Uord_Doch-ledi-Rozy.592076

Формат документа: doc
Размер документа: 1.97 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Гемфри Уорд
Дочь леди Розы



Уорд Гемфри Дочь леди Розы: Роман: Пер. с англ. -
Курск.: ГУИПП Курск, 1996. - 352 с. - (Любовь и тайна).
ISBN 5-7277-0134-1

Аннотация

Роковую любовь, интриги и смерть дорогих сердцу людей, преданную дружбу и разочарования пришлось пережить героине романа английского писателя Гемфри Уорда Дочь леди Розы. Молодая девушка волею судьбы будет отвергнута высшим светом, а затем вновь принята им.

Гемфри Уорд
Дочь леди Розы



Глава I

- Ей?… Нет? Да!… Ей-Богу, это Джекоб Делафильд, мой дорогой друг, как вы поживаете?
Говоря так (дело происходило в февральский вечер много лет тому назад), старый господин во фраке выскочил из экипажа, только что остановившегося перед одним из домов на улице Брютон, и поспешно пошел навстречу молодому человеку, который вышел из другой кареты, немного подальше.
В голосе старика ясно слышалась радость. Молодой человек встретил его с такой же задушевностью, только может быть выраженной более сдержанно и спокойно.
- Итак, вы в Англии, сэр Вильфрид? О вашем приезде было объявлено, но я думал, что Париж удержит вас, - сказал он.
- Париж? Только не меня. Многие из людей, которых я знавал в Париже, умерли; оставшиеся в живых очень нелюбезны. Ну, а вы? Что вы поделываете? Приобретаете состояние, а?
И, взяв молодого человека под руку, старик прошел с ним вдоль выстроившихся в линию экипажей к тому дому, подле открытой двери которого стояла толпа слуг. Джекоб Делафильд улыбнулся.
- Работа управляющего имением, по-видимому, скорее может помочь человеку истратить свои собственные деньги. По крайней мере мой опыт говорит об этом.
- Управляющий имением? Я думал, что вы занимаетесь адвокатурой.
- Занимался. Только дела не шли ко мне. Мой двоюродный брат предложил мне управлять его имениями в Эссексе.
Я люблю и всегда любил деревню, потому решил принять его предложение.
- Герцог? Счастливый малый! Он получает постоянный доход без малейшего труда. Надеюсь, вам платят достаточно хорошо?
- О да, мне платят недурно, - спокойно ответил молодой человек. - Без сомнения, вы направляетесь к леди Генри?
- Разумеется. Вот мы и пришли.
Старик остановился, не доходя до ждавших у двери слуг, и заговорил, понизив голос:
- Ну, как она? Совсем приходит в упадок?
Джекоб Делафильд мгновение колебался, потом сказал:
- Она почти ослепла, и вообще больше прежнего страдает от различных недугов, но по обыкновению каждый вечер принимает кое-кого из своих знакомых. По четвергам же у нее собирается очень большое общество.
- Она, как и в былое время, живет одна или теперь в ее доме есть какие-нибудь родственники, которые ухаживают за ней?
- Родственники? Нет, она всех их ненавидит.
- Кроме вас?
Делафильд пожал плечами, но на его лице не появилось ответной улыбки.
- Да, она по доброте делает для меня исключение. Не правда ли, вы один из ее поверенных?
- В настоящее время единственный, но пока я был в Персии, адвокаты сделали все необходимое. Леди Генри старается никогда не писать писем, и вот уже более года я почти ничего не знаю о ней. Сегодня утром я приехал из Парижа, послал спросить, будет ли она дома, и явился к ней.
- А, - сказал Делафильд и опустил глаза. - Тогда я должен предупредить вас, что вот уже более двух лет с ней живет одна молодая особа.
- Да, да, припоминаю. Старая леди Ситуэт говорила мне об этом в прошлом году. Кажется, фамилия молодой девушки мадемуазель де Ле-Бретон. Она читает ей, пишет за нее письма, вообще, помогает ей в подобных делах.
- Да, в подобных делах, - повторил Делафильд после минутного колебания. - Не начинается ли дождь? Хотите, я растолкаю этих господ?
И Делафильд расчистил дорогу в толпе лакеев, которая была все же не такой густой, как обыкновенно в Мэфере. Общество леди Генри не было случайным, так как старуха держалась того мнения, что назначение дома не собирать в себе чернь, а держать ее на расстоянии.
Старик и Делафильд вместе поднимались по лестнице.
- Что за очаровательный дом! - осматриваясь, сказал сэр Вильфрид. - Я помню время, когда ваш дядя перестраивал его. Я также отлично помню его мать, старую герцогиню, окруженную целым роем священников. Даю слово, после Тегерана Лондон имеет большую прелесть.
Он закинул свою красивую седеющую голову и смотрел на лампы, на дом, на гостей с видом собаки, чующей что-то знакомое.
- А вы недавно из Англии, это видно! - рассмеялся Делафильд. - Но если мы удержим вас здесь…
- Дорогой мой, скажите, кто это стоит на верхней площадке лестницы?
Старый дипломат остановился. Несколько гостей шли вверх по лестнице, несколько спускались. На площадке стояла высокая женщина в черном платье. Принимала одних, прощалась с другими. Делафильд смотрел на нее.
- Это мадемуазель Ле-Бретон, - спокойно ответил он.
- Она принимает?
- Она распределяет посетителей. Леди Генри обычно сидит во второй гостиной. Ей много принимать слишком много народа за раз. Мадемуазель Ле-Бретон устраивает очередь.
- Очевидно, леди Генри гораздо беспомощнее, чем в то время, когда я видел ее, - пробормотал сэр Вильфрид с некоторым удивлением.
- Физически, да, в этом нельзя сомневаться. В других отношениях вы не найдете в ней больших перемен. Представить вас?
Они направились к женщине, стройная высокая фигура которой и замечательное лицо привлекли внимание старого дипломата. Она не была хороша собой, по крайней мере так показалось сэру Вильфриду с первого взгляда. Ее скулы слишком выдавались, подбородок и рот казались слишком энергичными, а между тем красивая бледность кожи, нежные черные и бледные тона ее головы и лица, жизнь и живость, сказывающиеся в ней, были прекрасны, были лучше красоты.
Взглянув пристальнее на ее глаза, на гордый силуэт ее головы, на черные волосы, причесанные с искусственной небрежностью XVIII века, достойной Виже Ле-Брен, сэр Вильфрид не мог не залюбоваться девушкой. Ее наружность производила впечатление чего-то необычайно живого, интенсивно пламенного и это впечатление было так сильно, что зритель едва ли отдавал себе отчет, нравится ему она или нет.
- Мадемуазель Ле-Бретон - сэр Вильфрид Бери, - представил их друг другу Джекоб Делафильд.
Не француженка ли она, - недоумевал старый дипломат, - и не видел ли я ее раньше?
- Леди Генри будет так рада, - послышался низкий приятный голос. - Ведь вы, кажется, один из ее старых друзей? Я часто слышала, как она говорила о вас.
- Вы очень добры. Без сомнения, я ее старый друг и союзник. - В тоне сэра Вильфрида прозвучала некоторая сухость, которой он сейчас же устыдился. - Мне было очень грустно услышать, что леди Генри стала гораздо беспомощнее, чем она была перед моим отъездом из Англии.
- Ей не следует утомляться. Только два или три посетителя входят за раз в ее комнату. Таким образом она больше наслаждается их обществом.
- Я считаю, - сказал Делафильд, - что это одна из прихотей миледи, которая доставляет ей то, чего она желает.
Веселый тон молодого человека, а также взгляд, которым он обменялся с мадемуазель Ле-Бретон, усилили в душе сэра Вильфрида чувство неприятного удивления.
- Вы скажете ей, Джекоб, что я здесь? - спросил он, резко повернувшись к Делафильду.
- Конечно, когда мадемуазель позволит мне. Ах, вот герцогиня! - прибавил Делафильд совсем другим голосом.
Мадемуазель Ле-Бретон, которая отошла на несколько шагов от лестницы вместе с Вильфридом Бери, быстро вернулась на прежнее место. По лестнице поднималась стройная женщина с белокурыми волосами, вся сверкающая бриллиантами.
- Моя дорогая, - сказала она, с живостью протягивая обе руки мадемуазель Ле-Бретон, - мне так хотелось побыть с вами. Но Берти говорит, что я должна отправиться в это скучнейшее министерство иностранных дел! Я могу побыть здесь всего минут десять. Как вы поживаете? - И понизив голос, почти шепотом, но так, что сэр Вильфрид Бери услышал ее слова, она прибавила; - Устала до смерти?
Мадемуазель Ле-Бретон на мгновение подняла глаза к потолку, пожала плечами, потом, улыбаясь, прижала палец к губам.
- Вы приедете ко мне завтра днем? - спросила герцогиня все тем же полушепотом.
- Не думаю, чтобы мне можно было оставить дом…
- Пустяки! Моя дорогая, вам необходимы воздух и движение. Джекоб, вы позаботитесь, чтобы она приехала?
- О, я ничего не могу сделать, - сказал молодой человек, отвернувшись. - Герцогиня, помните ли вы сэра Вильфрида Бери?
- Она была бы плохой крестницей, если бы забыла меня, - с улыбкой заметил старик. - Герцогиня может быть вашей кузиной, но я знал ее раньше вас.
Молодая женщина порывисто обратилась к нему:
- Сэр Вильфрид? Когда вы вернулись?
Герцогиня подала ему свои тонкие ручки и излила на него целый поток подобавших случаю приветствий, изумленных вопросов, всего, что заслуживает старейший друг ее отца. Ее голос, жесты, слова, все было одинаково прилично и мало искренне. Сэр Вильфрид отлично понял это. У него прекрасные усы цвета соломы и длинные ресницы того же тона. И эти ресницы, и эти усы были своего рода ширмой, из-за которой, как все знали, их обладатель наблюдал мир. Он сейчас же заметил, что тон герцогини сразу изменился, когда она, исполнив свою общественную и семейную обязанность, снова обратилась к мадемуазель Ле-Бретон.
- Так досадно, что вы не могли приехать ко мне сегодня, мне хотелось, чтобы вы посмотрели, как беби танцует. Она настоящий гусенок. Девушка из Канады пела. Голос великолепный, но у нее такая утомительная манера, и я не знала, что сказать ей. Что же касается другой музыки… Скажите мне, мы не можем найти где-нибудь удобный уголок? - И герцогиня недовольным взглядом окинула великолепную гостиную, в которую она и ее спутники только что вошли.
- Вы должны помнить, что леди Генри не любит уголков, - с улыбкой заметила Ле-Бретон.
Ее тон, одновременно свободный и как бы полный намеков, заставил сэра Вильфрида снова взглянуть на нее. Он поймал также нетерпеливое движение, с которым герцогиня приняла слова молодой девушки.
- Ах, вот это отлично! - и мадемуазель Бретон внезапно повернулась к дипломату. - Мистер Монтрезор уезжает. Он, кажется, также отправляется в министерство иностранных дел. Теперь можно будет пройти к леди Генри.
Сэр Вильфрид взглянул в отдаленный конец гостиной и увидел, что знаменитый военный министр медленно шел через полную, но не переполненную посетителями комнату. Он то и дело останавливался, прощался или здоровался, но, казалось, сильная близорукость весьма стесняла его. Министр был среднего роста и очень крепко сложен. Его поседевшие, точно стальные, волосы, резкие черты лица и глубоко сидевшие черные глаза придавали ему властный вид, который соответствовал его репутации. С другой стороны, недостаток зрения, вместе с явным отпечатком переутомления, производил иное впечатление - впечатление укрощенной и скованной силы. Можно было подумать, что это Самсон среди филистимлян.
- До свидания, сударыня. Мне нужно уйти на битву с дикими зверями в Уайт-Холл, ужасная судьба! А, герцогиня, очень счастлив… Но и вам не уйти от этой участи.
Говоря так, м-р Монтрезор пожал руку мадемуазель Ле-Бретон и улыбнулся герцогине, в том и в другом случае продемонстрировав совершенно одинаковую шутливую интимность.
- Как вы нашли леди Генри? - спросила его Ле-Бретон, понизив голос.
- Очень хорошо, но она ужасно сердитая. Она постоянно бранит меня. Сегодня у меня не осталось живого местечка. Ах, сэр Вильфрид! Очень рад видеть вас. Когда вы приехали? Я думал, что встречу вас в министерстве иностранных дел.
- Я сейчас отправлюсь туда.
- Там и поговорить нельзя. Если вы завтра свободны, пообедаем вместе, хотите? Прекрасно, решено. Теперь же отправьте его к леди Генри, мадемуазель, отправьте! Он свежий человек, пусть наступит его очередь, - и министр с усмешкой указал через плечо на дверь второй гостиной, в проеме которой виднелась фигура старухи, сидевшей на больничном кресле с колесами, в окружении двух других силуэтов.
- Когда уйдет епископ, - проговорила Ле-Бретон, с улыбкой покачивая головой. - Но я просила его не оставаться долго.
- Незачем было и говорить это. Леди Генри не боле пощадит его священническое платье, нежели щадила мои седые волосы. Какой нагоняй дала она мне за мою вчерашнюю речь! Однако, до свидания, милая леди, до свидания! Мне кажется, вам сегодня лучше?
М-р Монтрезор бросил проницательный дружеский и вместе с тем серьезный взгляд на свою собеседницу, и сэр Вильфрид, которого окружила группа новых гостей леди Генри, уловил сказанные шепотом слова:
- Когда я понадоблюсь вам, посоветуйтесь со мною. Я всегда к вашим услугам.
Мадемуазель Ле-Бретон с немой благодарностью подняла на старика свои чудесные глаза.
И подумать только, пять минут назад я считал ее некрасивой, - мысленно сказал себе сэр Вильфрид, отходя. - Право, эта молоденькая компаньонка окружена удобствами. Но где же я видел ее или ее двойника?
Старик остановился, и прежде, чем вступить в разговор с кем-нибудь, оглядел гостиную. Это была красивая, серьезная комната со стенами, отделанными по моде прошлого столетия, в рамку, и меблированная с тем же непреложным инстинктом красоты и комфорта, которым обладает и всегда обладало меньшинство богатых англичан. Два прекрасных портрета Генсборо, блестевшие жемчужно-белыми и переливчато-голубыми тонами, висели по обеим сторонам широкого входа в соседнюю гостиную. Окруженная белокурым облаком светлых волос, девичья головка кисти Ромнея смотрела со стены над камином. Аббат Ван-Дейка занимал центр стены на против портретов Генсборо. Все эти картины были знамениты, и их судьба в течение нескольких поколений связывалась с именем Делафильдов. Под ними на коврах красовалась прелестная мебель XVIII века. Многие вещи принадлежали к цветущему итальянскому типу. Но время и возраст придали им нежную, поблекшую красоту. Расположение мебели помогало посетителям разбиваться на кружки. Тут было множество удобных кресел.
Группы цветов способствовали, казалось, разговорам с глазу на глаз и образовали красивый фон для прелестных лиц, Лампы разливали мягкий свет. Комнату наполнял теплый и чистый воздух. Отовсюду несся веселый гул голосов, гул разговоров, которые ведутся ради удовольствия поговорить, и всякий молчаливый зритель невольно испытывал впечатление интимной, непритворной веселости.
Пока сэра Вильфрида не узнали и с шумом не окружили, он в течение нескольких мгновений, смотрел, как через гостиную шла Ле-Бретон, а за нею маленькая герцогиня. Где бы не появлялась молодая девушка, ее встречали улыбками и самым лестным вниманием. Здесь и там она знакомила между собою присутствовавших, перемещала группы, передвигала стулья. Было ясно, что ни одна мелочь не ускользала от ее глаз, что она знала всех. Очевидно, она царила бесконтрольно, и гости леди Генри охотно подчинялись ей. Она согласилась сесть. Сэр Вильфрид, разговаривая, продолжал наблюдать за нею и увидел, что она сейчас же сделалась центром самого оживленного веселого кружка. Герцогиня, положив свою нежную руку на спинку стула Ле-Бретон, смеялась и болтала. Две молодые девушки в девственно белых платьях сели на большие позолоченные табуреты у ее ног. Мужчины один за другим присоединялись к группе, стоявшей или сидевшей вокруг нее. И прелесть черной головки, которая резко вырисовывалась на фоне розового брокара, грация высокой фигуры, тонкой почти до худобы, выразительность оригинальных черт Ле-Бретон, живость ее жестов, мелодичность голоса привлекали взгляды и слух многих людей, наполнявших большую комнату, к этой компаньонке леди Генри.
В дальней части гостиной послышалось движение: человек в туфлях с серебряными пряжками вышел из соседней комнаты. Мадемуазель Ле-Бретон встала и пошла ему навстречу.
- Епископ долго пробыл у леди Генри, - сказал сэру Вильфриду Бери старый генерал, с которым он разговаривал. - Мадемуазель Жюли идет за вами.
Сэр Вильфрид, повинуясь улыбке и знаку молодой девушки, встал со стула и, следуя за развевающимся черным платьем,- прошел в соседнюю комнату.
- Кто это с леди Генри? - спросил он свою проводницу, когда они подошли к залу, в котором царила сама хозяйка дома. - Ах, да, я вижу: один - доктор Мередит, но кто другой?
- Другой - капитан Уаркуорт, - ответила мадемуазель Ле-Бретон, - Вы знаете это имя?
- Уаркуорт? Уаркуорт… Да, конечно. Он отличился во время последней экспедиции. Но почему он так скоро вернулся?
Мадемуазель Ле-Бретон неуверенно улыбнулась.
- Кажется, его отправили в Англию из-за болезни, - пояснила она сдержанным и любезным тоном, уже знакомым сэру Вильфриду. Она говорила, как человек, чье мнение имеет определенное значение, и который, несмотря, на всю свою наружную скромность, знает это.
Ага, ему, конечно, нужно что-нибудь от министерства. Я отлично понимаю его, - мысленно добавил сэр Вильфрид Бери.
Но они уже вошли во внутреннюю комнату. Морщинистое пергаментно-белое лицо леди Генри осветилось лучом неумеренного и непритворного удовольствия.
- Сэр Вильфрид!
Она сделала движение, словно желая подняться, но оказалась беспомощной. Сэр Бери удержал кресло.
- Вот это большое удовольствие, - сказала старуха, обеими руками сжимая его пальцы. - Когда я одевалась сегодня утром, у меня явилось предчувствие, что наконец-то случится что-нибудь хорошее, и, действительно, мне подали вашу записку. Присядьте… Вы знаете доктора Мередита, он по-прежнему спорщик… Капитан Уаркуорт - сэр Вильфрид Бери.
Журналист, человек с большой угловатой головой и с очками на носу, отзывающийся на имя Мередит, поздоровался с вновь пришедшим спокойно-радушно, как личность, которой каждый день приносит столько событий, что ей невозможно обращать большого внимания на мелкие происшествия и встречи. Господин, сидевший по другую сторону кресла леди Генри, встал и поклонился. Он был красив и очень строён. Некоторая порывистость его движений и беззаботное лицо, обрамленное кудрями, несколько удивили сэра Вильфрида. В Уаркуорте он ожидал увидеть человека другого рода.
- Я уступаю вам мое кресло, - любезно предложил капитан, - я просидел больше, чем мне полагалось.
- Позвать сюда герцогиню? - тихо спросила мадемуазель Ле-Бретон, наклонившись через спинку кресла к леди Генри.
Старуха резко повернулась к ней.
- Пусть она поступает, как ей угодно, - раздался пронзительный, повелевающий голос, словно звук обнажаемой шпаги. - Если ей угодно меня видеть, она знает, где я.
- Ей было так грустно…
- Не играйте комедию, моя милая. Где Джекоб?
- В комнате рядом. Не передать ли ему, что вы желаете его видеть?
- Я пошлю за ним, когда мне захочется. Однако я настойчиво желаю, чтобы вы сказали мне, когда он придет.
- Он здесь, всего минут двадцать, - прошептала мадемуазель Ле-Бретон. - Я думала, вам будет неприятно, если вас потревожат, пока у вас сидел епископ.
- Вы думали! - старуха с неудовольствием пожала плечами. - Вы, как всегда, так веселились, что и не вспомнили о моих приказаниях - вот в чем дело. Доктор Мередит, если вы не запретите мне, я сейчас же скажу сэру Вильфриду, кто просматривал для вас его книгу.
- О, святые небеса, я запрещаю вам это! - воскликнул устрашенный журналист, протягивая к леди. Генри умоляюще сложенные руки.
Старуха, восхищенная своей выходкой, снова откинулась на спинку кресла и мрачно улыбнулась.
Все внимание сэра Вильфрида Бери было обращено на мадемуазель Ле-Бретон. Он заметил, что во время разговоров с леди Генри в манерах молодой девушки произошла необычайная перемена. Ее свобода, ее грация исчезли, она говорила смиренным тоном, она трепетала от нервного беспокойства. Теперь же, когда она молча стояла за креслом леди Генри, одной дрожащей рукой поддерживая другую, сэр Вильфрид увидел в ней нечто новое - злобу. Леди Генри обошлась со своей компаньонкой презрительно, не скрывая раздражения, и пока Ле-Бретон стояла перед лицом своей госпожи, она сносила ее выходки почти с рабской угодливостью. Но вот она очутилась за спиной старухи, которая недавно, бранила ее, и ее выразительное лицо, ее нежный стан в эту минуту говорили за нее и так энергично, что невозможно было ошибаться в ощущениях девушки. Ее темные глаза горели. Она сдерживала гнев, она задыхалась от унижения.
Опасная женщина и необычайное положение вещей, - думал старый дипломат, разговаривая со своими собеседниками о политике центральной Азии и о последних новостях из Симлы.
Капитан Уаркуорт и мадемуазель Ле-Бретон вернулись в небольшую гостиную, а через несколько минут доктор Мередит также откланялся, и леди Генри осталась наедине со своим старым другом.
- Мне было грустно узнать, что зрение больше беспокоит вас, чем в былое время, - сказал сэр Вильфрид, придвигая свой стул ближе к ее креслу.
Леди Генри нетерпеливо вздохнула.
- Все беспокоит меня больше, чем в былое время. На свете есть одна болезнь, от которой никто не излечивается, мой дорогой Вильфрид, и ею я страдаю уже давно.
- Вы подразумеваете старость? О, вас не следует слишком жалеть, - улыбнулся дипломат. - Многие согласились бы переменить свою молодость на вашу старость.
- Если вы правы, это значит, что на свете еще больше глупцов, чем даже я предполагала, - энергично заметила леди Генри. Во имя чего кто бы то ни было может поменяться местом с бедной слепой, больной подагрой старой женщиной, у которой нет никого близкого, никого, кто интересовался бы, жива она или умерла?
- Это, не спорю, несчастью, - ласково ответил сэр Вильфрид. - Но после трехлетнего отсутствия я приезжаю в Англию и нахожу, что ваш дом по-прежнему полон. Я встречаю половину самых заметных людей Лондона в вашей гостиной. Конечно, грустно, что вы теперь не можете принимать их, как бывало прежде, но здесь вы сидите, как королева, и посетители ссорятся из-за очереди войти к вам.
Леди Генри даже не улыбнулась. Она положила сморщенную руку на его рукав.
- Здесь есть кто-нибудь, кто может слышать нас? - быстро, вполголоса спросила она. Затем оглянулась, и при виде беспомощности бедной старухи сердце сэра Вильфрида сжалось.
- В комнате нет никого. Мы совершенно одни.
- Все эти люди приезжают не для меня, - с дрожью в голосе проговорила она и указала по направлению большой гостиной.
- Что вы хотите сказать, мой дорогой друг?
- Они приезжают… Подвиньтесь ближе, я не хочу, чтобы нас подслушали… Для женщины, взятой мною к себе в минуты безумия, для особы, которая отнимает теперь у меня самых лучших друзей и в моем же собственном доме становится на мое место.
Бледность этого старого лица потеряла свое восковое величие, пониженный голос шипел в ушах сэра Вильфрида. Старик, пораженный и возмущенный, некоторое время не находил ответа. Между тем леди Генри, которая не могла видеть перемены выражения его лица, по-видимому, угадала, что с ним происходит.
- Мне кажется, вы думаете, что я сошла с ума, - недовольно оборвала она себя. - Может быть, вы находите, что я смешна? Ну так смотрите сами и делайте выводы. Уверяю вас, я ждала, я жаждала вашего возвращения. Вы и прежде помогали мне переносить многие трудности. Теперь же я в таком состоянии, что не доверяю никому, ни с кем не разговариваю, если только дело не идет о пустяках, о банальностях. Вы сделаете мне большое одолжение, если будете приходить ко мне и выслушивать меня, а еще большее, если когда-нибудь поможете мне советом.
- С величайшим удовольствием, - сказал несколько смущенный сэр Вильфрид. Помолчав немного, он прибавил. - Кто такая эта особа, которую я нашел в вашем доме?
Леди Генри несколько мгновений колебалась, потом сжала свои энергичные губы, точно желая избежать искушения говорить.
- Ее историю неудобно рассказывать сегодня, - наконец ответила она.
- Кроме того, подобный разговор слишком расстроил бы меня. Скажите мне только: когда вы увидели ее, какое впечатление она произвела на вас?
- Я сразу заметил, - ответил старый дипломат после минутного раздумья, - что вы напали на известную величину.
- Величина!… - леди Генри раздраженно засмеялась. - Бывают величины различных достоинств. Физически она никого не напомнила вам?
Сэр Вильфрид некоторое время молчал.
- Ее лицо сразу удивило меня. Но нет, я не могу вспомнить ни одного имени…
Леди Генри слегка фыркнула, выражая разочарование.
- Ну, хорошо подумайте. Вы очень хорошо знали ее мать. Вы всю вашу жизнь знали ее деда. Если вы, как я предполагаю, поедете в министерство иностранных дел, то скорее всего, встретите его там. Она необычайно похожа на деда. Что касается ее отца, я ничего не могу вам сказать о нем. Он был, что называется, перекати-поле. И весьма вероятно, что вы когда-нибудь встречали его.
- Я знал ее мать и отца? - изумился сэр Вильфрид и задумался.
- Они не имели права быть ее матерью и отцом,- мрачно заметила леди Генри.
- Право, можно подумать, что…
- Прошу вас, не говорите.
- Я ровно ничего не понимаю, - отозвался сэр Бери.
- Может быть вы позже вспомните. У вас всегда была хорошая память на такие вещи. Во всяком случае, сегодня я ничего не могу вам сказать. Когда же вы придете опять ко мне? Завтра, позавтракать? Мне так хочется видеть вас.
- Вы будете одна?
- Конечно. Это еще в моей власти. Я могу завтракать, как мне нравится и с кем хочется. Кто это входит в комнату? Ах, не говорите, я уже поняла.
Старуха повернулась к двери, выпрямившись всей своей фигурой. В ней в эту минуту было инстинктивное и глубокое величие, поразившее ее собеседника.
К леди Генри приближалась маленькая герцогиня, окруженная волнами атласа и кружев. Перед нею несся аромат пармских фиалок, множество которых было приколото у нее на груди и на талии. Ее глаза смотрели неуверенно, и шла она осторожно, точно ступая по грунту, скрывавшему в себе пороховые мины.
- Тетя Флора, мне нужно побыть с вами минуту.
- Не понимаю, почему бы тебе не посидеть со мною десяти минут, если тебе этого хочется, - леди Генри протянула вошедшей три пальца. - Вчера ты обещала быть у меня и рассказать подробно о бале в Девоншир-Гоуз. Но это неважно, и ты забыла.
- Право, нет, не забыла, - оправдывалась смущенная герцогиня, - но мне казалось, что вы были заняты другими. Теперь же…
- А теперь ты уезжаешь, - в голосе леди Генри прозвучала жесткость и сарказм.
- Берти распорядился, чтобы я уехала, - у герцогини был вид возражающего ребенка.
- Ах! - и леди Генри подняла руку. - Мы все знаем, как ты послушна. Прощай!
Герцогиня вспыхнула. Она едва дотронулась до руки тетки. А потом, повернув к сэру Вильфриду свое негодующее личико, простилась с ним с видом, говорившем о ее желании выместить на его нейтральной личности обиду, полученную ею от леди Генри, на которую это избалованное судьбой дитя счастья не могло сердиться.
Через двадцать минут сэр Вильфрид вошел в первый большой зал министерства иностранных дел. Он опять огляделся с чувством ликования, испытанным им уже на лестнице леди Генри. После пятилетнего пребывания в Тегеране, после долгого обратного путешествия по пустыне и морю он наслаждался даже самыми незначительными деталями бывшей перед ним сцены: светом ламп, позолотой, сверканием драгоценных каменьев, ярко-красными тонами мундиров, шумом и движением хорошо одетой толпы. После первого, физически приятного ощущения началась вторая стадия удовольствий. Радостные приветствия, которые показывают человеку его положение в свете, суммирующее его прошлое и не заботящееся о будущем. Сэру Вильфриду не на что было жаловаться. Кабинет-министры и знатные дамы, члены парламента и постоянные сановники, управляющие, но не правящие, военные, журналисты, юристы - все были рады пожать ему руку. Он вернулся домой, блестящим образом исполнив возложенную на него трудную задачу, и английское общество награждало его по своему обыкновению.
Около часа ночи он очутился в толпе, теснившейся у лестницы после ухода особы царской крови. В первом ряду стоял человек высокого роста, обернувшийся, чтобы посмотреть на кого-то из сопровождавших его дам, оттесненных от него толпой. Сэр Вильфрид узнал в нем старого лорда Лекингтона, ветерана молодости, художника, поэта и моряка, который, будучи лейтенантом флота, угощал Байрона в Эгейском море. О нем толковали все газеты, прославляя его как одного из самых ярых реформаторов флота. В семьдесят пять Лекингтон все еще очаровывал женщин и вселял зависть в мужчин.
Обернувшись, старик улыбался чему-то только что сказанному, и его черные глаза, смотревшие из-под белоснежных волос, вглядывались в толпу с оживлением двадцатилетнего мальчика. В его энергичной наружности светилось горячее пламя жизни, как вечернее солнце в ясном небе. Его лицо имело какую-то притягательную силу, рот был неприятен, подбородок вульгарен но, в общем, он все еще был хорош собой.
Сэр Вильфрид вздрогнул. Он вспомнил гостиную на улице Брютон, фигуру и лицо мадемуазель Ле-Бретон, фразы, которыми леди Генри помогала найти ему нужный след. В его мозгу восстали прежние годы и постепенно в голове воскресло воспоминание об одном громком скандале. Конечно, конечно, - мысленно сказал он себе, волнуясь. - Она не походит на мать, но в ней проглядывают все типичные черты рода этой женщины…

