к… и достанете из потайного места толстую гавайскую сигару, которую долго прятали от врача и самого себя на тот случай, если придется бросить курить, и закурите ее с видом самоубийцы.
Ave, Caeser, morituri te salutant!*
В распрощались с вином, вы в восторге от своего врача, взявшего с вас слово, и от себя самого, поскольку вы держите это слово.
Вы чувствуете, как за спиной у вас отрастают крылья – куцые и беспокойные, словно у пингвина.
Быть может, вы сохранили лишь самое смутное воспоминание о запахе и цвете коньяка.
Не дай бог, об этом узнает вдова полковника – она с вами не будет говорить ни о чем, кроме алкоголя.
В приступе великодушия она даже перестанет крутить пластинку о собственных болезнях и глупости врачей и в одно ухо будет втолковывать вам, до чего доводит водка, а в другое – какие марки вина, по какому поводу, под что, в каких количествах, из каких рюмок пил полковник.
А когда она начнет перечислять закуски, ваш кадык заскачет между подбородком и галстуком, вас охватит странно томление, а сила воли, эта сжатая пружина, швырнет вашу мысль на стезю поэзии и вы напишете:
С молочно-растительным рационом,
отрешась от волнения и борьбы,
я войду в историю эталоном,
типовым чертежом образцовой судьбы.
Но в ушах у вас будет по-прежнему звенеть голос вдовы:

Полковник пил только коньяк без звездочек.
По вечерам тонкий ломтик лимона с сахарной пудрой.
А потом, ох, потом, ах… Маленькую такую рюмочку… И вы почувствуете, как черт изо всех сил дергает ваши крылья, и вам вспомнится запах коньяка, и в голос вдовы вдруг ворвется джаз, а вместе с ним танцующая девушка, и у девушки будет две ноги, которые будут отплясывать и петь гимн симметрии, а еще у нее будет две руки, созданные, чтоб обвиваться вокруг шеи, и два глаза, два прожектора, таких ярких, что хоть ложись и помирай, и черная подрагивающая прядь над маленьким ушком, и шея, обтекаемо устремленная ввысь, и нос, похожий на веселый вопросительный знак, и рот – спелая вишенка, пронизанная солнцем.
На счастье, девушка может оказаться до того глупой, что не сумеет разговаривать ни о погоде, ни о машинах, ни о болезнях.
Может быть, на уме у нее только мальчики.
И в ваше обновленное сердце, которое уже несколько месяцев подряд было герметически замкнуто для всего, кроме добродетели, вдруг ворвутся, словно церковные воры, вместе с головой вдовы и закусками полковника такие мысли, которые перевернут вверх дном наведенный там порядок и разложенные по полочками чувства.
И вы невольно подумаете:

Во всем, что вдова предает анафеме, непременно должно быть что-то хорошее! И вашим обновленным сердцем завладеют на миг ваши старые фокусы.
Я встречал атеистов, которые так долго ходили на антирелигиозные лекции, что превратились наконец в баптистских проповедников.
Мне попадались и одержимые трезвенники, которым столько наговорили о короле Алкоголе, как называл его Джек Лондон, что они больше ни о чем не могли думать и, решив уничтожить в мире это зло, поглощали коварную жидкость, как пустыня Сахара: сперва пропивали крышу своего дома, потом – подвал, потом – шубу своей жены и принимались распевать в публичных местах непристойные песни.
И если вам безостановочно, с упорством волны, подтачивающей скалы, говорят о болезнях, болезнях и болезнях, то может случиться, что вы либо не на шутку заболеете, либо разозлитесь и станете окончательно здоровым. ____________

* Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют! (латин.).
Простите мне это маленькое отступление.
Во времена, когда в литературе стало великой модой ковыряться под знаком искренности в собственных бедах и душевных ранах, когда во всех кафе стоит восторженны стон как смело!, когда мы с исконным эстонским упорством потихоньку вытаптываем, словно лошади на приводе, глубокую тропинку вокруг собственного пупа и кладем под сукно такие пошлые слова, как политика, социальность, убеждения, идеалы, и мечтаем прокричать ура эпохе без героев и подвигов, в такие времена нельзя требовать от автора, чтобы он совал в свой текст всякие устаревшие вещи.
Он тоже человек, не лишенный тщеславия, ему тоже хочется быть молодым, и шагать в ногу со временем, и доказать вам, что он тоже кое-что знает о больных и болезнях и весьма глубоко над этим задумывался.
Разумеется, не столь глубоко, как вдова полковника, для которой это стало профессией, а только в скромных пределах своего таланта и отнюдь не на высеем научном уровне.
Вулканы могут долго бездействовать.
Они начинают извергаться лишь после того, как критика снизу, то есть давление лавы, становится слишком сильной и разрушает верхушку.
Пяти минут, которые я у вас отнял, было вдове вполне достаточно, чтобы зарядиться заново.
Она клокочет столь же радостно, как Везувий, собравшийся уничтожить грешную Помпею.
Слышите, как бурлит в ней темная огненная сила, как нарастает и нарастает давление на остром кончике ее языка.
Разрушительная, неукротимая, исконно женская сила взметнется сейчас огненным столбом под облака и рухнет вниз на опозоренные головы врачей, чтобы погрести их под пеплом.
Еще полковник говаривал:
- Где битва, там и трупы!

При последних словах Автора на сцене, если постановщик сочтет это уместным, опять появляются стол и г о с т и в том же составе, как и после выноса врача.
Пустой стул врача похож на дыру на месте выбитого зуба. В д о в а все время говорит, но голоса ее не слышно.
Издалека, возвещая новую атаку на врачей, доносится военная музыка, она все нарастает, но едва раздается первое слово вдовы, как мелодия обрывается, словно отрезанная.

