• Название:

    Щедрость и прощение

  • Размер: 0.13 Мб
  • Формат: DOC
  • или



Я верю в то, что мы все равно с Вами не сможем найти каких-то правильных рецептов щедрости и прощения, советов.
Есть такое высказывание: просить другого человека дать тебе совет в твоей собственной жизненной ситуации,—это все равно, что попросить этого человека родить тебе ребенка.
А детей надо рожать самому и в муках.
Вот и сейчас Вам придется самим принимать решения.
Но я хочу помочь Вам принимать эти решения.
В выздоровлении мы не сможем принять какие-то решения за нашего близкого.
Мы много раз с Вами об этом говорили.
Это, знаете, как готическая арка: есть там наверху замковый камень.
Он так называется потому, что замыкает арку.
Эту арку можно собирать из камней один за другим, но если не будет последнего замкового камня—вся арка разрушится.
Он как бы удерживает две половинки арки между собой.
И вот этот замковый камень есть в выздоровлении алкоголика и наркомана, и кладет его только сам алкоголик или наркоман.
Мы не можем сделать то, что не в наших силах, но все-таки кое-что мы должны понимать.
Мы строим свою половину арки.
Почему эта тема—прощение и щедрость?
Потому что часто мы в недоумении: мы прощаем наркоману его поступок, или способствуем его болезни?
Что такое наши поступки—щедрость от любви к алкоголику или созависимость?
Я начну с простых примеров.
Отрицательных примеров щедрости—фальшивой любви к алкоголику или наркоману.
Первый пример из книжки Руководство для семьи алкоголика.
Пример называется—недействительный чек.
Ситуация очень простая.
Книжка американская, поэтому контекст американский, но Вы найдете множество параллелей и у нас.
Итак, алкоголик в состоянии похмелья или опьянения выписал чек.
Чек, который сам не к состоянии оплатить.
И вот, если немедленно в банк не будут положены деньги, то его могут посадить в тюрьму.
Он выписал недействительный чек, так как у него нет денег в банке.
Семья думает: стоит ли принести деньги в банк и спасти алкоголика, может быть, он одумается, это будет ему уроком и он начнет выздоравливать, может быть, его чему-нибудь научит то, что мы сейчас будем достаточно добры к нему.
Или, может быть, наоборот—оставить все как есть, и пусть он имеет дело с полицией, с какими-то правоохранительными и другими органами для того, чтобы он понял, как на самом деле опасно то состояние, к которому его приводит алкоголь.
Если перевести это на наш контекст, то должны ли мы платить долги за наших детей? Наши дети алкоголики и наркоманы занимают деньги, закладывают вещи, потом приходят к нам, показывают квитанции из ломбардов, говорят, что На меня наезжают страшные бандиты.
Если ты не заплатишь эти долги, то будет катастрофа.
Помоги, пожалуйста! Должны ли мы помогать? Я понятия не имею...
С одной стороны, действительно любовь, добро порождают любовь и добро.
Если мы берем свои последние копейки и несем в этот ломбард, чтобы выкупить что-то такое, что там может совсем пропасть, если сегодня не заплатить, то может быть что-то пробудится в его душе.
Может быть вот этот ужас, что на него наедут бандиты или милиция, или что-то еще будет провоцировать его на срыв.
Тогда это напряжение нужно снять из его жизни.
Семья рассуждает так и платит, и уменьшает опасность ситуации, как бы снимает напряжение.
Что на самом деле происходит при этом? Во-первых, алкоголик или наркоман точно знает, что в следующий раз, когда он сделает какой-нибудь долг, он может обратиться к людям, которые его очень любят.
Если один раз они не отказали ему, то второй раз, наверное, тоже ведь не откажут.
Создается модель поведения.
И, если Вы думаете, что второй раз, когда он придет к Вам, Вам будет легче ему отказать—Вы ошибаетесь.
Если Вы думаете, что во второй раз у него проснется совесть и он второй раз к Вам не придет, то тоже ошибаетесь.
Скорей всего придет.
И будет сильно удивлен, если Вы скажете:

Нет, в этот раз я твои долги платить не буду.
Ему непонятно: почему? Первый раз ты платила, а сейчас – нет.
Ты ведешь себя нелогично.
Я не могу на тебя опереться.
Не могу положиться.
Ну тогда вообще бы не платила,—говорит он своей маме.
И мама понимает, что со своей добротой она села в лужу, потому что ее же обвиняют за то добро, которое она сделала.
Во-вторых: то, что семья платит этот долг, означает, что у человека пропадает уникальная в его жизни возможность решить самому собственную проблему.
Вот сейчас есть ситуация: он должен 500 долларов бандитам, которые ждут его у подъезда каждый вторник и говорят:

Принес? Смотри, тебе будет хуже.
Вот у него есть уникальная возможность решать эту проблему самому.
Как? Это другой уже разговор.
Он может бегать по всем друзьям, знакомым занимать по 10 долларов, чтобы набрать 500, он может договариваться с этими бандитами.
Он может делать все, что угодно, но он будет сам решать эту проблему.
Вот сейчас этой возможности у него нет.
Долг заплачен.
Проблема ушла без того, что он ее решил.
Эта проблема не будет решена никогда для него.
Это останется в его рюкзаке ужасных дел на всю оставшуюся жизнь, пока он не будет делать Пятый шаг, Девятый шаг, пока он не будет вновь и вновь отрабатывать вот это чувство вины перед родственниками, чувство страха перед бандитами, чувство собственной несостоятельности, никчемности.
Это будет все с ним, здесь, очень долго, может быть, всю жизнь.
Эта проблема не будет решена никогда.
Вы действительно хотите лишить его этой возможности?
Какой же ожидаемый результат? Чувство вины у него, чувство его несостоятельности.
Вряд ли он сможет носить это долго на своих плечах.
Это вызовет враждебность по отношению к Вам.
Ведь Вы же являетесь тем человеком, который, в конце концов, как бы положил замковый камень, да? Который сделал так, что он теперь чувствует эту вину и несостоятельность.
Это Вы заплатили долг.
И ближайший человек – тоже Вы на которого он может сбросить свое неудобство, свой дискомфорт внутренний.
Поэтому третье чувство будет враждебность по отношению к Вам.
Казалось бы, это странно.
Он должен был бы чувствовать добро и любовь.
Ничего подобного.
Он будет считать Вас своим врагом.
И что-то на самом деле в этом есть.
Ведь Вы лишили его возможности решить проблему.
Ведь Вы создали нереальную модель поведения.
Его будут осуждать все остальные люди, которые знают об этой ситуации: Ваши родственники, которые услышат про это; его друзья.
В той или иной степени, но будет осуждение со стороны этих людей и он тоже это будет чувствовать, даже если никто высказываться не будет.
А всегда бывает так, что в этой ситуации бывает несколько людей.
Не просто мама платит долг, но мама с папой советуется.
В конце концов это папины деньги.
Может бабушка что-то узнает.
Другой ребенок в семье.
Какие-то вещи все равно семьей решаются.
И человек будет ходить, зная, что все эти люди на меня смотрят.
Я плохой.
Семья становится врагом.
Даже если никто не высказывается.
Это еще хуже, если никто не высказывается.
А если еще у нас не хватает души... Хватает на то, чтобы заплатить 500 долларов, но не хватает на то, чтобы об этом потом не вспомнить.
И мы время от времени не удерживаемся и говорим:

А вот помнишь? Ты больше не делаешь долгов?. Вот тогда его жизнь действительно становится невозможной.
Вы уверены, что Вы сделали доброе дело?
А, кроме того, семья осуждает на словах этот поступок:

Ты взял деньги у бандитов на дозу, формально—она осуждает, а на самом деле—она принимает этот поступок, потому что она платит по этим счетам.
Попробуйте разобраться в этих вещах.
Говорят одно, а делают другое.
Вслух я говорю одни чувства, на самом деле они у меня другие.
Я (алкоголик или наркоман) должен быть им благодарен, а я к ним чувствую злость.
Посмотрите какой клубок образовался.
Вот и подумайте: должны ли Вы платить по счетам? При этом я отлично понимаю, что бывают ситуации, когда приходится платить по счетам, потому что это действительно может стоить жизни человеку.
Где здесь щедрость? Решайте сами.
Второй пример: бывает так, что мы пытаемся быть щедрыми в попытке подкупить наших близких алкоголиков и наркоманов.
Мы пытаемся создавать для них комфортные условия, чтобы они жили в добре, в поддержке, в любви, в тепле, а почему-то в ответ слышим от них злость, раздражение.
Мы им даем, а они нас ненавидят.
Почему? А потому что алкоголики и наркоманы—люди очень тонкие.
И часто тоньше, чем их родственники.
Да, простите.
И они очень четко чувствуют манипуляции.
И сами превосходные манипуляторы.
Если я что-то делаю для того, чтобы он вел себя хорошо; если я что-то делаю для того, чтобы он в следующий раз сказал мне, когда он сорвется (зачем?); если я что-нибудь делаю для того, чтобы сохранить контакт и чтобы я могла благодаря этому контакту им поворачивать в удобных мне направлениях—человек это чувствует.
Они не хотят быть куклами.
Они начинают ненавидеть нас за то, что мы делаем из них кукол.
Мы даем, а они нас ненавидят.
Щедрость в попытке изменить другого человека приводит к ненависти.
А бывает это очень невинно на первый взгляд.
Есть, скажем, у мамы с сыном договор.
Сын давно уже не работает.
Мама понимает, что он не может без сигарет, но она как-то пытается это ограничивать и она дает ему три сигареты в день.
И в какой-то день она приходит домой, а он злой.
Она дает ему эти три сигареты.
И он говорит:

Три сигареты здоровому мужику! Она понимает, что она может что-то такое сделать, чтобы его утешить, чтобы сделать его более доступным, что ли, для нее.
Более мягким.
Более контактным.
И она говорит ему:

Ну, на тебе пачку.
Не потому что ей хочется ему помочь.
Не потому что у нее лишняя эта пачка сигарет, а для того, чтобы...
Вот фраза для того, чтобы означает манипуляцию с Вашей стороны и злость с его.
Манипуляции обычно дорого стоят.
Бьют по голове как раз того человека, который манипулирует.
Если Вы что-то делаете для того, чтобы—Вы ошибаетесь.
В конце концов в таких отношениях возникает сопротивление, все возрастающая обида, злость, может быть даже ненависть.
Что можно поставить этому в противовес? Есть несколько книжек для медитаций для родственников.
Одна из них—День за днем в Ал-Аноне.
Есть еще несколько книжек.
По-моему они еще не переведены.
В одной из них написана на один из дней такая медитация:

Что я могу сегодня сделать? Изменить то, что могу? Я сделаю кому-нибудь доброе дело и никто об этом не узнает, а если узнает, то не считается.
Это такая дрессировка себя на не-манипуляцию.
Я сделаю доброе дело и никто не узнает, а если узнает, то это не считается.
Чем эта дрессировка хороша? Тем, что человек думает о себе самом.
Зачем ему самому нужно доброе дело? Нужно ли оно вообще, если о нем никто не узнает? Это поступок добрый без ожидания награды.
Без ожидания похвалы, благодарности.
И это настоящее даяние благо.
Это то, когда человек дает за просто так.
В той же книжке для медитаций есть еще такой текст.
Жена или мама алкоголика пишет:

Я научилась, что даяние не должно быть чем-то, что уходит от меня или от кого-то.
Кто-то из нас теряет.
Если нет никаких условий, то выигрывает каждый.
Каждый поступок добра и любви утешает, облегчает мою душу и оздоравливает мир.
Эти анонимные положительные поступки—кирпичи для строительства духовного существования.
Я вовлечена в делание добра,—говорит эта женщина.
Здесь другая цель.
Она не пытается менять какие-то конкретные ситуации, она просто пытается участвовать в процессе создания нового и нового добра
Кстати, это перекликается с тем, что говорят многие выздоравливающие наркоманы, с какого-то момента они вдруг понимают, что они не хотят больше участвовать в том, чтобы делать новое зло.
Может быть они еще не готовы искупить то, которое было раньше, как-то исправить, возместить ущерб, но они не хотят участвовать в том, чтобы делать новое зло.
Вот здесь человек пытается не просто не делать нового зла, но делать новое добро.
Как бы добавлять эти плюсы в копилку добра.
Другая женщина пишет (из той же книжки):