Глава II

Стояло холодное, ясное февральское утро. Легкий, бледный солнечный свет играл на обнаженных деревьях парка. Сэр Генри шел от мраморной арки, направляясь к леди Генри, и с удовольствием ощущал, что его пальто греет с меховым воротником. Тем не менее, он завидовал беззаботной молодежи, время от времени встречавшейся ему, юным существам без пальто, с красными щеками, которые наслаждались свежестью морозного воздуха.
Как раз в ту минуту, когда он готов был выйти из парка на улицу Моук, он заметил две фигуры, идущие по другой стороне аллеи. Сэр Вильфрид тотчас же узнал капитана Уаркуорта по тонкой, подтянутой фигуре военного. А кто была шедшая с ним дама? Очки скоро помогли старику решить этот вопрос. Кружевная черная шляпа и черное суконное платье были красивы и изящно просты. Утренний костюм для гулянья также мало стеснял девушку, как и вечерний наряд, в котором Вильфрид видел ее накануне вечером в гостиной леди Генри.
Бери спросил себя, следует ли ему подойти к мадемуазель Ле-Бретон и проводить ее на улицу Брютон? Старик знал, что она будет завтракать вдвоем с леди Генри (без сомнения, у мадемуазель Жюли было свое помещение, и ей служили отдельные слуги), но, казалось, она шла домой. Старый дипломат подумал, что, может быть, было бы недурно воспользоваться представившимся ему случаем и завязать с ней разговор раньше, чем он очутится с глазу на глаз с леди Генри.
Но очень скоро он изменил намерение и решил пройти мимо молодой девушки, не заговорив с ней. Мадемуазель Ле-Бретон и капитан Уаркуорт остановились, очевидно, чтобы попрощаться. Однако, было ясно, что им не хотелось расставаться. Действительно, они беседовали очень оживленно. Капитан говорил с увлечением, девушка слушала, улыбаясь и опустив глаза.
Что это, не признается ли он ей в любви? - подумал сэр Бери с некоторым изумлением. - Вряд ли эта аллея - подходящее место для любовных объяснений.
В его голове мелькнула мысль: предупредить и предостеречь леди Генри. Предостеречь от чего? Когда он ехал в Англию, ему случилось познакомиться с несколькими офицерами индийской армии, которые имели не очень высокое мнение о Гарри Уаркуорте, несмотря на блестящие отличия, заслуженные молодым человеком во время только что окончившейся кампании в Африди. Но имел ли он право сказать это старой леди только потому, что ему удалось случайно увидеть ее компаньонку вместе с капитаном? Без сомнения, мадемуазель Ле-Бретон исполняла поручение своей госпожи.
Несмотря на эти размышления, мимолетная встреча с мадемуазель Жюли и с капитаном усилила уже и без того живое любопытство сэра Вильфрида, ему сильнее прежнего захотелось узнать что-нибудь более определенное о компаньонке своей старой приятельницы. Благодаря изумительному внешнему сходству мадемуазель Ле-Бретон с лордом Лекингтоном, он был уверен, что ему удалось разгадать тайну родственных отношений мадемуазель Жюли. Во всяком случае предположения, появившиеся в голове старика, заставили его вспомнить одну давно забытую историю.
Лет тридцать тому назад он знавал в Лондоне и затем в Италии полковника и его жену, которая до замужества носила имя Розы Чентри, и была любимой дочерью лорда Лекингтона.
Муж и жена Деланей жили несчастливо. Она отличалась большим умом и принадлежала к числу тех чувствительных, гибких и пытливых натур, которые иногда доставляют близким людям великие радости, но еще больше горя и тревог. Полковник, поглощенный своей военной жизнью, молчаливый, одаренный способностями только в ограниченной специальной сфере, пропитанный англиканизмом, который в уме его создавал бесконечное количество так надо или так не надо, вскоре стал находить леди Розу утомительной и несносной спутницей жизни. Она требовала от мужа того, чего он не мог ей дать. Она кокетничала там, где он считал это неуместным; люди, ставшие ее друзьями, казались ему противными. Правда, он не жаловался, но ему было невыносимо, что женщина, вышедшая замуж за военного, так мало интересовалась его профессиональными интересами и его честолюбием. Однако, когда она заговаривала о его службе, ему становилось еще невыносимее.
Леди Роза переживала все эти волнения с видом непонятой женщины, и дело окончилось обыкновенным образом. В доме Деланея стал бывать отпрыск благородного рода - человек лет тридцати пяти, путешественник, живописец и мечтатель. Его красивое продолговатое лицо, потемневшее от ветров Востока, было привлекательно. Он принес с собою репутацию борца, принимавшего участие в большей части проигранных дел нашего времени и навлекшего на себя неудовольствие британских властей и британских чиновников. Для полковников он был агитатором, если не мятежником. Вскоре свободная пламенность его речей сделала его во мнении Деланея еще и атеистом. Что касается леди Розы, то смелая и великодушная натура этого человека, его презрение к деньгам и условностям, пристрастие к отвлеченным размышлениям, пренебрежительное отношение к моде как в одежде, так и в политике, отступления от обыденной жизни - все, вместе взятое, превратило женщину, доходившую до отчаяния, в женщину увлеченную. Она влюбилась в него со страстью, свойственной ее истинному темпераменту, и с упорством, которое свидетельствовало о ее несчастном замужестве. Мериот Дальримпль отвечал на ее любовь. Взгляды на жизнь не заставляли его считать то, что, вероятно, казалось ему пустой условностью, препятствием для счастья двух людей, предназначенных друг для друга. У супругов Деланей не было ни сына, ни дочери и, по мнению Дальримпля, муж леди Розы уже и без того слишком долго наслаждался ее обществом, которого он никогда не заслуживал.
Итак, леди Роза пришла к своему мужу, сказала ему всю правду и покинула его. Она и Дальримпль отправились в Бельгию и поселились в маленьком деревенском доме, милях в двадцати-тридцати от Брюсселя. Они совершенно отказались от Англии и ничего не просили больше от английской жизни. Леди Роза стала страдать от разрыва с отцом, так как лорд Лекингтон перестал видеться с нею. У нее была младшая сестра, которую она вырастила. Образ девушки, конечно же, тоже часто вызывал в ней ощущение потери, ощущение, выражавшееся в молчании или в потоках слез. Но в сущности она никогда не жалела о своем поступке, хотя полковник Деланей сделал все, чтобы наказание за него было для нее как можно тяжелее. Как Каренин в великом романе Толстого, он отказал ей в разводе по той же самой причине. Развод сам по себе - вещь нечестивая, и не уменьшает грех. Деланей был готов на какое угодно время взять к себе назад жену (то есть дать ей возможность защитить себя именем мужа и найти приют под его крышей), если она вернется, полная раскаяния.
Таким образом, ребенок, родившийся у леди Розы, не мог быть узаконен…
Сэр Вильфрид вдруг остановился в аллее парка, выходивший на улицу Брютон. В его памяти замелькали картины прошлого.
- Я раз видел эту девочку! Теперь я отлично вспоминаю ее.
- В его мозгу воскресло воспоминание о том, как однажды он стоял в Брюссельской галерее перед картиной Квентина Массейса, как внезапно к нему подошел и с беззаботной фамильярностью заговорил с ним высокий, плохо одетый человек, в смуглых благородных чертах которого, ставших еще фантастичнее и оригинальнее от лихорадки и чахоточной худобы, он сразу узнал лицо Мериота Дальримпля.
Он вспомнил некоторые отрывки из своего разговора с ним, свободу замечаний Дальримпля, то резких, то поэтичных; вспомнил, что возлюбленный леди Розы показывал ему сокровища галереи, как человек, знания которого служили только материалом, дававшим простор его фантазии и мечтам.
Потом сэр Вильфрид мысленно услышал свой собственный вопрос:
- А леди Роза?
Дальримпль ответил спокойно:
- Она здорова и, думаю, будет рада видеть вас, если вы захотите побывать у нее. В течение последних трех лет она почти не видела англичан.
Иногда луч солнца отыскивает отдаленный уголок темнеющего пейзажа и внезапно выхватывает его из мрака. Так в уме старого дипломата воскресли подробности его визита в дом, служивший жилищем Дальримпля и леди Розы. Он увидел в воображении этот деревенский дом XVIII века, построенный на французский манер, его высокую крышу с мансардами, его обветшалую величавость, плохо согласующуюся со свекольным полем, раскинувшимся у самых его стен, увидел непривлекательные коттеджи и фермы, грязные дороги, окутывавший все теплый осенний туман, который неторопливо расползался по болотистым лугам и заволакивал приветливое солнце. И посреди этого бледного пейзажа, полного стольких подробностей, неприятных для англичанина, перед его мысленным взором вырисовывалась английская чета с ее книгами, ребенком и несколькими фламандскими слугами.
Войдя в жилище, он сразу понял, что они жили в бедности. И действительно, маленькое личное состояние леди Розы было давно растрачено в разных странах. Она и Дальримпль были почти вегетарианцами. Вино пили только слуги, которые, по-видимому, относились к своим господам с искренней, хотя и немного презрительной любовью. Сэр Вильфрид вспомнил скудный, плохо приготовленный завтрак, а также поиски лишних ножей и вилок и долгие переговоры со служанкой-домоправительницей по поводу салфеток.
Потом он мысленно увидел библиотеку от пола до потолка занятую полками, устроенными самим Дальримплем, ничем не покрытый полированный пол, стол и Кресло Дальримпля по одну сторону открытого камина, а стол леди Розы - по другую. На его столе - листы стихотворного перевода Эсхила и Эврипида, бывших его любимыми поэтами. На ее - социалистические и экономические сочинения, которые они вместе изучали, и тома английских и французских поэтов, которых они оба любили. Стены, завещанные полинявшей тканью, были украшены небрежно приколотыми к шелку фотографиями или портретами из газет, изображавшими современных мужчин и женщин, которые участвовали в протестах против авторитетов политических, религиозных и даже научных.
Это было вечное НЕТ неутомимого и непреклонного противоречия.
Наконец, на блестящем полу появился ребенок, за которым леди Роза пошла после завтрака, - девочка с гривой черных волос с громадными ревнивыми глазами, ручками эльфа и неожиданной улыбкой. После получаса молчания и видимого недовольства она наградила сэра Вильфрида этой чудесной улыбкой за его старание познакомиться с ней. Старик вспомнил, как очаровал его тогда этот странный ребенок.
Бедная леди Роза! Он ясно представлял себе ее фигуру в минуту их расставания у калитки заброшенного сада, страдание, мелькнувшее в ее глазах, когда они устремились на удалявшуюся согнутую и исхудавшую фигуру Дальримпля, когда он уносил ребенка в дом.
- Если вы встретите кого-нибудь из прежних Друзей, не говорите им ничего. У нас еще осталось достаточно денег, чтобы уехать на зиму в Сицилию. Это поправит его.
Всего через год в лондонской газете, присланной ему в Мадрид, сэр Вильфрид прочитал строки, сообщавшие о смерти Мериота Дальримпля. В газете говорилось о нем как о человеке, когда-то стоявшем на пороге славы, но впоследствии переставшем занимать умы мало-мальски практичных и благоразумных людей. Леди Роза тоже умерла много лет спустя, это он знал. Но где и как? А ребенок?
Теперь эта девочка превратилась в мадемуазель Ле-Бретон, в центре внимания и очевидную главную приманку некогда столь знаменитого салона леди Генри.
Право, если только мои предположения имеют основания, там собирается множество ее родни со стороны матери и отца, - подумал сэр Бери, вспоминая нескольких гостей. - Знают ли они, знает ли она истину?
Старик шел быстро: ему все больше и больше хотелось разгадать тайну. Вскоре он был уже у порога дома леди Генри.
- Ее милость в столовой, - объявил буфетчик.
И сэра Вильфрида без промедления провели к леди Генри.
- Здравствуйте, Вильфрид, приветствовала его старуха, приподнимаясь на своих палках с серебряными набалдашниками. - Я предпочитаю спускаться вниз сама.
Чем больше становлюсь я калекой, тем меньше нравится мне это, а посторонняя помощь положительно бесит меня. Садитесь. Завтрак готов, я позволяю вам есть все, что вам угодно.
- А вы? - сэр Вильфрид сел рядом с ней за большой круглый стол в темноватой комнате.
Старуха покачала головой.
- Все едят слишком много. Я воспитывалась в одно время с людьми, которые заменяли завтрак бисквитом и рюмкой хереса.
- Лорд Руссель? Лорд Пальмерстон? - подсказал сэр Бери, нисколько не смущаясь и принимаясь за завтрак.
- Да, с людьми в этом роде. Мне жаль, что теперь у нас нет им подобных.
- Заменившие их вам не нравятся?
Леди Генри покачала головой.
- Тори отправились к дьяволу, а вигов слишком мало для того, чтобы последовать за ними. Если бы я могла, ни когда не читала бы газет. Однако я читаю.
- Я полагаю, - вступил в разговор сэр Бери, - вы дали это понять Монтрезору вчера вечером.
- Монтрезор! - с презрением произнесла леди Генри. - Он страшный позер! Он позволяет армии гибнуть в то время, как сам участвует в обществе Данте…
Сэр Вильфрид поднял брови.
- Знаете, на вашем месте я позавтракал бы, - и он подвинул своей приятельнице блюдо с восхитительными сальми, которые буфетчик поставил перед ними.
Леди Генри засмеялась.
- О, мое настроение сделается лучше, когда они уйдут (она кивнула головой на буфетчика и лакея, державшихся в отдалении) и я получу возможность свободно говорить.
Сэр Вильфрид принялся есть настолько торопливо, насколько присутствие леди Генри, которая совсем не намеревалась морить его голодом, позволяло ему делать это. Пока он завтракал, его старая подруга говорила о политике и о всевозможных новостях с прежней силой сарказма. Временами она умолкала и откусывала куски сухого бисквита, запивая их маленькими глотками кофе. Она сидела под своим собственным портретом и казалась характерной фигурой, полной воли и мощи. На полотне была изображена очень молодая девушка с великолепными темно-русыми волосами, собранными в большой узел на макушке, в закрытом лифе, с пышными рукавами, в голубом кушаке.
Красивая, повелительная, с углами рта, опущенными книзу, со смелым и пристальным взглядом больших глаз, девятнадцатилетняя невеста уже казалась внушительной. От сидевшей же под картиной старухи с густыми белыми волосами, которые даже теперь с трудом сдерживал и укрощал широкий чепец, с сильнее прежнего опустившимися уголками губ, с энергичным носом, с двойным подбородком, с потухшими глазами веяло гордостью и своеволием - гордостью расы и гордостью интеллекта, а также сотней других более тонких и мелких оттенков гордости, которые можно было подметить в ней при основательном и близком изучении ее характера. Лицо и глаза, такие прекрасные на картине, у живой женщины были, несмотря ни на что, все еще хороши. Если в этом лице крылось великодушие, то именно в них.
Едва за слугами закрылась дверь, леди Генри наклонилась и спросила:
- Ну что же, угадали вы?
Сэр Вильфрид, размешивая сахар в кофе, задумчиво посмотрел на нее.
- Мне кажется, она дочь леди Розы Деланей. Леди рассмеялась.
- Я не ожидала, что вы угадаете. Что помогло вам?
- Прежде всего ваши собственные намеки. Потом странное чувство, говорившее мне, что я где-то раньше видел это лицо или совершенно такое же. Наконец, в министерстве иностранных дел я встретил лорда Лекингтона. Это дало последний толчок.
- Да, - произнесла леди Генри и кивнула головой. - Да, сходство необычайное. Не странно ли, что старый чудак никогда не замечал его?
- Он ничего не знает?
- О, ничего, ничего решительно. Никто не знает. В настоящее время так лучше. Но подумайте: лорд Лекингтон приходит сюда, болтает о своей музыке, о своих флиртах - ему минуло семьдесят четыре года, прошу не забывать этого - без конца говорит с Жюли или со мною о себе, и в нем никогда не появляется ни малейшего подозрения!
- А она?
- Она знает. Еще бы ей не знать! - И леди Генри оттолкнула от себя чашку кофе с плохо подавленным раздражением, которое, по-видимому, охватило ее при одном упоминании о компаньонке. - Теперь, я полагаю, вам будет интересно узнать ее историю?
- Подождите одну минуту. Вероятно, вы удивитесь, если я вам скажу, что не только знал ее родителей, но и видел ее саму.
- Вы? - леди Генри недоверчиво взглянула на своего собеседника.
- Я не говорил вам двадцать четыре года тому назад, что был в гостях у этой четы?
- Насколько я помню, нет. Да если бы вы и сказали мне тогда об этом, я, скорее всего, забыла бы. Что значили они для меня в то время! Я, помнится, только однажды видела леди Розу, раньше, чем она сошла с прямой дороги. Потом же… Разве мы заботимся о женщинах, которые пали?
За ресницами цвета соломы что-то блеснуло. Сэр Вильфрид наклонился над кофейной чашкой и осторожно ударил маленьким пальцем, украшенным кольцом, по кончику своей папироски.
- А разве женщины, которые пали, не могут подняться?
Леди Генри промолчала.
- Вот как вам нравится ставить вопрос! - наконец произнесла она.
Сэр Вильфрид не поднял глаз. Леди Генри взяла со стола очки с самыми сильными стеклами и надела их. Но можно было заметить, что даже с их помощью она видела очень плохо и что ее сильная натура тщетно боролась с физическим недостатком, который раздражал и выводил ее из себя, и сэр Вильфрид понял, что он с успехом защитил леди Розу.
- Позвольте мне прежде всего рассказать вам о том, как я был у этой четы, - заметил сэр Вильфрид и поведал своей старой приятельнице воспоминания, которые воскресли в нем, когда он проходил через парк. С особенно напряженным вниманием леди Генри выслушала описание дочери леди Розы.
- Гм, - произнесла она, когда он замолчал. - Она, как вы говорите, ревновала к вам мать? Она наблюдала вас и в конце концов овладела вами? Очевидно, она тогда уже была совершенно тем же созданием, что и теперь.
- Прошу вас не выводить морали раньше, чем история будет закончена, - улыбнулся сэр Вильфрид. - Теперь ваша очередь говорить.
Лицо леди Генри омрачилось.
- Прекрасно, - отозвалась она. - Что значила для вас ваша история? Моя же…
Сущность ее рассказа заключалась в следующем:
Леди Роза прожила после смерти Дальримпля около десяти лет. Все это время она терпела большую бедность, скитаясь по различным гостиницам Брюгге вместе со своей маленькой дочкой и старой г-жой Ле-Бретон - горничной, домоправительницей и фактотумом, служившей ей и Дальримплю, когда они жили в деревне. Эта женщина, хотя и была раздражительна и ворчлива, но преданно любила леди Розу и ее дочь и получила некоторое образование. Само собой разумеется, Ле-Бретон была привязана к маленькой Жюли, нянькой которой она являлась в ее младенческие годы. Леди Розе естественным образом пришлось оставить ребенка на ее попечении. Действительно, выбора у нее не было. Старая урсулинка и добрый священник по настоянию монахини приходившей навещать леди Розу в надежде обратить ее на путь веры, были ее единственными друзьями на свете. Однако перед смертью бедная женщина написала своему отцу. В этом письме она прощалась с ним и просила позаботиться о ее ребенке. Она изумительно походит на вас, - писала умирающая. - Вы, конечно, никогда не признаете ее - таков ваш странный кодекс правил. Но, по крайней мере, помогите ей не нуждаться до тех пор, пока она не станет сама зарабатывать себе пропитание. А старая нянька позаботится о ней. До сих пор ее учила я. Она уже очень развита. Когда я умру, Жюли поступит в одну из здешних монастырских школ. Я уже нашла честного адвоката, который будет получать деньги и вносить плату за нее.
На это письмо лорд Лекингтон ответил обещанием приехать и повидаться с дочерью. Но припадок подагры заставил его слечь и раньше, чем он смог подняться, леди Роза угасла. Он перестал думать о поездке в Брюгге, и его поверенные устроили дело за него. Решили, что г-жа Ле-Бретон будет получать по сто фунтов в год через того честного адвоката, которого нашла леди Розе. Деньги эти предназначались на воспитание и содержание мисс Дальримпль. По достижении Жюли восемнадцатилетнего возраста ей должны были выдать весь капитал на руки. Однако, если бы сама Жюли или кто-то ради нее выказал иные притязания на родство с Лекингтоном девушка лишилась бы поддержки деда.
Старик желал, чтобы история ее матери была предана забвению и все ее связи с родственниками порваны.
Таким образом, Жюли выросла в Брюгге. После смерти леди Розы она по совету адвоката приняла фамилию своей старой воспитательницы и с тех пор всегда называлась Жюли Ле-Бретон. Монахини-урсулинки, в школу которых она поступила после смерти своей матери, сейчас же обратили ее в католическую религию, и в их церкви она получила первое причастие. Вскоре она сделалась замечательным существом, источником многих беспокойств для монахинь. Жюли была слишком умна для своих воспитательниц и поражала их прирожденным скептицизмом. Кроме того, везде, где появлялась эта девушка, возникали нездоровые страсти, и хотя с годами стала проявлять большое умение общаться с теми, кто не был расположен к ней, у нее всегда бывали враги, за нею следовали козни и интриги.
- Я могла вовремя понять, что она за личность, - сказала леди Генри, на морщинистых щеках которой лихорадочный румянец разгорался все ярче и ярче по мере того, как ее рассказ приближался к моменту ее личного знакомства с мадемуазель Ле-Бретон. - Когда я была в Брюгге, перед заключением окончательного договора, две-три монахини говорили со мною достаточно откровенно. Как бы то ни было, теперь я подхожу к моменту моего первого свидания с нею. Вы знаете мое маленькое имение в Сюррее? Приблизительно на расстоянии мили от него стоит замок, принадлежащий старинному католическому роду. Все члены его - ярые католики и бедны, как церковные крысы. Они посылали своих дочерей учиться в Брюгге. Однажды летом в праздничный день, эти девушки привезли с собою Жюли Дальримпль в качестве гувернантки. Это было три года тому назад. Я только что виделась с Либрейхом, и он сказал мне, что я вскоре ослепну. Понятно, что это явилось для меня ударом.
Сэр Вильфрид пробормотал несколько сочувственных слов.
- О, не жалейте меня. Ведь я не жалею других. Наше отвратительное тело изнашивается через некоторое время, мы знаем это. Тем не менее в те дни мне было очень не по себе. Я люблю две вещи на свете: разговоры с людьми, которые меня занимают, и чтение французских книг. Я не знала, как удастся мне удержать в своем доме кружок интересных личностей, а также каким способом сумею я не дать угаснуть моему уму, если не найду кого-нибудь, кто сделается моими глазами и будет читать за меня.
А так как я вся соткана из нервов и никогда не была приятна малообразованным людям, (а они мне), та находилась в большом затруднении. Однажды эти девушки вместе с их матерью приехали ко мне пить чай, и как вы уже угадываете, привели с собою мадемуазель Ле-Бретон. Я пригласила их к себе, но когда они пришли, мне стало скучно. Я сидела угрюмо, как больная собака в будке. Вы видели ее и, я полагаю, вам понятно, что произошло дальше?
- Вы решили, что она необыкновенная личность? Леди Генри засмеялась.
- Хотя я и старая птица, но была просто-напросто очарована. Прежде всего меня поразила наружность этой красивой дурнушки, каждое ее движение уместно и красиво. Она показалась мне гораздо более привлекательной, чем любая белая и розовая красавица. Ле-Бретон тогда только что приехала из Парижа, где провела с одной своей школьной подругой целый месяц. Какое-то ее замечание о новой пьесе заставило меня внезапно пристальнее вглядеться в нее. Присядьте ко мне, мадемуазель, - сказала я ей. Я и теперь еще слышу свой собственный голос и вижу, как она вспыхнула. Ах, я безумная! В восклицании леди Генри прозвучало бешенство, которое чуть было не нарушило спокойной серьезности сэра Вильфрида. Однако, он сдержался, и старуха продолжала: - Мы разговаривали в течение двух часов, и это показалось мне десятью минутами. Я отправила остальных в сад. Ле-Бретон осталась со мною. Она могла говорить о всевозможных новых французских книгах, о пьесах, о поэмах, романах, мемуарах, даже о политических сочинениях, или вернее, - заметьте, это редкий дар, - она заставляла говорить меня. Мне казалось, что в течение многих месяцев я не была такой блестящей. В сущности же я была такой же, как всегда. В Англии труднее всего найти партнера, который подхватывал бы налету брошенный мячик. Она делает это в совершенстве. Она никогда не старается победить, никогда. Напротив, предоставляет это другим. Вы делаете блестящее замечание. Она восхищается и через минуту подготовляет вам почву для другого. О, у нее необычайный дар вести беседу, и она никогда не говорит ничего, что вам нужно запомнить.
Наступило молчание. Старые пальцы леди Генри, не переставая, барабанили по столу. Казалось, в ее раздраженном воспоминаниями сознании воскресали первые встречи с женщиной, о которой теперь шла речь. Итак, - наконец сказал сэр Вильфрид, - вы пригласили ее в качестве лектрисы и находили это замечательной удачей.
- Пожалуйста, не считайте меня полной идиоткой. Я навела несколько справок, и была вынуждена до смерти скучать, делая визиты семейству, в котором она жила. Наконец, я пригласила ее к себе. Само собою разумеется, я вскоре увидела, что с нею связана какая-то история. У нее были драгоценности, кружева, множество разнообразных вещей. Все это требовало некоторого объяснения. Я расставила сети и дала ей понять, что именно я хочу узнать. Она недолго томила меня ожиданием. Однажды я увидела на столе гостиной том Сен-Симона в превосходном переплете из старого французского сафьяна. В книге что-то лежало. Я открыла ее. На первом листе было написано имя Мериота Дальримпля, а дальше, между страницами, лежал миниатюрный портрет леди Розы Деланей. Таким образом…
- Очевидно, она, в свою очередь, расставила сети и с успехом, - с улыбкой проговорил сэр Вильфрид.
Леди Генри тоже нехотя улыбнулась, точно не желая сознаваться в своем собственном неблагоразумии.
- Я не считаю, что я попалась. Мы обе хотели одного и того же. Как бы то ни было, вскоре она показала мне книги, письма леди Розы, Дальримпля и лорда Лекингтона, - не оставалось никаких сомнений. Прекрасно, - сказала я, - Вы ни в чем не виноваты. Если вы хорошего происхождения, тем лучше. У меня нет предрассудков. Но поймите, раз вы живете у меня в доме, вы не должны делать неприятностей вашим родственникам. В Лондоне их целые дюжины. Я их знаю всех или почти всех, и вы, конечно, встретитесь с ними. Но если вы не умеете держать свой язык на привязи, то не должны оставаться у меня. Жюли Дальримпль исчезла, и я не хочу играть роль в ее воскресении. Пусть Жюли Ле-Бретон живет в моем доме, но я не желаю поднимать скандала, которому лучше быть погребенным. Если вам еще не удалось приобрести вымышленных родственников, мы подумаем и вместе создадим их.
- Надеюсь, когда-нибудь мне милостиво сообщат об этом? - спросил сэр Вильфрид.
Леди Генри беспокойно засмеялась.
- О, мне пришлось лгать, много лгать, - призналась она.
- Как, вы лгали?!
Глаза старой женщины загорелись.
- Я лгала открыто и честно, - с вызовом ответила она.
- Понимаю, - с сожалением проговорил сэр Вильфрид. - Известная доля лжи была необходима. Итак, она поселилась у вас? Давно ли?
- Три года тому назад. Первую половину времени ее пребывания у меня я была в полном восторге. Я говорила себе, что если бы даже изъездила всю Европу, то не могла бы найти что-нибудь лучшее. Она вполне подходила к моему дому, к моим друзьям, к моим повседневным привычкам. Моим гостям я говорила, что нашла ее благодаря моим бельгийским знакомым. Ее ум, ее манеры поражали всех. Она была очень скромна, держалась в совершенстве. Старый герцог - он умер через шесть месяцев после ее приезда - был очарован ею. Монтрезор, Мередит, лорд Роберт, все мои постоянные посетители то и дело поздравляли меня с моим приобретением. Какое образование! Какое очарование! Где удалось вам взять это неоценимое сокровище? Что делала она раньше? и т. д. и т. д. Таким образом, понятно…
- Я надеюсь, не больше, чем было необходимо? - неуверенно поинтересовался сэр Вильфрид.
- Мне приходилось лгать на совесть, - решительно сказала леди Генри. - Я не могу отречься от этого. Такое положение дел продолжалось около полутора лет, теперь же… Куда, вы думаете, все это привело меня?
- Вчера вечером вы мне сделали несколько намеков, - с некоторым колебанием произнес сэр Вильфрид.
Леди Генри отодвинула свой стул от стола. Ее руки задрожали на палке.
- Намеки! с гневом воскликнула она. - Для меня давно прошло время намеков! Я вчера вечером сказала вам и теперь повторяю, что эта женщина лишила меня всех моих друзей. Она по очереди интриговала всех относительно меня.
То же самое она сделала даже с моими слугами. Когда дело идет о ней, я никому из них не могу верить. Я одинока в собственном доме. Моя слепота превращает меня в ее орудие, в ее игрушку. Что же касается моего салона, как вы выражаетесь, он стал ее салоном. Я просто какое-то украшение, ее шаперон и только. Я представляю ей дом, лакеев, шампанское. Гости же приходят к ней. И она этого добилась путем постоянной интриги, обмана, путем лести и лжи.
Старое лицо пылало. Леди Генри дышала с трудом.
- Мой дорогой друг, - быстро произнес сэр Вильфрид, успокаивающе кладя руку ей на плечо. - Не стоит так сильно волноваться из-за этого. Расстаньтесь с ней.
- Отпустить ее и на оставшиеся дни осудить себя на одиночное заключение? У меня еще не хватает для этого мужества, - с горечью заметила старая леди. - Вы не знаете, как я была одинока и покинута. Но я еще не сказала вам самого худшего. Слушайте. Знаете ли вы, кого она уловила в свои сети?
Старуха замолчала и выпрямилась. Сэр Вильфрид пристально вглядывался в нее, вспоминал виденную им сцену в парке и выжидал.
- Пришлось ли вам вчера, - медленно сказала леди Генри, - наблюдать за нею и за Джекобом Делафильдом?
Она говорила со сдержанной силой, ее нахмуренные брови соединились над глазами, которые силились видеть, но безуспешно. Ее фраза не произвела того действия, которого она ожидала. Сэр Вильфрид нерешительно откинулся на спинку.
- За Джекобом Делафильдом? - удивился он. - Вы уверены?
- Уверена ли? - раздраженно воскликнула леди Генри и, не Желая доказывать своих слов, она продолжала: - Он еще колеблется. Но она вскоре положит конец этим колебаниям. А понимаете ли вы, что это значит? Что у Джекоба впереди? Вспомните: у Чедлея единственный сын, болезненный мальчик, зараженный туберкулезом, и каждый день можно ждать его смерти. Чедлей и сам недолговечен. У Джекоба не одно вероятие, а девяносто из ста, - наследовать герцогский титул.
- Боже милостивый! - воскликнул сэр Вильфрид, бросая папиросу.
- Вот видите, - произнесла леди Генри с мрачным торжеством. - Теперь вы можете понять, кого я ввела в семью бедного Генри.
В дверь тихо постучали.
- Войдите! - раздраженно пригласила леди Генри, Дверь отворилась, и на пороге появилась мадемуазель Ле-Бретон, держа в каждой руке по маленькому серому терьеру.
- Я думала сказать вам, - смиренно произнесла она, - что иду гулять с собаками. Не угодно ли купить свежей шерсти для вашего вязания?

Глава III

Около четырех часов сэр Вильфрид закрыл за собою дверь дома леди Генри и снова направился на улицу Брютон.
Он думал о появлении мадемуазель Жюли на пороге столовой, о резкости, с которою старуха дала своей компаньонке множество приказаний насчет собак, книг из библиотеки, портних и т. д. и т. п., точно желая унизить при сэре Вильфриде женщину, осмелившуюся быть ее соперницей и занять ее место. Уходя, мадемуазель Ле-Бретон, без сомнения, полагаясь на плохое зрение леди Генри, повернулась к нему и подняла на него свои до тех пор опущенные глаза, в которых затаился гордый, горячий взгляд. Ее губы слегка шевельнулись, сэр Вильфрид приподнялся с кресла, но дверь быстро закрылась за нею.
Сэр Вильфрид не мог спокойно думать об этом взгляде.
Может быть, она хотела мне напомнить Герардслоо? - подумал он. - М-да, мне нужно найти возможность поговорить с нею, несмотря на нежелание леди Генри.
Он шел по улице Бонд и мысленно рассуждал о положении двух женщин, о бесплодной ревности и бесплодной злобе леди Генри, о домашнем рабстве мадемуазель Ле-Бретон, которое так противоречило ее могуществу в обществе. Несмотря на затруднительные обстоятельства и неблестящее положение, в ней ясно проглядывали признаки расы и высокого ума. Сарик был глубоко заинтересован. Он испытывал известную, снисходительную жалость к своей давнишней приятельнице, леди Генри, но не мог отогнать мысль о молодой Жюли.
Почему она остается у леди Генри?
Он задал тот же вопрос своей старой приятельнице, и та презрительно ответила ему:
- Потому что она любит удобства и не имеет ни малейшего желания отказаться от них. Без сомнения, ей мои манеры не нравятся, но она понимает, что ей нигде не удастся найти более удобного места для ее планов, нежели мой дом. Я для нее - ступень. Она не захочет лишиться ее, даже если и придется выслушивать от меня очень несладкие вещи. Я могу говорить ей все, что мне вздумается, и не намереваюсь стесняться. Кроме того, вглядитесь в нее и скажите: создана ли она для бедности? В роскошной обстановке она, как рыба в воде! Что же станет с Жюли, если она оставит меня? Она превратится в учительницу и будет бегать за грошовую плату по урокам. Такая жизнь не для нее!
- Но она может поступить к кому-нибудь другому на такое же место, какое занимает в вашем доме, - заметил сэр Бери.
- Вы забываете, что у меня спросят рекомендации, - был ответ. - О, она, пожалуй, могла бы устроиться. Эта глупая Эвелина Кроуборо хотела пригласить ее к себе. Но я поговорила с герцогом, и он воспротивился ее намерениям. Он сказал жене, что не желает, чтобы в их доме жила интриганка. Нет, в настоящее время мы с ней связаны. Я не могу освободиться от нее, она не желает отделаться от меня. Конечно, может случиться, что для той или другой из нас совместная жизнь станет невыносимой, пока же мы обе терпим из эгоизма. О, не говорите мне, что я поступаю дурно, я и сама знаю это. С каждым днем, который она проводит у меня, я становлюсь все более отвратительной старухой.
Более требовательной - да! Сэр Вильфрид с сожалением подумал множестве поручений, данных компаньонке.
Во всяком случае, она не даром зарабатывает свой хлеб, - размышлял он дальше. - Все эти поручения составляют для нее нелегкую дневную работу. Но, Господи Боже, - Бери остановился, - ведь я слышал, как герцогиня приглашала ее к себе. Как поступит Ле-Бретон? А ведь она не сказала об этом ни слова леди Генри! Было бы интересно узнать…
Он задумчиво пошел дальше, направляясь в клуб, чтобы написать там несколько писем. Однако, в пять часов Бери снова очутился на улице и нанял извозчика до Гросвенор-сквера. Старик вышел из экипажа подле красного кирпичного дома Кроуборо и спросил, дома ли герцогиня. Важный швейцар, давно служивший в семье герцога, принял его без рассуждений.
- Ее светлость кого-нибудь принимает? - поинтересовался Бери, когда первый слуга передал его второму.
- Только мисс Ле-Бретон и м-ра Делафильда, сэр Вильфрид. Ее светлость приказали мне никого не принимать, но я уверен, что вас примут.
Сэр Вильфрид улыбнулся.
Когда он вошел в первую гостиную, ни герцогиня, ни окружающие ее не заметили слуги, и старик мог в течение нескольких минут без помех любоваться бывшей пред ним милой картиной.
Маленькая девочка в белом атласном платье, доходившем до полу, в белом кружевном чепчике, завязанном под подбородком, приподнимая свою белую юбочку одной ручонкой, танцевала перед герцогиней и мадемуазель Ле-Бретон, которая сидела за роялем. В другой ручке малютка держала кусок бисквита и с его помощью управляла движениями маленького черного шпица с шелковистой шерстью. Стоя на задних лапах и устремив все внимание на бисквит, собака следила за каждым движением своей маленькой госпожи. Синие большие глаза девочки были то серьезными, то горели торжеством, ее светлые волосы выбивались из-под чепчика. Ребенок казался живым повторением своей прапрабабушки, портрет которой тут же на стене и был одним из лучших произведений Рейнольдса.
За стулом Жюли стоял Джекоб Делафильд. Герцогиня, сидя в низком кресле, весело отбивала такт гавота, который играла мадемуазель Ле-Бретон, и одобрительно смеялась. Сама она с кудрями белокурых волос и бело-розовым лицом, с улыбкой на губах и маленькими белыми ручками, которые поднимались и падали в такт движениям малютки, казалась почти ребенком. Ее светло-голубое платье, которым она только что заменила туалет для прогулок, падало кругом нее широкими шелковыми и кружевными складками. Она, эта французская фея, одетая от Ворта, отдавалась шумному веселью, и ее серебристый смех наполнял всю комнату.
Жюли Ле-Бретон, топкая, высокая, смуглая, тоже смеялась. Глаза, в которых сэр Вильфрид только что видел гордый взгляд, теперь светились удовольствием. Джекоб Делафильд аплодировал или кричал девочке: Браво, Тотти, отлично! Трудно было бы найти более дружное общество, чем эти трое взрослых, ребенок и собака.
- Сэр Вильфрид!
Удивленная герцогиня вскочила с места и, к великому огорчению старика, прелестная картина расстроилась. Девочка, защищая себя и свой бисквит от яростных прыжков шпица, упала. Делафильд принял обычный сдержанный вид. Мадемуазель Ле-Бретон поднялась со стула.
- Нет, нет, - сэр Вильфрид остановился с умоляющим взглядом и протянул руку. - Это нехорошо, продолжайте.
- О, мы только возились с беби, - ответила герцогиня. - Ей уже давно пора в детскую. Садитесь, сэр Вильфрид. Жюли, вы отведете беби или позвонить миссис Ребсон?
- Я отведу ее, - согласилась Ле-Бретон.
Она опустилась на колени перед девочкой, которая быстро поднялась, подобрала юбочку, немного испуганным и веселым взглядом посмотрела через плечо на шпица и прыгнула в объятия мадемуазель Жюли, с криком восторга поджав ножки. Потом малютка положила свою золотую головку на плечо молодой девушки, взвизгивая не то от радости, не то из жалости. Так ее и унесла Ле-Бретон.
Сэр Вильфрид несколько мгновений стоял со шляпой в руках и наблюдал за герцогиней и Джекобом, в то же время вспоминая одну свадьбу, некогда соединившую род Лекингтона с семьей герцогини. Наконец, старик сел подле хозяйки дома, которая налила ему чашку чая. Едва дверь во вторую гостиную затворилась за мадемуазель Ле-Бретон, как герцогиня со своей обычной живостью обратилась к нему:
- Значит, тетушка Флора жаловалась вам?
Чашка сэра Вильфрида осталась в воздухе. Он сперва взглянул на говорившую, потом на Джекоба Делафильда.
- О, Джекоб знает все, - с живостью заметила герцогиня, - здесь главная квартира Жюли, мы на ее стороне. Вы же явились от врага.
Сэр Вильфрид вынул из кармана белый шелковый платок и помахал им.
- Вот мой парламентерский флаг, - пояснил он. - Обойдитесь со мною хорошо.
- Мы сами жаждем вступить с вами в переговоры, - рассмеялась герцогиня. - Не правда ли, Джекоб? - Потом она подвинулась ближе к старому Бери и прибавила: - Что говорила вам тетя Флора?
Сэр Вильфрид помолчал. Этот человек а белокурыми, почти совершенно седыми волосами, тщательно разделенными пробором над добрым лбом, сидел, опустив голову, точно изучая свои сапоги, и в данную минуту казался кротким и податливым. Однако, Джекоб Делафильд давно знал его.
- Мне кажется, вы поступаете нехорошо, - сказал, наконец, сэр Вильфрид, подняв голову. - Я только что приехал, вы должны позволить мне задавать вопросы.
- Задавайте, - разрешила герцогиня, опираясь подбородком о руку. - Джекоб и я скажем вам все, что знаем.
Делафильд утвердительно кивнул головой. Сэр Вильфрид, переводя взгляд с лица молодой женщины на лицо Джекоба, вспоминал, что они были или могли быть товарищами по играм с колыбели.
- Прежде всего, - медленно заговорил он, - я поражен быстротою мадемуазель Ле-Бретон. Полтора часа тому назад, - он взглянул на часы, - я присутствовал при том, как леди Генри давала ей множество поручений. Обыкновенный смертный на их исполнение потратил бы полдня!
Герцогиня захлопали в ладоши.
- В настоящую минуту моя горничная из-за них бегает по городу, - сказала она весело. - Через час она вернется. Жюли отправится домой, исполнив все, что приказала леди Генри, я же воспользуюсь двумя часами ее восхитительного общества. Что в этом дурного?
- А где собаки? - спросил сэр Вильфрид, осматриваясь кругом.
- Собаки тети Флоры? В комнате экономки, и едят сладкие бисквиты. Они обожают комнатного лакея.
- А леди Генри знает о таком…, таком разделении труда? - с улыбкой спросил сэр Вильфрид.
- Конечно, нет, - вспыхнула герцогиня. - Она создает такую тяжелую жизнь для Жюли, что необходимо чем-нибудь помочь молодой девушке.
Теперь скажите мне, что говорила вам тетя Флора. Мы были уверены, что она обратится к вам, - по многим признакам. Я полагаю, она говорила вам, что Жюли интригует против нее, что она дерзка, разлучает ее с друзьями и т. д.
Сэр Вильфрид пододвинул к хозяйке дома чашку, прося у нее еще чая.
- Прошу вас заметить, - сказал он, - что я обратился к вам всего с двумя вопросами, между тем мне следовало бы, по крайней мере, задать вам вопросов шесть.
Герцогиня откинулась назад, замолчала и, по-видимому, была раздосадована. Напротив, Джекоб Делафильд наклонился вперед.
- Мы жаждем, сэр Вильфрид, сказать вам все, что знаем, - ответил он спокойно, но убедительно.
Сэр Вильфрид взглянул на него. В глазах молодого человека горело пламя, ясное и спокойное, но все же пламя. Сэр Вильфрид помнил его ленивым, сонливым юношей. Теперешняя выразительность его лица и сказывавшаяся в нем энергия сами по себе говорили о многом.