В д о в а п о л к о в н и к а. …Не любят они правды, как говорил полковник.
Падать в обморок – это они умеют, но все-таки они ничего не знаю.
Их называют докторами, но я и сама стану доктором, если напишу диссертацию про их глупость.
Я вам наговорю про это целую библиотеку. (Автору.) Если бы у вас было столько же материала и фактов, сколько у меня, если бы у вас была моя фантазия и мой подход, если бы вы все это изучили, как я, если бы эта священная война с докторами стоила вам таких жертв, если бы вас все время так же неправильно лечили, как меня, если бы вы наслушались всего этого бесстыдства, какого наслушалась я, пока они писали историю моей болезни, так вы бы уже умерли и не написали бы своих книг. (С нежной улыбкой.) Я их, правда, не читала – некогда было, но говорить о них могу без конца.
Ведь музыканта учить не станешь – надо же знать ноты, художника тоже не станешь – они институт кончают, а врачей и писателей может и должен учить каждый – лишь бы умел говорить и знал грамоту.
Музыканты и художники – те могут задаваться: у них там своя техника, свои правила – хорошая дымовая завеса, как говорил полковник.
Но к врачу и писателю можешь идти со спокойной душой и с ножом в зубах, как говорил полковник, и тебя назовут голосом народа, мнением рядового читателя.
Вы у меня вот где, вы у меня под перекрестным огнем, как говорил полковник, а если вы станете перечить нам – голову народа, мнению рядового читателя, - так мы вас сквозь мясорубку пропустим!
Я знаю свои права, права советской больной.
Но, бывает, такие врачи попадаются, что прямо и не знаешь, как тебе достойно и с эффектом выкрутиться – столько они тумана напустят на своей латыни.
Заполняют историю болезни, расспрашивают и знай себе строчат.
Вздумай писатели столько писать, сколько врачи, так народ задохнулся бы от книг.
Но, поверите ли, доктор (поворачивается к пустом стулу), - ах, он уже готов, бедненький!.. Я ему сразу бы историю болезни настрочила. (Перечисляет.) Нервы, недосыпание, инфекционная желтуха, курение, злоупотребление алкоголем, женщины – от них-то этот страх в глазах, точно такой же страх, какой был и на лице половника, когда я была беременна и ждала ее. (Показывает на дочь.) В тот день я ему сказала:
- Теперь, мой дорогой, теперь, - говорю я, - теперь, мой дорогой, ты начистишь свои золотые пуговицы, пригласишь шаферов, купишь вино, диван, подвенечное платье и детскую коляску; наймешь пастора и десять извозчиков, и мы обручимся и устроим свадьбу с цыганами, и конец твоим афинским ночам.
Свой паек, жалованье и револьвер будешь держать у меня в шкафу!
Он сперва упирался, врачи тоже сперва упираются, но я сказала:
- Патроны тоже!
Если женишь на себе военного, первым делом отбери у него патроны.
Этот народ кончает самоубийством только при помощи огнестрельного оружия.
Любовь любовью, но, чтобы держать их в руках, есть только одно верное средство – террор: побаловались – кончай, кончай эффектно, с прямой спиной, чтобы всей этой мужской болтовне о свободе и всяких там чувствах сразу пришел каюк, как говорил полковник… Врач этот от страха и увял; все остальное – желтуха, нервы, образ жизни – дело второстепенное.
Даже полковник и тот побледнел, и если бы не ты (с нежностью глядит на дочь), не стал бы он нашим папочкой, мир его праху.
Р е м а р к а (снова выскакивает на первый план).
Сейчас вы увидите, как это на самом деле происходит и насколько велика моя власть.
Слушать мою команду!

Актеры беспрекословно и судорожно выполняют ее команду.

Вдова, ты будешь все время говорить.
Тебя не будет слышно, но ты все равно говори.
Вообрази, что тебе отпущено три дня, чтобы поносить врачей, и поторапливайся – время дорого!

Вдова шевелит губами.

Старик – эй ты, глухой! – ты будешь кивать.

Старик начинает кивать.

Вот так.
На лице у него меланхолия – ты думаешь о своих яблонях.
Больше меланхолии – я вижу на твоем лице одни яблони, но я пока не вижу, что они побиты морозом! Вот-вот.
Так, хорошо.
Внучка.
Поверни голову.
Смотри на своего милого.
Нет, не так! Ведь в твоем взгляде должно быть что-то этакое, Автор же написал:

С нежностью во взгляде.
Нежности, больше нежности! Вот так! Убеди своего любимого взглядом, что ты не станешь отбирать у него револьвер.
Вот-вот.
Годится.
Не снимать нежности.
Парень, смотри на девушку, тоже с нежностью во взгляде.
У Автора сказано:

Поворачивает голову, смотрит на нее с нежностью.
С такой нежностью! А теперь напиши для своей милой стишок.
У Автора сказано:

Несколько поэтических строк.
Пиши:

От бабушки твоей житься не стало –
пора старуху тюкнуть утюгом,
но лучше обойдемся без скандала
и целоваться удерем тайком!

Это я сама сочинила… Отдай девушке.
Неуклюже.
Еще неуклюжей! Внучка, ты читаешь и краснеешь.
Краснеешь сильнее, многозначительней! У автора написано:

Складывает записку вчетверо и сует за вырез блузки.
Правильно.
Вдова, ты все это замечаешь: говоришь, говоришь и вдруг замечаешь.
Вот-вот, округляешь глаза, - выпучись, как рыба-телескоп, - у автора сказано:

Как морской окунь.
Ты замечаешь этот флирт – и в твою душу западает ядовитое семя.
Ты продолжаешь разговаривать, но мы уже должны видеть процесс западания семени.
Оно западает, прорастет, а потом взорвется.
Зять, ты думаешь.
Дочь, ты мечтаешь.
Подруга, минуты через две тебе дадут по мозгам.
Только без паники – ты еще ни о чем не подозреваешь.
Вот-вот.
Улыбочку! Пять-шесть тактов военной музыки! А теперь включить текст вдовы! Поехали!
В д о в а п о л к о в н и к а.
Хуже всего было вначале, когда они писали историю болезни: это было просто мучение, настоящее мучение, парад бестактности! Чего они только у меня не спрашивали!
Например, год рождения… У женщины из приличной семьи спрашивают год рождения! Конечно, я ничего не стала скрывать – женщина и постарше меня выскакивают замуж, как из пушки: я им все сказала.
Нате, жрите, раз вам так хочется!.. Нате, подавитесь!.. А вот моя подруга (поворачивается к подруге) – это я о тебе подумала, я, милочка, никогда о тебе не забываю, - а вот моя подруга, говорю я, во время оккупации списала десять лет возраста в утиль – за все ответят проклятые захватчики.
Что бы вы запели, если бы она к вам попала? Думаете, легко ей каждый день быть на десять лет моложе, чем в самом деле? Это я о тебе, милочка, кушай, пожалуйста!.. Каково ей, пенсионерке, сидеть в конторе и улыбаться? Зубы у нее, правда, замечательные, совсем как настоящие! И все это из-за дурацких десяти лет, подаренных ей каким-то полицейским за кило шпига.
Вот кому тяжело, сказала я врачам, вот кому по-настоящему тяжело…

Подруга поднимается.
Движения у нее резкие и угловатые, а ее лицо, несмотря на пудру, похоже на картинку из анатомического атласа: до того напряжены все мышцы.

У нее неврастения, щитовидка и бесконечные мозоли из-за того, что она носит туфли на три номера меньше, говорю я.

Подруга начинает испаряться – ее стул остается пустым.
Со смертью во взгляде она проскальзывает на своих высоких каблуках к двери со всей осторожностью женщины, которой напомнили о ее мозолях.
Ее провожает к выходу тра-та-та военной музыки, вся ее гамма от верхнего до нижнего до.
На лице вдовы крайнее изумление – изумление человека, чей комплимент остался непонятым, чья деликатная шутка вызвала обиду. П о д р у г а испаряется.

Кто же об этом не знает? Я уже рассказала об этом всем на свете – чего же она обижается и удирает сломя голову, будто вчера родилась? Гусыня! Недоделанная!
А в т о р (вскакивает и выходит на авансцену).
Справа от вас есть дверь.
И за спиной у вас – дверь.
Они открыта для вас, и вы можете уйти в тот самый момент, когда вам захочется уйти.
Вам известно выражение свобода творчества, и вы полагаете в своей наивности, что автор столь же свободен, как и вы.
Кончено, есть и у автора свои маленькие свободы: свобода слова, мысли, вероисповедания, совести, свобода собраний и выступлений, свобода сна, споров, признания критики, свобода самозащиты, нападения и подчинения.
Но у него нет одной самой важной свободы: автор не может и не смеет покинуть своего героя, даже если тот ему противен.
Он не смеет удрать даже от вдовы – никогда и никуда! И дверь справа и дверь слева для него заперты.
Он пленник.
Врач может упасть в обморок, подруга может обидеться, молодые могут удрать, зять может уйти.
Но автор не может.
Если его герой жулик, он отправится вместе с ним в тюрьму, он будет страдать вместе с героем, болеть, плакать, он умрет вместе с ним, а потом и похоронит его, вместе с ним он будет получать по шее и принимать на свой счет все нехорошие слова, адресованные герою.
Но уходить он не может и не смеет.
Судьба наша находится в руках врачей и этой жестокой, нелогичной логики.
В д о в а п о л к о в н и к а (не обращая внимания на Автора).
Обижаться на такой тактичный диагноз! А что тогда мне остается делать? Еще полковник говорил: жизнь – это война нервов.
Главное – это нащупать гордиеву пяту, говорил полковник.
И дать по ней как следует.
Будь я такой неженкой, так, чего доброго, умерла бы, пока они заполняли мою историю болезни.
Мало того, что им был нужен год рождения, - этот врач еще спросил:
- Ваша профессия?
- Вдова полковника, - говорю
- А до этого? – спрашивает врач.
- А до этого – жена полковника, некурящая, - говорю я.
- Ну а кроме этого, кроме полковника? – спрашивает доктор.
Тогда я самым категорическим образом потребовала, чтобы он прекратил свои гнусные намеки.
- Никого у меня, кроме полковника, не было, ни-ко-го, полковник был мне и профессией, и любовью, и войной, и миром, он был для меня всем, и я у него тоже была на первом месте, а вся армия – на втором! Приступайте к вашим обязанностям, - говорю я доктору. – Я для вас больная, и у нас с вами может быть только одна тема – болезни!
Тем временем в кабинет явились еще два врача, и я поняла, что надвигается бой.
Их трое, а я одна, но сила всегда за тем, кто один.
Полковник всегда так говорил, когда его били в молодости.
Они, эти врачи, открывают по мне огонь из своих ротных минометов, а я им отвечаю из двенадцатидюймовых береговых, как говорил полковник.
И тут, господи боже, началось!..
- Какими болезнями вы болели? – спрашивает доктор.
- Всеми, - отвечаю я. – Корью, насморком, гриппом, а еще у меня легкие и сердце.
И печень у меня, и желудок.
И был еще ленточный солитер, не простой, а особенный – трехголовый.
Чтоб выгнать его, специальную отраву придумали и впервые в истории – мне сестра так сказала – применили метод убеждения.
Он сейчас в институте, - говорю.
- Значит, вы хотите сказать, - заявляет мне одни из этих трех халатов (а ведь я и сама не знала, что хотела сказать), - вы хотите сказать, что вашего солитера направили в институт? Уж не больны ли вы манией величия?
- Я больна болезнями, - говорю я им. – А всякие мании у манек бывают да у психов.
Моего солитера в банку посадили и послали в институт, к ученым, он до сих пор на полке стоит.
- На что вы жалуетесь? – спрашивают доктора.
А когда они так спрашивают:

На что вы жалуетесь, что вас больше всего беспокоит? - так это наверняка значит, что это они к нервам подъезжают, а уж подпустить их к нервам – тогда разговор короткий: больше двигаться, размеренный образ жизни, не возбуждаться, обтираться холодной водой, а бывает, что и физический труд посоветуют.
Никаких тебе лекарств, ни лечения.
Надо отрезать врагу все пути и заминировать их, как говорил полковник.
К нервам я их не подпустила.
Я забаррикадировалась от противника блуждающей почкой.
В таких боевых условиях я удивительно спокойна, вроде Кутузова под Бородином, как говорил полковник.
- А у меня почка блуждает, - говорю я им. – Шляется, словно девка.
У ни глаза на лоб полезли.
- Как-как? Где это она блуждает?
- Пока что в пределах тела, - говорю. – У одного латыша она по ночам в Эстонии блуждала, но у меня – пока что в пределах тела.
- Но где же она у вас таки блуждает? – спрашивают врачи. – Как она блуждает?
- Понимаете ли, говорю, просто чувствую: давит и давит изнутри.
То в одном месте, то в другом.
Я сама уследила: почка эта вверх по позвоночнику двигается.
С левой стороны.
Когда не слежу, так она меньше двигается, а когда слежу, так по целых полметра в день.
Позавчера до самого затылка поднялась.
Чаще всего она блуждает в области горла, под самой глоткой, и так давит, так давит!.. Словом, шляется где попало.
Тут одни из них ко мне подходит – хвать за глотку, как говорил полковник.
Смотри в глаза и спрашивает:
- Здесь давит?
- Чаще всего здесь, - говорю. – Стоит хоть чуточку понервничать, как эта почка срывается с места и подскакивает прямо сюда.
И тогда этот врач говорит остальным, да еще таким тоном, будто он что-то знает:
- Глобус истерикус, - говорит он, - глобус истерикус, и больше ничего.
Ну уж тут я почувствовала себя на коне.
Латынь-то я, слава богу, понимаю.
Если уж козыряют истерикусом, значит, дело – труба, значит, им надо от тебя отделаться.
И я им на это говорю – хладнокровно, я эффектом, с прямой спиной:
- Вы не знаете, кто я такая.
Я вдова полковника.
Я больная вдова полковника.
Вы мне всякого ширпотреба не подсовывайте.
Можете засолить и своего глобуса и своего истерикуса и послать их в районную поликлинику, там и такое – редкость.
А мне подберите настоящую болезнь: чтоб это была вещь, чтоб это звучало! А глобус истерикус меня не устраивает: с такой ерундой в кафе и не показывайся – там у каждого второго то же самое.
Есть только один способ, чтобы врач не мешал тебе говорить на приеме хоть два часа подряд: не давай ему поднять головы! Не позволяй ему перекинуться на нервы – только тогда заполучишь болезнь какую хочешь и сама себе лечение назначишь! Уж я заставила их себя прослушать, не себя, а свою печень:
- Печень – это рган! – говорю я им.
Они сделали вид, будто и сами это знают.
- В печени – камни! – говорю я им.
- Случается, - говорят они, а сами чем-то своим заняты.
- А может, у меня лямблии! – говорю я им.
- Случается, - говорят они, а сами чем-то своим заняты.
- А может, у меня лямблии! – говорю я. – Так на латыни печеночный клоп называется – он чуть побольше вируса и чуть поменьше сороконожки.
До того как стать женой полковника, я знала кое-что про овец – они такие человечные и честные, и у них тоже бывают эти клопы.
И от них овцы вертятся на одном месте, совсем как собаки, которые собственный хвост ловят: передние ноги по часовой стрелке вертятся, а задние – им навстречу, пока голова не закружится.
Голова закружится – и тут овце конец, - говорю я им.
- Вы хотите сказать, - спрашивают врачи, - что у вас печеночные клопы? И что относительно оси тела ваши верхние конечности вертятся в одну сторону, а нижние – в другую?
- Вам что надо, чтоб я разорвалась пополам? – говорю я им тут же: хладнокровно, с эффектом, с прямой спиной. – Попробуйте-ка сами так повертеться – посмотрим, что у вас получится.
Я вам не овца какая-нибудь, - говорю. – И вообще нет у меня никаких лямблий, это у кавалера моей внучки лямблии. (Внучке.) Чужая болезнь, чужое несчастье – мне до всего есть дело, уж такое у меня сердце, я ведь не доктор, которому наплевать (растроганно), когда твоей душой играют, как хотят, твои цветы чужие ноги топчут, я всегда протяну человеку руку – нате, жмите! Нате, целуйте! И я рассказала им (любяще глядит на внучку) о твоем теперешнем кавалере.
Они пытались мне помешать, но я сказала:
- Я вдова полковника.
Я в меньшинстве.
Не обижайте слабую женщину, - и им пришлось заткнуться.
И тут, дорогая моя девочка, я им рассказала, что у тебя роман с лямблиями, что у твоего кавалера самое малое пятнадцать миллионов этих лямблий, только никакого происхождения и денег тоже нет.
Сама подумай, с какой вдруг стати этот парень, рабочий (великодушно) – вообще-то я люблю и рабочих и трудящихся, издали очень люблю, - начинает вертеться вокруг внучки полковника, забывается.
Кто они и откуда, и все вертится, вертится и вертится, пока твоего другого любимого.
Настоящего, порядочного не забривают в армию и не заставляют делать ать-два.
А теперь этот парень сидит у меня за столом и все пятнадцать миллионов его лямблий тоже сидят.
Полный комплект, как говорил полковник.
А твой настоящий, порядочный хлебает в это время суп из котелка, и прячет ложку за голенище, и бултыхается в грязи, как говорил полковник, и горох с водой – ему и папа, и мама, и любовь, как говорил полковник.
- Господи! – сказал кто-то из них, едва я это рассказала.
- Для вас господи, а для меня несчастье! – говорю. – Рабочий вертится вокруг внучки полковника, лезет в семью… Не говорите мне о любви! – говорю. – Если уж фабричный начал вертеться вокруг принцессы – значит, никакая это не любовь, а клопы в печени, лямблии, они чуть поменьше вирусов и чуть побольше сороконожек.
Так и быть, я возьму вашего глобуса истерикуса, - говорю я им, - только уберите от меня этого парня.
Жертва за жертву.
Р е м а р к а (наставительно, с видом превосходства).
Начиная с того момента, как вдова добирается наконец до лямблий внучкиного кавалера и ставит столь точный диагноз его увлечению, внучка и ее друг сердца должны своей игрой передавать все богатство и весь подтекст авторского текста, которого у них нет.
Надо же спасать свою шкуру! Ведь как часто бывает, что автор дает актерам великолепный, богатый текст:

Я был в клубе.
Иду в кафе.
Придешь? – Нет, голова болит. – Что ты сказала? – Ерунда! – Ах, так! - а вот актеры, получившие столь богатый текст, почему-то не могут выявить в нем нашего сегодняшнего быть или не быть, и тогда в прессе справедливо пишут, что исполнители не сумели использовать всех возможностей текста, не раскрыли необычайно глубокого подтекста, прочли свои роли поверхностно и неглубоко; что свое время в Эстонию ввозили из Мемеля спирт, который немцы производили, деликатно выражаясь, из дерьма, и что эстонским актерам следовало бы держаться.
Хотя бы на уровне немецких спиртоделов.
Если автор более известен, чем актер, так всегда будет виноват актер, автор же бывает виноват лишь в том случае, если его пьеса беспросветно убога и если даже именитому актеру не удается достичь уровня немецких спиртоделов.
Пускай же они играют так, будто им уже известно, что их ждет, если они не будут так играть, пускай вообразят, что у них хороший текст!

Как только вдова полковника заговорила о лямблиях, внучка поднялась, но ее кавалер, не теряя спокойствия, продолжает сидеть и слушать: поначалу ему это интересно.
Рассерженная и до слез обиженная внучка пытается поднять его с места, но он встает лишь после того, как узнает, что ему удалось одним фактом своего существования довести другого кавалера до армии.
Внучка тащит его к двери – он идет за ней упираясь.
Ему явно хочется дослушать до конца диагноз вдовы.
Оба оказываются у двери при словах:

Для вас господи, а для меня несчастье! При дальнейших словах вдовы начинает звучать военная музыка, моложавая и гарцующая.
Дверь захлопывается.
Вдова смотрит вслед ушедшим, подняв брови, лицо ее становится все более обиженным, на нем появляется скорбь и даже паника: можно подумать, будто в тылу у нее высадился десант, грабящий обозы.
Соответствующие эмоциональные ноты звучат и в музыке.
После ухода м о л о д ы х проходит долгая-долгая минута, прежде чем язык вдовы снова оттаивает.

В д о в а п о л к о в н и к а.
Что же это такое? (Зятю.) Я спрашиваю вас, что же это такое? Что это за молодежь? Как ты воспитал свою дочь? Матери же некогда этим заниматься.
Ведь ей Бейбутов сказал… Чтобы девчонка был счастлива… чтобы девчонка была счастлива, я воюю, как тигр, как лев пустыни, я готова все когти выпустить, как мартовская кошка, готова вести по всем ее ухажерам, вроде этого, массированный огонь, готова бить их и на земле, и на море, и в воздухе готова выкатить на передний край все тяжелые орудия и стрелять прямой наводкой в живот, как говорил полковник.

З я т ь поднимается и уходит.
Попросту уходит с небрежным общим поклоном – он уже сыт и оскорбительным образом не скрывает этого.
Уходит так поспешно, что жена его несколько секунд сидит с раскрытым ртом, а военная музыка не успевает вступить, и вдова оказывается перед фактом.

Ушел.
Ну и пусть уходит.
Он там какое-то сопротивление материалов изучает, да уж какое там сопротивление у всех этих нынешних! Стоит порассказать им о медицине, открыть им свою душу и свою болезнь, стать откровенной, поставить их лицом к лицу с правдой, как у них уже лапы кверху и белый флаг! Совсем как эти доктора, ну в точности как эти доктора!
Я открываю им свою печень и все ее тайны, я говорю о лямблиях, и тут же один доктор говорит другим:
- Нихилиссимус акутус.
Нихилиссимус акутус, и больше ничего!
(Автору.) Знаете, бывают слова, которые вам сразу нравятся (манерно поднимает палец), а пропо, которые вас сразу покоряют, и бывают диагнозы, которые вам хочется тут же заполучить, словно новую шляпку.
Нихилиссимус акутус мне понравился, и я сказала себе:

Это я беру! И врачам тоже сказала:
- Это я беру!
- Что вы берете? – спрашивают они.
- Нихилиссимус акутус, - говорю я им.
- Он ваш! – кланяется мне один врач и улыбается, притворщик этакий, лицемер, скользкая рыба, и отдает мне это чертов Нихилиссимус, и я беру его, как невинный младенец, которому под видом коробки конфет дарят противотанковую мину.
- Что ж, если вам нравится Нихилиссимус акутус, то на этом диагнозе и остановимся, - говорят мне эти жулики в халатах. – Пропишем вам лекарства и режим, будете почаще бывать на свежем воздухе, избегать волнений, поменьше думать о своих болезнях…
Ну, знаете ли, таким дешевым тюком можно провести только начинающего больного.
Старого воробья на мякине не проведешь, птицу вроде меня из рогатки не подбить.
И я им сказала:
- Не тремулируйте! – сказала хладнокровно, с эффектом, с прямой спиной. – Не тремулируйте! Я знаю, что вы ничего не знаете.
Может, это просто случайность, что вы нашли у меня Нихилиссимус акутус.
Но кто это дал вам право утверждать, будто у меня Нихилиссимус акутус, и только? Я больная вдова полковника, во мне еще много чего таится! И тут я устроили им семинар, да, я устроили им семинар, и они узнали о болезнях больше, чем за шесть лет учения в Тартуском университете.
Не скрою (Автору), я вышла из себя, я ведь все время чувствовала, с какой холодной неприязнью они ко мне относятся, чувствовала эту невнимательность и, что хуже всего, желание от меня отделаться.
Но я знаю свои права, права советского больного, и, когда они пытались меня прервать, говорила им:
- Пожалуйста, не тремулируйте!
Так я и маневрировала – впереди отвага, на обоих флангах отвага, в середине обоз, а сзади тылы – так я и маневрировала в полном боевом порядке, как говорил полковник, и больше они не тремулировали.
Я перебрала все: печень, легкие, желудок и желчь (дочери), и твою меланхолию, и как трудно тебе не полнеть, а ведь стоит тебе поправиться на пять кило, так уж никакой Бейбутов ничего больше не скажет. (Автору.) Она у меня такая нежная, такая нежная (дочь смотрит на мать со страхом, мать на нее – с любовью), и еще у нее боязнь высоты: от этой боязни она совсем ребенком на деревья лазила, и боязнь пространства: стоит ей встретить в городе знакомого, как она начинает с ним болтать прямо посреди площади, и все шоферы на нее ругаются.
- У моей дочери, - сказала я этим врачам, - какое-то новое вирусное заболевании.
- Новое! – говорю. (Дочери.) Ведь правда же, совсем новое и еще вирусное? (Автору.) Она уже два раза теряла в городе сознание и оба раза падала как подкошенная к ногам совсем незнакомых мужчин.
Оба проводили ее домой – истинные офицеры, как говорил полковник, - и оба были молодые, и интеллигентные, и носили не какой-нибудь готовый костюм, а сшитый на заказ – в Доме моделей Руслан. (Поднимает палец.) А пропо, наш Дом моделей назвали-таки именем полковника, разбившего дивизию Живая голова.
Уважают все-таки.
- И вообще, - говорю я им, - моя дочь страдает от сердцебиения и меланхолии.
И эти симптомы проявляются всякий раз, как она видит молодых людей – у меня в свое время было то же самое, это явно наследственное.
Увидит молодого мужчину – и начинает думать.
А думать – это утомительно, от этого красота звучит под сурдинку, как говорит моя косметичка.
И знаете, врачи почему-то усмехнулись – почти незаметно, но усмехнулись.
- Я не потерплю никаких двусмысленных усмешек, - говорю я им хладнокровно и с эффектом. – Не вам, а мне приходится покупать тарелки, которые она бьет в припадках меланхолии.

Негромкая военная музыка, выражающая материнскую любовь, тоску по очагу и воспоминания вдовы о своей молодости.
Под ее звуки д о ч ь с упреком глядит на мать, пятится к двери.
Старик дремлет.
С каждым шагом дочери голова его сникает все ниже, что-то аналогичное происходит и с музыкой.
Вдова указывает глазами на захлопнувшуюся дверь, потом доверительно наклоняется к Автору и с нарастающей искренностью продолжает.

Дочь у меня такая скромница, она, как сказал в Ялте Бейбутов… Конечно, я не раз думала и ей говорила, что молодость проходит и что красивая женщина может себе кое-что позволить, я повторяла ей слова полковника, мир его праху:
- Ты не умеешь применять с эффектом свою тяжелую артиллерию! Не умеешь использовать свою фигуру и прочие детали.
Твои глаза – это дивизион катюш, способный выжечь сто гектаров земли, а ты не открываешь огня! Ты слишком глубоко окопалась у себя в доме.
Молодость, - говорю я ей, - это не позиционная война, а легкое современное маневрирование тяжелым вооружением и живой силой – туда-сюда, вверх-вниз, - это война ловушек, охватов и тактики.
Но что поделаешь, если судьба послала ей в мужья психа, настоящего медицинского психу, из той породы психов, у которых вообще нет нервов.
У него болезнь нормальности.
Таких на свете три четверти.
Этой породой психов никто не интересуется.
Никогда не знаешь, что они сделают, а делают они только то, что хотят.
Даже мне еще ни разу не удалось вывести его из себя! А дочь моя так неопытна: что такое огневой удар – не знает, что такое тактика – не знает. (Покорившись судьбе.) А я уже несколько лет подряд трачу весь свой огонь и всю свою тактику только на врачей. (Указывает на задремавшего старика.) И вот… берегу его про запас… Но наконец-то нас оставили одних и мы поговорим откровенно.
На чем мы остановились? Ах да, на диагнозах.
Я не подпустила их к нервам.
Я перечисляла им болезни, болезни и болезни, я им дала в руки все нити, все симптомы.
Им только и оставалось, что выбрать.
Я перебрала катары и воспаления, об одной щитовидке я проговорила полчаса, я им объяснила, что это за штука – хирургия.
Я им показала, чего может достичь слабая женщина со скромным школьным образованием, если у нее есть интеллигентность и настоящий интерес к болезням.
Уж я поговорила! Поверите ли, один из них, один из них все время вытирал пот, а двое других сидели, как на лучшем концерте.
С таким же благоговением, с каким полковник слушал Штрауса или кавалерийский марш:

Штрауса и марши он всегда с душой слушал.
- Два с половиной часа! – говорил мне тот, кто пот вытирал.
- Ну и что? – спрашиваю я. – Я к вам не с бородавкой явилась, которую можно свести шелковой ниткой или мелом.
Я больная вдова полковника, а вы, как мне кажется, врачи и будьте добра сказать, какой болезни у меня нет.
Назовите мне хоть одну, - говорю я им хладнокровно и с эффектом. (Шепотом.) Знаете, даже стыдно говорить такое в обществе, но тот, кто вытирал пот, вдруг заявляет:
- Свинки мошонки! Этого у вас нет.
Этого у меня и правда нет.
Но все-таки какая бестактность произносить на эстонском языке такие вещи! И я вдруг почувствовала, что сыта этими врачами по горло.
И казала им:
- Пока что я получила от вас Нихилиссимус акутус.
Надеюсь, что после моего доклада я не уйду от вас только с этим.
И тут они вдруг стали кавалерами.
- Нет, милочка, - говорят они, - нет, голубушка, что-нибудь мы вам найдем, что-нибудь да найдем.
И я в своей детской наивности попросила их:
- Только не ширпотреб!
- О нет, - говорят врачи, - ничего подобного. – И ставят мне диагноз.
Ставят мне такой диагноз:

Логорея градус гравис.
Он мне так понравился, что я несколько раз повторила:
- Логорея градус гравис, логорея градус гравис.
И я была счастлива, и врачи были счастливы: я – потому, что это хорошо звучало, а врачи – потому, что они ничего не знают и все до одного жулики и проходимцы, взяточники и пьяницы: пусти таких в полк, так они поснимают с танков все гусеницы, всю сбрую и вентиляторные ремни, и весь транспорт встанет.
Но тогда я еще не знала этого.
Я была счастлива и повторяла одними губами, на одном вздохе, будто слова любви:

Нихилиссимус акутус, логорея градус гравис, и, поблагодарив докторов, ушла, даже забыв захватить свои лекарства. (Растроганно.) Я подумала о полковнике: если бы он услышал, что я заполучила, так наверняка сказал бы: полный комплект! (Еще ближе подвигается к Автору – вместе со спящим стариком они образуют одно трогательное целое.) В моей жизни было много больших радостей: моя свадьба, и мой полковник, и те дни, когда он получал звездочку на погоны, и домработницы, которые не огрызались и не обсчитывали меня, и то, что моя дочь благополучно вышла замуж, и почтительность младших офицеров, и (указывая на спящего старика) даже он – глухой-глухой, а слушается.
Лишь одно плохо на этом свете – врачи и люди, они никогда меня не понимали.
Осталась в жизни одна большая радость: новая болезнь, которой нет ни у которой, кроме тебя, которая дает возможность жить, которая оригинальна, как платье, нарисованное художником для тебя одной.
Хорошая болезнь стоит большего, чем новая шуба или овчарка, из-за хорошей болезни те, кто что-то понимает, желтеют от зависти.
Хорошая болезнь может сбить твою подругу с ног, как ружье с отдачей.
Знаете, когда я вышла от врачей, у меня было такое чувство, будто меня ведут два молодых кавалера: с одного бока меня поддерживает Нихилиссимус акутус, а с другого – ко мне прижимается логорея градус гравис.
Я помолодела – и в одну ногу мне ударил, как говорят врачи, свинг, а в другую твист.
Я шла, а весна пела голосом Шульженко:

Еще раз, еще раз, еще раз! Я сразу помчалась в кафе, и подруги, увидев меня, сказали:
- Что с вами, мадам полковник? Скажите же нам, что с вами? Вы выиграли Волгу?
- Нет, - говорю я им, - это вы, мои дорогие, выиграли! – говорю я. – Можете собирать деньги на венок.
У меня их две…
- Чего? – говорят они.
- Болезни, мои дорогие, - говорю я. – Врачи продержали меня полдня, все насквозь обследовали и наконец нашли!
Все так и загорелись:
- Что нашли? Не мучайте нас, мадам полковник, что же они нашли? – а сами уже позеленели от зависти. – Что же они нашли: сердце, печенку, желчный пузырь, нервы, сосуды – что же они нашли?
Одна еще пожаловалась:
- А у меня ничего не нашли.
Сто раз ходила – так и не нашли.
А подсказать им что-нибудь сама не сумела.
А другой из них врач сказал, что продолжительность жизни и объем талии составляют обратную пропорцию.
Подруга эта и в правду такая толстая, вы бы только посмотрели: как бочка.
Из одной лишь аптеки на Ратушной площади она взяла две с половиной тонны грацидина – мне милиционер на рынке сказал.
Так у этой толстухи от нетерпения одышка началась.
И тогда я им сказала – медленно, с эффектом, с прямой спиной:
- У меня Нихилиссимус акутус с возможными осложнениями.
У меня логорея градус гравис.
В прогрессирующей форме.
Моя песенка спета.
Только неделю продолжалось мое счастье.
Целую неделю я чувствовала себя уверенной и молодой, чувствовала себя абсолютно полноценным человеком и прямо-таки сверкала изнутри и снаружи, как начищенная винтовка.
В кафе ни о чем больше не говорили, кроме как о моем нихилиссимусе и моей логорее.
Подруги стали совсем зелеными, хуже, чем от морской болезни.
Только войду, а они уже спрашивают:

Ну, как вам сегодня, мадам полковник? Как вы себя чувствуете?
И я говорю слабым голосом:
- Нихилиссимус акутус еще ничего.
А вот логорея тремулирует.
И толстуха жалуется:
- Есть же хорошие болезни! Почему же они мне ничего не подыщут?
И это продолжалось неделю.
Каждый день спрашивали:
Ну, как вам сегодня, мадам полковник?
И я отвечаю:
- С нихилиссимусом акутусом жить еще можно.
Но логорея тремулирует.
А потом они выискали этого тартуского молокососа, этого студента с медфака, племянничка этой толстухи, этой пожирательницы грацидина. (Автору).
Сядьте, прошу вас, поближе, поддержите меня! И этот сопляк разбил мою веру во врачей, он открыл мне глаза.
Прихожу в кафе.
Подруги уже ждут.
И вместе с ними – студент.
И эти гадюки сразу же заводят разговор о моих болезнях.
И я говорю слабым голосом:
- Нихилиссимус акутус прогрессирует.
А логорея тремулирует.
И тут этот жеребенок, этот студент, давай ржать.
И смотрю – лица у всех подруг такие счастливые и подлые, такие подлые, такие подлые и счастливые.
- Вы что смеетесь? – спрашиваю я студента
- Так это ваши болезни? – спрашивает студент.
- Мои! – говорю. – Обе мои – Нихилиссимус акутус и логорея градус гравис. – И спрашиваю его:

- Как их у вас в Тарту лечат и чем? Например, нихилиссимус? А студент ржет:
- Вообще, - говорит, - не лечат.
Ничто нельзя вылечить ничем.
Для болезней, которых нет, нет и лекарств.
Нихилиссимуса акутуса не существует!
- Как так не существует! – кричу я. – Он в мне, он всюду, он блуждает, как почка.
Это мой нихилиссимус! – кричу я ему и понимаю, что меня грабят: срывают со спины шубу, выдергивают из ушей серьги.
Я прямо-таки вижу, как этот студент складывает в мешок мое столовое серебро.
У меня крадут мою болезнь! Он меня, понимаете ли, грабит и еще объясняет:
- Нихилиссимус акутус означает в переводе – великое ничто.
Великое ничто, или ничто в акутной форме.
Это не болезнь, а бессмыслица, этого лечить не нужно – вот и не лечат.
И тут я поняла японцев, поняла, каково им бывает во время землетрясений.
Я застонала.
Ведь я уже так привыкла к своему нихилиссимусу, я полюбила его.
У меня осталась только логорея.
И я спросила дрожа:
- А как лечат в Тарту логорею, когда она градус гравис?
- Хирургически! – говорит мне этот студент, этот Потрошитель трупов. – Укорачивают язык на два дюйма.
Под местным наркозом.
Есть и другой метод: зашивают половину рта.
Тоже под местным наркозом.
Психиатры пробовали лечить собраниями, но это себя не оправдало.
Почти весь зал разбегается, а логорея остается.
- А у меня, - спрашиваю, - логорея в тяжелой форме?
- Если уж градус гравис – значит, в тяжелой.
Градус гравис и означает – в тяжелой форме.
- А логорея? – загоготали на латыни мои подружки. – А логорея нашей мадам полковницы? Что означает логорея нашей мадам полковницы?
- Логорея? – мычит этот Потрошитель трупов. – Логос - это слово, а реа - излияние.
Так что логорею можно перевести такими словами, как словотечение, недержание речи или словесный понос.
А уж если она градус гравис, то… - И тут этот Потрошитель трупов выразился ужасно неприлично.
А потом добавил:

- Логорея часто встречается у тех, кто ничего не делает, в том числе и у кое-кого из интеллигенции.
- Я вдова полковника! – только и смогла я прошептать
- Ну и что же? – говорит мне этот потрошитель. – Болезнь неразборчива.
Логорея, - говорит он, - мучительна не для того, кто ею болеет, а для тех, кому ее демонстрируют.
Диагноз такого рода ставят обычно врачи, доведенные до отчаяния, и уж тогда он всегда точен.
Тут-то я и потеряла веру во врачей, тут-то я и поняла несчастных японцев.
Мне было легче оттого, что рядом со мной не было погон полковника.
Что он сказал бы!
- Дорогая, - сказал бы полковник, - пропали твои орудия, и пропал твой обоз.
Твоя конница ржет в лагере врага.
Ты кавалерист без коня!
Ох уж эта нескрываемая радость подруг и эта их логорея, вышедшая мне боком, эта их логорея акутус и нихилиссимус гравис, от которых они так тремулировали! Господи, открой по ним огонь, ударь по ним из шестиствольных минометов! Я почувствовала себя ограбленной догола, почувствовала себя женой обыкновенного сапожника, который так прямо и говорят:

Ты здорова.
Можешь идти работать! (Наливает себе и Автору по солидной порции коньяку.)
- Выпьем! Лишь одно в этой жизни облегчение: я твердо знаю – врачи ничего не знают и никогда знать не будут!
Но если у тебя отнимают твои болезни, то чувствуешь себя непоправимо больной! (Вытирает слезы.) Но надежда все-таки остается и плывет, словно мина в море, подстерегающая корабль с армией врачей, а в голове у меня реют ободряющие строки поэта:
Можно начать сначала!

За несколько фраз до этого возникает военная музыка, сначала далекая, грустная и нежная, но затем, вопреки нарастанию текста, она становится бодрящей, мобилизующей и зовущей к новым боям.
Слышатся мотивы из песен на слова Киплинга, где сказано:

Отпуска нет на войне солдату! Музыка на время погружает в полумрак вдову и задремавшего старика.
Свет падает на Автора, который выглядит таким измученным, словно вдова навязала ему все свои болезни.

А в т о р.
Я писал Вдову полковника на узкой полоске земли, зажатой между Черным морем и крымскими скалами.
У меня было лишь два повелителя – мой врач и вдова полковника.
Своего врача я уважал, вдову боялся.
Когда она вконец мне осточертела, я удрал от нее, сел под кипарис и заплакал.
Вдова мигом нашла меня, села рядышком и затрещала:

Доделай же меня! Не скули! Я послушался и доделал ее, но она…
В д о в а п о л к о в н и к а.
Сделал свое дело – и убирайся!
А в т о р (испуганно).
То есть как, мадам?
В д о в а п о л к о в н и к а.
Убирайся! Хоть ты меня и породил, все равно я главнее тебя! Хватит, покомандовал! Творение всегда моложе своего творца, и, если дойдет до драки, творцу не поздоровится.
Молодым везде у нас дорого… - это сказано про мен, а не про тебя.
Декретом меня не уничтожишь, - я своих лозунгов не скрываю, потому что это наши советские лозунги! Я жила на свете еще до французской революции и, слава богу, пережила ее.
После Октябрьской революции я почти вымерла, а потом все-таки опять возродилась, хоть на это ушло много времени и сил.
А в т о р.
Извините, пожалуйста, но в данном случае в – мое творение!
В д о в а п о л к о в н и к а.
Он воображает, будто выдумал что-то новенькое! Воображает, будто первым вцепился в меня, как пес! Авторы приходят и уходят, книги приходят и уходят, а вдовы полковников остаются, и нас таких – тысячи! Я и тебя еще переживу, я живуча, как рак.
Ты меня породил, а я тебя убью!

Вид у Автора стал совсем запуганным, видно, как из-под ног уходит почва.
Вдова приблизилась к нему вплотную и с торжеством смотрит ему в глаза.
Автор падает.
Несколько тактов траурной военной музыки.

В д о в а п о л к о в н и к а. …А я тебя убью! И сама буду жить всем назло. (Расталкивает задремавшего старика.) Врачи ничего не знают.
Среди них тоже попадаются люди, но они ничего не знают.
Я им сказала:
- Я вдова полковника, я больная вдова полковника и знаю свои права, права советского больного.
Ваш диагноз мне не нравится…

Военная музыка.
Полутьма.

Военная музыка.
Темнота. З а н а в е с