Сегодня я совершу поступок любви без условий.
Когда я отдаю кому-то свободно, без ожидания награды—я всегда получаю в ответ больше, чем я дала.
Если у Вас есть такой опыт, то Вы можете вспомнить о нем.
Теперь вот какая трудная вещь.
Многие из Вас—родители алкоголиков и наркоманов.
Ваши отношения состоят из двух частей.
Во-первых: это отношения члена семьи и алкоголика или наркомана и во-вторых: это отношения родитель и ребенок.
Более того, если Ваш близкий алкоголик или наркоман—это не ребенок, а, скажем.
Ваш муж или жена, то мало что меняется, потому что к зависимым людям часто начинают относиться как к детям.
Возникает рамка родительских отношений, а здесь есть серьезные проблемы.
У взрослых есть особые права по отношению к детям.
Фальшивые права.
Об этих правах знают эти взрослые и их дети—почему-то они уверены, что это правда.
Какие это права?
Взрослые считают, что они могут смотреть не за собой, а за своими детьми.
Видеть не свои, а детские вины.
Они, почему-то, считают, что все то, что делает ребенок не так—метит в их покой, в их самолюбие, в их удобство.
И считают, что ребенок нарочно это делает.
Почему-то взрослые считают, что проступки ребенка—это сознательные поступки.
Нам не приходит в голову то, что он не понял, не расслышал, не знает еще, не умеет, ошибся, не сумел.
Мы считаем, что все то, что он сделал—это его вина.
Он виноват.
Вот вообще слово само виноват.
Мог, должен был, и не сделал.
Виноват.
Я обвиняю.
Это потрясающе!
У нас идет группа.
В процессе группы выясняется, что кто-то из пациентов сорвался и он говорит,—я страшно виноват.
Мы говорим:

В чем? Ты зависимый человек.
Ты три недели здесь.
И точно знаешь, что ты зависимый человек, что это болезнь.
Она садится на тебя верхом, она гонит тебя туда, куда ты не хочешь.
В чем твоя вина? Вина твоя в том, что ты не сбрасываешь ее с себя? Давай поговорим об этом.
С этой минуты ты можешь это сделать.
Он говорит:

Нет, я виноват в том, что я сорвался.
Опомнись,—говорю я ему,—первый шаг, ты бессилен и жизнь твоя неуправляема.
Я виноват,—говорит он.
Знаете, откуда это? Из детства.
Ему говорили, что он виноват, когда он махнул рукой и сбросил чашку на пол, и она разбилась.
Вина—это осознанный проступок.
Более того, мы думаем, что если ребенок не выполняет оскорбительные или невыполнимые наши требования—он виноват.
Даже его страх, даже его боль, даже его плохое состояние, его старание исправиться—это тоже его вина.
Если что-то все-таки он, через голову свою пытаясь прыгнуть, делает, мы ему смеем сказать:

Вот видишь, когда хочешь, ты можешь.
Мы считаем, что мы его поддержали.
На самом деле мы родили в нем огромное чувство вины за всю свою жизнь.
Мы замечаем наших детей, когда они мешают нам, когда они вносят смуту в нашу жизнь.
Отвлекают наше внимание.
Вот тогда мы замечаем их и начинаем учить их уму-разуму, а когда с ними все в порядке, все хорошо—мы не обращаем на них внимания.
Мы тренируемся в вынюхивании, в выслеживании зла, высматривании, в ловле с поличным, в дурных предвидениях.
Или нет? Да! И это наша тирания.
Мы ведем себя в семьях как тираны по от ношению к нашим детям, потому что мы старше.
Мы считаем, что мы мудрее.
Вы уверены в этом? Почему-то мы считаем, что если мы зарабатываем деньги, кормим наших детей, хозяева в нашей квартире, то мы имеем право быть тиранами по отношению к детям, показывая им, куда им надо ходить и куда не надо.
Наступает такой момент, когда мы понимаем, что все наши попытки что-то сделать с ними не проходят.
Раньше мы хвастались нашими детьми, теперь мы стыдимся их.
Стараемся убрать их с глаз долой, чтобы поменьше болтались под ногами и путались.
Януш Корчак писал об этом.
И вот—горчайшее чувство разочарования в собственных детях.
Вам знакомо это чувство? И тогда мы начинаем видеть как через фильтр только их недостатки и грехи.
С унылой завистью мы смотрим на других детей и говорим:

Вот у них же все хорошо.
А у тебя!. И мы отворачиваемся от наших детей как раз тогда, когда наша помощь больше всего им была бы нужна.
Когда они совершенно в себе не уверены.
И вновь раз за разом они совершают не те поступки, не понимая, куда они идут.
Похоже на то, что в этот момент мы перестаем любить наших детей.
И то, что говорят:

Плохие дети—это, простите, нелюбимые дети.
Это плод нелюбви.
Мы разочаровались.
Мы пытались их вылепить под себя так, как считали нужным.
Кстати, это совершенно было бы ужасно, если бы нам это удалось.
Потому что часто мы сами не знаем, что именно мы делаем.
Так вот когда это не удалось, не удалось их сломать, подавить, потребовать и добиться результата—мы разочаровываемся в них и бросаем их как игрушку.
Мы играем в них как в игрушки, а на самом деле любой проступок ребенка имеет потрясающую ценность, потому что вот в этом конфликте, конфликте того, что есть добро и что он сделал, пробуждается совесть.
Когда совесть просыпается в нем, вот тогда и вырабатывается моральная устойчивость.
Знаете, меня в одной детской книжке потрясла фраза, которую я хочу до Вас донести.
Детская книжка.
Там одна девочка говорит, что когда ее наказывают, у нее пропадает чувство вины.
Потому что если тебя наказали, то, значит, ты заплатил по счетам и все в порядке.
А когда мы наказываем наших детей разными способами: отвержением, воплями, скандалами, лишением каких-то их прав в семье, когда мы своей властью устраиваем наказание для ребенка, мы лишаем его возможности из этой беды извлечь смысл.
Его совесть не говорит ничего.
Мы вместо совести действуем, а его совесть продолжает спать.
Мы делаем ужасные вещи для своих детей.
Что его может уберечь от следующего такого поступка? Только его совесть.
Мы же не в состоянии это сделать.
Здесь мы бессильны.
А мы не даем совести пробудиться.
Управляя им, наказывая его, показывая ему путь Я очень хорошо помню свои получасовые стояния в углу в детстве.
До сих пор.
Никакого чувства вины.
Ноль.
Может быть от нашего дружеского обращения, от обращения как с равным, дети наглеют? Нет.
Потому что есть равные отношения.
Не в том смысле, что они совсем равные.
Они, конечно, не могут быть равными.
Я—мама, а она моя дочка.
У нас разница в двадцать лет.
Мы уже не равные.
Я зарабатываю деньги, она не зарабатывает денег.
Она только учится или не учится.
Совсем маленькая.
Мы не равны.
У меня есть жизненный опыт, у нее гораздо меньший.
Мы не равны.
Но только в этом мы не равны.
А в главных вещах мы абсолютно равные.
Вот если я могу позволить себе быть доброй с моим ребенком, тогда это означает, что эта доброта не может быть, не смеет быть беспечной, глупой, беспомощной.
Она не может быть такими дешевыми заигрываниями.
Без труда вкрасться в доверие ребенка, порезвиться в этом доверии.
Сделать вид, что вот сейчас я тебя не буду наказывать, а потом все-таки наказать.
Самое ужасное, что мы можем сделать с нашими детьми—это давать им такие барские поблажки:

Вот сегодня я тебя прощаю.
Барин такой.
Да? Герой Салтыкова-Щедрина.
Оттуда какой-то персонаж сидит и говорит:

На! Сегодня пожалуйста.
Давай я тебе это дам.
Вот обычно ты у меня мясо не ешь, потому что ты не работаешь, а вот сегодня—на! Покушай вместе с нами.
У меня хорошее настроение.
Более унизительного ничего я не могу себе представить.
Почему-то мы себе позволяем быть такими родителями.
По поводу баловства мне все время приходит на память фраза из Снежной Королевы.
Разбойница говорит, что детей надо баловать, и тогда из них вырастают настоящие разбойники.
Баловать, но не манипулировать ими в своих целях.
Не давать вот эти барские поблажки.
Нельзя разрешать то, что заведомо вообше-то разрешить нельзя, но сейчас можно.
Вообще-то нельзя, но если очень хочется, то можно.
Не это—баловство.
Баловство, щедрость—именно об этом и шла речь у маленькой разбойницы и ее мамы.
Есть хорошая книжка.
Автор ее какой-то англоязычный человек—то ли американец, ч о ли англичанин.
Зовут его Шел Сильверстайн и книжка называемся Щедрое дерево.
Жила-была на свете яблоня и она любила маленького мальчика.
Каждый день мальчик приходил к ней и собирал ее листья и сплетал из них венок, чтобы играть в лесного короля.
Он взбирался по ее стволу и качался в ее ветвях.
Ел ее яблоки.
И они играли с яблоней в прятки.
А наигравшись он засыпал в тени ее ветвей.
И мальчик любил яблоню.
Очень! Но шло время и мальчик подрастал.
И яблоня частенько теперь оставалась одна.
И вот однажды мальчик пришел к яблоне, и она сказала ему:

Иди сюда мальчик, взберись по моему стволу, покачайся на моих ветвях, поешь моих яблок, поиграй в моей тени и ты будешь счастлив! Я уже слишком взрослый для того, чтобы лазить по деревьям и качаться на ветвях,—ответил мальчик,—я хочу покупать вещи и получать удовольствия.
Мне нужны деньги.
Ты можешь дать мне деньги? Прости,—ответила яблоня,—но у меня нет денег.
У меня есть только листья и яблоки.
Возьми мои яблоки, мальчик, и продай их в городе.
Ты получишь за них деньги и ты будешь счастлив.
Мальчик взобрался по стволу, собрал все яблоки и унес.
И яблоня была счастлива.
После этого мальчик долго не появлялся и яблоня грустила.
Однажды мальчик вернулся и яблоня задрожала от радости и сказала:

Иди сюда, мальчик, взберись по моему стволу, покачайся на моих ветвях и ты будешь счастлив.
Я слишком занят, чтобы лазить по деревьям,—ответил мальчик,—мне нужен теплый дом,—продолжал он,—Я хочу иметь жену и детей.
И поэтому мне нужен дом.
Ты можешь дать мне дом? У меня нет дома,—ответила яблоня,—мой дом это лес, но ты можешь срезать мои ветви и построить себе дом и станешь счастливым.
Мальчик срезал ветви яблони и унес их, чтобы построить себе дом.
Яблоня была счастлива.
Потом мальчик снова исчез на долгое-долгое время, а когда он вернулся, яблоня была так счастлива, что едва могла говорить.
Иди сюда, мальчик,—прошептала она,—иди поиграй.
Я слишком стар и печален, чтобы играть,—ответил мальчик,—мне нужна лодка, чтобы я мог уплыть далеко-далеко.
Ты можешь дать мне лодку? Бери мой ствол и построй себе лодку,—ответила яблоня,—тогда ты можешь уплыть далеко и стагь счастливым.
И мальчик спилил ствол яблони, и построил себе лодку, и уплыл далеко-далеко.
И яблоня была счастлива, но не совсем.
Опять прошло много времени и мальчик вернулся к яблоне.
Прости, мальчик,—сказала она—но мне нечего больше дать тебе.
У меня не осталось яблок.
Яблоки мне теперь не по зубам,—ответил мальчик.
У меня не осталось ветвей—сказала яблоня,—ты не можешь покачаться на них.
Я слишком стар, чтобы качаться на них,—ответил мальчик.
У меня не осталось ствола, —ответила яблоня,—и тебе не по чему взбираться вверх.
Я слишком устал чтобы взбираться вверх,—ответил мальчик.
Прости,—вздохнула яблоня,—мне бы очень хотелось тебе дать хоть что-нибудь, но у меня ничего не осталось.
Я теперь только старый пень.
Прости.
А мне теперь много и не нужно,—ответил мальчик,—мне бы теперь только тихое спокойное место, чтобы посидеть и отдохнуть.
Я очень устал.
Что ж,—сказала яблоня выпрямляясь, насколько это было возможно,—старый пень как раз годится, чтобы посидеть и отдохнуть.
Иди сюда, мальчик, садись и отдыхай.
Так мальчик и сделал.
И яблоня была счастлива.
Вот такая история.
Хотела бы я знать что Вы думаете на эту тему.
Этой книжкой я хотела Вам показать до какой степени невозможны рецепты, применяемые ко всем.
Щедрое дерево называется эта книжка.
Яблоня была счастлива.
И здесь на нас лежит большая ответственность, потому что то, как будет устроено наше отношение к детям—вот именно это определит, какие у них будут возможности для того, чтобы жить, для того, чтобы жить здоровым образом и для того, чтобы устроить потом свои собственные семьи.
Ребенок изучает мир через семью.
Наша семья это для него самая главная модель.
И представьте себе что такое для ребенка ссора родителей.
Есть такое понятие—Домашняя Церковь.
С нее начинается любая вера.
Может быть Вы в своей семье не можете устроить такой единодушной жизни.
Представьте себе, что на месте яблони, скажем, было бы два или три человека, которым пришлось бы договариваться между собой.
Но все же—Домашняя Церковь—с нее начинается все.
Домашняя Церковь—это семья.
Это не то, как они вместе на молитвах стоят, а то, как они вместе живут.
Когда я прихожу к своему духовнику и начинаю рассказывать ему о всех своих грехах и каяться в них на исповеди, он меня прерывает и говорит:

А дома-то что у тебя происходит? Подожди про все остальное.
А дома-то что? Что у тебя с мужем? Что у тебя с дочкой? Что у тебя с мамой? С этого начинается разговор.
И поэтому у родителей есть, такая миссия—создать семью.
Есть подвиг вырастить эту семью, потому что она рождается и мы ее выращиваем своими усилиями.
Если это получится, то тогда душа ребенка будет расцветать в этой атмосфере семейной тишины.
Тогда семья будет утробой, которая сможет выносить ребенка и сделать его взрослым.
Есть книжка.
Я просто хочу сейчас рассказать, на чем строится эта семья.
Это один из моих любимых авторов.
Его зовут Клайв Льюис.
У него есть много хороших книжек.
Эта называется Чудо.
Я хочу Вам прочитать из нее кусочек.
Я сказала, что семья—это Домашняя Церковь.
Церковь объединяет вера.
Вера в кого? В Силу.
В какую-то Высшую Силу.
В Отца.
В отвлеченные понятия.
В любовь.
А вот что на эту тему думает человек, который прожил очень тяжелую жизнь и при этом был счастлив.
Вот вроде этого щедрого дерева.
Его жизнь была очень похожа на то, что я сейчас прочитала.
Я ничуть не удивляюсь, что люди упорно не хотят перейти от отвлеченного Бога к Богу живому.
Нашу систему образов ненавидят не за то, что Бог предстает в ней человеком (христианство имеется в виду), а за то, что он предстает в ней царем и даже воином!
Бог язычников ничего не делает, ничего не требует.
Он просто под рукой как книга на полке.
Он не погонится за Вами и от Его взгляда не исчезнут небо и земля.
Он здесь просто живет.
Если бы так оно и было, мы бы смело признали, что христианство это анахронизм, от которого надо очистить мир и рассчитывали бы на себя.
Наступает в нашей жизни такой момент, рано или поздно, когда мы вдруг ощущаем, что то, что говорит христианство—это правда.
И тогда мы вздрагиваем от страха, как вздрагивали, услышав, что кто-то дышит рядом с нами в темноте.
Смотрите, да Он—живой,—кричим мы и чаще всего отступаем.
Я бы и сам отступил, если б мог.
Хорошо при безличном боге.
Неплохо и при субъективном боге истины, добра и красоты, а при бесформенной слепой силе и того лучше.
Но живой Бог, который держит тебя на привязи или несется к тебе на бесконечной скорости.
Бог—Царь.
Бог—ловец душ.
Бог возлюбленный—тут дело другое.
Люди, ищущие Бога, умолкают, как умолкают дети, игравшие в разбойников, заслышав настоящие шаги.
А, может быть, мы нашли Его? Мы и не думали дойти до этого.
А, может, упаси Господи, Он нас нашел? Вот Рубикон.
Одни переходят его, другие—нет.
Но, если Вы его перешли, если для Вас Бог живой, защиты от чудес не ждите.
Готовьтесь к чему угодно.
Книга называется Чудо.
И чудеса наступают.
Потому что первое чудо в семье—это чудо любви.
Любви.
Это чудо любви к другому человеку.
Логикой рассуждая это невозможно.
Мы должны любить другого человека со всеми его недостатками.
Евангелие говорит:

Возлюби врагов своих.
Это не значит, что мы должны говорить, что они хорошие люди.
Мы можем не питать к ним особой нежности.
Но нам сказано любить и таких людей, в которых мы не видим ничего достойного любви.
А в нас есть что-то очень достойное любви? Нас можно обожать? Но нас любят.
Наш близкий человек, например.
Более того, мы любим себя за то, что это мы с Вами и есть.
Поэтому Бог велел нам любить других людей точно так же и по той же причине, по которой мы любим себя.
Просто за то, что мы есть.
Мы должны перенести то, что мы чувствуем к себе, на других людей.
Потрясающая вещь! Представляете? Мы должны перенести на нашего супруга, ребенка то, что мы чувствуем к самим себе.
Это вызов.
Возможно, нам будет легче это усвоить, если мы вспомним, что именно так любит нас Бог.
Не за приятные качества, которыми мы, по-нашему мнению, обладаем, а просто потому, что мы люди, а помимо этого нас просто не за что любить, потому что мы делаем ужасные вещи.
Мы ненавидим других людей, а нас любят.
И вот только, если в нашей семье есть такая любовь, то этот человек может требовать, а нелюбящий и по головке не смеет гладить.
И всякое общение с ребенком без любви пустое.
Оно пагубно для детей.
Сумеем ли мы выстроить жизнь в семье вот на этом чувстве безусловной любви? Оно, кстати, и определит все наши следующие действия.
Можем мы быть щедрыми в этой ситуации или нет? У нас будет отдельный разговор на тему любви, поэтому я сейчас не буду уходить в детали.
Я просто хочу сказать, что без любви невозможно делать все то, что мы делаем для семьи.
Как же отпустить их? Как же сделать так, чтобы любимого человека можно было бы отпустить?
Есть еще такая книжка Дилемма брака с алкоголиком.
Она тоже переводная и она говорит об отношениях супруга-неалкоголика с зависимым супругом.
Там цитируется Райнер Мария Рильке, который говорил, то однажды мы понимаем, что даже между самыми близкими человеческими существами продолжает существовать бесконечная дистанция.
Великолепная жизнь может начаться, если другой человек предстанет на любящей дистанции.
И тогда у другою появляется возможность увидеть любимого на фоне Неба.
Увидеть другого человека на фоне Неба.
На фоне—Бога.
Кстати, отсюда есенинское:

Лицом к лицу лица не увидать.
Да? Вот это позволяет нам отпустить.
Если мы любим, как мы можем противостоять его плохому поведению? Можем ли мы быть в конфронтации с ним? Апостол Павел в Послании к ефесянам говорит о том, чтобы мы не участвовали в делах зла, в делах тьмы.
Не участвовали в злобе, в ненависти, в раздражении, в скандале, во враждебности, потому что это не несет любви, и значит, это бесполезно.
Бесплодно.
Что такое обличить человека? Славянское слово, обличить—значит найти его лицо.
Открыть его лицо.
Выставить на позор, сорвав с него маску? Нет.
Сделать так, чтобы для него открылось, что он делает зло.
Вернее, что он участвует в зле.
Источник-то зла другой, не человек.
Чтобы человек увидел, что он участвует в зле.
Чтобы у него глаза открылись и тогда он будет спасен.
А как? Там же (Послание к ефесянам) сказано.
Павел говорит, что делать, если в Церкви кто согрешает.
Сначала один, с глазу на глаз, скажи ему об этом.
Если ты сумел это сделать, ты обрел брата.
Если—нет, не получилось, не услышал он, с двумя близкими людьми надо с ним поговорить, чтобы вырвать брата из зла.
И если и это не дает плода—сказать всей Церкви, то есть всему обществу!
Братство любви, которое способно взять на себя молитву за этого человека и человека нести порой на себе с болью, с чувством, что этот человек—смерть наша, крест наш, с плачем.
Может быть с нашей смертью этот человек оживет, но вот нести его на себе как крест, изнемогая под ним.
Вот и все.
Не упрекая его, а чтобы мы пролили свет на то, что с ним происходит.
Сейчас он во мраке.
Во тьме, а мы прольем свет на то, что происходит.
Мы сегодня с утра так проливали свет на одно дело в течение трех часов.
И что-то произошло.
Не нашими силами.
Мы просто вновь и вновь стучались в эту дверь и вроде достучались.
По крайней мере, приоткрылась она для нас.
Это было на группе сегодня с утра.
Это было удивительно, как люди, закрытые для нас, начинали потихонечку открываться после того, как мы стучали, стучали, стучали, стучали...
Откуда свет берется? Почему человек становится светлым? Откуда взять свет? А вот опять евангельская цитата:
Пусть свет ваш так сияет перед людьми, чтобы, видя ваши добрые дела, они воздали бы славу Отцу вашему, который на небесах.
Они воздали бы славу Отцу вашему, который на небесах—поверили в Бога.
Вы можете вести себя так светло, чтобы рядом с Вами не могла угнездиться никакая тьма? Вот поэтому и идет речь о том, чтобы чистить себя в первую очередь.
Чтоб быть прозрачными для света.
И вот этот свет, который сияет через нас—нам надо жить так, чтобы мы не набрасывали и тени своей на этот свет.
Он тогда богато изливается на людей, которые в беде.
И они, просвещенные этим светом, просвещенные до глубины, обращаются к Источнику света, а вовсе не к нам.
Мы просто посредники.
Они ищут тогда Источник света и находят Его.
Именно это происходит в программе 12 шагов.
И вот это обличение.
Лицо у них появляется.
И каков же наш свет? Не тьма ли это?
Я не знаю уместна ли здесь и эта цитата, но Антоний митрополит Сурожский писал так о монашеском служении.
Вот он говорил, что в монахи уходят не тогда, когда человек чувствует себя в силах молиться за весь мир.
Сил накопил и пошел в монастырь.
Он говорит, что монах ожидает не того времени, когда будет довольно сил, а когда, став совершенно прозрачным, ты увидишь, что свет Божий, нетварный божественный свет льется через тебя свободно.
И тогда уже ничто не угасит и не сломит тебя.
У человека, который может быть проводником этого света, появляется особая стойкость.
Я понимаю, как тяжко воспринимать цитаты, но я думаю, что какие-то вещи все равно здесь можно услышать.
И потому у нас существует обязанность учиться любви.
Есть простое правило, которое очень для нас ясно сформулировано:

Не теряйте времени, раздумывая, любите ли Вы Вашего супруга или нет, любите ли Вы Вашего ребенка так, как надо его любить или нет.
Поступайте так, словно Вы его именно так уже любите. (К.Льюис).
И как только мы начинаем это делать, мы открываем тайну.
Оказывается, что когда мы ведем себя словно мы его любим, так, в высшем смысле этого слова, мы постепенно начинаем и любить его так.
Наоборот: если мы причиняем вред тому, кто нам не нравится, мы замечаем, что от этого он не нравится нам еще больше.
И вот делая ему что-нибудь хорошее, мы уменьшаем нашу к нему неприязнь.
Мы можем управлять этими процессами.
Это потрясающе.
Если я не уверена, люблю ли я своего ребенка, я могу представить себе как будто я его люблю.
И любить его именно так, стараться любить так, как надо любить.
В высшем смысле любви—и тогда это почему-то осуществляется.
Да, просто, потому что нам в этом помогают.
Нам в этом помогает Бог.
А если у нас есть неприязнь к другому человеку, то, что мы можем сделать—это сделать ему добро.
И от этого мы начинаем относиться к нему все лучше, лучше и лучше.
Вот и все.
Оказывается можно этим управлять.
Вернее можно предоставлять себя в качестве канала для этой любви, которая, конечно, не наша.
И вот тот же духовный закон действует обратно.
Известно, что немцы преследовали евреев в третьем рейхе, потому что ненавидели их, а позже они стали ненавидеть их еще больше из-за Освенцима.
Чем больше Вы ненавидите, тем больше зла становится в Вас.
Чем больше Вы ненавидите, тем хуже сами поступаете.
Круг замыкается.
Наверное, то. что мы можем сделать с нашими детьми, с самыми маленькими, и с выздоравливающими алкоголиками и наркоманами—мы можем подвести их к тому, чтобы они могли жить свободно.
Им нужно как бы усвоить этот дар свободы.
Сделать его своим собственным.
Впустить свободу в свою жизнь.
Подвести ребенка к свободе.
Воспитывать способность быть свободным.
А людям гораздо легче дается психология послушания.
Знаете, это очень большое искушение здесь в программе.
Есть опыт выздоровления, и они видят, что это реально.
И они пытаются слушаться.
А у нас есть очень большое искушение поощрять это.
И так трудно бывает отпустить их на свободу и дать им возможность жить и получать результат от этой жизни.
Мы сегодня во время лечебной программы (у нас была острая ситуация с утра) продолжали работать с базовым пациентом.
И мы отпустили послелечебную программу в свободное плавание без консультантов.
Они работали два часа, и их невозможно было оторвать.
За шиворот оттаскивали от группы.
Как страшно их отпускать! Что они сделают? Как они будут работать сами?
Кстати, свобода проистекает из того, что мы все равны в определенном смысле.
Ну, да мне сорок один год, а им там, положим, двадцать.
Ну, да, у меня есть опыт выздоровления столько-то лет, у них меньше.
Но по сути мы одинаковы.
По сути мы люди.
В первую очередь люди с одними и теми же проблемами.
В этом мы равны.
Как я могу ими руководить? Как я могу не отпустить их на свободу? И вот если я их люблю, люблю своего ребенка, люблю свою семью, если я позволяю им быть свободными—по крайней мере уговариваю себя, что я буду это позволять,—вот тогда я действительно смогу быть такой щедрой, каким было это дерево щедрое.
Тогда у меня будет эта свобода отдавать.
Свобода, которую Вы чувствовали в этой книжке.
Потому что смысл жертвы, вообще любой жертвы—это отдать то, что мне очень дорого, без процентов, без надежды на возврат.
С радостью просто отдать.
И жертва эта делается во имя Бога, а не во имя мое.
Потому что полагаюсь я при этом на Бога.
Он их ведет в выздоровление, а не я.
И я могу их отпустить.
Опять евангельская цитата:

Всякое даяние доброе, (все то, что Вы делаете доброе) и всякий дар совершенный исходят свыше от Отца Светов.
Я слышала недавно проповедь одного священника, и он сказал для меня потрясающую вещь.
Он сказал:

Вы что, считаете себя добрыми людьми? А Вы хоть одно доброе дело сделали сами?
Вы уверены, что в каждом Вашем добром деле нет Промысла? Вы чем гордитесь? Нет ничего доброго на этой земле.
Все то, что есть доброе—все оттуда пришло.
И это правда.
Все, что я могу сделать—это быть проводником этого добра и больше ничего.
Представляете, какая спокойная и естественная задача—быть проводником этого Света, этого Добра—и больше ничего.
Не надо ничего самой решать, не надо искать во что бы то ни стало правильного пути, прямо сейчас принимать единственно правильное решение.
Да нет—просто быть этим проводником и все.
Опять вспомню притчу о блудном сыне.
Здесь она очень к месту.
Помните? Нет? Я перескажу.
Жил да был богатый человек.
У него было два сына и очень много всяких имений, пастбищ, работников, рабов и всего прочего.
Богатый человек.
Понятно было, что когда этот человек умрет, то его имение перейдет к этим сыновьям по наследству.
Но вот младший сын пожил, пожил так в добре, в роскоши даже, в порядке.
Отец был богат и, естественно, много давалось сыновьям.
И потом стало ему скучно.
Ведь есть потенциальные богатства, которые могут быть его.
И вот он должен ждать пока отец умрет.
Пришел он к своему отцу и говорит:

Дай мне часть твоего богатства, которое мне следует по наследству и я им буду распоряжаться сейчас.
И отец отдал.
Отдал.
Не стал топать ножкой и кричать—подожди когда в разум войдешь—а отдал.
Отпустил на свободу Не стал привязывать его к себе Взял этот сын наследство, отправился в чужие страны и, понятное дело, тут же все и промотал.
После чего он стал бедствовать, стал голодать.
Ну, совсем было нечего ему есть.
Чуть не умер.
И тут есть такая ключевая фраза.
По-славянски это звучит так.
Пришед в себя, то есть он как бы вошел в себя.
Он вспомнил, что у него есть отец.
И он подумал, что у отца его работники получают еду, а он вот тут голодный лежит в чужой стране.
Пойду-ка я к отцу.
И попрошу его, чтобы он пустил меня—хотя бы работником.
И я буду вот, по крайней мере, сыт.
И отправился он домой.
И отец, завидя его издалека—первым завидя его—подбежал, пал ему на шею, обнял его, ввел в дом, а тот ему говорит:

Отче, я не достоин быть твоим сыном.
А отец его не слышит.
Он вводит его в дом и говорит:

Принесите одежду сына.
Не лучшую одежду.
Не работника одежду, а сына.
И дает ему перстень.
А перстень в те времена был инструментом власти над людьми, потому что перстнем запечатывались приказы и письма.
И можно было лишить жизни работника, например, запечатав перстнем приказ.
Так вот он дает ему перстень—символ власти.
И вот закалывают они там теленка и устраивают пир на весь мир и тут возвращается старший брат и спрашивает:

А что такое случилось? А ему говорят:

Брат твой нашелся.
Пропадал и вернулся.
А он даже войти не захотел, старший брат.
И говорит отцу:

Как? Я на тебя работал без всякого ослушания.
Без возражения.
Работал все время и ради моих друзей ты никаких там теленков не закалывал, а этот блудный ходил и вернулся.
Отец говорит:

Подожди, ты не понимаешь.
Брат твой пропадал и нашелся.
А старший сын так и не нашелся.
Вот такая притча о блудном сыне в вольном пересказе.
Почитайте.
Я хочу здесь несколько поставить акцентов, которые имеют прямое отношение к сегодняшней лекции.
Вообще я думаю, что это притча про нас с Вами и про наших детей.
Опять, в славянском тексте этой притчи есть такие слова:

Сын мил бе ему Он был милый ему.
И вот этот старик, который не ожидал возвращения сына, оскорбленный, оскорбленный без сомнения, обездоленный вот этим бессердечием сына, грехом его, забыв все это, бежит ему навстречу и падает на его плечо головой, и целует его, и обнимает его
Мы наших детей из страны греха так встречаем?
Детей наших из беды мы так встречаем?
Вот так же прочна, непоколебима наша любовь?
Выходим мы на порог дома, чтобы разглядеть наших детей—возвращаются они или нет?
И когда идет навстречу этот человек, который был когда-то очень близок, любим, а теперь далек.
Далек, как бывает далек наркоман в употреблении—с пустыми глазами.
Чужой.
Вот тогда—есть в нашем сердце жалость, любовь, ласка?
И часто ли первыми мы бежим навстречу ему? Не ожидая покаяния.
Ведь послушайте, слово-то какое он произносит — отче—первое слово произносит.
Именно то слово, которое гнало его весь путь домой.
А вот старший сын войти не захотел.
Войти даже ему нет радости.
Он не понимает, что брат спасся.
Он не может вот эту радость, которая в доме происходит, внести в свое сердце.
И не может сердце свое внести в эту общую радость, Это твой сын,—говорит он, —это ты для него теленка заколол, а для меня не захотел.
Он считается.
Помните, я говорила как-то, что в Ветхом Завете было вот это правило справедливого суда Око за око, зуб за зуб.
Да? Потому что до этого был несправедливый суд.
До этого было:

Ты око выколол, а тебя за это убить.
А вот Ветхий Завет вводит равный счет.
Око за око, зуб за зуб, но счет.
А Христос, рассказывая эту притчу, говорит о прошении заранее.
Об отсутствии этого счета.
О прощении в любви.
Он говорит, что брата надо прощать до семижды семи раз.
Требует с тобой идти одну дистанцию, одно поприще, а ты иди два.
Просит снять одну рубашку—отдай все.
Потому что отдавая—ты получаешь.
Так, как получил отец.
И вот как мы формулируем нашу позицию по отношению к детям? Как в этой притче звучит.
Твой сын,—как сказал старший,—сын твой вернулся—Или брат мой.
Где вот это вот у нас в жизни?
И еще здесь очень важные вещи есть.
Ведь на самом деле этому младшему сыну, несмотря на весь его грех, ему принадлежала его одежда, принадлежал перстень.
Были вещи, которые ему принадлежали и как бы временно хранились в этом доме отца.
Несмотря на то, что он грешник, потерялся, все промотал, плохо было, но это были его вещи.
И не случайно ему возвращают не лучшую одежду, а его платье, его перстень.
Понимаем ли мы, что в нашей семье есть кусок, который принадлежит нашим детям наркоманам и алкоголикам? И он может быть возвращен им.
Мы им не владеем.
Мы его временно храним до того момента, пока вернется.
Отец не спросил покаяния.
Почему? Потому что раз этот мальчик, мужчина, может быть, уже не молодой, преодолел стыд и страх и вернулся.
Он прочно вошел в этот дом и уже не нужны никакие слова.
А мы не доверяем.
Нам обязательно нужно выяснить отношения.
Нам обязательно нужны произнесенные слова.
Вот наше недоверие не приводит ли к беде?
Хотя бы в том смысле вот как я сегодня уже вспоминала эту детскую книжку—наказание убивает чувство вины.
Вот это вот настоящее прощение. Настоящая щедрость.
А иначе этот мальчик не придет, если он не знает, что такое может быть, потому что побоится встретить такую ложную добродетель, оскорбительную праведность.
Ты мне не брат.
И тогда это непрощение обращается на нас.
Мы остаемся без наших детей.
Последняя вещь, которую я хочу Вам сегодня рассказать—это текст написанный священником, звали его о.
Александр Шмеман.
Это один из наших крупнейших богословов современных.
Православный священник.
Называется книжка Воскресные беседы.
А вообще попадут Вам эти авторы:

Льюис, Шмеман, митрополит Антоний—купите.
У о.
Александра есть проповедь на Прощеное Воскресение.
Сейчас не тот праздник, но тем не менее, коль скоро мы говорим о прощении, я думаю, что я должна Вам немножко почитать.
Последний день перед Великим Постом всегда называется в быту Прощеным Воскресеньем.
В этот день читаются в церкви слова Христа:

Если вы не простите от сердца прегрешения друг другу, то и Отец ваш небесный не простит вам прегрешений ваших.
А вечером же, в самый канун поста, совершается в церквах обряд взаимного прощения.
Так что мы вступаем в пост, в период очищения, углубления, освящения нашей жизни, примиренные друг с другом.
Почему именно прощение? Эта жажда прощения с такой очевидностью входит в нас одновременно с пробуждением совести.
Почему совесть требует его? Потому что совесть показывает нам сущность зла и неправды как разделение между людьми.
Разделение вины.
Когда я говорю, что другой человек виноват передо мной, я разделяю себя с ним.
В чем же я виноват перед другими?—Как бы обижено надменно спрашивает мой разум, мое внешнее сознание.
Моя мораль может быть, конечно и согласится признать, что, да, кое в чем, перед кем-то я действительно провинился, но тут же успокоительно прибавляег она:

Но разве без этого проживешь? Оставим разум.
Ославим эти логические моральные объяснения и оправдания.
Послушаем совесть.
Там, глубоко-глубоко внутри нас, где тихий, но такой твердый, такой беспощадный голос говорит:

Да, ты виноват.
В чем эта вина? Нет, не в одних обидах и ссорах, действительно, пожалуй, неизбежных.
Не в поверхностных пререканиях, не в мелочных раздражениях.
Нет.
Эта, вдруг ставшая для меня такой очевидной, вина в другом.
В самой моей жизни, насквозь пропитанной себялюбием.
И это значит сосредоточенно на мне самой.
И это значит отдаленный от другого, от других.
Другие стали для меня только средством.
Даже, когда мы любим, любовь эта изнутри отравлена, искалечена самостью.
Как если бы и в любви мы хотели любимого только для себя.
Совесть.
Наша совесть вдруг с ясностью являет нам весь мир как борьбу всех со всеми, как постоянную самозащиту и потому—нападение, как арену животной борьбы каждого за то, чтобы выжить.
Мы думаем, что враждуют, ненавидят, проливают кровь другие: государства, народы, правительства.
Но посмотрим в себя.
И мы в себе найдем источник того разделения, борьбы.
В него уходит вся наша жизнь.
Только ощутив, осознав эго, начинаем мы слышать внутренним слухом правду слов Достоевского: каждый перед всеми за все виноват.
И правду других слов еще до Достоевского, сказанных святым Серафимом Саровским:

Спасись сам и спасутся вокруг тебя тысячи.
Спаси себя от порабощения разделением.
От этой внутренней разделенности от других людей.
Спаси себя от борьбы, в которой ты живешь.
Простите и будете прощенными.
Ведь это и есть поворот от разделения к единству.
От вражды к любви.
От отделенности к соединению.
Простить—это непросто.
Как часто мы говорим: перестать обращать внимание на недостатки других.
Или, еще лучше: махнуть рукой на других.
Это ли не равнодушие, не презрение, не цинизм? Простить и быть прощенным может только тот, кто вдруг со всей силою осознал весь ужас отсутствия в мире любви.
Всю бездонную печаль того одиночества, на которое в своем самоутверждении, себялюбии обрекает человек.
Все это выражается.
Все это звучит в той молитве, с которой обращается церковь в Прощеное Воскресение: не отврати лица твоего от отрока твоего, яко скорблю.
Холод сердец, иссякание любви, торжество в мире одинокого и на одиночество обреченного самоутверждения и мольба о прощении.
Жажда быть прощенными.
Как маленький ребенок, провинившийся перед матерью, тоскует о потерянном рае и любви, так и каждый из нас узнает, что с этого обращения души, смягчения сердца, с этой жажды примирения начинается в нас разрушение зла и восстановление любви.
И потому сколь бы ни было все это далеко в нашей холодной жестокой жизни, сколь бы ни были мы одиноки, сколь бы это не было чуждо самому Духу нашею времени—только тут, в силе совести, в жажде прощения, в возвращении души начало нашего духовного возрождения.
Начало любви.
Савина Екатерина Алексеевна ЩЕДРОСТЬ И ПРОЩЕНИЕ

Савина Екатерина Алексеевна ЩЕДРОСТЬ И ПРОЩЕНИЕ

16 15