- Прежде всего, не можете ли вы рассказать мне историю этой молодой девушки?
Он посмотрел на герцогиню и на Делафильда. Они переглянулись. Наконец, герцогиня начала неуверенным голосом:
- Да, мы знаем ее историю. Она доверилась нам. Впрочем, в ее прошлом нет ничего, что послужило бы ей во вред…
Выражение лица сэра Вильфрида изменилось.
- А! - воскликнула герцогиня взволнованно. - Вы тоже знаете?
- Я знал ее отца и ее мать, - просто ответил сэр Вильфрид.
Из губ герцогини вырвалось легкое восклицание облегчения. Джекоб Делафильд поднялся со стула, прошелся по комнате и остановился подле сэра Вильфрида.
- Значит, мы можем говорить с вами по-настоящему откровенно, - проговорил он. - Положение стало очень затруднительным, и мы, Эвелина и я, не знали, имеем ли право прояснить его. Но раз сама леди Генри…
- Ну, - сказал сэр Вильфрид, - все это прекрасно. Родство мадемуазель Ле-Бретон…
- Именно оно и возбуждает жестокую ревность леди Генри, - с негодованием в голосе воскликнула герцогиня. - О, тетя Флора - тиранка. Именно потому, что Жюли принадлежит к ее кругу, к нашему кругу (что бы закон не говорил, по крови она нам равная), тетя видит в ней соперницу и терзает ее с утра до вечера. Скажу вам, сэр Вильфрид, никто и представить себе не может, что перенесла бедная девушка. Знаем это только мы, наблюдавшие за нею. В течение последних трех лет леди Генри была обязана ей положительно всем. Что делала бы она без Жюли? Она толкует о том, что Жюли ссорит ее с друзьями, отдаляет их от нее, старается выдвинуться и прибавляет еще множество подобных глупостей! Желала бы я знать, как могла бы она, слепая старушка, которая не в состоянии сама написать записки или узнать лица, поддерживать салон? Прежде она все отдавала в руки Жюли, гордилась ее умом, всячески выдвигала ее вперед, рассказывала о ней множество ненужной лжи (Жюли очень страдала от этого), а потом, когда Жюли начала пользоваться успехом, когда в дом на улице Брютон стало являться множество народа, ради Жюли, как и ради леди Генри, тетя Флора восстала против нее, жалуясь на нее всем и каждому, говоря об ее измене и нечестности и еще Бог знает о чем, обращаясь с ней, как с ничтожеством. Виновата ли Жюли, что она умна и привлекательна? А она действительно умна и мила! М-р Монтрезор сказал мне вчера: Едва она входит в комнату, я чувствую подъем духа. А почему? Потому что она никогда не думает о себе и дает возможность другим показаться с выгодной стороны. И леди Генри поступает с ней таким образом! - герцогиня всплеснула руками с видом презрительного негодования. - Теперь вопрос заключается в том, может ли дело оставаться в подобном положении.
- Мне кажется, - неуверенно заметил сэр Вильфрид. - леди Генри еще не думает о переменах.
Делафильд раздраженно засмеялся.
- Нужно спросить, может ли мадемуазель Жюли, могут ли ее друзья дольше терпеть?
- Видите ли, - с живостью добавила герцогиня, - Жюли такая преданная, любящая девушка. Она помнит, что леди Генри сначала была добра к ней, доставила ей множество удобств и способствовала ее успеху в обществе, а также, что она стареет и делается калекой. Жюли очень жалеет ее. Ей не хочется бросить ее одну и предоставить слугам.
- Насколько я понял, слуги тоже преданы мадемуазель Жюли? - спросил сэр Вильфрид.
- Да, и это еще одна из причин неудовольствия леди Генри, - презрительно заметил Делафильд. - А почему бы им не любить мадемуазель Ле-Бретон? Когда у буфетчика сильно заболел ребенок, мадемуазель Жюли навещала его и приносила ему виноград с цветами…
- Виноград леди Генри?
- Что за важность! - нетерпеливо перебил его Делафильд. - У леди Генри столько добра, что она не знает, куда ей девать все, что она имеет. Да дело и не в одном винограде. Мадемуазель Ле-Бретон тратила время, думала о больном, выказывала внимание его отцу… Потом, когда молодой лакей задумал эмигрировать в Соединенные Штаты, мадемуазель Жюли нашла ему место, допросила м-ра Монтрезора написать к его американским друзьям, и когда она отправила мальчика за море, он был предан ей на всю жизнь. Хотелось бы мне знать, когда леди Генри делала хоть что-нибудь подобное? Понятно, слуги любят ее, и она вполне заслуживает этого.
- Вижу, вижу, - заметил сэр Вильфрид, слегка кивнув головой и глядя на ковер, - это очень умная молодая девушка.
Делафильд посмотрел на старика не то с досадой, не то с тревогой-
- Разве можно на это жаловаться? - спросил он довольно сухо.
- Ничуть, ничуть, - торопливо ответил сэр Вильфрид. - И это леди Генри называет интригой? Скажите, мадемуазель Ле-Бретон всегда действует откровенно?
- О, нет, - герцогиня пожала плечами. - Можно ди быть прямой с такой тиранкой-старухой? Ее необходимо щадить. Сегодня, желая знать, как Жюли проводит каждую минуту своего свободного времени, она поручила ей столько дел, так что я пришла на выручку бедной девушке, а то она была бы лишена возможности отдохнуть. Прошлым летом вышла целая история из-за того, что Жюли, которая, как предполагалось, уехала с подругой в Париж, в действительности прожила неделю у Денкомбов… Это замужняя племянница леди Генри, у которой есть имение в Кенте. Семейство Денкомб познакомилось с Жюли у леди Генри.
Потом они встретили ее в Лувре, разговорились с нею, были очарованы и попросили погостить у них. Они и Жюли решили, что лучше, ничего не говорить об этом леди Генри (она так нелепо ревнива), но впоследствии все вышло наружу, и тетя Флора была в бешенстве.

- Я должен заметить, - поспешно произнес Делафильд, - что я советовал сказать правду.
- Ну, может быть, вы были правы, - неохотно согласилась герцогиня и снова пожала плечами. - Но что делать теперь? Право, леди Генри должна лучше обходиться с нею, или Жюли не останется у нее. У Жюли много друзей, правда, Джекоб? Они не позволят замучить ее до смерти.
- Конечно, нет, - подтвердил Делафильд. - В то же время все мы видим, - он обернулся к сэру Вильфриду, - положение вещей. Где леди Генри найдет девушку, которая могла бы так прекрасно помогать ей вести хозяйство и принимать гостей? За последние два года четверги леди Генри, представляли собой самые блестящие и интересные собрания в Лондоне. С другой стороны, для мадемуазель Ле-Бретон покровительство леди Генри очень важно.
- Важно? - воскликнул сэр Вильфрид. - Да это все, мой дорогой Джекоб.
- Не знаю, - медленно протянул Делафильд, - может быть. Но оно оплачивается слишком дорогой ценой.
Сэр, Вильфрид с любопытством посмотрел на говорившего. Было всегда нетрудно вывести Джекоба Делафильда из его обыкновенного равнодушия несправедливым поступком или рассказом о притеснении. Может быть, герцогиня пользовалась им только как орудием, и он выступал в защиту слабого существа во имя прирожденной склонности. Но, может быть…
- Ну, конечно, мы должны сделать все, чтобы уладить дело, - помолчав, сказал сэр Вильфрид. - Не позволит ли мне мадемуазель Ле-Бретон время от времени говорить с нею? Мне кажется, я все еще могу иметь некоторое влияние на леди Генри. Только, дорогая крестница, - он наклонился вперед и положил свою руку на пальцы герцогини, - не приказывайте вашей горничной исполнять поручения леди Генри.
- Как же иначе? - возразила удивленная герцогиня. - Подумайте, скоро откроется мой большой базар. А вы не знаете, как Жюли умеет устраивать все. Я хочу заставить ее читать - она так прекрасно говорит по-французски.
К тому же она изобретательна - у нее богатое воображение. Если она берется за что-нибудь - все удается! Скажи я что бы то ни было тете Флоре, она расстроит наши плены. Она ненавидит все, что может способствовать успеху Жюли. Конечно, она помешает нам.
- Все равно, Эвелина, - несколько смущенно вставил Делафильд, - я думаю, будет лучше, если леди Генри узнает правду.
- Ну, тогда нам следует бросить эту затею, - и герцогиня раздраженно отвернулась.
Делафильд, ходивший взад и вперед по комнате, поднял руку как бы предостерегая. Мадемуазель Ле-Бретон показалась в соседней комнате.
- Жюли, сюда! - герцогиня подбежала к ней. - Джекоб говорит такие неприятные вещи. Он уверяет, что нам надо сказать леди Генри о базаре.
Молодая женщина обняла Жюли Ле-Бретон и посмотрела на нее, сморщив лоб. Беспокойная миловидность ее золотистой головки, маленькая фигура в роскошном платье составляли резкий контраст с энергичной наружностью Жюли, облаченной в черный костюм и в черные перчатки. Пока герцогиня говорила, Ле-Бретон с улыбкой смотрела на Джекоба Делафильда.
- Я в ваших руках, - кротко сказала она, - и не желаю ничего скрывать от леди Генри. Прошу вас, решите за меня.
Рот сэра Вильфрида саркастически скривился. Он отвернулся и стал играть номером Зрителя.
- Жюли, - неуверенно заговорила герцогиня, - надеюсь, вы не рассердитесь. Мы рассуждали с сэром Вильфридом о положении дел. Я знала, что тетя Флора говорила с ним.
- Конечно, - сказала Жюли, - я также предполагала, что она обратится к нему. - Она взглянула в сторону Вильфрида, слегка выпрямившись. Молодая девушка держалась спокойно, но в каждом ее движении было что-то очень многозначительное. Сила характера светилась в ней, несмотря на ее видимое равнодушие.
Сэр Вильфрид помимо воли пробормотал извинения.
- Было так естественно, мадемуазель, что леди Генри доверилась мне. Может быть, она говорила вам, что в течение нескольких лет я был одним из ее поверенных. Это заставило ее советоваться со мною относительно многих вещей. Я вижу из ее слов и из слов герцогини, что в ее теперешнем беспомощном положении для ее счастья важнее всего ее отношение к вам.
Он говорил серьезно и с добротой, и обыкновенное насмешливое выражение совершенно исчезло с его выбритого и гладкого лица. Жюли Ле-Бретон выслушала его, не теряя ни на минуту собственного достоинства,
- Да, это важно. Но я боюсь, что так продолжаться больше не может.
Наступило молчание. Бери подошел к ней.
- Я слышал, вы идете домой. Могу я проводить вас?
- Конечно.
Герцогиня, немного притихшая при виде оборота дела и боявшаяся за свой базар, напрасно возражала против этого внезапного ухода. Жюли надела меховую пелеринку, которая, как сэр Вильфрид заметил, была очень хороша, и простилась. Оставила ли она свою руку дольше, чем следовало бы, в руке Делафильда? Выразилось ли в глазах молодого человека что-нибудь, кроме желания оказать девушке помощь, которую справедливость всегда оказывает притесненному? Сэр Вильфрид не мог решить этого.
Когда они очутились в холодной, плохо освещенной фонарями мгле Гросвенор-сквере, Жюли Ле-Бретон обратилась к своему спутнику:
- Вы знали мою мать и моего отца, - без предисловий сказала она. - Я помню, как вы были у нас.
Какая сила крылась в ее голосе, в ее прекрасном глубоком голосе! Сэр Вильфрид чувствовал только, что его спокойное звучание волновало душу и придавало всему драматический оттенок.
- Да, да, - несколько смущенно ответил он, - я хорошо знал ее, знал, когда она еще училась. Бедная леди Роза!
Фигура, шедшая подле него, остановилась.
- Если вы были другом моей матери, - тихо сказала она, - вы терпеливо выслушаете меня, хотя вы и друг леди Генри.
- Конечно, выслушаю! - воскликнул сэр Вильфрид, и они пошли дальше.

Глава IV

- Но прежде всего, - сказала мадемуазель Ле-Бретон, с некоторой досадой глядя на терьеров, которые с лаем носились вокруг них, - нам необходимо отвести собак домой, иначе будет невозможно разговаривать.
- У вас больше нет никакого дела?
Жюли улыбнулась.
- Все, что леди Генри желала иметь, здесь, - она указала на сверток, висевший на ее руке и переданный ей, как вспомнил теперь сэр Вильфрид, в передней дома Кроуборо элегантно одетой женщиной, вероятно, горничной герцогини.
- Дайте мне его, - сказал старик.
- Благодарю вас, - ответила мадемуазель Жюли, твердо останавливая его руку, - мне этого не надо.
Они шли быстро. Собаки мешали им разговаривать. Когда их вели на поводке, они все время старались освободиться. Когда их отпускали на свободу, животные бешено прыгали, носились и нападали то на пожилых прохожих, то на мальчиков из лавок.
- Вы всегда гуляете с ними? - спросил Бери, когда и он сам, и спутница его побагровели и запыхались.
- Всегда…
- Вы любите собак?
- Любила. Может быть, когда-нибудь опять полюблю.
- Мне же хотелось бы, чтобы у них была одна шея, - сказал сэр Вильфрид, которому только что удалось вытащить Макса, юного терьера, из кареты булочника, стоявшей с открытыми дверцами, в то время как ее ответственный хранитель болтал в соседней кухне.
Мадемуазель Жюли боролась с Неро, другой собакой, которая зарылась в самую глубину необыкновенно непривлекательной мусорной корзины, брошенной подле входа в сад.
- Итак, вы обыкновенно ходите по улицам Лондона в этом вихре? - недоверчиво спросил сэр Вильфрид, когда они, наконец, благополучно доставили собак к дверям дома на улице Брютон.
- Утром и вечером, - улыбаясь, ответила мадемуазель Жюли. Потом она обратилась к буфетчику: - Прошу вас, передайте леди Генри, что через полчаса я буду дома.
Они снова двинулись в западном направлении. Зимние улицы были полны народа и светились огоньками.
Сэр Вильфрид в душе говорил себе, что среди множества красивых и хорошо одетых молодых женщин мадемуазель Ле-Бретон была заметна. Теперь она меньше напоминала ему леди Розу, нежели Мериота Дальримпля… Сэр Вильфрид впервые встретил его в Дамаске, когда этот двадцатишестилетний скиталец совершал первое из своих восточных путешествий, которые прославили его. Он вспомнил, каким блестящим молодым существом был тогда Дальримпль, какая физическая и умственная сила чувствовалась в нем, делая для него доступным все, вспомнил, до чего он презирал посредственность и как любил независимость…
- Мне хочется убедить вас, - сказала девушка, шедшая рядом с Бери, - что я вошла в дом леди Генри, желая как можно лучше исполнять свои обязанности.
- Я верю вам, - сказал сэр Вильфрид, мысленно возвращаясь из Дамаска. - И вам выпала на долю нелегкая задача.
Мадемуазель Ле-Бретон пожала плечами.
- Я знала, что она будет трудна. Что касается мелких хлопот, забот о собаках и т. д., они не смущают меня. Но я не могу терпеть унижения перед людьми, ставшими моими друзьями, только потому, что леди Генри желает этого.
- Сперва леди Генри оказала вам доверие?
- Месяца через два после моего поступления к ней она все отдала мне в руки: хозяйство, приемы, письма, можно сказать, все свое общественное существование. Она доверила мне все свои секреты. (Нет, моя дорогая, - подумал сэр Вильфрид). Она позволяла мне помогать ей в ее делах, и, по чести, я всячески старалась облегчить ей жизнь.
- Это я понял из ее собственных слов.
- Так почему же, - воскликнула Жюли, - почему леди Генри не захотела дать делу идти так, как оно шло? Разве преданность и те качества, которые она требовала от меня, так обыкновенны? Я сказала себе, что она, слепая и беспомощная, не должна ничего терять. Я решила, что ее хозяйство пойдет хорошо, ее дела не расстроятся, ее салон останется таким же привлекательным, а ее вечера - такими же блестящими, как и прежде. Свет начал ее покидать. Я помогла ей вернуть его. Она не может жить без успеха в обществе. Однако теперь она ненавидит меня за все, что я сделала. Понятно ли это? Разумно ли?
- Я думаю, она чувствует, - серьезно сказал сэр Вильфрид, - что в настоящее время успехом пользуется не она…
- Так говорит леди Генри, но прошу вас, вдумайтесь в мои слова. Когда приезжают ее гости, могу ли я уходить спать и предоставлять ей возиться с ними? А раз мне приходится бывать в гостиной, мне кажется, я должна держаться, как женщина общества, а не как горничная. Право, леди Генри требует слишком уж многого. В маленькой квартирке моей матери в Брюгге, я должна держаться, как женщина общества, а не как среди немногих друзей, посещавших нас, я росла, видя людей такого же высокого общества, как и окружающие леди Генри.
Они проходили мимо электрического фонаря, и, взглянув на Жюли, сэр Вильфрид был и поражен и немного испуган пламенной энергией лица девушки. Говорила ли когда-нибудь таким языком женщина, получающая плату? Его симпатия к леди Генри ожила.
- Неужели вы действительно не можете объяснить мне истинной причины недовольства леди Генри? - довольно холодно спросил он.
Мадемуазель Ле-Бретон несколько минут колебалась.
- Я не желаю казаться святой, - сказала она, наконец, совершенно другим голосом и со смирением, в котором поистине заключалось не меньше гордости, нежели в предыдущих фразах. - Я… я выросла в бедности, и моя мать умерла, когда мне было пятнадцать лет; мне приходилось защищаться, как защищаются бедняки - молчанием. Я научилась не рассказывать о себе. Я не могла позволять себе роскоши богатой девушки - откровенности. Иногда я скрывала то, о чем следовало бы говорить. Но я умалчивала только о мелочах, и если бы леди Генри выказала некоторое желание…
Ее голос слегка сорвался, очевидно, к ее досаде. Несколько шагов они прошли, не говоря ничего.
Скрывала только мелочи, - думал сэр Вильфрид. Ясно, что их умы продолжали беседовать, хотя губы и молчали, потому что Жюли Ле-Бретон внезапно сказала:
- Понятно, в данном случае я говорю о вопросах, в которых заинтересована леди Генри. Что касается моих мыслей и чувств, она не может требовать от меня откровенности.
Она предостерегает нас, - подумал сэр Вильфрид.
Вслух он сказал:
- Конечно, речь идет ни о мыслях, ни о чувствах, а только о поступках.
- Вроде поездки в имение Денкомбов? - нетерпеливо спросила мадемуазель Ле-Бретон. - О, я согласна, это один из примеров, которые могла бы привести леди Генри. Видите, по ее настоянию я завязала дружбу со многими семьями. Теперь ей это неприятно и я должна порвать все мои знакомства. Но она забывает одно: друзья для меня нечто слишком новое, слишком ценное…
Ее голос снова задрожал. До чего он проникал в душу, до чего трогал! Сэр Вильфрид прислушивался к каждому слову девушки.
- Нет, - наконец сказала она. - Если от меня потребуют, чтобы я отказалась от друзей или ушла из ее дома, я уйду.
Сэр Вильфрид взглянул на нее;
- Позволите ли вы, мадемуазель, задать вам вопрос?
- Конечно, какой угодно.
- Было ли у вас когда-нибудь и есть ли сейчас какое-нибудь чувство к леди Генри?
- Чувство? Я могла бы очень любить ее. Она очень интересна. Ее борьба с немощью величава!
Ничто не могло быть привлекательнее модуляции этой фразы. Какой богатый переход от ноты изумления к серьезному заключению! В голосе Жюли снова почувствовалось скрытое и трепетное волнение. Рождавшаяся в душе сэра Вильфрида злоба побледнела.
- Все же, - сказал он мягко, - нужно оказывать снисхождение к старости и слабости.
- О, в этом смысле вы не можете сказать мне ничего нового, - ответила она запальчиво. - Но порой ее дурной характер не только составляет мучение для меня, но и унижает ее. О, если бы вы знали! - Девушка задыхалась от негодования. - Я с трудом могу говорить об этом. Все раздражает ее, все вызывает ее ревность. Я виновата, что у меня новое платье, что мистер Монтрезор присылает мне билет в Палату общин, что Эвелина Кроуборо дарит мне что-нибудь на Рождество. В прошлом году Эвелина подарила мне меховую пелеринку. Кроме нее, в Лондоне нет ни одного существа, от которого я согласилась бы принять фартинг или вещь ценою в фартинг. - Она замолчала, потом, быстро спросила: - Как вы думаете, почему я взяла от нее этот подарок?
- Она ваша родственница, - спокойно сказал сэр Вильфрид.
- А. вы знали это! Ну, так почему бы Эвелине и не быть доброй ко мне, хотя я… то, что я есть. Я напомнила леди Генри об этом, но она только назвала меня низким паразитом, который выманивает у герцогини подарки, не соответственные его положению. Она наговорила мне таких вещей, которые трудно простить. Я промолчала, но продолжаю носить этот мех.
С какой повелительной силой тонкие плечи выпрямились под складками шиншиллы. Пелерина превратилась в символ, во флаг победителя.
- Я никогда не отвечаю ей, прошу вас заметить, никогда, - быстро заметила она. - Сегодня вы видели, как леди Генри давала мне приказания. В ее доме нет ни одного лакея, ни одной служанки, с которыми она позволила бы себе говорить таким тоном. Отвечала ли я ей?
- Вы были очень терпеливы. Я с восхищением смотрел на вас.
- Терпелива! Вы не видите одного из самых странных элементов нашего общения. Я боюсь леди Генри, смертельно боюсь. Когда она говорит со мною, я испытываю чувство ребенка, который поднимает руки, чтобы отстранить удар. Мне инстинктивно хочется не только подчиняться ей, но и ползать перед нею. Когда девушка провела такую юность, как я, когда она существовала, училась, развлекалась среди страданий, когда ей приходилось жить между детьми, у которых были семьи, друзья, деньги, имя, тогда как у нее…
Она решительно замолчала, чтобы не дать своему голосу оборваться.
Сэр Вильфрид испытывал неловкость, чувствуя, что он не может с достаточной силой симпатизировать молодой девушке, хотя, по-видимому, она всем своим существом жаждала сочувствия. Однако Ле-Бретон очень скоро овладела собой.
- Мне кажется, я должна в общих чертах обрисовать вам жизнь, которую мы вели в течение последних шести месяцев, - сказала она, обращаясь к Бери. - Конечно, я буду говорить со своей точки зрения, ведь вы уже слышали мнение леди Генри.
Жюли спокойно и сдержанно рассказала сэру Вильфриду о главных ссорах, которые отравляли жизнь в доме на улице Брютон.
Вырисовывалась непривлекательная картина, и молодая девушка говорила об этом, не скрывая отвращения. В ее голосе звучала оскорбленная деликатность, возмущенное чувство существа, помимо воли окунувшегося в грязь.
Оправдывать леди Генри, казалось, было трудно. Все, что происходило в ее доме, было действительно некрасиво. Две богато одаренные женщины разного возраста жили вместе и ссорились решительно на каждом шагу. Старшая ревновала и выходила из себя при виде того, что ей казалось оскорблением, наносимым ей и ее былому могуществу успехами женщины, зависевшей от нее. Младшая защищалась сначала при помощи лести и покорности, а потом при помощи ловкости, которая, по крайней мере во многих случаях, походила на интригу. Слушая рассказ молодой девушки, сэр Вильфрид все больше и больше убеждался, что изменить дело нельзя. Что же касается его симпатий, он не знал, кому их отдать…
- Нет, я была слишком уступчива, - с горечью сказала мадемуазель Ле-Бретон, окончив свой рассказ. - Оглядываясь назад, я стыжусь того, что терпела. Но теперь дело зашло слишком далеко и нужно положить конец всему. Если я уйду, откровенно говоря, пострадает леди Генри.
Сэр Вильфрид взглянул на свою спутницу.
- Леди Генри знает это, - сказал он.
- Да, - послышался спокойный ответ, - но она не вполне представляет себе то, что случится. Видите ли, если произойдет разрыв, она не удовольствуется полумерами. Люди, стоящие на моей стороне, поссорятся с нею, а на моей стороне многие.
Сэр Вильфрид усмехнулся, но недобро.
- Вполне ясно, - сказал он, - что вы много думали обо всем этом.
Мадемуазель Ле-Бретон не ответила. Несколько минут они шли молча. Наконец, она сказала с такой порывистостью, которая поразила его:
- Если бы только леди Генри могла почувствовать, что она унижает меня, что я сознаю себя в ее власти! Но она этого не увидит. Она знает, что я считаю себя равной ей по рождению, я не стыжусь моих родителей, что мои принципы внушают мне очень свободный взгляд на подобные вещи.
- Ваши принципы? - прошептал сэр Вильфрид.
- Вы были правы, - сказала она со сосредоточенной силой. - Мне пришлось много думать обо всем этом. Я, конечно, знаю, что общество разделяет мнение леди Генри. Поэтому я должна оставаться без имени, без родных и молчать. Узнай общество правду, оно потребовало бы, чтобы я низко опустила голову. Я же этого не сделаю. Я одинаково горжусь своими родителями. Я чту память обоих. Подобные условности не имеют для меня ни малейшего значения.
- Но…
- О, я не жду, чтобы вы или кто-нибудь другой смотрел на вещи так, как смотрю я, - сказал голос, который хотя звучал негромко и мягко, начал внушать сэру Вильфриду впечатление, будто он стоит под градом. - Вы интеллигентный человек, вы знали моих родителей, однако, я понимаю, что в ваших глазах я покрыта позором. Пусть так! Пусть! Я не сержусь на мнения других людей.
Она с трудом заставила себя успокоиться. Оба замолчали. Окруженные пурпурным февральским туманом, они шли по направлению к мраморной арке. Было так темно, что сэр Вильфрид не мог видеть лица, затянутого нежной вуалью, да он и не хотел видеть его. Прежде, чем старый Бери успел собрать свои мысли, молодая девушка заговорила, но совершенно другим тоном.
- Не знаю, почему я сказала, вам все это, вероятно, на меня подействовала встреча с человеком, который видел нас в Гераделоо- - Девушка подняла вуаль, и сэру Вильфриду показалось, что она смахнула с глаз слезы. - До сих пор этого никогда не случалось со мною в Лондоне. Вернемся к прежнему разговору. Если последует разрыв…
- Почему должен произойти разрыв? - спросил сэр Вильфрид. - Моя дорогая мисс Ле-Бретон, выслушайте меня. Я вполне ясно вижу, что вы имеете много причин жаловаться. Но жаловаться может и леди Генри.
С вежливой настойчивостью и с тактом, достойным его ремесла, старый дипломат начал обсуждать положение вещей.
Он говорил так оживленно, так дружески, так просто, что сам удивлялся себе. Какая сила таилась в существе, шедшем рядом с ним, сила которая помимо Воли волновала душу человека? Многое из сказанного девушкой казалось ему дерзким или болезненным. А теперь она покорно слушала его, и, очевидно, ее гнев потухал.
Бери видел в ней ту женскую слабость, ту робость, за которую она только что упрекала себя, и очень по-мужски смягчился и почувствовал себя обезоруженным. Говоря о своем прошлом, она выражалась резко, так как чувствовала неловкость своего положения. Но когда наступила его очередь высказать несколько советов, она не сердилась и не перебивала его. Чем добрее был он, тем охотнее она соглашалась, временами с очень большим жаром. Казалось, резкость ее речи жестоко ранила ее саму и горькие слова маскировали печальную жизнь и печальное сердце, в действительности жаждущее только немного симпатии.
Скоро я стану называть ее моя милочка и гладить по руке, - наконец, подумал старик, удивляясь себе. Ее грустный вид печалил его и ему страстно хотелось поддержать и утешить ее. Он все говорил и говорил, стараясь смягчить отношения между двумя раздражительными женщинами. Смягчить не ради леди Генри, и, конечно, не ради Ле-Бретон. Ах, эти бедные умершие люди, которые много лет тому назад тронули его сердце! Не чувствовал ли он их теней в этом зимнем ветре?
Во всяком случае Бери рассыпался в хитроумных отеческих советах, а мадемуазель Ле-Бретон слушала его с самой лестной кротостью.
- Ну, я думаю, вопрос разъяснен, - с надеждой произнес он, когда они снова повернули на улицу Брютон.
Мадемуазель Ле-Бретон вздохнула.
- С вашей стороны это очень мило. Я постараюсь последовать вашим советам, но… - она недоверчиво покачала головой.
- Никаких но! - воскликнул весело сэр Вильфрид. - Сделайте первый шаг, - он улыбнулся своей спутнице, - скажите леди Генри о базаре.
- Конечно. Она не позволит мне участвовать в нем, но Эвелина найдет кого-нибудь другого…
- Мы позаботимся о ее позволении, - почти сердито заметил старик. - Если вы согласны, я сделаю попытку.
Жюли Ле-Бретон не ответила, но ее лицо засветилось дружелюбным чувством, и, несмотря на темноту, Бери увидел это… Теперь в ее голосе и во всех движениях было столько скрытой кротости, столько чувства благодарности, что сердце старика таяло. Но вдруг несколько мыслей пронеслось в его, мозгу.
Он вздрогнул.
- Мне кажется, Делафильд замешан в это дело?
Мадемуазель Ле-Бретон засмеялась и не сразу ответила.
- Он был очень добр ко мне, - сказала она, наконец. - Однажды он слышал, как леди Генри говорила со мною, когда она была раздражена, По-видимому, ее манеры смутили его. Раз или два он старался смягчить ее. Он был очень добр ко мне.
- Имеет ли он на нее некоторое влияние?
- Очень небольшое?
- Вы о нем хорошего мнения?
Он умышленно быстро обернулся к своей спутнице. Она была несколько удивлена.
- Я? Все о нем хорошего мнения! Говорят, герцог слепо доверяет ему.
- Когда я уехал из Англии, он был довольно ленивым и не особенно усердным юношей, и мне было бы интересно узнать, что вышло из него. Знаете ли вы, в чем заключаются теперь его главные интересы?
Мадемуазель Ле-Бретон колебалась.
- Право, не сумею вам сказать, - наконец, сказала она, улыбаясь с некоторым сожалением. - Но Эвелина Кроуборо, без сомнения, расскажет вам о нем решительно все. Они очень давнишние друзья.
Из-под этой крыши не достанешь птички, - мысленно решил сэр Вильфрид.
Бери поговорил с Жюли о Монтрезоре, у которого он должен был обедать в этот день, и когда фонарь над подъездом леди Генри был уже виден, заметил вскользь:
- Какой красивый этот капитан Уаркуорт, которого я вчера видел вечером у леди Генри.
- О да, леди Генри очень полюбила его, - сейчас же отозвалась Жюли. - Она постоянно советуется с ним по поводу записок о своем муже.
- Записки о ее муже? - сэр Вильфрид внезапно остановился. Святые небеса! Воспоминания о лорде Генри!
- Они уже наполовину готовы. Я думала, вы знаете.
- Боже ты мой! О ком еще напишут записки? Генри Делафильд! Генри Делафильд! Боже милостивый!
И сэр Вильфрид долго шел молча, ударяя палкой о перила лестницы, точно это доставляло ему облегчение. Жюли спокойно докончила:
- Мне удалось узнать, что лорд Генри и отец капитана Уаркуорта действовали вместе во время индийского восстания и что у капитана Уаркуорта осталось несколько писем…
- Скажите мне, - проговорил сэр Вильфрид, - почему он вернулся именно теперь?
- Мне кажется, леди Генри знает это, - сказала мадемуазель Ле-Бретон, обратив на своего спутника открытый взгляд человека, который очень охотно ответил бы на вопрос, если бы мог. - Он много и долго разговаривает с ней. Но почему бы ему и не быть в Англии?

- Потому что ему приходится разбираться с неприятным делом у себя в полку, а не вращаться в свете, отыскивая возможность выдвинуться, - довольно резко ответил сэр Вильфрид. - По крайней мере, так говорят о нем его собратья-офицеры.
- О, - небрежно вздохнула Жюли, - разве вы предполагаете, что он хочет добиться чего-нибудь особенного?
- Я не посвящен в его честолюбивые планы, - заметил сэр Вильфрид, пожимая плечами, - мне казалось, что вы и леди Генри хорошо знакомы с ним.
Ресницы цвета соломы заставили ее заговорить другим тоном.
- Сегодня утром в парке я разговаривала с ним, - задумчиво сказала мадемуазель Жюли. - Он желает, чтобы я переписала для леди Генри письма его отца и как можно скорее вернула бы ему оригиналы. Когда они не у него в руках, он чувствует беспокойство.
- Гм-м, - промычал сэр Вильфрид.
Они остановились перед звонком у дома леди Генри. Может быть, сила, с которою сэр Вильфрид позвонил, выражала живость его скептицизма. Он не поверил, что письма генерала Уаркуорта служили предметом разговора, который он утром подсмотрел в парке, а также, что в те минуты капитана воодушевляло сыновнее почтение.
Жюли Ле-Бретон пожала ему руку.
- Очень благодарю вас, - мягко сказала она.
Сэр Вильфрид совсем не намеревался пожать эту руку, но сделал это испытывая смешанные чувства.
- Наоборот, я должен благодарить вас за то, что вы позволили мне завязать с вами этот разговор. Прошу, распоряжайтесь мною, если я понадоблюсь вам или леди Генри.
Жюли Ле-Бретон улыбнулась и ушла. Сэр Вильфрид пошел обратно.
Она может обойти кого угодно, - с досадой подумал он. - Не знаю, действительно ли я произвел на нее некоторое впечатление. Хм… Посмотрим: не осветит ли ее Монтрезор большим светом. Он, по-видимому, очень близок с нею. Ее принципы! - каково? Опасный взгляд для женщины такого происхождения.
Часа через два сэр Вильфрид Бери входил в гостиную Монтрезора. Он чувствовал необходимость внушить министру известный взгляд на политику России на берегах Персидского залива. Но первый, кого он увидел перед большим камином министра, был лорд Лекингтон. Взгляд на его живые черты, на массу белых волос, на высокую фигуру, пощаженную годами и почти по-юношески стройную, придал мыслям Бери новый оборот. Ему представилось, что весь мир перевернулся вверх ногами.
Тем не менее, после обеда он добился-таки пятнадцатиминутного разговора с хозяином дома и использовал это время самым добросовестным образом. После того, как они согласились сойтись для более продолжительной беседы на следующий день, оба почувствовали, что исполнили свой долг. По-видимому, одни и те же мысли занимали их.
- Что вы скажете о леди Генри? - с улыбкой спросил Монтрезор, закурив папироску.
- Она плохо видит, - ответил собеседник, и больше прежнего страдает от ревматизма. В других отношениях я не нашел в ней большой перемены. В общем, она изумительно сохранилась.
- Но что сделалось с ее характером! - рассмеялся Монтрезор. - За последнее время она положительно испытывает наши нервы. И хуже всего то, что большая часть ее раздражения обрушивается на бедную девушку, которая живет с нею, - министр понизил голос, - на это чрезвычайно интересное и привлекательное существо.
Сэр Вильфрид посмотрел через стол. Лорд Лекингтон рассказывал скандальные истории из своей молодости двум чиновникам министерства иностранных дел, сидевшем по обе его стороны. Они смеялись и просили старика продолжать. Очевидно, беззаботная болтовня и веселость лорда были заразительны. Кругом него царило оживление. Он казался баловнем всего собравшегося общества и сознавал это.
- Я вижу, вы очень дружески расположены к мисс Ле-Бретон, - обратился Бери к хозяину дома.
- О! Герцогиня, Делафильд и я изо всех сил старались защитить, ее сохранить мир. Я уверен, что леди Генри излила вам все свои жалобы.
- Увы, да.
- Я знал, что с вами она не промолчит и дня. Она решительно теряет голову из-за мадемуазель Ле-Бретон. И это так жаль!
- Итак, вы думаете, что во всем виновата одна леди Генри?
Министр пожал плечами.
- Во всяком случае, я никогда не видал ничего, что могло бы оправдать леди Генри. Во время знаменитых четвергов мадемуазель Жюли, по-видимому, больше всего думает о леди Генри. Вообще она устает до смерти, чтобы угодить старухе. По временам, видя все это, положительно приходишь в бешенство.
- Итак, в ваших глазах она совершенство? Монтрезор засмеялся, сказав:
- О, что касается этого…
- Леди Генри называет ее интриганкой. Вы не видели с ее стороны следов интриги?
Министр улыбнулся как-то странно.
- В отношении леди Генри - нет. Вообще же мадемуазель Жюли очень хитрая молодая девушка, - его суровое лицо осветилось какой-то тайной.
- Что вы хотите этим сказать?
- Она лучше многих умеет помогать своим друзьям. Я знаю по крайней мере троих людей, которых мадемуазель Ле-Бретон выдвинула в течение последних двух-трех лет. Теперь у нее новый кандидат.
Сэр Вильфрид подвинулся ближе к хозяину дома. Они слегка отвернулись от стола и разговаривали, окруженные клубами сигарного дыма.
- Молодой Уаркуорт? - спросил Бери.
Министр снова улыбнулся и не сразу ответил.
- Она не надоедает мне. Для этого она слишком умна. Но она действует самыми занимательными, непрямыми путями. Я отлично вижу, когда он прикладывает руку к делу. Два или три лица, очень высокопоставленные, бывают у леди Генри. Они друзья Ле-Бретон. О, она добивается всего, чего хочет, - прибавил он небрежно.
- Скажите мне откровенно, думаете ли вы, что она особенно расположена к этому молодому человеку? Монтрезор пожал плечами.
- Не знаю. Вряд ли. Она просто любит чувствовать себя силой, полагаю, в особенности потому, что находится в ненормальном положении. В сущности, она действует очень по-женски, очень мило и вполне безобидно.
- Вы и другие не сердитесь на это?
- На нее - нет, - помолчав, ответил министр. - Она теперь очень занята своей атакой. Против меня выступают три или четыре батареи сразу. Вероятно, она много думает об этом вопросе.
Сэр Вильфрид покраснел. Он вспомнил комедию у дверей леди Генри и вопрос Жюли: Разве он хочет добиться чего-нибудь особенного? Его голос зазвучал довольно сурово.
- Мне кажется, леди Генри могла бы многое сказать в свое оправдание. Очень странно, даже непонятно, как эта молодая девушка сумела в короткое время добиться такого влияния.
- Я понимаю, - проговорил Монтрезор, - что леди Генри трудно смириться с ее могуществом. Без семьи, без родственников…
Он медленно поднял голову и надел очки. Взгляд скользнул по лицу собеседника.
Едва заметным, но многозначительным движением руки сэр Вильфрид указал на лорда Лекингтона. Монтрезор вздрогнул. Глаза обоих устремились через стол, потом встретились.
- Вы знаете? - спросил Монтрезор шепотом.
Сэр Вильфрид кивнул головой. Инстинкт подсказал ему, что Монтрезор завершает ряд людей, посвященных в тайну Жюли.
Когда мужчины вошли в гостиную, которая была почти пуста в ожидании приема у миссис Монтрезор, сэр Вильфрид вступил в разговор с лордом Лекингтоном. Старик говорил хорошо, хотя его речи были пусты и он постоянно возвращался к своим любимым предметам, к личным воспоминаниям и рассказам о своих друзьях. Впрочем, эта его характерная особенность не была неприятна. Вглядываясь в Лекингтона, сэр Вильфрид заметил в нем некоторые новые и жалкие признаки старости. Лекингтон по-прежнему много болтал, но по временам эта болтовня обрывалась и из его груди вырывался меланхолический вздох, похожий на ледяной порыв ветра с неведомого моря.
Когда наполнилась комната, к ним подошел молодой журналист, художественный критик, по-видимому, хорошо знавший лорда Лекингтона и его привычки. Они сейчас же с жаром заговорили о картинах, в особенности о голландской выставке, которую только что видел молодой человек.
- Я видел ее в Брюгге, на обратном пути. Там картины вызывают большее внимание, нежели, прежде. Когда вы были в Брюгге последний раз? - спросил он у Лекингтона.
- Брюгге? - вздрогнув, сказал лорд Лекингтон.
- О, я не был там целых двадцать лет.
И он внезапно сел на стул, взял в руки ножик для бумаг и стал играть им, глядя на ковер. Его нижняя челюсть слегка опустилась. Казалось, между ним и его собеседником повисло облако.
Сэр Вильфрид, недавно слышавший окончание истории леди Розы, читал душу старика. Может быть, перед их очами стоял один и тот же образ - образ леди Розы, умирающей в жалкой комнате близ одного из каналов Брюгге, образ женщины, некогда блиставшей красотой и умом и бывшей любимицей отца, который в силу непонятных причин оставил ее страдать и умирать одну.

Глава V

Когда сэр Вильфрид вышел из дома Монтрезора, стояла чудесная ночь. Струился нежный ветерок. Старик не взял извозчика и пошел пешком. После долгого отсутствия ему так нравились и улица, и грохот омнибусов, и мерцание фонарей, что каждый шаг доставлял удовольствие. На площади Гросвенор он остановился, желая поглубже вдохнуть в себя влажный воздух, полюбоваться блестящими лужами, оставшимися после порывов дневного дождя, и посмотреть на’ легкую завесу тумана, стоявшего на улице Пикадилли.
И существуют на свете глупые люди, которые бранят туман, - с презрением подумал он, всем сердцем, всеми своими чувствами наслаждаясь горячо любимым им Лондоном.
После долгих лет безоблачной жары и сухости он наслаждался сыростью воздуха и туманом.
Не меньшее удовольствие доставляли ему шум и свет. Когда Бери снова двинулся по запруженной толпой улице, в его уме стал вопрос: неужели он действительно вернется в изгнание, - в далекий Тегеран или куда-нибудь в иное место?
- Я заработал множество денег. Почему бы мне не бросить службу, не поселиться в Англии и не жить, наслаждаясь жизнью? Ведь мне остается очень немного лет, - почему бы не провести их здесь, среди своего народа, своего круга?
В Бери говорила усталость английского государственного деятеля, но в нем тотчас пробудился и другой инстинкт - частью физический, частью нравственный, инстинкт, заставляющий деятелей продолжать свое дело. Отойти в сторону от кипучей жизни для людей, вроде Бери, все равно, что призвать к себе смерть, этого тайного преследователя, который недалек от каждого из нас. Нет, нет, продолжать бороться! Мысль о том, что его ожидают новые труды, под чужими небесами, придали особую значимость этой залитой, дождем, этой очаровательной улице Пикадили, и натянули струны его чувств, вызывая их неясные звуки.
- Идете спать, сэр Вильфрид? - послышалось вдруг сзади него, когда он повернул на улицу Сент-Джемс.
- Делафильд! - старик быстро оглянулся. - Откуда вы взялись?
Делафильд объяснил, что он обедал с супругами Кроуборо и теперь направляется в свой клуб, чтобы узнать, как прошли выборы одного его друга.
- О, это может и подождать, - сказал сэр Вильфрид, - пойдемте лучше ко мне на полчаса. Я живу все там же, на улице Дюк.
- Отлично, - согласился молодой человек, как показалось сэру Вильфриду, после короткого колебания.
- Вы часто бываете в городе? - осведомился сэр Вильфрид. - Очевидно, занятия сельским хозяйством не слишком обременительны?
- И в Лондоне у меня есть дело. У нас здесь несколько больших молочных складов, за которыми я смотрю.
В тоне молодого человека замечалась некоторая торопливость. Его спутник улыбнулся.
- И ничто иное не привлекает вас в Лондон, а?
- Ничто. Не скажите ли вы теперь мне, сэр Вильфрид, как поживает Дик Масон?
- Дик Масон? Разве он ваш друг?
- Мы учились с ним вместе в Итонской школе в Оксфорде.
- Да? Я никогда не слыхал, чтобы он упоминал ваше имя.
Молодой человек засмеялся.
- Я не хочу уверять, будто он не может жить без меня. Вы оставили его в Тегеране, за работой?
- Да. К несчастью. Итак, вы очень интересуетесь Масоном?
- Я любил его.
- Гм… Меня же он не слишком интересует. Да и, говоря правду, я не верю, чтобы он интересовал и вас.
И сэр Вильфрид с улыбкой взял своего молодого спутника под руку. Делафильд покраснел.
- Мне кажется, вполне прилично спросить о своем старом товарище?
- Вполне. Но у нас есть гораздо более занимательные темы для беседы.
Делафильд молчал. Светлые усы сэра Вильфрида приблизились к его уху.
- Я разговаривал с мадемуазель Жюли.
- Я так и думал. Надеюсь, это принесло пользу.
- Сомневаюсь. Джекоб, между нами, маленькая герцогиня не выказывает глубокой мудрости!
- Может быть, - неохотно ответил юноша.
- Эвелина знает о своем родстве с мадемуазель Ле-Бретон?
- Конечно, это не такая уж глубокая тайна. Брат леди Розы в свое время женился на тетке Эвелины, на сестре ее матери.
- Да. Герцогиня и мадемуазель Жюли могли бы звать дядей одного и того же человека, но из-за отсутствия известных формальностей дело обстоит иначе. Скажите, кстати, что стало с младшей сестрой леди Розы?
- С леди Бланш? Она была замужем за Джоном Мофеттом и овдовела несколько лет тому назад. Он оставил ей имение в Уестморленде, и она живет там со своею дочерью.
- Встречала ли их когда-нибудь мадемуазель Жюли?
- Нет.
- Она когда-нибудь говорит о них?
- Да, но мы не можем много рассказывать ей о ее родственницах, так как знаем только, что в прошедшем году молодая мисс Мофетт представлялась ко двору, несколько раз появлялась на балах. Однако, ни она, ни ее мать не любят особенно Лондон.
- Леди Бланш Мофетт? Леди Бланш Мофетт… - повторил сэр Вильфрид, остановившись. - Она не была в Индии этой зимой?
- Да. Мне кажется, они отправились туда в ноябре и вернутся домой в апреле.
- Помнится, кто-то говорил мне, что встретил ее дочь в Пешаваре и потом в Симле, - задумчиво сказал сэр Вильфрид. - Теперь я припоминаю. Эта девушка - богатая наследница и прекрасная партия. Мне говорили также, что Уаркуорт ухаживал за нею.
- Уаркуорт? - Джекоб Делафильд остановился на мгновение, и сэр Вильфрид уловил внезапное изменение в его лице. - Ну, это, конечно, просто сплетни, - заявил молодой человек.
- Не думаю, - сухо возразил сэр Делафильд. - Я говорил о капитане с двумя пограничными офицерами, которые ехали со мною из Египта. Они незадолго перед тем были в Пешаваре и показались мне очень хорошими малыми, неспособными болтать без основания, упоминая имена молодых девушек.
Джекоб ничего не ответил. Они вошли в дом на улице Дюк и поднялись по темной лестнице в квартиру сэра Вильфрида.
У него было светло и хорошо. Лакей, старик тех же лет, что и его хозяин, суетился около Бери. Он принес ему домашнее платье, предложил Делафильду сигареты и подал сэру Вильфриду большую чашку чая.
- Я следую примеру мистера Гладстона, - сэр Вильфрид со вздохом опустился в удобное кресло и вытянул стройные, красивые ноги. - Выпив чашку чая, он засыпал сном праведника, даже если бы вокруг него составлялись или падали кабинеты. Таким образом, я стараюсь следовать его примеру.
- Это значит, вы стремитесь подражать его политике?
- Ах! Когда вам захочется болтать, Джекоб, будем, болтать о том, что вам знакомо. Просто-напросто я восхищен здоровьем Гладстона, вот и все. Скажите мне, Джекоб, знаете ли вы что-нибудь об этом Уаркуорте?
- Об Уаркуорте? - Делафильд вынул изо рта сигару, казалось, стараясь подыскать необходимые слова. - Я знаю только то, что известно всем.
- Гм… Сейчас вы с уверенностью говорили, что он не собирается жениться на мисс Мофетт.
- С уверенностью? Я ни в чем не уверен, - медленно произнес молодой человек.
- Мне очень хотелось бы кое-что узнать, - сэр Вильфрид покачивал в обеих руках свою чашку, - а именно: почему мадемуазель Жюли так интересуется этим молодым воином?
Делафильд смотрел в огонь.
- А разве она интересуется им?
- По-видимому, она готова перевернуть небо и землю, чтобы доставить ему то, что он желает. Кстати, знаете ли вы, чего он жаждет?
- Он хочет, насколько я понимаю, получить назначение в Мокемб, - помолчав, ответил Делафильд. - Но многие желают того же.
- Действительно, - сэр Вильфрид задумчиво качнул головой. - Туда направить миссию - и пора. Другие европейские державы давно подумали об этом. Джекоб, ваша мадемуазель тоже немного интриганка.
Делафильд сделал нетерпеливый жест.
- Почему вы говорите это?
- Во всяком случае откровенность и прямота не составляют характерных черт ее натуры. Я расспрашивал ее о капитане. Я видел их в парке вдвоем, и, кажется, они беседовали очень интимно. Итак, когда наш разговор с нею принял дружеский оборот, я немного позондировал почву в этом отношении, желая только хорошенько осветить ее характер, но…
Он погладил свои светлые усы и улыбнулся.
- Что же? - серьезно спросил молодой человек.
- Она играла со мною комедию, Джекоб, но переиграла. Для такой умной девушки она непростительно переиграла!
- Я не понимаю, почему она должна признаваться в своих дружеских чувствах, - с внезапным жаром заметил Делафильд.
- Значит, вы предполагаете, что между ними существует дружба?
Делафильд не ответил, он положил сигару и, опершись руками о колени, пристально смотрел в огонь. Однако, он походил не на мечтателя, а, скорее, на внимательного слушателя.
- Скажите мне, Джекоб, в силу каких чувств молодая девушка может принимать чрезмерное живое участие в судьбе храброго воителя (между нами, я слышал, что она употребляет все усилия, чтобы добыть ему желанное место) и скрывать это?
- Почему нужно, чтобы говорили о ее доброте? - запальчиво ответил молодой человек. - Я нахожу, что она поступила справедливо, парировав ваши вопросы. Одна из ее тайн влияния состоит в том, что она умеет оказывать услуги и скрывать это.
Сэр Вильфрид покачал головой.
- Она переиграла, - повторил он. - А что вы думаете об Уаркуорте, Джекоб?
- Я им не очарован, - неохотно ответил Делафильд, - он не из тех людей, которые мне нравятся.
- Но вы, безусловно, хорошего мнения о мадемуазель Жюли? Я не люблю обсуждать женщин, но, видите ли, вопрос идет о леди Генри и мне нужно во что бы то ни стало исследовать почву.
Сэр Вильфрид посмотрел на своего собеседника и пододвинул ноги поближе к огню. Свет лампы падал на его шелковые ресницы и усы, на его разделенные пробором волосы и бриллиантовое кольцо, сверкавшее на красивой руке. Сидевший рядом с ним молодой человек никак не мог придать себе спокойный вид. Он нервно повернулся и ответил с жаром:
- Я думаю, что она пережила необычайно тяжелые дни, что она не желает ничего неблагоразумного и что, говоря с вами об Уаркуорте, сэр Вильфрид, и не высказавшись откровенно, она поступила правильно. Вероятно, вы заслужили это.
Он гневным движением запрокинул голову. Сэр Вильфрид пожал плечами.
- Уверяю вас, я не сделал ничего неприятного ей, - прошептал он. - Но все равно… Скажите мне лучше, что вы делаете в Эссексе, Джекоб?
Черты лица молодого человека внезапно приняли совершенно новое и гораздо более спокойное выражение. Он откинулся на спинку кресла.
- О, имение герцога очень велико. Дел достаточно!
- Вы живете отдельно?
- Да. В одной из деревень есть маленький домик для управляющего.
- Чем вы развлекаетесь? Там, я думаю, хорошая охота?
- Слишком хорошая. Я не могу охотиться очень долго.
- Ловите рыбу?
- Да, - равнодушно сказал молодой человек, - там прекрасные удочки.
- Занимаетесь ли вы филантропией, Джекоб?
- Я люблю осыпать благами деревню, - смеясь, сказал Делафильд. - Это льстит тщеславию. Благодаря тщеславию, устроилось все, что есть в имении герцога.
- Клубы, общество, трезвости и тому подобные вещи? Но принимаете ли вы действительно участие в народе?
Делафильд колебался.
- Да, пожалуй, - ответил он неохотно. - Ведь там ничем ясным нельзя интересоваться. - Однако, - он вскочил, - я прощусь с вами, потому что завтра должен отправиться в Эссекс. Я уеду с первым же утренним поездом.
- В чем дело?
- О, просто две отвратительные женщины поместили несчастного старика против его желания в больницу рабочего дома. Я узнал об этом только сегодня вечером. Мне нужно ехать и освободить его.
Делафильд осмотрел комнату, отыскивая перчатки и палку.
- Почему же ему нельзя там оставаться?
- Потому что это позор, - коротко ответил Делафильд. - Он старый пахарь и скопил порядочные деньги, которые держал у себя в доме. Недавно какой-то бродяга украл все, что у него было. Он уже много лет жил вместе со своей невесткой и ее дочерью. Пока у него были деньги, которые они надеялись наследовать после смерти старика, обе женщины окружали его самыми нежными заботами. Бедняга чуть не умер от потрясения, и теперь, когда он стал нищим, эти гарпии не желают ходить за ним. На днях он мне сказал, что ему кажется, будто они задумали отправить его в больницу. Я не поверил. Но пока я был в Лондоне, они исполнили задуманное.
- Что же вы сделаете теперь?
- Возьму его оттуда.
- А потом?
Делафильд несколько минут колебался.
- Ну, потом я его привезу к себе, и он будет жить у меня, пока я не найду какую-нибудь порядочную женщину, у которой мог бы поместить его.
Сэр Вильфрид встал.
- Я надеюсь, когда-нибудь побывать у вас. Или, может быть, во всех спальнях вашего дома будут нищие?
Делафильд усмехнулся.
- Вы найдете у меня очень хорошую кухарку и веселенькую усадьбу. Приезжайте. Но я скоро опять увижусь с вами: на будущей неделе мне придется вернуться в Лондон и, очень вероятно, я буду у леди Генри в ее приемный вечер.
- Прекрасно. Я увижу ее в воскресенье и скажу ей об этом. - Вы не будете у нее раньше воскресенья?
Делафильд замолчал. Его светлые голубые глаза с выражением некоторого недовольства смотрели на сэра Вильфрида.
- Раньше невозможно. Мне еще нужно сделать множество официальных визитов. Джекоб, успокойте герцогиню, она может надеяться, что мадемуазель Жюли будет на ее базаре.
- Я скажу ей.
- Скажите мне еще одно: маленькая герцогиня счастлива? - спросил сэр Вильфрид, открывая дверь для своего уходившего гостя. - Когда я уезжал из Англии, она только что вышла замуж.
- О, да, она довольно счастлива, хотя Кроуборо - осёл.
- Почему так?
Делафильд улыбнулся.
- Он - натянутая особа и воображает, что в каждом герцоге есть что-то необычайное. Это делает его несносным.
- Берегитесь, Джекоб. Кто знает, не будете ли вы сами когда-нибудь герцогом.
- Что вы хотите сказать? - молодой человек бросил почти яростный взгляд на своего старого друга.
- Я слышал, что сын Чедлея - жалкое создание, - серьезно объяснил Бери. - Леди Генри не думает, чтобы он остался жив.
- Пустяки! Такие люди всегда живут, - с гневным жаром вскрикнул Делафильд. - А воображение леди Генри - сущая покойницкая. Она думает, что все умерли или умирают, кроме нее самой. В нынешнем году Мервин гораздо сильнее, чем в прошлом. Уж эта леди Генри! - голос молодого человека прервался от гнева.
- Ну, ну, - улыбнулся сэр Вильфрид, - человек, ставший герцогом против своей воли. Спокойной ночи, Джекоб. Желаю счастья вашему старому нищему.
Но Делафильд снова остановился на лестнице.
- Вот что, - нерешительно произнес он, - вы скоро поговорите с леди Генри?
- Скоро, скоро. В воскресенье, честное слово. О, я надеюсь, мы устроим дело.
Делафильд сбежал с лестницы, а сэр Вильфрид вернулся в свою теплую комнату и стал пить чай.
В чем дело: влюблен Джекоб в нее и только колеблется из-за общественных предрассудков или ревнует ее к Уаркуорту? Или же она оттолкнула его и оба скрывают это? Вряд ли ввиду его будущности. Она должна желать упрочить свое положение. А может быть, он даже не влюблен в нее?
Бой часов, возвещавших полночь, прервал размышления дипломата и не дал ему найти ответы на них. Одно казалось вполне ясным, а именно: с тех пор, как Делафильд покинул Оксфорд, а Бери уехал в Персию, молодой человек вырос в умственном и в нравственном отношениях. Сэр Вильфрид был близким другом его покойного отца, лорда Губерта, и очень хорошо относился к его добродушной матери. Она еще была жива и жила в Лондоне со своей дочерью. Он непременно навестит их.
Сэр Вильфрид питал особенную слабость к Джекобу в то время, когда тот блистал в Итоне. Однако, после поступления юноши в Оксфордский университет любимец Бери, казалось, сильно испортился. Он стал тяжелым, апатичным, умышленно циничным молодым человеком, и в нем начало проявляться равнодушие его матери, но без ее доброты. Он был слишком ленив, чтобы участвовать в партиях крикета, слишком ленив, чтобы усердно работать. Правда, его всегда окружали друзья, но большей части из них он казался загадкой, себе же самому, очевидно, был в тягость.
И вот из этого стоячего болота вынырнул человек, в натуре которого сэр Вильфрид, хорошо знавший его род, начал подмечать задатки разнообразных энергий, унаследованных им от своих предков, задатки еще бесформенные, но стремившиеся воплотиться в нечто определенно.
Когда я сказал ему, что он может стать герцогом, он посмотрел на меня так, как иногда смотрел его отец.
Его отец… Губерт Делафильд был упрямым, смелым, героическим человеком, который нашел смерть в богатой лососями реке, стараясь схватить сорвавшуюся рыбу. Его сильно ненавидели и сильно любили. Он был способен на самые противоречивые поступки. Женился из-за денег и часто хвастался этим. А между тем был готов без раздумья отдать последний фартинг, если у него просили денег и просьба затрагивала его чувство. Он имел блестящие способности, однако, не такие, какими обладал его старый отец, герцог.
Губерт Делафильд, насколько я помню никогда не был счастлив, - думал Бери, сидя против камина, - и, по-видимому, то же ожидает его сына. Эта девушка с улицы Брютон не подходит ему. Для него нужна жена нежная и спокойная. Впрочем, не знаю. Делафильды никогда ничем не бывают довольны и склонны любить человека, восстающего против них. Для их зубов нужно нечто жесткое. До чего старый герцог обожал свою капризную, своенравную жену.
Только в воскресенье под вечер сэр Вильфрид мог появиться в гостиной леди Генри. Войдя в квартиру старухи, он увидел множество народа.
Леди Генри встретила его резким замечанием: Наконец!, и он покорно выслушал его. Однако, Бери никоим образом не пришел слишком поздно. В последний раз, говоря с леди Генри, сэр Вильфрид просил ее позволить ему подумать и понаблюдать и только после этого высказаться окончательно.
- Дайте мне хоть немного освоиться с положением вещей, - сказал он ей тогда, - и, ради Бога, не будем слишком трагически относиться к делу.
С первого взгляда Бери не мог определить, была ли леди Генри в трагическом настроении, или нет. На этот раз она не сидела во второй гостиной. Ее кресло стояло в большой комнате, и она служила центром оживленной группы посетителей, которые рассуждали о парламентских событиях с легким и едким юмором людей, хорошо знакомых с общественными делами и деятелями. Он заметил, что в этот день ее здоровье было лучше. Во всяком случае, она чувствовала себя свободнее и больше наслаждалась обществом, чем в тот вечер, когда он увидел ее в первый раз после долгой разлуки. Характерные черты, которыми она отличалась в обществе, выказывались в полной мере, а именно: резкая и беззаботная свобода, делавшая ее добрым товарищем и собеседником мужчин (смелым и остроумным), смешанная с капризными выходками, придававшими ей женственность.
В комнате было мало других женщин. Леди Генри не любила, чтобы у нее по воскресеньям бывали дамы, и не скрывала этого. Но мадемуазель Жюли сидела у чайного стола, а рядом с нею старый седовласый генерал, в котором сэр Вильфрид узнал человека, недавно получившего очень высокое место в военном министерстве. Чай был уже налит, и мадемуазель Ле-Бретон показывала своему собеседнику альбом с фотографиями.
- Я опоздал и мне не дадут чая? - спросил сэр Вильфрид после того, как Жюли приветливо поздоровалась с ним. - А что это за картинки?
- Это фотографии, капитан Уаркуорт привез их, чтобы показать леди Генри, - пояснила Ле-Бретон.
- Арена его деяний, - заметил сэр Вильфрид, взглянув на фотографии. - Насколько я помню, молодой человек отличился во время последней экспедиции.
- О, да! - с жаром сказал генерал Ма-Джиль. - Он продемонстрировал незаурядный ум, и ему благоприятствовала удача.
- Я слышал, большая удача, - подтвердил сер Вильфрид, взяв в руки блюдечко с куском кекса. - Я думаю, он получит повышение или что-то в этом роде?
- Трудно сказать. Но хорошие всегда нужны, - улыбнулся генерал.
- Я от кого-то вчера слышал его имя в связи с мокембской миссией, - заметил сэр Вильфрид, казалось, очень занятый своим кексом.
- О, это еще далеко не решено, - суховато произнес генерал, - торопиться нечего. Правительство должно послать туда самого лучшего человека, которого оно найдет.
- Без сомнения, - сказал сэр Вильфрид.
Его занимало то, что мадемуазель Жюли перестала быть бледной. Когда генерал заговорил, яркий румянец залил ее щеки. Сэру Вильфриду даже показалось, что она отвернулась и наклонилась над фотографиями только для того, чтобы скрыть эту внезапно появившуюся краску.
Генерал встал; у него была поджарая фигура военного. Его седые волосы спускались на лоб, и на скулах горели красные пятна. Насколько он горячо, весело, и, по видимому, откровенно разговаривал с мадемуазель Ле-Бретон во время осмотра фотографий, настолько теперь его лицо омрачилось.
Во всем его существе появилась натянутая сухость - он сделался сановником и великим человеком.
- До свидания, сэр Вильфрид, мне пора домой.
- Как поживают ваши сыновья? - поинтересовался сэр Вильфрид, когда Мак-Джиль встал.
- Старший в Канаде со своим полком.
- А второй?
- Священник.
- И переутомляется в восточной части Лондона, как все теперешние молодые пасторы.
- Да, так и было, но теперь, к счастью, ему предложили место в деревне, и мы с женой убедили его согласиться.
- Жизнь в деревне… Где же именно?
- В одном из Шорпшайрских имений герцога Кроуборо, - сказал генерал после минутного колебания.
Ле-Бретон прятала фотографии в один из ящиков далекого бюро.
- А в имении Кроуборо? Ну, надеюсь, там можно будет жить.
- Да, и даже недурно, - с улыбкой сказал генерал. - Это было для нас большим успокоением. У него появились симптомы грудной болезни. Моя жена была в отчаянии. Герцогиня выказала большую доброту, она приняла участие в моем мальчике. А…
- А чего хочет женщина, того она и добивается. Ну, я надеюсь, ему понравится сельская жизнь. До свидания, генерал. Могу я застать вас утром в министерстве?
- Конечно!
Старый воин, загорелое лицо которого приняло необычайно мягкое выражение, когда он заговорил о сыне, простился.
Сэр Вильфрид задумчиво следил за грациозной фигурой Ле-Бертон, которая, закрыв бюро, снова подходила к нему.
- Вы знаете сыновей генерала? - спросил он ее, когда она подала ему еще чашку чая.
- Я видела младшего.
Жюли подняла на Бери свои прекрасные глаза. Сэру Вильфриду показалось, что в них мелькнуло выражение недоверия, нервного страха, выражение существа, которое готово было бороться с ним. Но она владела собой.
- Кажется, леди Генри сегодня в лучшем настроении? - наклонился он к девушке.
Она ничего не ответила и опустила глаза, потом снова подняла ресницы и тихонько покачала головой, не произнося ни слова. При виде ее печального взгляда сердце его на мгновение замерло.
- Что, так же дурно, как всегда? - спросил он шепотом.
- Да, дурно. Я старалась успокоить ее. Я сказала ей о базаре, она ответила, что не пустит меня. Я не стала спорить с нею, но вчера герцогиня… Тише!
- Мадемуазель!
Голос леди Генри пронесся по комнате повелительно и властно.
- Что вам угодно, леди Генри? - Ле-Бретон стояла в ожидании.
- Пожалуйста, найдите мне тот номер журнала, который пришел вчера. Я вам докажу это через две минуты, - сказала она с торжественным видом, повернувшись к Монтрезору, сидевшему справа от нее.
- В чем дело? - спросил сэр Вильфрид, подходя к группе, окружающей леди Генри, и следя взглядом за Жюли, которая направилась в соседнюю комнату.
- Пустяки, - спокойно сказал Монтрезор. - Леди Генри кажется, что она поймала меня на крупной ошибке относительно Фавра и Версальских дел. Может быть, она права. Я самый невежественный из смертных.
- Что же тогда мы-то, остальные? - улыбнулся сэр Вильфрид, опускаясь на стул рядом с креслом хозяйки дома.
Монтрезор, который обладал самыми разными глубокими познаниями, засмеялся и поправил очки. Такие битвы между ним и леди Генри относительно хронологии или различных исторических подробностей происходили очень часто. Леди Генри редко выходила победительницей. Но на этот раз она была вполне уверена в себе и сидела, с нетерпением морща брови, в ожидании журнала, который все не являлся.
Мадемуазель Ле-Бретон вернулась из второй гостиной с пустыми руками, вышла из другой комнаты и снова пришла опять-таки без журнала.
- У нас все теряется, - сердито сказала леди Генри, - ни в чем нет порядка.
Жюли ничего не ответила и пошла прочь от группы леди Генри, но Монтрезор вскочил с места и предложил ей свой стул.
- Я хотел бы, чтобы вы стали моим секретарем, мадемуазель, - любезно предложил он. - Я до сих пор не слышал, чтобы леди Генри просила вас дать ей что-нибудь и не получала требуемого.
Старуха вспыхнула и, повернувшись к Бери, затронула какую-то новую тему. Жюли спокойно отказалась от предложенного ей стула. Она шла к оттоманке в глубине комнаты, когда дверь распахнулась и лакей доложил:
- Капитан Уаркуорт.

Глава VI

Все глаза устремились на нового гостя, который подошел к группе, окружавшей леди Генри. Монтрезор надел очки и некоторое время внимательно и пытливо рассматривал капитана. В это время резкое лицо министра приняло боевое выражение, хорошо знакомое его подчиненным в палате общин. Веселый болтун, только что занимавший общество, исчез, и прежде, чем он снова появился, в Монтрезоре на мгновение воскрес государственный человек.
Вильфрид же был поражен красотой молодого человека.
Молодой Гарри с поднятым забралом, - подумал он, против воли любуясь им.
Высокий статный офицер, поздоровавшись с леди Генри и бросив несколько шутливых слов направо и налево, сел подле хозяйки дома в центре кружка.
- Вы пришли за вашими письмами? - леди Генри бросила на него мрачно-благосклонный взгляд.
- Мне кажется, я пришел сюда ради общения, - со смехом ответил Уаркуорт, сперва взглянув на хозяйку дома, потом на остальных.
- Ну, так я боюсь, вы не получите желаемого, - сказал леди Генри, откидываясь на спинку кресла. - Мистер Монтрезор только и делает, что ссорится со мной и противоречит во всем.
Монтрезор вскинул руки.
- Если бы я был Эзопом, - с хитрой усмешкой сказал он, - я прибавил бы несколько слов к его известной басне. Заметьте, прошу: даже растерзанный ягненок остается предметом клеветы со стороны волка. Да, да! Мадемуазель, придите и утешьте меня. Скажите, какие новые безумства затевает герцогиня?
Он сильно отодвинул назад свой стул, так что очутился на одной линии с тем диваном, на котором сидела Жюли, и стал весело болтать с нею. Сэр Вильфрид, Уаркуорт и еще несколько обычных здесь посетителей старались занять хозяйку дома. Но это было нелегко. Ее лоб морщился. Она, видимо, принуждала себя говорить. Сэр Вильфрид понял, что старуха силилась следить за разговором, который шел в другом конце комнаты. Она не могла не видеть, не слышать того, что происходило там, но ревнивое чувство мучило ее. Монтрезор же, очевидно, не без злого умысла, ухаживал за Жюли. В этот день леди Генри была чересчур придирчива, даже для своих старейших друзей она перешла границы, и, возможно, ему хотелось немного обуздать ее.
Между тем Жюли, после первых минут сдержанности и уныния, развлекалась и веселилась. Она следовала влечению своих инстинктов. Монтрезор вскоре почувствовал, что поток разговора уносит его то в одну, то в другую сторону. Жюли направляла беседу, куда угодно, и только для того, чтобы генерал мог выглядеть в самом блестящем, самом выгодном для себя свете. Знаменитый министр приехал к леди Генри, как он приезжал к ней в течение многих лет. Однако, все его внимание было устремлено теперь не на нее, а на ее компаньонку, доставившую ему очень приятные минуты, которые были способны снова привлечь его в этот дом. Без сомнения, леди Генри совершила большую оплошность, но Вильфрид Бери, с тревогой подмечавший глухую бурю, кипевшую в груди старухи, чувствовал всю трагичность этого медленного развенчивания и снова был готов скорее пожалеть старую женщину, чем с восхищением преклониться перед ее юной соперницей. Наконец, леди Генри не выдержала.
- Мадемуазель, будьте так добры, верните капитану Уаркуорту письма его отца, - неожиданно сказала она самым холодным тоном как раз в то мгновение, когда Монтрезор понизил голос. Откинув голову и положив ногу на ногу, он собирался рассказать на ухо девушке историю своего назначения, состоявшегося три года тому назад. Жюли сейчас же встала. Она направилась к столу, стоящему в дальнем углу залы, и капитан Уаркуорт последовал за нею. Монтрезор, может быть, чувствовавший некоторое раскаяние, вернулся к леди Генри, и хотя она встретила его очень холодно, присоединился к ее кружку.
Этот кружок увеличился, так как в гостиной появились Мередит и еще несколько политиков. С усилием, заметным для Бери, старуха постаралась поддержать интересный разговор, и ей это удалось.
Вдруг, когда Бери только что окончил подробный анализ общественного и личного характера шаха, когда одобрительный смех его слушателей сказал ему, что его эпиграммы имели большой успех, он случайно поднял глаза и устремил их в ту сторону, где сидела Жюли.
Смех замер на его губах. Подобно ледяной волне на него нахлынуло трагическое впечатление и потрясло его. Он отвернулся, стыдя себя за то, что видел. Постарался погрузиться в разговор и смех, вызванные его замечаниями, Что видел он? Только женское лицо. Молодой капитан стоял подле дивана, на котором сидела Жюли. Он заложил руки в карманы и наклонил голову. Они разговаривали с большим жаром, забывая об остальных и забытые остальными. Во всем его существе сказывалось смущение. Очевидно, он говорил, подыскивая слова. Его глаза были опущены. Жюли, наоборот, смотрела на него, вкладывая в этот взгляд всю душу, всю свою горячую, несчастную душу и забывая, что существует на свете что-нибудь еще.
Боже милостивый, она влюблена в него, - мелькнуло в голове сэра Вильфрида, - бедняжка!
Бери остался у леди Генри дольше всех. К семи часам гости ушли, Ле-Бретон исчезла. Он и леди Генри очутились с глазу на глаз.
- Закройте двери, - уничтожающим голосом сказала она, когда последние гости ушли. - Мне нужно сказать вам кое-что наедине.
Ну-с, мне известно, что вы провожали эту девушку, от Кроуборо.
Леди Генри пристально посмотрела на него. Трудно было передать звук ее голоса. Она с раздражением оправляла складки своего плотного шелкового платья, точно выражая этим бурные чувства, кипевшие в ней, и словно желая разорвать ткань.
Сэр Вильфрид сидел рядом с нею, положив ногу за ногу. Это было затишье перед бурей.
- Мне грустно, что вы сердитесь, - спокойно сказал он, помолчав немного. Да, я говорил с нею. Она хорошо отнеслась ко мне. Из ее слов я понял многое. Она сама признает, что не всегда поступала, как следовало бы, и ей искренне хотелось бы переменить свои отношения с вами.
Скажите, она не сделала никаких шагов для этого?
Леди Генри презрительно махнула рукой.
- Она созналась мне, что посвящала базару Эвелины Кроуборо большую часть того времени, за которое получает от меня деньги, и спросила меня, что ей делать. Понятно, я объявила ей, что не допущу впредь ничего подобного.
- И вы рассердились, а не отнеслись с уважением к ее искренней исповеди, - заметил сэр Вильфрид, пожимая плечами.
- Да, - ответила Генри. - Видите ли, я поняла, что она действовала не по собственному побуждению, и что вы принудили ее сделать мне это признание.
- Чего же иного вы могли ожидать от меня? - воскликнул сэр Вильфрид. - Оказывается, я совершенно без толку потратил время!
- О, нет. Вы были очень добры и могли бы сделать много хорошего. Я уже начинала иначе смотреть на себя, но на сцену явилась герцогиня…
- Какая дурочка, - прошептал сэр Вильфрид.
- Конечно, она явилась, чтобы просить и протестовать, потом глупо предложила ухаживать за мной, если только я позволю ее Жюли участвовать в этом нелепом базаре. Я снова насторожилась и высказала ей несколько истин. Сказала также, что она поставила Жюли в совершенно фальшивое положение. Она разозлилась и наговорила много несообразностей относительно Жюли, которые, между прочим, показали мне, что мадемуазель Ле-Бретон нарушила наш торжественный договор и рассказала Эвелине и Джекобу Делафильду свою семейную историю. Этого одного было бы достаточно, чтобы я отказала ей.
- О, да, - прошептал сэр Вильфрид, - если вы желаете расстаться с нею.
- Скоро так и будет, - резко заметила леди Генри. - Вообразите себе, пожалуйста, в какие затруднения поставят меня эти разоблачения, если они пойдут дальше. А кто знает, сумеют ли молчать Эвелина и Джекоб. Пожалуй, когда-нибудь старый лорд Лекингтон, который поступал со своей дочерью, как грубое животное и в то же время всегда был позором с головы до ног, явится ко мне и потребует свою внучку, рассказывающую обо мне небылицы и, может быть, уверяющую, что я чуть не бью ее! Кто знает, какие произойдут нелепые осложнения, если только станет известно, что она дочь леди Розы?
Я могу назвать с полдюжины людей, которые бывают у меня постоянно и сочтут себя оскорбленными, когда узнают все, что известно вам и мне.
- Оскорбленными? Из-за того, что ее мать…
- Из-за того, что ее мать нарушила седьмую заповедь? О, нет, нет. Мне кажется, в настоящее время это не особенно занимает людей. Они будут оскорблены тем, что им ничего не говорили. Дело в тщеславии, а не в нравственности.
- Насколько мне известно, - задумчиво сказал сэр Вильфрид, - только герцогиня, Делафильд, Монтрезор и я посвящены в тайну.
- Монтрезор! - воскликнула старуха вне себя. - Монтрезор! Это для меня ново. Она должна уйти сейчас же, сию минуту! - леди Генри дышала с трудом.
- Погодите немного. Вы говорили когда-нибудь с Делафильдом?
- Нет, Эвелина постоянно всюду примешивает его: Джекоб то, Джекоб се. Он живет у нее в кармане, и они все трое с утра до ночи интриговали против меня. Откуда у Жюли берется время, я и представить себе не могу. Мне казалось, я поручаю ей достаточно много дел.
Сэр Вильфрид смотрел на свою рассерженную собеседницу и молчал.
- Итак, вы не знаете, что думает Джекоб?
- Зачем мне знать это? - презрительно спросила леди Генри. - Джекоб - мальчик, которого я посылала в Итон и в Оксфорд, когда его отец не был в состоянии платить за него, Какое же мне дело до того, что он думает.
Женщины странные существа, - подумал Бери. - Мужчина не сказал бы ничего подобного, - и он прибавил вслух:
- Я думал, вы боитесь, что он женится на ней.
- О, пусть он перережет себе горло, если ему угодно, - проговорила леди Генри с непоследовательностью гнева. - Мне-то что за дело!
- Скажите мне - осторожно начал Бери, - у вас не было иных подозрений?
- Что вы хотите сказать?
- Я слышал, что мадемуазель Ле-Бретон очень заботится об успехе молодого офицера, который только что был у вас. Я говорю о капитане Уаркуорте.
Леди Генри засмеялась с раздражением.
- Она всегда желает покровительствовать кому-нибудь, влиять на кого-нибудь. Это в ее характере. Она прирожденная интриганка. Если бы вы знали ее так же хорошо, как я, вы не стали бы так много думать об этом. О, нет, нет, успокойтесь! Она желает быть женою Джекоба и, очень может быть, добьется этого. В состоянии ли ей помешать старая слепая женщина?
- А если она сделается женой Джекоба, женой главы семьи, вы будете продолжать ссориться с нею?
- Да, буду, - и леди Генри поднялась в своем кресле, походя на бледное и трепетное изображение войны. - Да, буду, сделается ли она герцогиней, или нет - все равно! Видели ли вы, как дерзко она держалась сегодня, как она захватывала моих гостей, как она подстрекала Монтрезора забываться и выказывать мне пренебрежение в моей же собственной гостиной?
- Нет, вы несправедливы, - возразил сэр Вильфрид, - ласково дотрагиваясь до ее руки. - В этом она неповинна.
- Ле-Бретон виновата в том, что она своей манерой держаться заставляет сравнивать меня с нею, меня с нею; что она выдвигается тогда, когда это недопустимо ввиду ее рождения; что она выставляет меня в отвратительном свете перед моими старыми друзьями. Нет, Вильфрид, ваше первое впечатление не обмануло вас. Я должна во что бы то ни стало расстаться с нею или все это сломит меня нравственно и физически. Так сердиться и волноваться в мои годы все равно, что укорачивать жизнь. Вы знаете это.
- А вы не можете укрощать себя? - спросил он с тонкой усмешкой.
- Нет, не могу. Она действует мне на нервы, и я не ответственна за дальнейшее.
- Но, - медленно произнес Бери, - я надеюсь, вы понимаете, что повлечет за собой ваша разлука с нею?
- Конечно, я знаю, что у нее множество друзей, - ответила старуха вызывающим тоном, но ее старые руки задрожали.
- К несчастью, они были и остались также вашими друзьями. По крайней мере, не ссорьтесь со всеми, симпатизирующими ей. Пусть они смотрят на дело, как им угодно. Игнорируйте их взгляд, будьте настолько великодушны, насколько вы можете быть.
- Напротив, - проговорила она, бледнея до самых губ, - тот, кто пойдет за нею - бросит меня.
Они должны выбрать раз и навсегда.
- Мой дорогой друг, послушайте меня.
И, придвинув стул близко к ее креслу, сэр Вильфрид долго убеждал и уговаривал свою старую приятельницу. Наконец, взрыв гнева несколько поулегся в ней, и она до известной степени устыдилась своего поведения, и, как показалось дипломату, даже готова была расплакаться.
Когда я уйду, она подумает обо всем, что я ей говорил, - решил он и встал, чтобы проститься. Измученное лицо старухи привело его в отчаяние, и, несмотря на все ее неблагоразумие, ему стало глубоко жаль свою приятельницу. Его старость тайно протягивала руку ее старости, точно заключая с ней союз против мятежной и готовой на завоевания юности.
Может быть, сознание его настроения, наконец, успокоило ее.
- Хорошо, я опять постараюсь молчать, - мрачно согласилась она, - но поймите, она не должна быть на этом базаре.
- Очень, поверьте, очень жаль, - простодушно вымолвил сэр Вильфрид. - Ничто не может поставить вас в лучшее положение, нежели свобода, предоставленная ей.
- Не могу, - сказала она. - А теперь прощайте, Вильфрид. Вы добрый человек, и если я снова буду в силах следовать вашим советам, я последую им.
Некоторое время леди Генри сидела одна в ярко освещенной гостиной. Слепота мешала ей читать, писать или шить, и теперь, когда после вспышки гнева, она почувствовала Себя очень утомленной и старой…
Наконец дверь отворилась, и Жюли подошла к ней легкими шагами.
- Не почитать ли вам? - мягко спросила она.
Леди Генри холодно приказала своей компаньонке взять номер Наблюдателя и подать ей вязанье.
Едва старуха начала вязать, как ее чувствительные пальцы ощутили что-то непривычное.
- Это не та шерсть, которую я приказала купить, сказала она, осторожно ощупывая шерстинки.
- Помните, я поручила вам купить шерсть? Что вам сказали у Уинтона?
Жюли опустила голову и с тревогой посмотрела на клубок.
- Да, помню, - пролепетала она.
- Ну, что же вам сказали?
- Кажется, что у них вышел весь запас прежней шерсти.
Что-то странное в тоне молодой девушки поразило слух леди Генри. Она подняла на нее подозрительный взгляд.
- Или вы совсем не были в магазине Уинтона?
- Мне так жаль… Горничная герцогини шла туда за покупками, - ответила Жюли, - я поручила ей купить шерсть для вас. И мне казалось, что я очень обстоятельно передала ей ваши приказания.
- Гм, - произнесла леди Генри, - вы не были в магазине Уинтона. Нельзя ли узнать, побывали вы у Шоу или у Битсона, или в других лавках, в которые я просила вас сходить? - ее голос резал, как нож.
Жюли колебалась, ее лицо страшно побледнело, но внезапно она совершенно успокоилась.
- Нет, - твердо ответила она, - я хотела исполнить все, что вы поручили мне, но Эвелина уговорила меня посидеть с нею, и ее горничная пошла в лавки.
Леди Генри побагровела.
- Итак, мадемуазель, вы без моего ведома провели два часа времени, принадлежащего мне, в Кроуборо-Гоуз? Не могу ли я узнать, что вы там делали?
- Я помогала герцогине обдумывать план ее базара.
- Вот-как! А там был еще кто-нибудь? Ответьте мне, мадемуазель!
Жюли снова заколебалась и заговорила сдержанным тоном:
- Да, там был мистер Делафильд.
- Так я и думала. Только уверяю вас, мадемуазель, - леди Генри встала, опираясь на палку, и вряд ли когда-нибудь старческое лицо имело такое страшное, такое угрожающее выражение, - какие бы честолюбивые мечты не питали, Джекоб Делафильд далеко не такой простак, каким вы его считаете. Я знаю его лучше, чем вы. Он будет долго думать, прежде чем решится назвать женой девушку в вашем положении и с вашей историей.
Жюли Ле-Бретон тоже встала.
- Боюсь, леди Генри, что и в этом случае вы глубоко заблуждаетесь, - спокойно сказала она, хотя ее тонкие руки, лежавшие на черном платье, вздрагивали. - Я не выйду замуж за мистера Делафильда, но только потому, что я отказала ему, отказала дважды.
Пораженная леди Генри опустилась в кресло.
- Вы отказали ему?
- Однажды месяц тому назад и раз в прошлом году. С моей стороны ужасно говорить об этом, но вы принудили меня. - Жюли опиралась о спинку французского стула, чтобы удержаться на ногах. Волнение заставило ее побледнеть не меньше старухи, но в красивом лице девушки и во всей ее тонкой фигуре сказывались такая гордая воля, такое глубокое чувство собственного достоинства, что леди Генри невольно вздрогнула.
- Почему вы отказали ему?
Жюли пожала плечами.
- Это, мне кажется, мое дело. Но если бы я любила его, я не стала бы считаться с вашими соображениями, леди Генри.
- Это откровенно, - одобрила старуха. - Ваши последние слова нравятся мне больше, чем всё, что вы говорили до сих пор. А вы знаете, что он может наследовать герцогский титул?
- Я несколько раз слыхала, что вы говорили об этом, - холодно ответила Жюли.
Леди Генри долго и проницательно смотрела на нее. Многое из сказанного Вильфридом Бери вспомнилось ей теперь. Она подумала о капитане Уаркуорте и вдруг протянула руку Ле-Бретон.
- Вряд ли вы захотите взять ее, мадемуазель. Мне кажется, я оскорбляла вас, но вы страшно хитрили со мною. Во многих отношениях мы квиты. Однако, сознаюсь, я восхищена вами. Как бы то ни было, я протягиваю вам руку и прошу у вас прощения за мои последние замечания. Не зароем ли мы секиры и не постараемся ли продолжать жить вместе?
Жюли Ле-Бретон медленно повернулась к ней и взяла протянутую руку, но без благоговения.
- Я сержусь на вас, - сказала она дрожащим голосом, - сама не зная, зачем. И часто огорчаю вас.
Леди Генри вздохнула.
- О, не будем говорить об этом! - заметила она, когда их руки разъединились. - Но мы постараемся поладить. И, мадемуазель, я буду в восторге, если вы примете участие в базаре герцогини.
Жюли покачала головой.
- Я не знаю, буду ли я для этого в подходящем настроении, - печально произнесла она, и, посмотрев на леди Генри, сидевшую молча, подошла к ней и прибавила: - Вы, кажется, очень устали?
Не послать ли к вам вашу горничную?
Печаль молодой девушки и звук ее голоса странным образом очаровали леди Генри. На мгновение компаньонка показалась старухе лицом из драмы или романа, но она скоро освободилась от чар.
- Пожалуйста, пошлите. Еще один такой день - и я отправлюсь в могилу.

Глава VII

Жюли Ле-Бретон сидела одна в своей собственной маленькой гостиной. Это было в первый вторник после ее воскресной сцены с леди Генри. Молодая девушка занималась хозяйственными делами. Маленькая корзина, только что присланная из сюрейских садов леди Генри, стояла открытая, но не распакованная на столе вместе с различными пустыми цветочными вазами. Жюли составляла список запасов на будущий месяц. Главный повар только что ушел из комнаты Жюли, доложив ей о необходимости вылудить часть медной посуды леди Генри.

Комната была проста и пуста. Когда-то она служила учебным классом для нескольких поколений Делафильдов. Для наблюдательного взгляда в ней было много предметов, проливавших свет на характер и историю ее теперешней хозяйки. На маленькой полке возле камина стояли переплетенные во французские переплеты тома классиков: Расина, Шатобриана, которых Жюли изучала во время своей жизни в монастыре. Тут же виднелись книги другого рода: сочинения Жорж Санд, Виктора Гюго, Альфреда де Мюссе, Мадзини, а также произведения русских поэтов и романистов, польских националистов и ирландских инсургентов, книги, бывшие любимым чтением леди Розы и ее возлюбленного. Всего насчитывалось не более ста томов, но для Жюли Ле-Бретон они служили мостом, по которому ее память и мечтательная натура в любое мгновение переносили ее ко времени ее жизни с родителями. При виде этих книг перед нею воскресали странные существа, видимо спокойные и страстные в своих верованиях, своевольные и вместе с тем терпеливые в жизни, создания, обловившей направление ее мыслей.
В этой маленькой комнате не было видно их портретов, но на боковом столике стоял небольшой резной триптих. Его открытые крылья заключали в себе фотографии одной из лучших картин Мемлинга в Брюгге. Центральную ее часть скрывали две резные легкие створки, запертые на ключ. Любопытная горничная, убиравшая комнату, однажды постаралась открыть их, но напрасно.
На подставке близ камина лежали желтые томики французского издания: Вспоминание, рассказ Бурже и т. д., подле них - Народное направление Генриха Мэна и новый блестящий Очерк об английской политики в Египте. На заглавных листках двух последних сочинений было написано: Ричард Ж. - Монтрезор. Невдалеке виднелся новейший номер газеты Мередита и Записки о Мокембе французского путешественника. Страницы записок были заложены ножиком для бумаг, а на серой обертке этой книги стояли две маленькие буквы: Г и У.
Жюли составила список и вздохнула с облегчением; потом она написала с полдюжины деловых записок и приготовила несколько чеков для леди Генри. Когда это было закончено, собаки, лежавшие на ковре подле камина, наблюдая за каждым ее движением, стали прыгать вокруг нее.
Жюли засмеялась, глядя на них.
- Дождь идет, - сказала она, указывая на окно, - дождь идет! Значит, вы или совсем не пойдете гулять, или пойдете с Джоном.
Джона, второго лакея, собаки ненавидели. Они, огорченные, вернулись на ковер и стали ожидать, не смилуется ли над ними провидение. Жюли взяла лист иностранной бумаги, покрытый частым почерком и лежавший на столе, и перечитала его. Письмо пришло сегодня утром. Его прислал из Египта один английский дипломат, человек, на которого в это мгновение смотрели глаза всей Европы. Одно то, что писал женщине о таких вещах, составляло комплимент. Кроме того, он выражался так свободно, так откровенно! Жюли слегка вспыхнула, читая излияния дипломата. Но когда она дошла до конца, то отложила листок с недовольным взглядом.
Жаль, что он написал не леди Генри, - подумала она. - Вот уже несколько недель она не получала от него ни строчки. Я не удивлюсь, если она заподозрит что-нибудь. Если кто-нибудь заговорит о Египте, я не посмею открыть рот, боясь показать, что компаньонка леди Генри обладает слишком верными сведениями по этому вопросу, к тому же полученными из первых рук.
Она улыбнулась, пожала плечами спрятала послание дипломата в один из ящиков письменного стола. Под этим письмом лежал конверт. Жюли, оглянувшись, вынула из него фотографию. На свет появилась седеющая голова и прикрытые очками глаза д-ра Мередита. Выражение лица Жюли смягчилось. Ее брови слегка приподнялись. Потом она слегка покачала головой, точно желая что-то сказать, что если что-нибудь идет нехорошо, - это, право, не ее вина. Она невольно взглянула на последние слова письма Мередита:
Итак, помните, если вам понадобится, я дам вам работу, работу за деньги. Охотнее я предложил бы свою жизнь и все, что я имею, но это вам не нужно. Пусть так и будет. Однако если вы не позволите мне, когда настанет время, послужить вам тем способом, о котором я высказал в моем письме, вы поступив поистине неласково и, я даже решаюсь сказать, выкажете неблагодарность.
Всегда Ваш Ф. М.

Жюли тотчас спрятала записку Мередита, но ее рука долго держала третье письмо. Это письмо Жюли уже прочла три раза и знала его наизусть. Поэтому она не развернула листка, а вместе с конвертом прижала его к губам. Ее глаза, медленно наполнявшиеся слезами, ничего не видя, обратились в сторону улицы. В лице и в глазах девушки появилось то же выражение, которое подметил Вильфрид Бери: выражение глухого страдания женщины, жестоко терзаемой не столько внешним миром, сколько какой-то ужасной внутренней силой.
В это же самое мгновение на улице послышался обычный стук почтальона. Жюли Ле-Бретон вздрогнула, потому что никто из тех, чья жизнь зависит от ежедневных писем, не в состоянии без внутреннего содрогания слышать эти простые звуки. Она грустно улыбнулась.
- На сегодня я лишена моей радости, - и она отвернулась от окна, не выпуская из рук письма.
Девушка не спрятала его вместе с двумя другими. Она подошла к маленькому резному триптиху и, прислушивавшись к звукам в доме, открыла запертые дверцы золотым ключом, который висел на ее часовой цепочке и прятался за корсажем платья. Дверцы растворились.
Внутри на фоне из темного бархата висели две миниатюры в легкой золотой оправе, соединенные грациозным завитком. Это были маленькие портреты прекрасной французской работы. Они изображали красивых и молодых мужчину и женщину, носивших, как видно было, отпечаток благородства. Однако ни одно из этих лиц не могло доставить зрителю удовольствия. В каждом из них виднелось что-то напряженное и вместе с тем рассеянное. Такие выражения свойственны лицам существ, горячо любящих человека и сравнительно мало заботящихся о людях.
Миниатюры не предназначались для триптиха, но любящие руки приспособили его для них. Однако в этой маленькой нише, обтянутой бархатом, оставалось еще место. В ней уже лежало несколько писем. Жюли присоединила листок, полученный утром, к связке, стянутой резиновым кольцом, потом закрыла дверцы, повернула ключ и спрятала его у себя на груди. И замок, и петли маленького шкафчика были сделаны хорошо и прочно. Когда бывали заперты также и крылья, оставалась только массивно отделанная фотография брюггского собора, опиравшаяся на деревянную подставку.
Едва Жюли закончила это маленькое дело, как послышался внезапный шум шагов в коридоре.
- Жюли, - позвал голосок, пониженный до шутливого шепота, - могу я войти?
Герцогиня стояла на пороге, ее маленькое розовое личико казалось еще милее благодаря великолепному обрамлению воротника из серой материи.
Удивленная Жюли подошла к своей гостье, а старый буфетчик, который был очень добрым другом Ле-Бретон, быстро и скромно закрыл за ними двери.
- О, моя дорогая, - герцогиня бросилась в объятия Жюли, - я спокойно поднялась наверх. Я просила Хеттона не беспокоить леди Генри и просто вползла на лестницу, приподнимая юбки. Ну, разве не геройство с моей стороны просунуть мою бедную маленькую голову в львиную пещеру? Когда я сегодня утром получила от вас письмо, в котором вы говорили мне, что не можете придти, я дала себе слово побывать у вас, узнать, как ваше здоровье и посмотреть, осталось ли ещё что-нибудь от вас, бедное бледное создание! - Подведя Жюли к стулу, маленькая герцогиня села рядом с нею, сжимая ее руки и вглядываясь в ее лицо. - Скажите мне, что случилось? Мне кажется, вы плакали? О, старая злодейка!
- Вы очень ошибаетесь, - с улыбкой ответила Жюли. - Леди Генри говорит, что я могу участвовать в базаре.
- Нет! - герцогиня в изумлении раскинула руки. - Как вы добились этого?
- Сказав правду. Но, Эвелина, я не приду на базар.
- О, Жюли! - герцогиня откинулась на спинку стула и устремила на Ле-Бретон свои очень синие и очень недовольные глаза.
- Нет, я не приду. Раз мне предстоит остаться здесь хоть на время, я не должна раздражать ее. Она позволяет мне ехать, но не хочет этого.
- Она не может желать ничего приятного или порядочного. Как она вела себя в воскресенье?
Жюли колебалась.
- О, между нами заключен вооруженный мир. У меня в спальне затопили камин, и вчера Хеттон водил гулять собак.
Герцогиня засмеялась.
- А в воскресенье была настоящая сцена? Вы написали мне очень короткое письмо. Но, Жюли, - и голос понизился до шепота, - что-нибудь было сказано о Джекобе?
Жюли опустила глаза. На ее лице промелькнуло горькое выражение.
- Да. Я не могу простить себе. Она вывела меня из себя, и я сказала ей правду.
- Сказали? И что же? Я полагаю, тетя Флора решила, что вы заставили его сделать вам предложение и что с вашей стороны было дерзостью отказать ему?
- В то время она была склонна говорить мне комплименты, - со слабой улыбкой заметила Жюли, - но теперь… Нет, я не думаю, чтобы она успокоилась.
- Конечно, нет. Вернее, она обижена.
Наступило молчание. Герцогиня молчала, но ее мысли блуждали далеко. Наконец, она заговорила с обычным для нее легкомыслием:
- Я сама не понимаю вас, Жюли. Я знаю, вы очень расположены к нему.
- Очень. Но между нами шла бы вечная борьба.
Ле-Бретон подняла загоревшиеся глаза.
- О, это не причина, - с некоторым неудовольствием заметила герцогиня.
- Нет, причина. В м-ре Делафильд есть что-то железное. - Жюли подчеркнула это слово пожатием плеч, которое походила на дрожь.
- И так как я в него не влюблена, я его боюсь.
- Это лучший путь к любви, - сказала герцогиня, - а потом, Жюли, - она остановилась и наивно прибавила, положив руку на колено своей подруги, - разве у вас нет некоторого честолюбия?
- О, я с большим удовольствием сыграла бы роль герцогини под вашим наблюдением, - ответила Жюли, поглаживая маленькие руки Эвелины. - Но мне еще нужно выбрать моего герцога. До тех пор я предпочитаю оставаться дикаркой.
- Она боится Джекоба Делафильда. Как это странно, - вздохнула герцогиня, опершись головой на руку.
- Может быть, странно для вас, живо возразила Жюли, а в действительности ничуть не странно, В нем есть то же свойство, которое я замечаю в леди Генри: что-то принижающее человека, - почти шепотом прибавила она. - Но довольно о м-ре Делафильде, довольно.
И, встав, Жюли закинула руки за голову и сжала пальцы. В этом жесте было столько силы и воли. Оно напоминало движение птицы, распускающей крылья. Герцогиня взглянула на нее начавшими мигать глазами.
- Жюли, я слышала вчера такую странную вещь. Жюли обернулась.
- Помните, вы спрашивали меня об Элин Мофетт?
- Помню.
- Ну, так вчера вечером я видела одного господина, который только что вернулся из Симлы. Он часто видался там с нею и говорит, что ее и ее мать обожали в Индии. Все находили, что они очень оригинальны, очень милы и совсем не похожи на других людей. Кроме того, он уверяет, что девушка красива, что у нее тонкая филигранная красота. А знаете, кто был с ними сперва в Пешаваре, а потом в Симле и все время не отходил от них, так что возбуждал толки? Капитан Уаркуорт! Встреченный мною господин думает даже, что они обручены.
Жюли наливала воду в цветочные вазы и распаковывала корзинку. Она стояла спиной к герцогине. Через мгновение Ле-Бретон ответила, не выпуская из рук пару нарциссов.
- Что же? Для него это хорошая партия.
- Еще бы! Говорят, у нее полмиллиона в одних угольных копях, а кроме того, - имения. Капитан Уаркуорт когда-нибудь говорил с вами о них?
- Нет, он никогда не произносил их фамилий.
Герцогиня раздумывала, по-прежнему глядя на Спицу Жюли.
- Теперь всем нужны деньги. И офицеры не лучше других. Они не походят на денежные мешки, как господа из Сити (и вот почему мы, женщины, в них влюбляемся), но они тоже думают о деньгах.
Жюли не ответила. Герцогиня не видела выражения ее лица. Личико же маленькой женщины доказывало, что ей хочется сделать еще несколько шагов по скользкой дорожке.
- Жюли, я сделала все, о чем вы меня просили. Я послала приглашение на 20-е этой ужасной женщине, леди Фроусик. Я отлично хитрила с Берти и говорила с Монтрезором. Но, Жюли, не скажете ли вы мне, почему это так заботит вас?
Щеки герцогини пылали. Она любила Жюли романтической любовью и ни за что на свете не захотела бы ее обидеть.
Жюли обернулась. Она по-прежнему была бледна, и герцогиня не заметила ничего необыкновенного в ее лице.
- Разве это так меня заботит?
- Жюли, вы сделали все, что могли для капитана.
- Я принимаю в нем участие, - Жюли отступила, чтобы посмотреть на общий вид цветочных ваз. - В первый же вечер своего появления он дважды спас меня от леди Генри. И скажу: он единственный человек в мире, привлекательный для меня. Видите ли, я понимаю его положение. Он - единственный сын, его родители умерли, никто из родственного чувства не поможет ему.
- И потому вам хочется выдвинуть его. О, Жюли, вы прелесть, но вы любите дергать марионетки за проволоки, правда?
Жюли слабо улыбнулась.
- Может быть, мне иногда приятно чувствовать, что у меня есть маленькая сила. У меня так немного достояния.
Герцогиня схватила ее руку и прижала к своей щеке.
- Вы сильны, потому что все любят вас, все восхищаются вами. Я же согласилась бы себя разрезать на куски, чтобы только угодить вам… Надеюсь, когда он женится на своей наследнице, (если эти толки справедливы), они не забудут, чем обязаны вам.
Заметила ли она, что рука лежащая в ее пальцах, вздрогнула? Во всяком случае эта рука быстро скользнула прочь, и Жюли отошла к противоположному концу стола, чтобы взять новые цветы.
- Я не от кого не требую благодарности, - резко сказала она. - Ну, Эвелина, вы поняли все, что я сказала относительно базара? Мне очень бы хотелось помочь вам, но это невозможно.
- Да, я понимаю, Жюли. - Герцогиня порывисто поднялась со стула и бросилась на кресло, которое стояло подле стола. С этого места она могла видеть каждое движение своей подруги. - Жюли, мне так нужно поговорить с вами о деле. Не обижайтесь. Как вы думаете устроиться, если оставите леди Генри?
- Вы хотите сказать, на что я буду жить? - спросила Жюли, улыбаясь уклончивой форме, в которую маленькая женщина, с самой колыбели жившая среди золота и цветов, облекла жестокий вопрос о хлебе насущном, настолько чуждый ей, что она подходила к нему с некоторой таинственностью.
- Вы знаете, Жюли, нам нужно иметь деньги, - застенчиво продолжала герцогиня, и в эту минуту ее очаровательное лицо и парижская шляпа гармонировали с прелестными папоротниками, бегониями и аройниками, лежавшими на столе.
- Я заработаю себе средства.
- О, Жюли, но вы не должны поступать к какой-нибудь другой несносной старухе.
- Нет, я сохраню свою свободу. Д-р Мередит предложил мне работу и обещался в будущем дать еще занятия.
Глаза герцогини широко раскрылись.
- Писать! Ну, конечно, мы знаем, что вы можете сделать все, что захотите. И вы не позволите никому помочь вам?
- Я ни от кого не возьму денег, если вы говорите об этом, - с улыбкой произнесла Жюли. Но в ее улыбке не было ни искренности, ни веселья.
Герцогиня, глядя на нее, подумала: За время моего пребывания у нее она изменилась, страшно изменилась.
- Жюли, вы слишком горды.
По лицу Ле-Бретон пробежала легкая судорога.
- Неужели вы думаете, что у меня осталась бы моя сила и уважение к себе, если бы я брала у моих друзей деньги?
- Ну, не деньги. Но, Жюли, вы знаете, сколько домов у Берти в Лондоне. Просто отвратительно, до чего он богат! Он всегда оставляет несколько квартир в своем распоряжении. Неужели, если леди Генри поссорится с вами, вы не согласитесь на время поселиться в одном из наших домов? Неужели вы не согласились бы принять от нас такую пустую услугу?
Эвелина говорила ласковым тоном ребенка, Жюли колебалась.
- Только в том случае, если герцог сам предложит мне это, - наконец, произнесла она, и в ее голосе и во всей фигуре почувствовалось что-то резкое, сухое.
Герцогиня вспыхнула и поднялась со стула.
- О, разумеется, - сказала она совсем другим тоном. - Помните же, вы дали мне обещание. Теперь мне пора. Ах, этот противный базар! Я в первый раз в жизни делаю что-нибудь для бедных и знаю, что буду раскаиваться в своей затее.
Пока Жюли помогала герцогине надевать шубу, свежие выпуклые губки болтали:
- На следующий день после того, как Берти мне сделал предложение, он сказал: Надеюсь, ты будешь принимать интеллигентное участие в бедных, а я закрыла ему рот рукой и заставила его выслушать меня. Я ответила ему: Берти, пока мне не минет сорок лет, я не буду делать для бедных ничего, что не доставит мне удовольствия. Я буду баловать слуг и ласкать моих детей (конечно я не совсем так выражалась, но вроде того), но если тебе угодно жениться на передовой, то лучше скажи прямо - мы расстанемся с тобой.
- Передовая? Что это такое? - не поняла Жюли, испытывая искушение поцеловать свежее личико.
- Это существо, которое разъезжает по комитетам, знает все правила публичных митингов, а одевается… Ну, вы знаете, как они одеваются! - заключила герцогиня, взяв в руки муфту из прекрасного меха шиншиллы и перчатки.
- Наоборот, теперь они одеваются очень хорошо.
- О, ведь это хуже всего. Их принимаешь за порядочных дам, а потом оказывается, что это бунтовщицы. До свидания, Жюли, моя милочка! Ах, что я за идиотка, я забыла сказать вам самое важное: вы пойдете сегодня вечером к леди Губерт? Пойдемте, Берти занят, а я терпеть не могу ездить одна.
- К леди Губерт? - переспросила Жюли, слегка вздрогнув. - А что скажет леди Генри?
- Уверьте ее, что там не будет Джекоба, - со смехом заметила герцогиня, - и тогда она ничего не скажет.
- Пойти и спросить у нее?
- Благодарю, дайте мне сначала уехать. Скажите ей, что завтра утром я буду у нее. Нам нужно помириться. Берти говорит, чем скорее мы помиримся, тем лучше. Упрашивайте ее как вам угодно относительно сегодняшнего вечера и дайте мне знать о результате переговоров. Если все будет хорошо, я в одиннадцать часов заеду за вами.
Герцогиня унеслась. Жюли стояла одна перед столом. Лицо девушки было спокойно, но глаза горели, она кусала губы. Она невольно взяла цветок и раздавила его.
- Я поеду, - сказала она себе, - поеду.
Сегодня утром она, между прочим, написала в письме:
Я думаю быть у леди Губерт Делафильд, хотя мне не особенно нравятся ее дом и ее сын. Но, говорят, он уехал в деревню. Кроме того, у нее бывают люди, которые могут оказаться нужными именно теперь.
Леди Генри охотно позволила своей компаньонке ехать с герцогиней к леди Губерт.
- Там будет скучно, - сказала она, - у моей невестки - пустыня, которую она называет обществом. Но если вам хочется ехать, поезжайте. Эвелине же Кроуборо скажите, что завтра утром я занята с дантистом.
Жюли передала герцогине ответ ее тетки, когда они ехали в сторону Ретланд-Гэт. Эвелина засмеялась.
- Сколько мне придется проглотить подобных отказов! Что такое завтра? А, завтра у нее собираются. Ну что же, утром я завезу ей карточку, вечером появлюсь сама, сяду к ногам леди Генри и буду смотреть на вас так, точно я никогда вас не видела. На следующий день пришлю ей французскую книгу, потом к ней явится бэби. Боже ты мой, сколько же времени уйдет на это, - прибавила герцогиня, поднимая свои белые плечики. - Завтра вечером я приеду непременно!
У леди Губерт они нашли если не оживленное, то не случайное общество, что вполне опровергло слова леди Генри. Конечно, здесь не было умственного блеска и интеллектуального напряжения, царивших в атмосфере гостиной на улице Брютон, но у леди Губерт люди чувствовали себя спокойнее.
Их не смущало сознание того, что свет смотрит на них. Гости леди Генри смеялись сдержанно, как следует смеяться благовоспитанным членам общества в салоне, подобном ее гостиной; самая мысль о том уважении, с которым люди, не имевшие в него доступа, смотрели на этот салон, создавала некоторое стеснение. В квартире леди Губерт не было ничего натянутого, и милым ничтожествам, бывавшим у нее, не приходилось краснеть за ничтожество своих речей.
Сама леди Губерт казалась удобной особой, конечно, отчасти благодаря своей глупости. Она была белокура, сонлива и толста. Лорд Губерт растратил ее состояние и, насколько мог, испортил ее характер. Однако теперь семье жилось лучше, чем прежде. Долги были покрыты, и характер леди Губерт стал снова спокойным, как того хотела провидение, создавая ее. Она больше всего старалась выдать замуж свою дочь, которая теперь стояла рядом с матерью, принимавшей гостей. Эта была белокурая девушка с нежным лицом, как говорили, занимавшаяся добрыми делами, и не особенно заботившаяся о замужестве.
В комнатах толпилось много народа, и появление герцогини с мадемуазель Ле-Бретон было событием. Сердца забились скорее. Маленькая герцогиня, эта куколка из саксонского фарфора, со своими нарядами, бриллиантами и улыбками со времени замужества была любимицей света. Она воспитывалась в глуши и вышла замуж, когда ей минуло всего восемнадцать лет. После шести лет выездов ей еще нисколько не надоело популярность и налагаемые на нее обязанности. Прелестные глаза, улыбающиеся губки и вся маленькая фигурка Эвелины оживились при виде произведенного ею впечатления. Она смутно воображала себя Титанией и с детским жаром играла эту роль. И так же, как Титания, не раз выслушивала упреки своего мужа.
Но в этот вечер герцог заседал в палате лордов, и герцогиня могла забавляться. Сэр Вильфрид Бери, который приехал вслед за своей крестницей, увидел, что она составляет центр кружка родственников, в числе которых было несколько красивых молодых мужчин. Заметил он также и группу людей, стоящих дальше, неопределенные улыбки которых выражали удовольствие хотя бы издали любоваться ее юной и веселой красотой.
Ле-Бретон отсутствовала, но в соседней комнате сэр Вильфрид увидел фигуру и лицо, которые в своем роде была так же привлекательна для общества, как и милая живость герцогини.
Жюли беседовала с большой группой гостей леди Губерт, и Бери, по обыкновению, не мог удержаться от желания понаблюдать за девушкой. Он еще никогда не видел, чтобы ее широко раскрытые темные глаза горели таким оживлением, как в этот вечер. Он и теперь, как и при первой встрече с компаньонкой леди Генри, не мог назвать их красивыми.
Однако, они были хороши и по форме, и по цвету, только их выражение оскорбляло в нем инстинкты его благовоспитанности.
Взглянув на Ле-Бретон, он вскоре поймал себя на новых подозрениях. Почему она так мило улыбается этой несносной леди Фроусик? И сколько знакомых у нее среди старых военных, которых можно всегда встретить на вечерах леди Губерт? Один за другим седовласые ветераны подходили к ней, разговаривали с нею в течение нескольких минут и с улыбкой удалялись. Некоторые крупные чиновники не менее дружески относились к ней. Большая часть ее почитателей была среднего возраста. Во всяком случае, сегодня вечером она предоставила молодежь герцогине. И особенно ею восхищались мужчины. Женщины, как заметил Бери, относились к Жюли гораздо сдержаннее. Они не сторонились ее, встречались с ней и им было приятно, что она их замечала, однако, они не подчинялись ей (или этому почудилось?) так охотно, как их мужья.
Сколько ей лет? - подумал Бери. - Около двадцати девяти? Столько же, сколько и Джекобу? Или она немного старше?
Старик вскоре потерял из виду Жюли и, занявшись разговором, забыл о ней. Однако, когда гости поредели, он пошел по комнатам, отыскивая знаменитую коллекцию миниатюрных портретов, принадлежавшую леди Губерт. Бери питал особое пристрастие к историям английских родов и гораздо лучше знал государственных людей и красавиц прежних поколений Делафильдов, нежели их позднейших потомков. Казусы и Плимерсы леди Губерт когда-то произвели на него живое впечатление, и ему хотелось возобновить с ними знакомство. Но их унесли из той комнаты, где он их видел раньше. И он шел через гостиные, теперь полупустые, но на пороге последней комнаты внезапно остановился.
Женская и мужская фигура поднялись с дивана.
Капитан Уаркуорт остановился, Жюли подошла к Бери.
- Уже очень поздно? - спросила она, взяв свой веер и перчатки. - Мы рассматривали миниатюры леди Губерт. Эта дама с муфтой, - она указала на витрину, занимавшую почетное положение в комнате, - поистине прелестна! Не можете ли вы мне сказать, сэр Вильфрид, где герцогиня?
- Нет, но я могу помочь вам ее найти, - ответил дипломат, позабыв о миниатюрах и стараясь не смотреть ни на Жюли, ни на капитана.
- А мне надо бежать, - и Уаркуорт взглянул на часы. - Я просил одного человека придти ко мне в двенадцать часов.
Он пожал руку Ле-Бретон и поспешил прочь.
Бери и Жюли вместе пошли из комнаты. Сэр Вильфрид крайне сожалел, что прервал интимный, как он понял, и важный разговор. Однако несмотря на всю врожденную доброту, и тайный романтизм старика, он испытывал недружелюбные чувства.
- Как подвигается биография? - улыбнувшись, спросил он свою спутницу.
Щеки девушки вспыхнули.
- Кажется, леди Генри бросила ее.
- Я не думаю, что пожалеет об этом, - сухо заметил он.
Жюли ничего не ответила. Она мысленно обвинил себя в грубости, но сейчас же и оправдала себя: она вполне заслуживает булавочных уколов! Эта девушка, как сказал Делафильд, имеет полное право защищать свои тайны, но если один человек предлагает другому свои услуги, то не имеет права дурачить его.
Вероятно, она угадывает мои мысли, - подумал Бери.
Он пытливо взглянул на ее фигуру, на ее красивое платье, горевшее каменно угольной отделкой, на прекрасное, но старомодное ожерелье из жемчуга и бриллиантов (вероятно, принадлежавшее ее матери), которое охватывало ее стройную шею. Во всяком случае, ее лицо не выдавало ничего. Она снова заговорила о миниатюрах, свободно обмахиваясь веером. Вскоре они увидели герцогиню.
Что она такое? Искательница приключений или нет? - раздумывал дипломат, пока нанятый экипаж уносил его домой. - Если она выйдет за Джекоба, получится странная пара!

Глава VIII

Герцогиня довезла Жюли до дома, и девушка прошла к себе через заснувшие комнаты. Ле-Бретон в темноте добралась до своей спальни и не осветила ее. В камине еще тлели последние угли. Девушка опустилась на стул. Ее длинные руки охватили колено, голову она откинула назад. Казалось, Жюли еще прислушивалась к словам, недавно прозвучавшим в ее ушах:
- О, она ребенок, милый, простодушный ребенок. Молва делала ее невестой десяти различных женихов. В Симле ее окружала толпа женихов, и я был одним из них. Все обожали их с матерью. Она - замечательное создание, но за нею, могу сказать вам, хорошо смотрят. На втором плане целая армия аргусов.
Можно ли было не верить его лицу и улыбке? Она вспомнила те осенние дни, когда впервые увидела их, и снова пережила все былое. Те - сначала едва заметные, а потом такие быстрые и роковые - шаги, которые привели к ее теперешнему рабству! Перед ней воскресло первое появление молодого офицера в гостиной леди Генри, ее первый разговор с ним, постепенное развитие их странных отношений, составленных из стольких разнородных элементов. Сперва ей было приятно сознание силы, которую она ощущала в себе, видя внимание этого молодого, блестящего человека и при мысли, что она может оказать ему услугу. Потом ее переполнила сильная благодарность к нему за это внимание, так как в то время ее душа изнемогала под бременем враждебности и презрения леди Генри. И вот, наконец, между ними возникла дружба, которая должна была соединить их тайными странными узами, узами без любви и брака, упрочить между ними союз родственных душ, готовых вместе бороться с жестокими и принижающими обстоятельствами.
У меня нет ни родных, ни влиятельных друзей, - писал он девушке через несколько недель после их первой встречи. - Все, чего я добился, я добился сам. Никто не принимал во мне участия, кроме вас. Вы тоже одиноки, вам тоже предстоит бороться. Соединим же наши силы, будем ободрять, поддерживать друг друга и скроем нашу дружбу, как священную тайну, от света, который не понял бы ее.
Я вам не изменю. Я отдам вам все свое доверие и постараюсь понять ваше благородное раненое сердце, его воспоминания, его странную гордость и непреклонность, обусловленные обстоятельствами. Я не скажу вам: позвольте мне быть вашим братом - в этом есть что-то банальное. Слово друг пригоднее здесь. И между нами существует общность интеллектуальных и Духовных интересов, которая даст нам возможность прибавить новый смысл даже к священному слову друг. Я буду ежедневно писать вам не скрывая от вас ничего и если благодарная преданность может чем-нибудь смягчить вашу жизнь, то ваше существование станет легче.
Неужели это письмо было написано пять месяцев тому назад?
Его памятные фразы горько отдавались теперь в сердце Жюли. После того, как она получила его, она употребила в дело все свое могущество женщины, свое умственное влияние, желая помочь его автору.
А теперь она сидела в темноте, и ее мучила страсть, которой она стыдилась, начиная чувствовать свое бессилие перед нею. Положение осложнялось. И она не знала, долго ли будет в состоянии управлять собою и течением обстоятельств. Жюли также с ужасом сознавала, что действовала ради награды, в которой ей отказывали, тайно, молчаливо, унизительно. Мог ли бедный человек с честолюбием Гарри Уаркуорта подумать о браке с девушкой в ее двусмысленном и зависимом положении? Здравый смысл говорил ей, что такая мысль нелепа… А между тем, с тех пор, как болтовня герцогини подтвердила множество неопределенных подозрений, еще раньше мелькавших в ее уме, она уже не была в силах владеть собою.
Вдруг в ее мозгу загорелась другая мысль. Ей стало еще хуже, когда она вспомнила, что сэр Вильфрид во время их беседы у леди Губерт говорил с нею и смотрел на нее с легким оттенком насмешливого презрения. С искренним волнением она обратилась к нему впервые, как к другу своей матери. Она действительно ценила мнение старика, а между тем лгала ему.
Я не могла поступить иначе, - подумала Жюли, содрогаясь. Она внезапно изобрела историю биографии, и ей тем легче было ее выдумать, что она опиралась на неопределенное замечание леди Генри, которая как-то раз сказала, что ей хочется при помощи писем отца капитана выяснить некоторые подробности карьеры ее мужа в Индии.
То же и вопрос о Джекобе Делафильде. Ей не менее, чем сэру Вильфриду было ясно, что в этом отношении она переиграла. Неужели леди Генри говорит правду и она интриганка, которая любит видоизменять факты?
- Что же, люди в моем положении защищаются, - сказала она себе упрямо, повторяя фразу, обращенную к Вильфриду Бери.
Потом Жюли мысленно опровергла мнение леди Генри, с гордостью подумав о своем бескорыстии, неизвестном никому. Она сказала правду герцогине и сэру Вильфриду. Очень многие охотно дали бы ей денег, сделали бы ее жизнь спокойной, избавили бы от необходимости ежедневного рабства, но она не принимала услуг. Джекоб Делафильд женился бы на ней, если бы она поманила его, но девушка его не звала. Доктор Мередит хотел жениться на ней, но она и ему ответила нет. Мысль о никому неведомой, никем не прославляемой честности и бескорыстии пробудила гордость Жюли, надвинула покров на оскорбительный насмешливый огонек, сверкнувший из-под длинных ресниц сэра Вильфрида.
Когда она, наконец, стала погружаться в беспокойный сон, то подумала, что была все еще под крышей леди Генри. В тиши ночи вся затруднительность ее положения особенно терзала ее. Что делать? Кому довериться?
- Диксон, как здоровье леди Генри?
- Ей так нехорошо, что она не может сойти вниз. И она так раздражена (девушка понизила голос), что страшно подходить к ней. Ее милость сама говорит, что было бы напрасно стараться сойти.
- Хеттону даны какие-нибудь приказания?
- Да, мисс. Я только что сказала ему, чего желает леди Генри. Он должен всем говорить, что леди Генри до последней минуты надеялась, что она будет в состоянии принимать.
- Подано ли леди Генри все, что нужно? Принесли вы ей вечерние газеты?
- О да, мисс. Но если войдешь к ней, ее милость говорит, что ей мешают, не войдешь - уверяет, что к ней относятся небрежно.
- Как вы думаете, могу ли я зайти к ней, Диксон? Служанка колебалась.
- Я спрошу у нее, мисс, спрошу сейчас.
Дверь закрылась, и Жюли осталась одна в большой гостиной на улице Брютон. Комната была убрана, как всегда для вечерних собраний: повсюду красовались свежие цветы, стулья стояли так, как нравилось леди Генри; паркет блестел, залитый электрическим светом, портреты Гейнсборо смотрели со стен, точно ожидая чего-то.
Жюли, обедая, надеялась, что леди Генри будет в состоянии спуститься. Однако резкий ветер, дувший в течение двух дней, усилил ее ревматические боли. Конечно, она была больна и страдала, но Жюли помнила, что старуха иногда делала героические усилия, не желая расстраивать приемы, а потому не переставала надеяться до тех пор, пока Диксон не принесла окончательного приговора.
Итак, никого не примут. Жюли ходила по гостиной. Она являлась единственной живой фигурой посреди огней и цветов, единственной и печальной. Все ее друзья придут к дверям этого дома и найдут их запертыми. Конечно, ждите меня вечером стояло в конце сегодняшнего письма. Кроме того, обещались быть многие люди, которых ей очень хотелось видеть; например, заслуженный полковник, профессор из Стеф-колледжа, который, по словам газет, был кандидатом на место в Мокембе. Никогда бы больше ей не представилась возможность держать в руках все нити. А эти еженедельные собрания у леди Генри давали ей возможность действовать успешно и свободно, в особенности, когда леди Генри чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы покидать слишком ограниченную сферу второй гостиной.
Кроме того, подобные сборища сами собой отвечали насущной потребности Жюли Ле-Бретон: ей было необходимо видеть людей и разговаривать с ними. То же испытывала и леди Генри, но не так глубоко, как Жюли. У леди Генри в евангельском смысле было десять талантов: деньги, положение, всевозможные наследственные права, связи. У Жюли - только один последний. Для обеих общество представляло арену, на которой они демонстрировали свое искусство, обеих к нему влек инстинкт.
Она молчаливо и взволнованно ходила по комнате. Время от времени Жюли останавливалась возле одного из зеркал гостиной и смотрела на свою высокую тонкую фигуру и длинное атласное платье.
Она хороша. У нее тонкая, точно филигранная красота, - зазвучало в душе Жюли. И вот в зеркале рядом с ее фигурой появилось видение: девушка с бледно-золотыми волосами, розовыми щеками в белом платье. Жюли отвернулась в полном отчаянии. Сознание своего умственного превосходства, которым она обычно заставляла себя гордиться, сегодня не прогнало горьких мыслей.
Буфетчик Хеттон вошел в гостиную, чтобы посмотреть, как горит камин.
- Вам угодно сидеть здесь, мисс?
- О, нет Хеттон, я пойду в библиотеку. Я думаю, мой камин потух?
- Не лучше ли погасить лампочки? - спросил он, окидывая взглядом залитую светом комнату.
- Конечно, - ответила Жюли и стала помогать ему, но вдруг в ее голове мелькнуло новая мысль. - Хеттон, - она подошла к буфетчику и заговорила, понизив голос. - Может быть, сегодня придет герцогиня Кроуборо - я была бы рада повидать ее. И я знаю, что ей надо, встретиться со мной. Как вы думаете, если вы проведете ее минут на двадцать в библиотеку, это не побеспокоит леди Генри?
Он подумал.
- Вряд ли наверху будет слышно что-нибудь, мисс. Конечно, я предупрежу ее светлость, что ее милость больна.
- Тогда, Хеттон, пожалуйста, попросите ее в библиотеку, - поспешно сказала Ле-Бретон. - И еще знаете, конечно, приедут доктор Мередит, м-р Монтрезор, Вы знаете, как они будут огорчены, услыхав, что леди Генри больна.
- Да, мисс, они пожелают расспросить о здоровье ее милости. Я скажу им, что вы в библиотеке. А капитан Уаркуорт, мисс, тоже будет?
- Если он приедет, распорядитесь, как знаете, Хеттон, - ответила компаньонка, завертывая кнопки. - Я хотела бы сама рассказать всем друзьям о здоровье леди Генри.
Лицо буфетчика казалось воплощением почтительной скромности.
- Конечно, мисс. А кофе и чай подать?
- О, нет, - поспешно ответила Жюли, но, подумав, решила: - Хорошо, приготовьте чай и кофе, только вряд ли это понадобится. В библиотеке топится камин?
- О, да, мисс. Я предполагал, что вы сойдете туда. Не отнести ли туда немного цветов - комната кажется такой пустой!
Жюли слегка покраснела.
- Хорошо, но немного. А вы уверены, Хеттон, что мы не побеспокоим леди Генри?
Лицо Хеттона не выражало полной уверенности.
- У ее милости очень острый слух, но я закрою двери возле лестницы и попрошу всех входить как можно тише.
- Благодарю вас. Это очень мило с вашей стороны. И, Хеттон…
- Что угодно, мисс? - он остановился, держа в одной руке большую вазу, полную белокрыльников.
- Скажите несколько слов Диксон. Если приедет кто-нибудь, не надо беспокоить хозяйку. Я сама скажу ей завтра.
- Хорошо, мисс. Диксон скоро сойдет вниз для ужина.
Буфетчик ушел. Жюли осталась одна в потемневшей комнате, которую освещала только лампа да яркое пламя камина. Вдруг у нее перехватило дыхание при мысли о том дерзком поступке, который она собиралась совершить. Она примет человек десять близких друзей леди Генри. Что, если та узнает и как раз после заключенного между ними предварительного перемирия.
Жюли сделала несколько шагов к двери, чтобы позвать назад буфетчика, но снова остановилась. Она представила себе, что через час Гарри Уаркуорт будет в нескольких ярдах от нее, и мысль, что она лишит себя этой возможности, помутила острый разум, который обыкновенно управлял ею. Она сознавала в себе большую внутреннюю перемену. Конечно, и раньше, чем герцогиня сказала памятные слова, жизнь была для нее трудным делом, но с тех пор…
Может быть, он обманул ее на вечере у леди Губерт? Несмотря на всю силу бушевавшей в ней порывистой страсти, проницательность не оставила Жюли. Она втайне догадывалась, что он мог ее обмануть. Но это сознание только увеличило ощущение опасности, которое в данном случае служило одним из элементов страсти.
Ему нужны деньги, конечно, нужны, - лихорадочно размышляла она. - Но я найду средство приобрести их. Ведь он может не жениться еще несколько лет. Теперь брак только стеснил бы его.
Она снова остановилась против зеркальной стены и опять воображение вызвало в зеркале тот же белый и грозный образ, образ ее близкой родственницы, дочери сестры ее матери. Как это странно! Где было теперь это маленькое тоненькое существо? В какой уютной гавани, созданной деньгами, родственной любовью и всем тем баловством, которое приносит богатство, скрывалось оно? С высоты крутой тропинки своего собственного, полного борьбы существования Жюли с некоторым презрением взглянула вниз на спокойствие Элин, созданное обстоятельствами. Ей говорили, что мать и дочь остановились где-то по дороге из Индии, а между тем девушка все же стремилась в Англию, думая не о своем саде, не о своей лошади, не о своих подругах, а только о стройном молодом офицере, который может быть, через несколько минут постучится в дверь леди Генри, чтобы видеть неведомую для Элин Мофет кутну. Эти мысли заставили сердце Жюли забиться трепетом борьбы. Она обернулась к старым французским часам. Долго ли ждать его?
- Ее милость желает видеть вас, мисс, - проговорила Диксон, и Жюли поспешно отвернулась, собрав все свое самообладание.
Она поднялась по старинной лестнице и направилась в будуар леди Генри. Старуха спала в комнате, выходившей во двор, так как туда не долетал городской шум. Ее спальня была заставлена мебелью, изготовленной в год восшествия на престол королевы Виктории. Все вещи и ковер носили на себе характер того времени.
И суровая госпожа этой комнаты, умевшая прекрасно убирать свою гостиную, не позволяла ничего менять в спальне.
- Она подходит мне, - нетерпеливо объясняла она, когда ее толстая невестка спокойно твердила о белой краске и светлых тонах. - Она безобразна, но безобразна и я.
Очень свирепой, очень недоступной казалась леди Генри в этот февральский вечер. Она лежала на высоких подушках, ее мучили приступы хронического бронхита и ревматической боли. Ее брови сдвинулись, а сильные руки сжимали друг друга в сильном напряжении. Казалось, она с трудом удерживалась от желания пренебречь советами своей горничной, доктора и собственной осторожности.
- А, вы оделись, - резко заметила она, когда Жюли вошла в комнату.
- Я до конца обеда не знала о том, что вы велели мне сказать; оделась же еще до обеда.
Леди Генри осмотрела ее с ног до головы взглядом кошки, готовой броситься на добычу.
- Вы не принесли писем к подписи?
- Нет, я думала, что вы не в состоянии сделать это.
- Ведь я сказала, что их нужно отправить сегодня же вечером. Прошу вас сейчас же принести их.
Жюли принесла письма.
Леди Генри не могла удержаться от стона и гримас, боли, подписывая их. Жюли опустилась на стул, вся дрожа. Как скоро бежали стрелки часов леди Генри!
Еще хорошо, что она дремала и от слабости, и от бромата.
- Я ничего не слышу, - старуха повысила голос, протягивая руку. - Говорите громче! Конечно, я не прошу вас кричать… Благодарю вас. Так, хорошо. Покойной ночи. Скажите Хеттону, чтобы он приказал не шуметь. Конечно, будут приезжать, звонить и стучать в дверь. Но я думаю, если хорошо закроют все двери, это не будет раздражать меня. Вы тоже идете спать?
- Я еще хочу написать несколько писем. Но я не буду сидеть долго.
- Зачем вам сидеть долго? - с раздражением спросила леди Генри.
Жюли спустилась с лестницы, ее сердце билось. Все двери были заботливо заперты за нею. Когда она вошла в переднюю, часы уже показывали половину одиннадцатого. Она быстро направилась в библиотеку за столовой. Как хорошо убрал ее Хеттон! Ей стало веселее. Быстрыми шагами она переходила от стула к стулу, инстинктивно прибирая все, как обычно делала это в гостиной. Жюли придала свободную грацию букету, зажгла вторую лампу, один стул выдвинула, другой поднесла к стене. Какая, в сущности, это милая старая комната! Как жаль, что леди Генри так редко сидела в ней! Ее стены были отделаны темным дубом, и две-три картины, висевшие в библиотеке, еще более выигрывали от этого. Но кто видел до сих пор этого прелестного, одетого в яркий атлас Красного мальчика Лауренса, дивные этюды в синих тонах Хоппнерса? Конечно, они будут выигрывать, если зажечь еще лампочки.
Громкий стук в дверь и звонок. Жюли задержала дыхание. О, там, в передней, послышался голос.
Она подошла к камину и остановилась, спокойно пробегая глазами вечерний листок.
- Капитан Уаркуорт просит у вас позволения войти на несколько минут, мисс. Он желал бы лично у вас справиться о здоровье ее милости.
- Пожалуйста, Хеттон, попросите его сюда.
Хеттон посторонился, и молодой человек вошел. Жюли возвысила голос, сказав:
- Пожалуйста, помните, Хеттон, что я особенно желай видеть герцогиню.
Хеттон поклонился и ушел. Уаркуорт сделал несколько шагов вперед.
- Какое счастье видеть вас таким образом!
Он бросил на нее взгляд (Жюли знала, что это был ищущий взгляд), и когда она протянула ему руку, наклонился и поцеловал ее пальцы.
Ему хочется знать, исчезли ли мои подозрения, - подумала Жюли, - во всяком случае, я уверю его, что это так.
- Важнее всего, - сказала она, приложив палец к губам, - чтобы леди Генри ничего не слышала.
Она подвела своего несколько изумленного гостя к креслу по одну сторону камина и села с другой стороны. В ее лице, в ее манерах сказывалось какое-то крайнее возбуждение.
- Разве это не занимательно? Разве это неочаровательная комната? Я думаю, я хорошо бы принимала у себя в доме?
Она огляделась.
- Вы принимали бы хорошо даже на чердаке, - ответил он. - Но что все это значит? Объясните.
- Леди Генри больна и легла спать. Болезнь сильно раздражала ее. Бедная леди Генри? Она думает, что я тоже легла, Но, видите ли, вы ворвались в комнату (правда?), чтобы узнать, как можно подробнее расспросить меня о состоянии здоровья леди Генри.
Она наклонилась к нему, ее глаза смеялись.
- Конечно, если бы даже под моими ногами разверзлась пропасть, я, движимый этим желанием или…
Он, улыбаясь, придвинул к Жюли свое кресло, она же, наоборот отклонилась.
- Конечно, шесть или семь человек пожелают справиться о ней, - задумчиво сказала она. - Но пока их нет (ее тон изменился), не хотите ли вы сообщить мне что-нибудь?
- Многое, - кивнул он, вынимая из кармана письмо. - Ваши указы, моя дорогая, так же действительны в Сити, как и в других местах.
Он вынул конверт. Девушка вспыхнула.
- Вы получили? Я так и знала. Леди Фроусик обещалась…
- Да, и нечто очень значительное, - обрадовался он, - Все мои друзья завидуют мне. Некоторые из них тоже получили и уже продали свои части против воли… Я сохраню свое еще дня три, мне так советуют. Говорят, ценность возрастет. Во всяком случае, - он поднял конверт, - здесь заключается освобождение от долга, спокойствие духа в первый раз с тех пор, как я покинул школьную скамью. Здесь лежит возможность в приличном виде направиться в Африку, если я поеду туда. Все в этом клочке бумаги. А чье это дело, знаем вы и я! Добрая волшебница, скажите, как благодарить вас?
Молодой офицер понизил голос. Синие блестящие глаза, которые уже не раз сослужили ему хорошую службу в различных частях земного шара, теперь внимательно смотрели на Ле-Бретон. Линия полных губ его рта вздрагивала, видимо, от чувства детского удовольствия. Радость избавления от денежных затруднений никогда не выражалась гак откровенно, и так красиво.
Жюли быстро остановила его. Может быть, она инстинктивно почувствовала, что существует благодарность, воспоминание о которой принижает благодарящего, хотя бы он в эту минуту самым искренним образом выражал ее, благодарность, которая впоследствии может обернуться против того, кто заслужил ее. Она надменно заметила, что только сказала несколько слов леди Фроусик. Конечно, она очень довольна, если он избавился от тревоги…
Таким образом, Жюли освободила себя и его от тяжелой благодарности, и они стали говорить о мокембской миссии.
Полковник из Стеф-колледжа, без сомнения, представлял собою нечто странное. Министр до сих пор благосклонно выслушивал просьбы видных лиц, которые ходатайствовали за Уаркуорта (между прочим, по просьбе Мак-Джиля), но он мог склониться на сторону нового кандидата, которого сильно поддерживали очень значительные люди в Египте. На его совести лежало два или три назначения, не особенно правильных.
Полковник же из Стеф-колледжа был не только замечательным военным, но и представлял собою воплощение добродетели, бедности и деятельности. Он не состоял в родстве ни с кем из влиятельных лиц, и его появление в Мокембе не произвело бы хорошего впечатления.

Что сделать еще? За какие нити дернуть?
Они некоторое время перебирали различные имена. Жюли знала все источники покровительства так же хорошо и точно, как и капитан. Новые средства, новые способы возникли действовать в живом воображении Ле-Бретон, но она не болтала о них. Еще меньше выставляла она свою силу. Однако, говоря с нею, можно было почувствовать, что мертвые стены непременно уступят. Надежда и Возможность успеха открывались в самом центре отчаяния. У нее были удачные слова, удачные жесты, способность изобретать новые пути. Она все время ласкала и успокаивала самолюбие своего собеседника, окружая его, как тепличное растение, уютной атмосферой спокойствия. Она употребляла в дело все свое искусство и для раздражительного и честолюбивого человека, более чувствительного к ударам, нежели к ласкам судьбы, превращало разговор с нею в глубокое и прелестное наслаждение.
- Не знаю, почему, - заметил Уаркуорт, но как только я поговорю с вами пять минут, мне кажется, что весь мир изменился. Небо было черно, как чернила, а вы делаете его розовым. Может быть, все это мираж, и вы волшебница.
Он улыбнулся ей необычайно теплой улыбкой. Было невозможно сохранять полное хладнокровие, говоря с Жюли Ле-Бретон. Тот, к кому несся фимиам лести, бывал способен отвечать той же монетой.
- Это мой риск, - сказала она, слегка пожав плечами. - Если я дам вам уверенность в успехе и ничего не выйдет из этого…
- Я надеюсь, что сам пойму, как мне нужно будет поступить, - заметил Уаркуорт. - Видите ли, вряд ли вы понимаете, простите меня, ваше собственное действие на людей. Когда человек стоит перед вами, он жаждет угодить вам, наговорить вам приятных слов, потом он уходит и…
- Решает, что его не одурачат, - с улыбкой сказала она. - Но разве искусство не состоит в том, чтобы уметь направлять к одной цели множество сил?
- Монтрезор похож на океан, - сказал Уаркуорт, - множество различных сил действует на него.
Да, моя дорогая леди, сделайтесь луной для этих приливов, а я, скромный смертный буду смотреть на луну и надеяться.
Он наклонился, и в свете яркого огня камина их глаза встретились. Она казалась такой спокойной, такой красивой, такой недоступной в эту минуту, что кроме благодарности и польщенного тщеславия Уаркуорт внезапно почувствовал новое ощущение в крови. Однако он сейчас же опомнился. Осторожность ради себя и ради нее - он должен постоянно помнить об этом. В чем до сих пор он может упрекнуть себя? Ни в чем. Он никогда не ухаживал за ней, никогда не предлагал ей видеть в себе будущего мужа. Они понимали друг друга. Что же касается маленькой Элин, все, что случилось или могло случиться, составляло не его тайну. Девушка в положении Жюли и с ее умом, конечно, отлично осознает все трудности своего положения. Бедная Жюли! Если бы она была леди Генри, какая будущность открылась бы перед нею! Его очень занимал вопрос о ее рождении и родных. Он мало или, вернее, почти ничего не знал о них. В разговорах с ним она всегда избегала этой темы. Ему казалось, что она дочь английских родителей, всегда живших за границей, и леди Генри случайно встретила ее. Но в ее прошлом должно было быть нечто, чем обусловливалась ее гордость и та свобода, с которой она держалась в лучшем английском обществе.
Когда их глаза встретились, когда Жюли увидела его задумчивый, теплый, нежно-внимательный взгляд, она угадала некоторые его мысли. Девушка слегка покраснела и заговорила о посторонних вещах.
- Все очень запаздывают сегодня. Будет досадно, если герцогиня не придет.
- Герцогиня прелестна, но не для меня, - рассмеялся Уаркуорт, - она меня не любит. Вот кто-то!
Зазвонил колокольчик, и в передней послышались шаги.
- О, Жюли! - в комнату ворвался белый вихрь, и крошечные белые туфельки замелькали в нем. - Как умно вы сделали: мой злой ангел тетя Флора в постели, а вы здесь! А я-то хотела принести покаяние!… Вот освобождение какое! Как ваше здоровье?
Последние слова были произнесены совершенно другим тоном - герцогиня только сейчас заметила молодого офицера в более темной стороне комнаты и очень сухо подала ему руку.
Эвелина опять обратилась к Жюли:
- Моя дорогая, в передней толпа. М-р Монтрезор и генерал Джекоб, доктор Мередит с французом, лорд Лекингтон и Бог ведает, кто еще! Хеттон сказал мне, что я могу войти, поэтому я обещала им отправиться на разведку. Но что делать Хеттону? Решите. Кареты так и подъезжают.
- Я пойду и поговорю с ним, - сказала Жюли.
И она поспешила в переднюю.

Глава IX

Там она увидела, что лакей, стоя у входной двери, объявлял каждой вновь подъезжающей карете, что леди Генри нездорова. Во внутреннем вестибюле, хорошо защищенном со стороны улицы, виднелась группа мужчин, еще не снявших шляп и пальто. Они негромко разговаривали друг с другом и смеялись приглушенным смехом.
Жюли Ле-Бретон подошла к ним. Шляпы слетели с голов. Высокая фигура Монтрезора двинулась ей навстречу.
- Леди Генри так огорчена, - сказала она мягким пониженным голосом, - но… я уверена, что ей будет приятно, если я расскажу вам, как она себя чувствует. Она не хочет пугать своих старых друзей. Не зайдете ли вы на минуту? В библиотеке топится камин. М-р Делафильд, как вы думаете, не лучше ли вам зайти? Не скажете ли вы Хеттону, чтобы он больше никого не принимал?
Она смотрела на Джекоба умоляющими глазами, точно желая, чтобы он, в качестве родственника леди Генри, дал ей хороший совет.
- Конечно, лучше зайти, - согласился Делафильд, впрочем, после минутного колебания. Он сбросил пальто.
- Только, пожалуйста, не шумите, - попросила Жюли, обращаясь к гостям. - Это может обеспокоить леди Генри.
Все вошли на цыпочках. На каждом лице выражалось сознание опасности и смешной стороны положения вещей. Монтрезор, заметив у камина маленькую графиню, с видом облегчения поднял руки.
- Я могу свободно вздохнуть, - сказал он, горячо поздоровавшись с нею. - Там, где герцогиня, могу быть и я. Но я чувствую себя мальчишкой, который крадет яйца из-под наседки. Позвольте вам представить моего друга, генерала Фержю. Прошу вас, примите нас под ваше покровительство.
- О, - возразила герцогиня, ответив на поклон Фержю, - вы оба так великолепны, что никто не осмелиться предложить вам свое покровительство.
Действительно, они были в мундирах, а на груди генерала сияли звезды и медали.
- Мы обедали с их величествами, - пояснил Монтрезор, - и нам нужен отдых.
Он надел очки и осмотрел библиотеку, слегка потирая руки.
- Как здесь мило! Что за прелестная комната! Я еще никогда не видел ее. Что мы оба здесь делаем? Это раут? Почему бы и нет? Мередит, вы представили герцогине дю-Барта? Ах, я вижу…
Жюли Ле-Бретон уже разговаривала с французом, в петличке которого уже красовалась ленточка Почетного Легиона. Однако, услышав вопрос Монтрезора, она повернулась и на прекрасном французском языке представила дю-Барта, высокого, хорошо сложенного нормандца со светлыми усами сначала герцогине, а потом лорду Лекингтону и Джекобу.
- Управляющий французским министерством иностранных дел, - тихонько сказал Монтрезор герцогине. - Он ненавидит нас. Однако, если вы еще не пригласили его обедать (помните, я на прошлой неделе говорил вам, что он приедет), пригласите его теперь же.
Между тем француз с любопытством оглядывал комнату. Он смотрел на величавый простор, царивший в ней, на книги, расставленные по стенным полкам за слегка позолоченными решетками, на три прекрасные картины. Потом его взор остановился на высокой стройной женщине, которая заговорила с ним на таком прекрасном французском языке, на маленькую герцогиню, одетую в атлас и кружева, на ее стройную шейку и сверкающие на ней драгоценности.
Эти англичанки злоупотребляют драгоценностями, - с отвращением подумал он, - как, впрочем, всем на свете. Молодой человек, сидящий с этой маленькой красавицей, очень красив.
И взгляд маленьких хитрых глаз дю-Барта стал перебегать с Уаркуорта на герцогиню; казалось, ему хотелось понять, что могло тайно связывать их.
Монтрезор усердно расспрашивал о здоровье леди Генри.
- В первый раз за двадцать лет она не вышла к своим гостям в приемный вечер, - сказал он с внезапным проявлением чувства, которое его красило. - В наши годы малейшее нарушение старых привычек… - он вздохнул, но сейчас же подавил печаль. - Пустяки! На будущей неделе она снова будет бранить всех нас со своей обычной энергией. Теперь же вы позволите нам мадемуазель, посидеть у вас минут десять? И, даю слово, моя душа мечтала все время о чашке кофе!
Он сказал так, потому что в комнате показались Хеттон и два лакея, которые подали подносы с кофе, чаем и лимонадом.
- Хеттон, закройте двери, пожалуйста, закройте, - попросила Ле-Бретон, и дверь сейчас же затворилась. - Мы не должны шуметь, - сказала она, прижав палец к губам и взглянув сперва на Монтрезора, а потом на Делафильда.
Все засмеялись, стали осторожно размешивать ложечками в чашках и понизили голоса.
Однако, вместе с кофе в комнате воцарилось некоторое праздничное нестроение. Стулья были выдвинуты на середину комнаты. Яркое пламя камина освещало общество, сидевшее полукругом и представлявшее собой смесь из старых интимных друзей и новых знакомых. Такое положение особенно благоприятствует разговором. Минут через пять мадемуазель Ле-Бретон по обыкновению уже руководила беседой. Недавно появилось блестящее французское сочинение, которое обсуждало египетский вопрос так занимательно, так разносторонне, так беспристрастно, что привлекло к себе внимание всей Европы. Его автор прежде занимал очень важное место во французском министерстве иностранных дел, а затем попал в некоторую немилость у своих соотечественников. Жюли задала дю-Барту несколько вопросов о нем.
Француз, видя собеседников, достойных себя, и втайне польщенный присутствием английского кабинет-министра, оставил свою обычную сдержанность и постарался блеснуть. Он набросал силуэт автора знаменитой книги такими определенными чертами, с такой остроумной иронией, что привлек к себе общее внимание.
Лорд Лекингтон очнулся. Этот красивый седовласый человек сидел, с улыбкой глядя на огонь, и более занимался своими мыслями, нежели разговорами остального общества. Его привел в библиотеку Делафильд, но он сам не знал, почему, в сущности, он пришел в эту комнату. Разве потому, что ему нравилась Ле-Бретон, и он не редко удивлялся, каким образом эта леди Генри сумела найти такую прелестную девушку для выполнения столь неприятной обязанности. Но француз сердил и раздражал его. Он тоже заговорил по-французски, и вскоре комнату наполнила родная речь дю-Барта. Это дало большие преимущества Ле-Бретон. Когда говорили по-английски, она делалась связующим звеном общества, устраняла все препятствия, сглаживала все затруднения и только. Когда же беседа шла по-французски, ее язык двигался необычайно свободно, при этом она никогда не выходила из пределов, положенных изяществом и деликатностью.
Таким образом, она в этот вечер постепенно превратилась в царицу импровизированного раута. Герцогиня в порыве восторга ущипнула руку Делафильда и, забыв обо всем, что ей не следовало бы забывать, с восхищением прошептала ему на ухо.
- Разве Жюли сегодня не очаровательна?
Джекоб ничего не ответил. Эвелина вспомнила, откинулась на спинку стула и замолчала. Только дружеская улыбка Джекоба снова вернула ей дар слова.
Между тем дю-Барт все с большим и большим вниманием всматривался в девушку, одетую в черное платье. Разговор перешел на всестороннее обсуждение египетского вопроса. Дело происходило в ту эпоху, которая предшествовала событиям Араби, в ту эпоху, когда в обществе царили всевозможные опасения и сомнения, когда никто не знал, что случится через месяц. С необычайным тактом Жюли руководила разговором. Все вопросы, неприятные для члена французского правительства или неудобные для английского государственного человека, были обойдены с изумительным искусством, которое каждый замечал только в ту минуту, когда подводный камень благополучно оставался в стороне. Монтрезор с усмешкой смотрел на нее и на дю-Барта. Глаза француза широко раскрылись от изумления. Жюли спокойно делала самые умные замечания. Она упоминала о событиях и личностях, известных только узкому кругу специалистов, и говорила со сдержанной веселостью, которая временами проявлялась в застенчивом смехе.
Впрочем, Жюли тотчас подавляла его, услышав слишком полемический или серьезный тон. Она держалась общего диапазона, ее смех никому не мешал и походил на тихое журчание волн теплого моря. Но и в теплых водах летнего моря есть своя глубина. Скромный смех девушки служил доказательством очень точных сведений, полученных ею из первых уст.
Ах, я вижу, - подумал Монтрезор, - что П. писал этой хитрой девушке. По-видимому, он разболтал ей все тайны. Полагаю, я должен остановить ее. Даже она не понимает, что можно и чего нельзя говорить при этом господине.
Монтрезор придал разговору известное направление, и мадемуазель Ле-Бретон сразу поняла его намек. Она предоставила говорить другим. Это походило на перемену танцовщиц в балете. Жюли отдыхала и в роли слушательницы была не менее очаровательна, нежели в роли собеседницы. Ее темные глаза переходили с одного лица на другое и горели оживлением от успеха.
Но об одной вещи она забыла: что ей следовало умерить силу голосов. Герцогиня и лорд Лекингтон болтали и спорили, точно двое детей. Время от времени Монтрезор громко смеялся - его жесткий горловой голос наполнял комнату. Мередит, француз, Уаркуорт и генерал Фержю обсуждали большой смотр, происходивший за день до этого. Делафильд подвинул свой стул к спинке кресла Жюли и разговаривал с нею. Между тем, Ле-Бретон не спускала глаз с генерала Фержю, она старалась придумать повод, чтобы добиться пятиминутного разговора с ним. Он был одним из приближенных главнокомандующего, и она сама однажды попросила Монтрезора, конечно, от имени леди Генри, привести его в дом на улице Брютон.
Произошло некоторое перемещение в группах. Жюли увидела, что Монтрезор и капитан Уаркуорт вместе подошли к камину. Молодой человек, протянув руки к пламени и, стоя к девушке спиной, с жаром говорил о чем-то, а Монтрезор, слегка наклонив свою темную голову к собеседнику, время от времени задавал ему короткие, очень немногочисленные вопросы. Жюли поняла, что происходит серьезный разговор, что Монтрезор, которого многие ее друзья силились расположить к Уаркуорту, теперь старался сам оценить его достоинства.
С сильно бьющимся сердцем она взглянула на генерала Фержю. Перед ней было такое воинственное открытое лицо! Его грубоватые черты, его рот с опустившимися углами, его упрямый подбородок - все скрашивалось глазами, которые, казалось, были обителями искренности, доброты и воли. Когда Жюли и генерал немного отдалились от остального общества, она почувствовала, что ей можно поговорить с ним о капитане. Правда, генерал превосходно знал все, касавшееся его специальности, но кто мешал ей упомянуть о некоторых прежних заслугах молодого человека, главное же - о его участии в смелой экспедиции как раз в той области, в которую теперь должна была направиться мокембская миссия. Могла она также привести некоторые выдержки из частных писем к ней лично и к леди Генри, прибавив, что она говорит от имени леди Генри (только бы леди Генри говорила лучше и успешнее, если бы она сама была в библиотеке).
Генерал слушал Жюли с дружеским и серьезным вниманием. Немногие совершали такие смелые и суровые подвиги на поле битвы, как он. Однако теперь он сидел смягченный, вежливый, добрый, доверяя своей собеседнице, как он инстинктивно доверял всем женщинам. Сердце Жюли сильно билось. Что за волнующий, что за важный вечер!
Вдруг она услышала голос Джекоба:
- Я думаю, нам пора уйти. Скоро полночь.
Она вздрогнула и посмотрела в лицо говорившего. Его черты, выражавшие сомнение и беспокойство, сразу вернули ее к реальности собственного положения.
Но раньше, чем она могла ответить, какой-то звук поразил ее слух. Жюли вскочила со стула.
- Что это такое? - вздрогнула она.
В передней послышался чей-то голос.
Жюли Ле-Бретон сжала спинку стула, стоявшего позади нее, и Делафильд увидел, что она побледнела. Но раньше, чем он или она успели выговорить хотя бы слово, дверь распахнулась.
- Великий Бог, - вскочил Монтрезор, - леди Генри!
Дю-Барт поднял удивленный взгляд. На пороге комнаты стояла старуха, тяжело опираясь на две палки. Она была смертельно бледна, и ее сердитые глаза сверкали, осматривая картину, оказавшуюся перед ней. В светлой комнате разыгрывалась социальная комедия, но теперь появилась трагедия или судьба. Что все это значило?
Герцогиня бросилась к ней и, конечно, сказала именно то, чего не следовало говорить:
- О, тетя Флора, дорогая тетя Флора! Ведь мы думали, что вам слишком худо и вы не сойдете вниз.
- Да, я вижу, - ответила леди Генри, отталкивая ее. - Итак, вы и вот эта особа, - она указала дрожащим пальнем на Жюли, - принимали за меня? Я невероятно благодарна вам! Вы также, - она взглянула на кофейные чашки, - угощали моих гостей? Благодарю вас. Надеюсь, вы остались довольны моими слугами? Господа, - обратилась она к изумленному обществу, - к сожалению, я не могу просить вас остаться со мною долее. Теперь уже поздно, и я, как вы видите, нездорова, но я надеюсь, что когда представится новый случай, я буду иметь честь…
Она осмотрела всех собравшихся гневным и вызывающим взглядом.
К ней подошел Монтрезор.
- Мой дорогой старый друг, позвольте представить вам дю-Барта, управляющего французским министерством иностранных дел. Услышав обращение к ее английскому гостеприимству и духу общественности, леди Генри бросила на француза суровый взгляд.
- Месье дю-Барт, я очень рада познакомиться с вами. Прошу вас пожаловать ко мне, когда я буду более способна наслаждаться беседой с вами. Завтра я напишу вам.
- Позвольте мне искренне извиниться, мадам, - пробормотал француз, смущенный так, как еще никогда не смущался.
- Пожалуйста, монсеньор, вам не в чем извиняться. Монтрезор опять приблизился к ней.
- Позвольте мне рассказать вам, - начал он умоляющим голосом, - как все это случилось и что мы все невиновны…
- В другой раз, - прервала она ледяным тоном. - Как я уже сказала, поздно. Если бы я могла беседовать с вами, - она огляделась кругом, - я не приказала бы Хеттону извиняться за меня перед своими друзьями. Теперь же я вынуждена пожелать вам всем спокойной ночи. Джекоб, подайте герцогине ее пальто. Доброй ночи, доброй ночи. Как видите, - она направила взгляд на палки, которые поддерживали ее, - у меня сегодня нет рук. Мой недуг лишил меня их.
Монтрезор снова подошел к ней с выражением глубокого отчаяния на лице.
- Дорогая леди Генри…
- Идите, - шепнула она ему, взглянув прямо в глаза.
Он повернулся и ушел. Его примеру последовала герцогиня, опершись рукою на локоть Делафильда. Когда Эвелина проходила мимо Жюли, которая стояла, точно превратившись в камень, она сделала маленькое; движение к ней.
- Дорогая Жюли! - вскрикнула она умоляющим тоном.
Но леди Генри обернулась.
- У вас будет достаточно времени завтра, - заметила она. - Я освобожу мисс Ле-Бретон.
Лорд Лекингтон спокойно сказал:
- Доброй ночи, леди Генри, - и, не протянув ей руки, прошел мимо.
Когда он поравнялся с Ле-Бретон, Жюли внезапно сделала к нему порывистое движение. Странные слова были на ее губах, странное выражение горело в глазах.
- Вы должны помочь мне, - сказала она отрывисто. - Это мое право.
Это ли она сказала? Лорд Лекингтон с изумлением взглянул на девушку. Он не видел, что леди Генри внимательно смотрела на них, тяжело опираясь на свои костыли, что ее губы приоткрылись от жестокого ожидания.
- Прошу вас, извините меня, - поспешно сказала она. - Доброй ночи!
Лорд Лекингтон колебался. Его лицо приняло изумленное выражение, потом он протянул ей руку, и она машинально пожала ее.
- Все устроится, - ласково шепнул он. - Леди Генри опять успокоится. Не велеть ли Хеттону позвать кого-нибудь? Ее горничную?…
Жюли покачала головой, и через мгновение Лекингтон тоже ушел. Д-р Мередит и генерал Фержю стояли возле нее. У генерала было много природного юмора, и когда он прощался’ с этой самозваной хозяйкой дома, его рот дрожал от подавленной улыбки. Но Мередит не смеялся. Он обеими руками сжал руку Жюли. Оглянувшись, он увидел, что Джекоб Делафильд, вернувшийся из передней, старался успокоить леди Генри. Он наклонился к Жюли:
- Не обманывайтесь, - быстрым шепотом заверил он ее - это конец.
Помните о моем письме. Дайте мне знать завтра.
Когда д-р Мередит ушел, Жюли подняла глаза. Кроме нее, в комнате были только Джекоб Делафильд и леди Генри.
Значит, Гарри Уаркуорт тоже ушел. Ушел, не сказав ей ни слова? Жюли печально оглянулась. Она не помнила, чтобы он простился с нею. Странный ужас сжал ее сердце. Она еле слышала то, что леди Генри говорила Делафильду, между тем в словах старухи было много значения:
- Я очень благодарна вам, Джекоб. Но когда я захочу слышать ваш совет относительно моих домашних дел, подождите, чтобы я обратилась к вам. Вы и Эвелина Кроуборо уже и так достаточно часто вмешивались в них. До свидания. Хеттон вызовет вам кэб. И она сделала легкое, но очень повелительное движение. Джекоб колебался несколько минут, потом быстро направился к выходу. Поравнявшись с Жюли, он бросил на нее умоляющий взгляд, но она этого не заметила. Ее встревоженные глаза устремились на леди Генри.
Старуха спокойно смотрела на свою компаньонку, однако даже ее старые губы побелели.
-. Нам не о чем разговаривать, мисс Ле-Бретон, - послышался знакомый голос. - Но если бы даже нам и нужно было объясняться, я думаю, вы понимаете, что сегодня я не в состоянии говорить с вами. Итак, когда вы пришли ко мне прощаться, вы уже затеяли сделать все это? Я вижу, вы любезно убрали по своему вкусу мою комнату и дали моим слугам приказания.
Жюли стояла, словно каменное изваяние. Она с трудом заставила пошевелиться свои сухие губы.
- Мы не думали, что это дурно, - холодно произнесла она. - Все произошло самым простым образом. Ваши друзья вошли сюда, чтобы расспросить о вашем здоровье. Мне жаль, что они говорили так громко.
Леди Генри презрительно усмехнулась.
- Вы не выказываете вашей обыкновенной ловкости, говоря так. Комната, в которой вы стоите, - она окинула многозначительным взглядом стулья и зажженные лампы, - уличает вас во лжи. Вы устроили все это вместе с Хеттоном, ставшим вашим орудием, раньше, чем пришли попрощаться со мною. Не противоречьте, меня раздражает ваш голос. Теперь мы расстанемся.
- Конечно. Может быть, завтра вы позволите мне сказать вам на прощанье несколько слов?
- Вряд ли. Это слишком дорого обойдется мне, - и бледные губы леди Генри задрожали. - Скажите, их теперь, мадемуазель.
- Вы страдаете, - Жюли сделала несколько неуверенных шагов к ней. - Вам следует лечь.
- Вы говорите не по делу. Какая цель была у вас сегодня?
- Я хотела видеть герцогиню.
- Не стоит даже опровергать это, - не герцогиня первая вошла сюда.
Жюли вспыхнула.
- Прежде всех приехал капитан Уаркуорт, но это была только случайность!
- Желая видеть его, вы решились на все. Вы сделали мой дом ареной ваших интриг!
Жюли шаталась. Ее бичевали эти слова. Однако она с большим усилием подошла к камину, взяла свои перчатки и платок, которые лежали на мраморной доске, а потом медленно обратилась к хозяйке:
- Ни один мой поступок не может заставить меня покраснеть. Напротив, я выносила здесь то, что показалось бы нестерпимым для всякой другой. Я посвящала себя вашим, интересам, а вы топтали и терзали меня. Для вас я была просто служанкой и подчиненной.
Леди Генри сурово кивнула головой.
Правда, - она прервала девушку, - я не могла согласиться с вашим романтическим взглядом на должность компаньонки.
- Вам следовало только встать на человеческую точку зрения, - сказала Жюли резким голосом. - Я была одинока, бедна, более чем одинока. Вы могли сделать из меня все, что вам угодно. Будь у вас хоть некоторая снисходительность, я превратилась бы в вашу преданную рабыню. Но вы стали унижать и угнетать меня. Тогда я, чтобы защитить себя… чтобы найти силу… была вынуждена… Да, я сознаюсь в этом, делать многое непозволительное. Выхода нет. Конечно, завтра утром мне придется покинуть вас.
- Значит, мы понимаем друг друга, - рассмеялась леди Генри. - Доброй ночи, мисс Ле-Бретон.
Старуха пошла к дверям, тяжело опираясь на свои палки. Жюли отошла в сторону, чтобы пропустить ее. Одна из палок слегка скользнула по натертому полу. Жюли вскрикнула и побежала к леди Генри, но старуха сердито оттолкнула ее:
- Не трогайте меня, не подходите ко мне!
Она остановилась на мгновение, чтобы приобрести равновесие и перевести дух. Потом снова двинулась вперед. Жюли пошла за нею.
Пожалуйста, потушите электричество, - распорядилась леди Генри. Жюли повиновалась.
Они вошли в переднюю, освещенную одной маленькой лампочкой. Леди Генри стала с большим трудом подниматься по лестнице.
- О, позвольте помочь вам, - с мукой в голосе предложила Жюли. - Вы себя убьете. Позвольте мне, по крайней мере, позвать Диксон!
- Нет, - сказала неумолимая леди Генри, хотя ее терзали слабость и ревматическая боль. - Диксон в моей комнате. Я велела ей ждать меня. Вам следовало раньше думать о последствиях. Я скорее умру, чем позволю вам помочь мне!
- О! вскрикнула Жюли, точно ее ударили, и закрыла глаза руками. Медленно, с большим трудом, леди Генри переступала со ступеньки на ступеньки. Когда она завернула за угол лестницы и уже не могла видеть ничего, происходившего внизу, кто-то из столовой вошел в переднюю.
Жюли вздрогнула и оглянулась. Она увидела Джекоба Делафильда, который подходил к ней, прижав палец к губам. И вдруг она под влиянием порыва чувств опустила голову на перила лестницы и разразилась сдавленными рыданиями.
Джекоб подошел к ней и взял за руку. Она почувствовала, что его пальцы тоже дрожали, а между тем, их пожатие было сильно и успокоительно.
- Мужайтесь, - сказал он, наклонившись к ней. - Не падайте духом.
- Слушайте, - шепнула она, напрасно стараясь овладеть собою, и они оба прислушались к звукам, раздававшимся над ними в темном доме, к ускоренному дыханию, к медленным тяжелым шагам. - О, она не позволила мне ей помочь! Она сказала, что лучше умрет… Может быть, я ее убила? А между тем, между тем… я могла бы ее любить…
Ее терзало ужасное чувство - чувство жестокого, острого раскаяния.
- Джекоб Делафильд сжимал руки девушки, и когда, наконец, все звуки замолкли в отдалении, он поднес их к своим губам.
- Вы знаете, что я ваш друг и ваш слуга, - сказал молодой человек изменившимся глухим голосом. - Вы обещали мне так смотреть на меня.
Жюли попробовала высвободить руки, но слабо. Она не имела ни физической, ни нравственной силы оттолкнуть его. Если бы он даже обнял ее теперь, она вряд ли воспротивилась бы ему. Но Джекоб только держал ее руки. Он стоял подле нее и молчаливо предлагал свою помощь, свои силы, которые низверг к ее ногам.
Когда она снова сделала движение, он шепнул:
- Завтра утром приезжайте к герцогине, она просила меня сказать вам это. Хеттон передал мне от нее записку. Вы должны жить у нее до тех пор, пока мы все вместе не придумаем, на что вам лучше всего решиться. Вы отлично знаете, что у вас есть преданные друзья. Ну, теперь до свидания. Постарайтесь заснуть. Мы с Эвелиной попытаемся уговорить леди Генри.
Жюли отступила.
- Скажите Эвелине, что я в любом случае увижусь с нею завтра, когда уложу вещи. До свидания.
Она медленно и со слезами поднялась по лестнице, вздрагивая при каждой тени. Все мужество ее пропало. Мысль, что ей все же придется провести эту ночь под крышей старухи, которая ненавидит ее, наполняла Ле-Бретон ужасом. Она пришла к себе в комнату, заперлась и несколько часов плакала, чувствуя себя такой одинокой, такой жестоко несчастной.

Глава Х

Герцогиня сидела в своем будуаре. На ковре стоял герцог, составлявший полный и, как казалось опечаленным глазам Эвелины, грубый контраст с бесконечным рядом портретов ее прежних и теперешних друзей. Он сердился. Герцог, мужественно сложенный человек был лет на двадцать старше своей жены. Его смуглое лицо оживляли румяные щеки и красные выпуклые губы. Его светло-серые глаза смотрели холодным взглядом. Его черные, очень густые волосы вились. С первого взгляда можно было решить, что это очень сильный человек, много думающий о своем значении, закаленный парусным спортом, охотой с борзыми и легавыми собаками, недальновидный и сумрачный. Но эти впечатления не давали полного представления о характере мужа герцогини.
В это утро нечего было говорить о сумрачном настроении герцога. Оно заслуживало другого, более сильного названия.
- Вы поставили и меня, и себя, - говорил он, - в крайне тягостное и совершенно неразумное положение. Я давно не получал таких неприятных писем, как сегодняшнее послание леди Генри, - он протянул Эвелине листок. - Мне кажется, леди Генри вполне права. Вы поступили невыносимо! А теперь вы объявляете мне, что эта девушка, причина всего, придет в мой дом - хочу я этого или нет, вы ждете, чтобы я был с нею любезен. Если вы не откажетесь от вашего плана я уеду в Блекмур и не вернусь, пока ей не заблагорассудится удалиться. Я совершенно не намереваюсь маскировать свое поведение, и что бы ни решили вы, я извинюсь перед леди Генри.
- Не в чем извиняться! - крикнула герцогиня. - Никто не хотел ее обидеть! Разве старые друзья не смели спросить, как она себя чувствует? Хеттон, старый* буфетчик, который служит у тети Флоры двадцать лег, пригласил нас войти.
- Значит, он седлал то, чего не смел делать, и его следует сегодня же рассчитать. Леди Генри написала мне, что был устроен настоящий раут, что эта дерзкая девушка убрала комнату цветами, распоряжалась слугами, что гости у нее сидели почти до двенадцати часов, и что ваш громкий разговор разбудил больную. Право, Эвелина, я не могу выразить, до чего мне нестерпимо думать, что вы замешаны в эту историю.
И он прошелся взад и вперед по комнате.
- Всякая другая женщина на месте тети Флоры только посмеялась бы, - заметила герцогиня вызывающим тоном. - Затем, Берти, я прошу вас не бранить меня таким тоном. И если бы вы только знали!…
Она закинула головку и взглянула на мужа. Ее щеки пылали, на губах дрожала тайна, которая, как ей казалось, могла сразу заставить ее замолчать. Во всяком случае, ей хотелось поступить, как поступают дети, когда они ударяют по груде бирюлек, создавая новые их комбинации.
- Если бы я знал что?
Графиня погладила маленького шпица, лежавшего у нее на коленях, и ничего не ответила.
- Что я могу еще узнать? - настаивай герцог. - Вероятно, ваша тайна сделает эту историю ее хуже.
- Это зависит… - задумчиво протянула герцогиня.
На ее лице появилось шаловливое выражение, хотя за минуту до этого она чуть не плакала.
Герцог посмотрел на часы.
- Пожалуйста, не загадывайте мне слишком длинных загадок, - нетерпеливо произнес он, - в двенадцать часов у меня деловое свидание, а мне еще нужно поговорить с вами о письме, которое мы напишем леди Генри.
- Это ваше дело, - заявила Эвелина. - Я еще не знаю, напишу ли я тетке. Что же касается загадки… Берти, вы видели мисс Ле-Бретон?
- Один раз. Она показалась мне очень напыщенной особой, - сухо сказал герцог.
- Я знаю, вы не сходитесь с нею. Но не напоминает ли она вам кого-нибудь? - герцогиня взволновалась. Она внезапно вскочила со стула, маленький шпиц скатился с ее колен. Она подбежала к герцогу и схватила его за отвороты сюртука. - Берти, вы страшно удивитесь, - сказала она, внезапно освободив его, и стала отыскивать какую-то фотографию. - Берти, вы знаете, кто это? - она протянула ему портрет.
- Конечно, знаю. Но какое это может иметь отношение к предмету нашего разговора?
- Очень большое, - с расстановкой произнесла герцогиня. - Это Мой дядя, Джорж Чентрей, второй сын лорда Лекингтона. Он женился на маминой сестре. Ну, это вам не нравится, Берти, но вам нужно знать все: Джорж Чентрей - дядя Жюли.
- Что вы хотите сказать? - поглядел герцог на Эвелину.
Она снова схватила мужа за отвороты сюртука и, овладев им, рассказала ему историю Жюли. Она говорила очень быстро, очень несвязно и, очевидно, не зная, какое впечатление произведут на герцога ее слова.
Действительно, было трудно определить впечатление произведенное этой историей. Сначала герцог слушал недоверчиво, потом его изумили факты, которые Эвелина так беспорядочно сообщала ему. Он постарался задавать ей несколько вопросов, но ничего не выиграл, она только слегка дернула его за ворот сюртука, попросив не мешать ей рассказывать по-своему. Однако, наконец, герцог освободился физически и, таким образом, овладел некоторой свободой соображать.
- Ну, признаюсь, - промолвил он, снова начиная ходить взад и вперед по комнате, - признаюсь… - И он прибавил, остановившись перед женой. - Итак, вы говорите, что она дочь Мериота Дальримпля?
- И внучка лорда Лекингтона, - прибавила герцогиня, немного раскаиваясь в своей откровенности. - Но вы были слепы, не заметив этого сходства!
- Как будто можно судить о таких вещах по сходству, - сердито заметил герцог. - Право, Эвелина, я нахожу этот разговор неприличным и считаю, что мадемуазель Ле-Бретон уже принесла вам известный вред. Предположим, все это правда… Надеюсь, вы не ждете, чтобы я беспрекословно верил ей? - Он выпрямился.
- Ну, предположим, она сказала вам правду. Что же, в таком случае, я должен немедленно прервать ваше знакомство с нею. Девушка подобного происхождения не должна бывать у моей жены. Я уже не говорю о том, что она опасная интриганка…
- Разве она виновата в своем происхождении? - с жаром воскликнула герцогиня.
- Я и не говорю, что она виновата. Но если все это правда, она тем более должна была бы жить скромно и одиноко, а не стараться, как мне говорили, соперничать с леди Генри. Я никогда в жизни не слыхивал о таком дерзком и непристойном поведении… У нее есть благоразумие? Я очень сожалею, что вы знаете об этой позорной истории.
- Берти! - и герцогиня разразилась беспомощным истерическим смехом.
Но герцог только выпрямился еще больше.
О, Боже, - подумала герцогиня в порыве отчаяния, сейчас он заговорит, как его мать.
Ее строго евангелическая свекровь, с которой герцог провел свою холостую часть жизни, угнетала Эвелину, и хотя она, ради Берти, пролила несколько слез, когда старая герцогиня умерла полтора года тому назад, эти слезы, как заметил тогда же Кроуборо, очень скоро высохли.
Нельзя было бы и спорить: герцог походил на свою мать, заговорив:
- Боюсь, что ваше воспитание, Эвелина, заставляет вас слишком легко смотреть на такие вопросы. Я же держусь старых правил. Незаконность для меня клеймо, и я считаю, что грехи отцов падают на детей. Во всяком случае, мы, занимающие выдающееся место в обществе, не имеем права делать того, что могло бы поощрять других легкомысленно думать о Божьих законах. Мне очень грустно, что приходится говорить так, Эвелина.
Вы не любите подобных чувств, но вы, по крайней мере, знаете, что я вполне честно и искренно выражаю их.
Герцог обернулся к ней не без достоинства. С самой ранней юности и до сих пор он отличался безупречной нравственностью. Он серьезно относился к религии, был хорошим сыном, мужем и отцом. Жена смотрела на него со смешанными чувствами.
- Я знаю одно, - она страстно ударила маленькой ножкой по ковру, - что жена капитана Деланея не могла не убежать от него.
Герцог пожал плечами.
- Вы не можете ждать, чтобы подобное замечание особенно сильно тронуло меня. Что же касается этой госпожи, ваша история нисколько не делает меня снисходительнее к ней. Она получила образование. Лорд Лекингтон дает ей по сто фунтов в год. Если она уважает себя, то сама будет смотреть за собою? Я не желаю, чтобы она жила здесь, и прошу вас не приглашать ее к нам. Она может провести здесь две-три ночи, но пусть не остается долее в моем доме.
- О, вы можете быть вполне спокойны: она не останется у нас, если вы не будете особенно милы к ней. Очень многие с удовольствием, с восторгом предложат ей поселиться у них. Я об этом не забочусь. Но вот чего я хочу… - герцогиня посмотрела на мужа спокойно и смело. - Я хочу, чтобы вы дали ей помещение.
Герцог остановился и с изумлением воззрился на жену.
- Эвелина, вы совершенно сошли с ума!
- Ничуть. У вас множество домов, вы не знаете, что с ними делать, и у вас денег больше, нежели человек имеет право иметь. Если когда-нибудь народ поставит гильотину в Гайд-парке, мы одними из первых взойдем на нее… Должны взойти.
- Ну, зачем говорить такие глупости, Эвелина? - расстроился герцог, снова вынимая часы. - Лучше потолкуем о моем письме к леди Генри.
- Это очень мудро! - вскрикнула Эвелина, вскочив с места. - У вас столько домов, что вы не знаете, что с ними делать… Например, один маленький домик на улице Кертон, тот самый, в котором столько лет жила ваша кузина Мэри Лейстэр. Я знаю, что он еще не занят, вы сами сказали мне об этом, - ив нем есть мебель и все необходимые вещи. Кузина Мэри оставила вам мебель и все, что было в доме (точно и без того у вас недостаточно вещей!).
Этот дом вполне сгодился бы для Жюли, если бы вы уступили ей его на время, пока она не устроится.
Теперь герцогиня стояла лицом к своему господину и повелителю, ее руки сжимали спинку стула, во всем ее маленьком существе чувствовалось волнение, а в лице появилась женская решимость настоять на своем благородным или низким путем.
- На улице Кертон? - спросил герцог, почти окончательно потерявший способность управлять собою. - А как вы полагаете, на что будет жить эта девушка на улице Кертон или в другом месте?
- Она будет писать, - коротко ответила герцогиня. - Д-р Мередит обещал ей дать работу.
- Пустяки! Через шесть месяцев вам придется заплатить ее долги!
- Желала бы я, чтобы кто-нибудь предложил Жюли заплатить за нее! - гневно крикнула Эвелина. - Видите ли, Берти, мне очень жаль, что вы совсем не знаете ее. Помнится, этот дом был перестроен из конюшни? В нем шесть комнат: три спальни вверху, две гостиные и кухня. Если бы Жюли взяла хорошую служанку и лакея, она устроилась бы прекрасно. Она будет зарабатывать 400 фунтов (д-р Мередит обещал ей это), она имеет своих сто фунтов, конечно, ей не придется платить за квартиру, следовательно, бедняжке хватит этих денег. И тогда она будет иметь возможность собирать вокруг себя своих старых друзей. Ведь они все удовольствуются чашкой чая и ее восхитительным обществом.
- Ну, продолжайте, продолжайте, - сказал герцог, с отчаянием падая в кресло. - До чего свободно вы располагаете моей собственностью, чтобы отдать ее девушке, которая причинила мне большие неприятности и поссорила нас с близкой родственницей, глубоко уважаемой мною. Ее друзья! Друзья леди Генри, вы хотели сказать! В этом письме бедная леди Генри говорит мне, что ее кружок совершенно распадается. Хитрая девушка в течение трех лет разрушила то, что леди Генри создавала лет тридцать. Ну, Эвелина, - и герцог ударил рукой по своему колену, - я совершенно не согласен с вашим планом. Вы можете предложить провести здесь Ле-Бретон две или три ночи (я, вероятно, уеду на это время в деревню) и, без сомнения, я не стану мешать помочь ей найти себе другое место…
- Другое место! - герцогиня была вне себя от гнева.
- Берти, вы невыносимы. Поймите, что я смотрю на Жюли Ле-Бретон как на родственницу, что я горячо люблю ее, что около пятидесяти богатых и влиятельных людей готовы помочь ей, если вы того не пожелаете, что она принадлежит к числу самых очаровательных, самых исключительных женщин Лондона! Поймите, вы должны гордиться возможностью оказать ей услугу. Я желаю, чтобы вам принадлежала честь этой услуги. Если же вы не соглашаетесь сделать мне это маленькое удовольствие, я долго заставлю вспоминать вас об этом отказе, поверьте мне.
Герцогиня повернулась к мужу, походя на образ войны. Светлые волосы упали ей на уши, щеки и глаза горели гневом, что-то блестело в них…
Герцог поднялся с места и в припадке молчаливой ярости стал перебирать письма, лежащие на камине.
- Нахожу нужным предложить вам опомниться и, насколько можно, скорее, - предупредил он, опуская конверт в карман. - Дальнейшие рассуждения не приведут ни к чему хорошему.
Герцогиня ничего не ответила. Она с озабоченным видом смотрела в окно и кусала губу. Ее молчание подействовало сильнее слов, потому что герцог оглянулся, поколебался с минуту, отбросил книгу, которую держал в руке, подошел к жене и обнял ее.
- Вы глупенькое дитя, - сказал он, удерживая Эвелину силой и осушая поцелуями слезы. - Вы заставляете меня сердиться и терять время из-за пустяков.
- Ничуть, - отозвалась герцогиня, продолжая плакать, вырываясь и отворачивая от мужа свое нежное пылающее лицо. - Вы не хотите или не можете меня понять. Я… я очень любила дядю Джорджа Чентрея. Если бы он был жив, он помог бы Жюли. А вы, вы крестник лорда Лекингтона и всегда рассказываете о том, что он сделал для армии; вы вечно твердите о том, чем обязана ему нация и… и…
- Он знает? - внезапно спросил герцог, сам удивляясь неуместности своего вопроса.
- Ничего. В Лондоне знают это только шесть человек: тетя Флора, сэр Вильфрид Бери, - с губ герцога сорвалось легкое восклицание, - м-р Монтрезор, Джекоб, вы и я.
- Джекоб? - удивился герцог. - Почему он знает это?
Герцогиня внезапно увидела выгоду своего положения и воспользовалась ею.
- Только потому, что он безумно влюблен в нее, вот и все. Она два раза отказала ему: в прошедшем году и в нынешнем. Конечно, если вы ничем не поможете ей, она выйдет за него замуж, просто для того, чтобы пристроиться.
- Ну, изо всех необычайных происшествий это…
Герцог выпустил жену из своих объятий и стоял пораженный. Эвелина с волнением смотрела на него. Только он хотел заговорить, как в передней послышался звонок. Они быстро отошли друг от друга. Дверь широко распахнулась, и слуга доложил:
- Мисс Ле-Бретон.
Жюли вошла и на мгновение остановилась на пороге, взглянув без смущения, но с некоторой неуверенностью на мужа и жену, разговор которых она прервала. Она была бледна от бессонной ночи. Ее глаза смотрели печально и утомленно, но никогда она не была спокойнее и изящнее. Ее очень красивое, хорошо сшитое черное суконное платье, ее странно выразительное лицо, обрамленное большой шляпой, очень простой, но надетой так, как их надевают лишь светские женщины, ее поразительная и грациозная тонкость, нежность ее рук, природное благородство движений, все вместе произвело сильное, хотя и смешанное впечатление на господина, который только что обвинял ее. Он поклонился ей с невольным почтением, которого совершенно не собирался оказывать непокорной компаньонке леди Генри, а потом нахмурился.
Герцогиня же кинулась вперед и, не обращая никакого внимания на мужа, обняла свою подругу.
- О, Жюли, осталось ли от вас хоть что-нибудь? Я все думала о вас и не могла заснуть ни на мгновение. Что сделала эта старая… О, я забыла. Вы знаете моего мужа? Берти, это мой большой друг - мисс Ле-Бретон.
Герцог снова молчаливо поклонился. Жюли взглянула на него, а потом, все еще не выпуская герцогиню из своих объятий, подошла к нему, устремив на него свои красивые умоляющие глаза.
- Вы, вероятно, слышали все от леди Генри, - промолвила она. - Сегодня она прислала мне записку и в ней объявила, что написала вам. Я не могла не приехать сюда, потому что Эвелина была так добра ко мне. Но… Выражали ли вы желание, чтобы я приехала сюда?

Имя Эвелина нечаянно сорвалось с губ Жюли, и Кроуфорд поморщился.
Однако она действительно изумительно походила на лорда Лекингтона! Невольно в голове герцога мелькнуло воспоминание о том, как когда-то давно лорд Лекингтон приехал в замок его родителей с двумя дочерьми, Розой и Бланш. Он сам, герцог, отпущенный на каникулы ученик, наслаждался тогда днями свободы. Девушки, одна на пять другая на шесть лет старше его, внесли оживление и очарование' в их дом. Он вспомнил, что леди Роза ездила с ним на охоту…
Но ему все еще нужно было бороться со смятением, царившим в его уме. Он сделал над собой усилие.
- Я буду очень рад, если моя жена найдет возможность оказать вам некоторую помощь, мисс Ле-Бретон, - холодно сказал он. - Однако с моей стороны было бы нечестно скрыть от вас правду: я считаю, что леди Генри имеет очень большое и справедливое право жаловаться.
- Вы правы, вполне правы, - с жаром согласилась Жюли, - она имеет право жаловаться.
Герцог был поражен. Этот повелительный человек, сделавшийся жестким, благодаря мелочному самолюбию, которое так редко не овладевает счастливцами земли, колебался и приискивал подходящие слова.
Между тем герцогиня пылко увлекала Жюли к стулу. - Сядьте. Вы, очевидно, утомлены.
Но взгляд Жюли по-прежнему был устремлен на герцога. Она удержала заботливую руку своей подруги. Герцог пришел в себя. Он принес ей стул, Жюли села.
- Я глубоко, глубоко огорчена за леди Генри, - сказала она тихим голосом, и его звук невольно тронул герцога. - О, я не защищаю вчерашнего вечера. Только мое положение было очень затруднительным… Мне хотелось видеть герцогиню. И ведь, не правда ли, естественно, что старые друзья леди Генди жаждали справиться, что с нею? Они остались слишком долго, да… Я должна была предупредить это.
Она замолчала. Суровый человек, стоявший спиною к камину, смотрел на нее прямым, бесстрастным взглядом. от которого она слегка вздрогнула. По совести, ей хотелось бы сказать всю. правду. Но возможно ли было это? Конечно, ее рассказ был не более неправдив, нежели множество рассказов о различных светских происшествиях, которые срываются с уст самых уважаемых и самых искренних людей. Герцогиня же считала его верхом великодушия.
Только в глубине сердца она сожалела, что застала Жюли вдвоем с Гарри Уаркуортом. Однако ее верные губы скорее согласились бы подвергнуться пытке, нежели обвинили бы или выдали Друга.
Пока Жюли передавала герцогу историю импровизированного раута, мнение Кроуборо переходило из одного фазиса в другой. Может быть, ему в основном не нравился совершенно свободный тон Жюли, тон человека равного. Она была кузиной его жены, внучкой старого и близкого друга его собственной семьи, дочерью человека, известного во всей Европе и тоже очень хорошего происхождения. Все эти живые и правдивые факты сквозили в ее манерах, воплощались в ней. Но, Боже мой. разве незаконное происхождение - то же самое, что законное? Неужели оно не влечет за собою ни клейма, ни наказания? Неужели порок так же почетен, как добродетель? Герцог возмутился.
- Конечно, это очень неприятная история, - сказал он, помолчав, когда Жюли окончила рассказ, и затем прибавил более суровым тоном: - Я извинюсь за жену…
- Леди Генри не будет долго сердиться на герцогиню, - заметила Ле-Бретон. - Мое же письмо, - ее голос упал, - я получила сегодня обратно в нераспечатанном конверте!
Наступило неприятное молчание. Вскоре Жюли заговорила другим тоном:
- Но вот что для меня теперь важнее всего: как мы избавим леди Генри от дальнейших неприятностей и горя? Однажды в припадке гнева она сказала мне, что если я уеду от нее вследствие ссоры и кто-нибудь из ее старых друзей останется в хороших отношениях со мною, она никогда более не увидится с ним.
- Я знаю, - резко сказал герцог, - что ее салон расстроится. Она сама предвидит это.
- Но почему же, почему? - воскликнула Жюли, приходя в отчаяние. - Так или иначе, мы должны избавить ее от этого горя! К несчастью, я вынуждена жить в Лондоне. Мне предложили здесь работу - работу в газете. Живя в деревне или за границей, я должна была бы отказаться от нее. Но я сделаю все, чтобы защитить леди Генри от…
- А как поступит Монтрезор? - отрывисто спросил герцог (Монтрезор был Шатобрианом для леди Генри, игравшей по отношению к нему роль госпожи Рекамье, и это знало не одно поколение).
Жюли подняла голову.
- Сегодня рано утром он написал мне. Я получила его письмо во время завтрака. Он и миссис Монтрезор приглашают меня жить у них, пока мое положение не определится. Он, он… по доброте своей говорит, что ответственность за вчерашний вечер отчасти должна упасть на него.
- А что вы ответили? - спросил герцог и бросил на Жюли вопрошающий взгляд.
Она вздохнула и опустила глаза.
- Я попросила его не думать более обо мне и сейчас же написать леди Генри. Надеюсь, он сделает это.
- И вы отказались… - простите, что я задаю вам этот вопрос - от приглашения миссис Монтрезор?
Под наморщенным лбом герцога работала мысль.
- Конечно, - Жюли с удивлением взглянула на него. - Ведь леди Генри никогда не простила бы его. - Об этом нечего было и думать. Лорд Лекингтон также… - ее голос задрожал.
- Да? - живо спросила герцогиня, опускаясь на табурет у ног Жюли и глядя ей в глаза.
- Он тоже написал мне. Ему хочется мне помочь. Но я не могу согласиться…
Ее голос перешел на шепот и замер. Жюли откинулась на спинку стула и закрыла платком глаза. Она сделала это спокойно, трогательным движением. Герцогиня бросила пламенный взгляд на мужа, потом, схватив Жюли за руку, покрыла ее поцелуями.
Бывало ли в мире когда-нибудь такое положение? - подумал потрясенный герцог. - А между тем, если верить Эвелине, она отказалась от возможности (в сущности, даже от вероятности) сделаться герцогиней Чедлей.
На герцога сильно подействовал этот ее отказ. Его моральное положение требовало таких вещей от других более, нежели от себя. Но когда он видел подобные поступки, он их ценил.
Герцог несколько раз прошелся по комнате и, наконец, остановился подле Жюли и Эвелины.
- Мисс Ле-Бретон, - сказал он гораздо поспешнее, нежели говорил обыкновенно, - я не могу одобрить, а также не должна одобрять и Эвелина многое, происходившее во время нашего пребывания в доме леди Генри, но я понимаю, что ваше положение было не из легких, и признаю, что теперь вы выказываете большую терпимость?
Эвелина очень огорчена всем случившимся. Если вы сделаете все, зависящее от вас, чтобы смягчить для леди Генри этот разрыв, я буду очень рад и предложу вам некоторую помощь.
Жюли серьезно взглянула на него. Ее брови слегка поднялись. Герцог невольно покраснел, продолжая:
- У меня есть маленький меблированный дом. Эвелина объяснит вам подробности… Он не занят. Если вы возьмете его, скажем, на шесть месяцев, - герцогиня нахмурилась, - вы сделаете мне большое удовольствие. Я объясню леди Генри свой поступок и постараюсь смягчить ее нрав.
Он замолчал. Лицо Ле-Бретон выражало благодарность и волнение, но в нем читалась нерешительность, даже больше, чем нерешительность.
- Вы очень добры, но я не имею никакого права на вашу помощь и могу прожить без нее.
В ней проглянуло что-то высокомерное, когда она медленно и мягко поднялась со стула.
Хорошо, что я не предложил ей денег, - подумал странно смущенный герцог.
- Жюли, дорогая Жюли, - молила герцогиня, - это такой старый домик, и он обрастет плесенью оттого, что в нем не живут… В течение двух лет никто не заходил в него кроме управляющего. Вы сделаете нам одолжение, если поселитесь в нем. Правда, Берти? И там все есть, даже мехи и каминные щипцы… Только согласитесь употреблять все, что есть в доме, и смотреть за вещами! Берти не хотел продавать оттуда ничего, потому что это старый фамильный хлам, а он очень любил свою кузину. Скажите да, Жюли. Люди затопят камины, я пошлю туда экраны, и вам покажется, вы несколько лет жили там. Жюли согласитесь!
Жюли покачала головой.
- Я пришла сюда, - сказала она все еще неверным голосом, - за советом, а не за помощью. Но это так добро с вашей стороны…
И она стала дрожащими пальцами завязывать вуаль.
- Жюли, куда вы идете? - закричала герцогиня.
- Вы останетесь здесь!
- Останусь здесь? - переспросила девушка, повернувшись. - Неужели вы думаете, что я соглашусь стать обузой для вас или для кого-нибудь другого?
- Но, Жюли, вы сказали Джекобу, что придете к нам.
- Я и пришла. Мне нужна была ваша симпатия, нужен был ваш совет!
Я хотела также признаться во всем герцогу и подсказать ему, как можно смягчить положение леди Генри.
Раскаяние, но раскаяние, полное чувства собственного достоинства, сквозившее в каждом ее движении и звучавшее в ее голосе, окончательно смутило герцога.
- Мисс Ле-Бретон, - он внезапно остановился перед Жюли, - я помню вашу мать.
Глаза Жюли наполнилась слезами. Ее рука все еще держала вуаль, но перестала поправлять ее.
- Я был маленьким мальчиком, когда она гостила у нас, - продолжал герцог. - Она была очень хороша собой. Я ездил с нею на охоту. Она так сердечно относилась ко мне, я считал ее чем-то вроде богини. Когда я, гораздо позже, услышал ее историю, я был потрясен. Примите мое предложение в честь ее памяти. Я не легко смотрю на проступки вроде деяний леди Розы, но я не могу вынести мысли, что ее дочь останется в Лондоне без дома и без друзей!
Даже в ту минуту, когда герцог говорил, ему казалось, что он слушает кого-то другого. Он сам не понимал чувств, охвативших его, не понимал также, почему воспоминание о леди Розе с такой внезапной силой нахлынуло на него.
Жюли облокотилась на камин и закрыла лицо руками. Она стояла спиной к герцогу и Эвелине, и они видели, что она плакала.
Герцогиня тихонько подкралась к ней и обвила ее стан руками.
- Вы согласитесь, Жюли, вы согласитесь? Леди Генри выгнала вас, и я виновата в этом. Вы должны позволить нам оказать вам помощь.
Жюли ничего не ответила, но, отчасти освободившись от герцогини, протянула руку герцогу, не глядя на него.
Он пожал ее с такою задушевностью, которая изумила его самого.
- Вот это хорошо, очень хорошо. Теперь, Эвелина, я предоставляю вам устроить все. Ключи принесут сюда после полудня. Мисс Ле-Бретон, конечно, останется у нас, пока дом не будет убран как следует. Мне же действительно пора уехать, меня ждут. И еще, мисс Ле-Бретон.
- Да.
- Я думаю, вам следует открыть правду лорду Лекингтону.
Она вздрогнула,
- Вы позволите мне самой выбрать для этого время? - послышался ее умоляющий ответ.
- Конечно, конечно. Мы поговорим об этом потом.
И он ушел. Когда он спускался с лестницы, его охватило невероятное изумление при мысли о том, что он только что сделал.
Как я объясню все это леди Генри?
И, направляясь в своем кэбе к Сити, герцог чувствовал себя виноватым более, нежели Эвелина. Что могло заставить его поступить таким странным, таким необычайным образом? Глупое, романтическое, безнравственно-романтическое чувство, которого он уже стыдился, или тот простой факт, что эта девушка отказала Джекобу Делафильду?

Глава XI

- Вот он, - сказала герцогиня, когда карета остановилась. - Неправда ли, какой это старинный, странный маленький домик?
Они вышли на мостовую, и Жюли, не слушая ее, оглядела свое будущее жилище. Это был двухэтажный кирпичный дом выстроенный около 1780 года. Его входную дверь украшали две ионические колонны и классический навес или балдахин. В окна все еще были вставлены оригинальные старые маленькие стекла. Крыша со своим единственным слуховым окном оставалась в полной неприкосновенности. В глубоких амбразурах виднелись три окна: вверху два и входная дверь внизу. На всем лежал отпечаток старины и древности. Дом стоял на углу двух спокойных улиц, которые, без сомнения, вскоре обновятся теперь, когда оживает весь квартал Мэфер.
Как сказала герцогиня, там, где в эпоху 1740 года помещались уничтоженные ныне конюшни, стояло одно большое строение и раскидывался принадлежащий к нему сад. Остальная часть конюшен превратилась в трехэтажные домики, большею частью обращенные на юг. Небольшая улица отделяла их от садов улицы Кертон. На юго-восточном углу теперешней улицы Эриберт стоял странный маленький домик, обращенный к западу. домик, совершенно непохожий на все остальные, вероятно, выстроенный в другое время и благодаря каким-нибудь совершенно особым семейным причинам.
Широко раскинутый сад подходил близко к одинокому жилищу и бросал на него тень. Одна боковая стена домика составляла даже часть садовой ограды.
Герцогиня нервно взбежала на лестницу, сама вложила ключ в замок и распахнула двери. Старая ирландка, домоправительница, вышла из людской и остановилась в ожидании приказаний посетительниц.
- О, Жюли, может быть, это слишком старый, слишком заплесневелый дом? - вскрикнула герцогиня, оглядываясь с некоторым беспокойством. - Знаете ли вы. я думала, что этот домик - необыкновенное место, немножко странное, непохожее на дома других людей, что это как раз то, что вам нужно, но…
- Мне кажется, это очаровательный дом, - Жюли рассеянно глядела на витрину со слегка поеденными молью чучелами птиц, занимавшую большую часть пространства приемной.
Герцогиня тревожно взглянула на подругу. О чем она думает? - мысленно задала себе вопрос герцогиня. Но Жюли уже очнулась.
- Кажется, будто здесь все спало лет сто, - сказала Ле-Бретон, оглядывая маленькую приемную с ее старыми часами, бурыми стенами и старым шкапом.
А, гостиная! Домоправительница открыла ставни; стоял мягкий мартовский день, и бледные лучи солнца украдкой падали на дорожки большого соседнего сада. Свет не проникал в саму комнату, потому что ее полукруглые окна смотрели на север поверх деревьев. Однако, она не казалась сумрачной. Ее украшали полинялые драпри из репса. На ее светло-желтых стенах правильными, симметричными группами висели картины и миниатюры в потускневших рамах. Итальянское зеркало с облупившимися купидонами стояло на камине. Шератоновские кресла и диваны, покрытые изношенной вышивкой, дней Эвелины, помещались на старинном хорошо сохранившемся ковре брюссельской работы с голубыми арабесками на белом фоне. Тяжелый стол занимал середину гостиной. На нем лежала скатерть работы ранних дней Виктории, а на ней красовались две розовые стеклянные вазы. Рядом, на маленьком, аккуратном жеманном тонконогом столике виднелись индийские божки под стеклянным колпаком; далее, также под стеклом, хранилась коллекция зверьков: оленей, собак, большей частью Ловко выдавленных из папье-маше, таких свежих и чистых, как в тот день, когда их создала рука матери кузины Мэри Лейстер, в год гибели Марии-Антуанетты.
Все эти разнообразные элементы, все эти безобразные и красивые вещи, взятые вместе, производили впечатление чего-то скудного, но утонченного, впечатление, не лишенное известного терпкого очарования.
- О, все это мне нравится, очень нравится! - вскрикнула Жюли, бросаясь на одно из кресел с прямыми высокими спинками и оглядывая сперва стены, а потом переводя взгляд на деревья сада.
- Дорогая моя, - обратилась к ней герцогиня, которая перепархивала от одной вещи к другой, немного хмурясь и суетясь, - эти занавеси никуда не годятся. Я пришлю вам другие из дому.
- Нет, нет, Эвелина, здесь ничего нельзя трогать, вы должны отдать мне этот дом в его теперешнем виде или не отдавать вовсе. Как он характерен! Я чувствую личность той женщины, которая жила здесь.
- Кузина Мэри Лейстер? - живо уточнила герцогиня. - О, она казалась редкостью! Мэри принадлежала к евангелической церкви, как и моя свекровь, но насколько она была милее! Раз я позволила ей приехать к нам и говорить служанкам и слугам о церкви. Комнатный лакей сказал, что барыня - премилая старушка, что если бы она была его родственницей, он не обращал бы внимания на ее слабое безумие. Моя горничная заметила, что она никак не думала, чтобы ханжи могли быть так милы, и прибавила: Никто из них не стал посещать церковь. Мэри Лейстер обладала одной странной особенностью, -прибавила герцогиня медленно, -у нее было второе зрение. Вот здесь, в этой комнате она раза два видела свою мать через много лет после ее смерти. Раз она видела также Берти, когда он был в путешествии.
- Даже и призраки, - сказала Жюли с легкой дрожью, скрестив руки. - Это дополняет впечатление.
- Прожить шестьдесят лет одной в доме, - сказала герцогиня задумчиво, - не правда ли, это долго? О, у нее было свое общество! С нею тут жила также ее смешная маленькая сестра. По словам Берти, было время, когда между ними и двумя другими знаменитыми дамами, жившими на улице Брютон… как звали тех? - Ах, да, Берис, - существовало некоторое соперничество. Я говорю о сестрах Берне Горса Уальполя. Мне кажется, на этих креслах сидели всевозможные знаменитости. Но сестры Берис победили.
- Но не летами? Кузина Мэри пережила их.
- Да, но она умерла раньше своей настоящей смерти, - заметила герцогиня, присаживаясь на ручку кресла Жюли и обнимая шею своей подруги. - После того, как ее маленькая сестра ушла из жизни, она сделалась очень молчаливой, сдержанной и становилась словоохотливой только в тех случаях, когда дело касалось ее религии. Очень немногие видели ее. Она полюбила меня… Ах, ведь я такая пустая и так люблю светские удовольствия! Она позволяла мне бывать у нее. Каждое утро она читала псалмы и поучения вместе со старой служанкой, своей ровесницей. Она садилась всегда вот на это самое кресло… Раза два-три в месяц Берти бывал у нее и читал с нею псалмы и поучения… Ведь вы знаете, что он очень религиозен. Потом она шила фланелевые жилеты для бедных или что-нибудь в этом роде вплоть до самого завтрака. Позавтракав, она отправлялась читать Библию в рабочих домах или госпиталях. Когда она возвращалась домой, буфетчик подавал ей Таймс. Иногда ее можно было застать подле камина, с напряжением читающей Данте в маленьком издании. Она всегда переодевалась к обеду. Все у нее было нарядно. Старый буфетчик служил ей. После обеда ее служанка играла с нею в домино или бирюльки (кузина Мэри никогда в жизни не дотрагивалась до карт); позже они читали главу из Писания. Кузина Лейстер играла гимн вот на этом смешном маленьком фортепьяно, и в десять часов весь дом ложился спать. Однажды утром служанка пошла ее будить, и увидела, что милый острый нос и подбородок старушки обращены к свету, а руки протянуты вот так, вперед… не кажется, она пошла играть гимны на небо. Милая кузина Мэри! Жюли, не правда ли, как странно, что каждый из нас ведет свою особую жизнь? - Жюли, - маленькая герцогиня прижалась щекой к лицу подруги, - верите ли вы в загробную жизнь?
- Вы забываете, что я католичка, - Жюли снисходительно улыбнулась.
Старые часы пробили. Герцогиня вскочила:
- О, Жюли, я должна быть у Кларисы к четырем часам. Я обещала к ней приехать и договориться насчет своего платья для придворного приема. Осмотрим остальные комнаты.
Они быстро обошли весь дом. Повсюду их встречал тот же отпечаток смеси наследственной роскоши и личного аскетизма.
Превосходные кресла или шкапы, лет шестьдесят тому назад привезенные для старинных загородных домов Кроуборо, стояли бок о бок с самыми заурядными и дешевыми вещами, которые кузина Мэри решилась купить на собственные деньги. Всю последнюю часть своей жизни она вела существование аскетки, погруженной в мистицизм, и вместе с тем знатной дамы. Она втайне ненавидела роскошь, а между тем не имела силы освободиться от нее. Она церемонно одевалась к обеду, совершенно одинокому и в то же время с грустью думала об Учителе, у Которого не было, где преклонить голову.
Во всяком случае, в домике оказалось достаточно вещей для хозяйства одинокой женщины и ее служанок. В буфете все еще стояли старомодные сервизы Дерби, дорогое граненое стекло, веджвудовские и лидские десертные тарелки, который Мэри Лейстер употребляла в течение полстолетия. Старая домоправительница подала ключи от украшенного, медной отделкой шкапа и показала его старомодное содержимое, сохранившееся в полном порядке.
- Ах, Жюли, если бы мы только заказали обед, я могла бы приехать пообедать с вами! - воскликнула герцогиня, весело глядя на посуду и наслаждаясь красотой старины, точно ребенок в своем игрушечном доме. - А столовое белье! - Очень мило, - прибавила она, когда перед нею открылись дверцы другого буфета. - Да-да, теперь я вспомнила: Берти не велел ничего трогать, пока он не решит, что делать с этим домиком. Смотрите, здесь есть все.
И они обе с удивлением посмотрели в белые ароматные ряды, на старые монограммы в уголках скатертей, на маленькие мешочки с лавандой и на розовые лепестки, засушенные в горшочках.
Вдруг Жюли подошла к открытому окну и поглядела вдаль.
- Всего этого слишком много, - сказала она мрачно. - Это подавляет меня. Я не думаю, чтобы я могла жить здесь.
- Жюли! - маленькая герцогиня очутилась возле подруги. Ведь вам не нужны скатерти, ножи и вилки; Зачем вам покупать безобразные новые изделия, когда вы можете пользоваться всем, что осталось от кузины Мэри. Ей было бы приятно видеть, что вы взяли их.
- Она возненавидела бы меня от всего сердца, - заметила Ле-Бретон и, вероятно, не ошиблась.
Обе подруги замолчали. В бурном сердце Жюли проснулись томные желания, проснулась невыразимая горечь.
Зачем ей маленький дом и вся его роскошь? Зачем она связала себя всем этим? Скоро четыре часа, а письма вес нет. Ни слова!
- Жюли, - мягко шепнула на ухо ей герцогиня, - вы ведь не можете жить одна. Боюсь, что Берти вознегодует.
- Я думала об этом, - усталым тоном ответила девушка. - Но разве, Эвелина, мы действительно решимся на все это?
Герцогиня казалась воплощением мольбы. Жюли раскаялась. Она притянула к себе подругу и приложила голову на ее пелеринку из шиншиллы.
- Мне кажется, я устала, - произнесла она слабым голосом. - Не считайте меня дурной и неблагодарной. - У меня есть моя сводная сестра и ее ребенок.
- Госпожа Борнье и ее маленькая калека-девочка? - уточнила герцогиня. - Прекрасно! Где они?
- Леони в настоящую минуту живет в приюте французских гувернанток, ожидая места. Девочка же в ортопедическом госпитале. Ей выпрямляли ногу… Ей лучше и скоро ее выпишут.
- Они милые, Жюли?
- Тереза - ангел. В ее положении приходится быть либо ангелом, либо чертенком. Если Леони поселится со мною, не нужно будет беспокоиться о моих финансах. Она считает каждую крошку, каждую пылинку. Нам нельзя держать горничной-англичанки, но мы можем взять бельгийку.
- Но она милая? - повторила герцогиня.
- Я привыкла к ней, - отозвалась Жюли неживым голосом.
Внезапно внизу часы пробили четыре.
- Боже, - закричала герцогиня, - вы не знаете, до чего Клариса строго учитывает время! Я ухожу… Не нужно ли прислать вам обратно экипаж?
- Не беспокойтесь обо мне. Мне хотелось бы еще побыть здесь и осмотреться.
- Может быть, кто-нибудь из наших товарищей-преступников заглянет к нам после пяти часов. Доктор Мередит и лорд Лекингтон вчера, когда мы уходили (о, до чего порог тети Флоры жег мне ноги), сказали, что будут у меня Придет и Джекоб. Он останется обедать. Знаете, Жюли… Я пригласила завтра обедать капитана Уаркуорта.
- Пригласили? Это благородно с вашей стороны, потому что вы его не любите.
- Я его не знаю, - ответила, протестуя, герцогиня. - Раз он вам нравится, значит, он недурной человек. Был ли он… Был ли он мил вчера? - лукаво взглянула она на Жюли.
- Разве можно применять это слово в применении к кому-нибудь или к чему-нибудь, касаясь вчерашнего вечера?
- Вы очень озлоблены, Жюли.
- Как вам сказать. Человеку, которого только что выгнали, всегда тяжело. Хотела бы я знать: кто сегодня пишет письма миледи Генри?
- Я надеюсь, что они останутся ненаписанным, - с озлоблением проговорила герцогиня. - Надеюсь, что ей ужасно недостает вас. До свидания. Если я опоздаю минут на двадцать к этой Кларисе, я лишусь примерки, хотя я и герцогиня.
Маленькое создание поспешило уехать, однако, она успела дать старой шотландке несколько прощальных наставлений относительно дома.
Жюли встала и снова прошла в гостиную. Шотландка поняла, что гостья хочет остаться одна, и исчезла.
Окна все еще были открыты. Жюли смотрела в сад на дорожки, на кусты, на большие деревья, потом перевела взгляд на само здание. Но большой дом был заперт и закрыт ветвями.
Как дорого стоило это громадное пространство в черте Лондона. Очевидно, дом был еще закрыт. Люди, которым он принадлежал, вероятно, вели такое же роскошное существование в деревне, какое ожидало их в столице. Почести, парки, деньги, преимущество рождения - все принадлежало им так же естественно, как свет солнца. Жюли ненавидела большой дом и все, что касалось его. Она бросила тайный вызов изящному Мэферу, окружавшему ее, этому сердцу всего, что признано, что свободно господствует в нашем материализованном высшем классе.
А между тем она сознавала, что этот враждебный вызов не шел из ее сердца, не был прочен. Она не могла бы в действительности освободиться от честолюбивого стремления жить и блистать в кругу богатых и знатных англичан.
Как бы то ни было, повторяла она себе с возмущенным чувством, он был или должен был быть ее кругом. Теперь все ее существо чувствовало боль от ударов, упавших на нее в течение трехлетней жизни с леди Генри, главное же от всего, что она пережила за последние двадцать четыре часа.
Она не освещала себя саму романтическим светом. Я давно прогнала бы себя, - с презрением сказала бы она всякому, кто вынудил бы у нее полное признание. Но ее самолюбие вело долгую и жаркую борьбу с деспотизмом леди Генри, ее дарования упорно восставали против обстоятельств, а в свете, почтившем ее вниманием, как она знала, боролись два противоположных мнения о ней; одно превозносившее ее, другое - сурово- беспристрастное, и эти жизненные противоречия отравляли и горячили ее кровь.
Она не была достаточно хороша, не была достаточно соблазнительна, чтобы сделаться женой человека; которого она любила - она понимала это.
Джекоб Делафильд нашел ее достаточно хорошей для себя. Она еще до сих пор чувствовала пожатие его теплых сильных пальцев, ощущение поцелуя на своей руке. Посреди каких странных обстоятельств жила она! Немудрено, что герцогиня так допрашивала ее… Действительно, почему она отказала Джекобу Делафильду в первый раз? Второй отказ не требовал объяснений, по крайней мере, для самой Жюли. Когда недель шесть тому назад, в тот зимний день, в который леди Генри была жестче обыкновенного, а ее компаньонка чувствовала себя более усталой и возмущённой, нежели когда-нибудь, слова, вторично сказанные Делафильдом - она шла вместе с ним по Гросвенер-скверу, окруженная январским туманом, - не могли поколебать ее. Она уже была под властью чар Уаркуорта. Но раньше, в первый раз? Она приехала к леди Генри, твердо решившись как можно скорее выйти замуж и сделать по возможности лучшую партию. Она хотела сбросить с себя пятно своей жизни, узаконить свое имя и упрочить положение в обществе. Между тем, вероятный наследник Чедлея сделал ей предложение, а она оттолкнула его.
Теперь ей было трудно вспомнить все причины, которые заставили ее тогда решиться на странный поступок, которым она втайне гордилась. Однако, в действительности, причина была недалека от того объяснения, которое она дала герцогине. Неукротимая сила ее собственной натуры угадала такую же силу в Делафильде и отступила. Этот факт мог убедить всякого, что она не авантюристка… К сожалению, сэр Вильфрид не знал его.
Ей нужны были деньги и имя. Порою она жаждала того и другого. Но ни за то, ни за другое она не заплатила бы безумной ценой! Она была известной величиной, душой, общества, невульгарной женщиной, она стремилась не только к богатству, не одни жестокие чувства жили в ней - она боялась несчастья, она желала блаженства, и ее сердце пересиливало ум.
Джекоб Делафильд? Нет! Все ее существо содрогалось и трепетало, когда она думала о нем. В нем, если все рассказы о его школьных годах были справедливы, поздно проснулась воля, но теперь, как казалось Жюли, сделалась непобедимой. Она считала его мистиком, аскетом, человеком, под скромными, небрежными или насмешливыми над самим собою словами которого таились строго критические инстинкты и железная, почти нечеловеческая правдивость. Она видела в нем существо, перед которым ей всегда пришлось бы стараться выказать себя в наилучшем свете, а это составляло слишком большой риск для Жюли Ле-Бретон.
Однако, если… ее щеки запылали… Если дело дойдет до крайности, если ей придется отказаться от любви и думать только о власти, почему бы тогда…
Звонок у двери разнесся по спокойной улице. Через минуту шотландка отперла дверь в гостиную.
- Не знаю, мисс, вам ли это письмо?
Жюли с удивлением взяла конверт. Через дверь она увидела человеческую фигуру и узнала индуса, слугу капитана Уаркуорта.
- Я не понимаю его, - сказала шотландка, покачивая головой.
Жюли вышла к слуге. Его послали в Кроуборо-Гоуз, велели спросить, где мисс Ле-Бретон, разыскать ее и передать ей записку. Лакей герцогини не понял ломаного английского наречия и, подумав, что дело очень важно (на конверте стояло: Передать немедленно), послал слугу на улицу Эриберт.
Ле-Бретон дала ему денег и отпустила, сама же прошла в гостиную.
Итак, он не изменил своих привычек: на ее коленях лежало его ежедневное письмо! Скупое, теперь заходящее мартовское солнце позолотило деревья сада. Не проник ли свет его лучей и в глаза Жюли?
Посмотрим, как он объясняет свое поведение?
Прежде всего, где вы теперь? В двенадцать часов дня я проскользнул на улицу Брютон. Хеттон сказал мне, что вы ушли к Кроуборо.
Доброе, но неумное создание маленькая герцогиня! Выступая в вашу защиту, она делает честь себе.
Вчера ночью я не мог писать. Я чувствовал себя слишком тревожно, слишком беспокойно. Пожалуй, я сказал бы не то, что следовало. Сегодня утром, около одиннадцати часов, пришла ваша записка. Только ангел в силах так добро и заботливо думать о своем друге! Вы сообщили мне о вашем бегстве в дом Кроуборо, но не сказали, когда уедете, поэтому я прокрался на улицу Брютон. Мне казалось, что я вижу леди Генри на каждом шагу! Тем не менее я успел тайком поговорить с Хеттоном и, по крайней мере, узнал, что случилось с вами, понятно, с внешней, с видимой стороны.
Вероятно, вчера вечером вы сочли меня трусом, видя, как я исчез? Мною руководило минутное побуждение! М-р Монтрезор отвел меня в сторону, далеко от всех остальных, под предлогом желания взглянуть на картину, в действительности же намереваясь услышать от меня ответ на очень конфиденциальный вопрос по поводу спорного инцидента Машудской кампании. Мы стояли в тени за ширмами. Дверь отворилась. Сознаюсь, вид леди Генри парализовал меня! Громадный шестифутовый афганец не смутил бы меня так. Но женщина, старая, больная, взбешенная, с лицом Медузы - нет! Мои нервы внезапно изменили мне. В сущности, имел ли я право быть в ее доме? Пока она шла по комнате, я выскользнул за дверь. Генерал Фердю и дю-Барт нагнали меня в передней. Я вместе с ними дошел до улицы Бонд. Они не знали, что им делать - а смеяться или сердиться. Я смеялся бы, если бы нашел силу забыть о вас!
Но чем помог бы я вам, моя дорогая, если бы встретил бурю лицом к лицу? Я оставил вас с несколькими преданными вам помощниками, которые имели преимущества родства предо мною или старинного знакомства с леди Генри. Рядом с ними я ничем не мог защитить вас! Разве мне не лучше было уйти. Однако я всю дорогу осыпал себя горькими упреками. Придя домой, я почувствовал, что тот, кто не пожал вашей руки, не имеет права отдыхать или спать. Тревога о вас, упреки совести, сожаления позаботились лишить меня сна - я получил наказание.
Однако, когда первая боль утихнет, не почувствуем ли мы все, что разрыв привел к благополучию? Вы слишком страдали, вы слишком много вынесли.
Теперь мы увидим, что вы ведете более свободную и счастливую жизнь! Герцогиня пригласила меня обедать завтра - я только что получил от нее записку. Таким образом, я вскоре буду иметь возможность услышать лично от вас подробности, которые жажду узнать. Но до тех пор вы мне напишите еще!
Относительно своих дел я колеблюсь между страхом и надеждой. Пока мы шли вместе, генерал Фержю молчал и казался медведем. Я не смею льстить себе мыслью, что он питает ко мне дружеские чувства. Но Монтрезор был более, чем добр со мною и снова дал мне доказательства того, что я уже с удовольствием не раз повторял себе. Все скоро решится.
Вы как-то сказали мне, что если или когда совершится разрыв, вы обратитесь к вашему перу и что доктор Мередит поможет вам в начале карьеры. Мне кажется, об этом нельзя жалеть. У вас большое дарование. Оно принесет вам наслаждение. Мои маленькие способности доставили мне удовольствие. Знаете ли вы, что давно, когда я был на Гибралтаре, я написал военную повесть?
Нет, я не жалею вас за то, что вам придется обратиться к помощи вашего интеллекта. Вы будете свободны, будете располагать собою. Это большое преимущество для людей, которые, как вы и я, дети их собственных дел, по выражению испанцев.
Дорогой друг, добрый, преследуемый друг! В часы бессонницы я думал о вас, я думаю о вас и теперь. Пришлите мне поскорее вести о себе.
Жюли опустила листок на колени. Ее лицо стало жестким. Еще никогда она не получала от него такого фальшивого письма!
Печаль? Сожаление? Нет, он просто спокойно распоряжался нотами гаммы (благо, гамма под рукой), наскоро играл пьесу. Если его назначат в миссию, он через две или три недели уедет. Если нет…
Во всяком случае, две-три недели принадлежат ей! Ее ум успокоился, и мысли приняли определенное направление.
Она встала и еще раз обошла весь дом, внимательно осматривая его. Повсюду лежал характерный отпечаток, все дышало своеобразной прелестью. Маленький дом, без сомнения, станет интересным и благородным фоном для жизни, которую она намеревалась внести в него. Она начнет действовать сразу, самое большее через три дня. Жюли знала, какие средства были у нее в распоряжении.
За время своего пребывания в доме леди Генри она откладывала весь свой постоянный доход. Триста фунтов лежали в банке, и ей было нетрудно получить их. Зарабатывать же она могла начать сейчас же.
Вот это будет комнаты Терезы - веселенькая комната, оклеенная голубыми обоями, с окном, выходящим на юг. Подумав об этом, Жюли почувствовала прилив чувств. Как странно, что они обе, Леони и Тереза, снова войдут в ее жизнь! Она ни минуты не сомневалась, что они с жаром примут ее предложение. Ее названая сестра вышла замуж за учителя одной из коммунальных школ Брюгге, когда Жюли была еще девочкой и училась в монастыре. Хромая дочь Леони большую часть времени оставалась со своей бабушкой, старой Ле-Бретон. Сначала Жюли ее не любила и относилась к ней с антипатией, потом что-то в больном создании открыло замкнутую и часто печальную душу девушки.
В то время, как она жила у леди Генри, мать и дочь также были в Лондоне. Мать, в настоящее время овдовевшая, занимала место французской бонны, ребёнок жил то в одном, то в другом семействе и нередко подолгу оставался в госпитале или в приюте для выздоравливающих. Жюли посещала Терезу, когда та лежала в беленькой больничной постельке, приносила ей игрушки и цветы или только дарила поцелуи и ласки, и это в течение трех лет составляло единственное и тайное бескорыстное доброе дело Жюли.

Глава ХII

Несколько смущенное общество толпилось в гостиной герцогини во время между дневным чаем и обедом.
Ле-Бретон еще не появлялась. Герцогиня думала, что после осмотра дома на улице Эрибер Жюли отправилась в Блумсбери за Борнье. Джекоб Делафильд, не особенно расположенный разговаривать, даже ради защиты Жюли, теперь пришел к Эвелине раньше всех. Мало-помалу старинные друзья леди Генри, преступники предыдущего вечера, входили в гостиную дома Кроуборо. Д-р Мередит принес с собою портфель, в котором лежало что-то, очень походившее на корректурные листы.
- Мисс Ле-Бретон нет здесь? - спросил он, оглядываясь.
Герцогиня объяснила, что она ждет Жюли. Издатель сел, бережно положив рядом свой портфель, и стал пить чай, сильно озабоченный чем-то.
Затем явились лорд Лекингтон и сэр Вильфрид Бери. Монтрезор прислал из парламента записку, в которой говорил, что если прения позволят ему, он приедет обедать к герцогине, но пробудет среди друзей час.
-. Вот мы опять все вместе. Худшие из нас собрались, - заметила герцогиня с лукавой улыбкой, вздыхая подобающим образом и передавая лорду Лекингтону чашку чая. Сказав это, она откинулась на спинку кресла и продолжала наслаждаться напитком.
- Пожалуйста, говорите только о себе, - произнес мягкий улыбчивый голос сэра Вильфрида, который освобождал усы от сливок герцогини.
- О, это все прекрасно, - заметила Эвелина, вскидывая руки с притворной досадой, - но почему вас не было вчера?
- Я избрал благую участь.
- Люди, которые спасаются от неприятностей, обыкновенно не привлекают к себе сердец, - послышался колкий ответ герцогини.
- Бог с ним, - вступил в разговор лорд Лекингтон, пришедший за новым кусочком кекса. - Он будет наказан. В следующий приемный день он останется тет-а-тет с леди Генри.
- Завтра леди Генри уезжает в Торкэ, - спокойно ответил сэр Вильфрид.
- А!
Раздался целый хор расспросов, посреди которого выделялся голосок герцогини:
- Значит, вы ее видели?
- Сегодня я пробыл у нее минут двадцать. Более долгого разговора она не могла вынести. Вчера она была больна. Сегодня, конечно, ей хуже. Состояние же ее духа…
Все лица с любопытством приблизились к рассказчику.
- Воинственное, - закончил сэр Вильфрид. - Война, клянусь пещерой, если есть пещера.
- Что же, мы, бедняжки, должны как-нибудь обороняться, - заметила герцогиня.
- Пещера была сегодня освежена.
Теперь вопрошающий лица обратились к ней. Герцогиня объяснила положение вещей и ногтем нарисовала на чайной скатерти дом на улице Эриберт с его слуховым окном, похожим на глаз циклопа, с его ионическими колоннами.
- Ага! - сэр Вильфрид положил ногу на ногу. - Это становится серьезным!
- Нужно же бедняжке Жюли жить где-нибудь, - сухо произнесла Эвелина.
- Полагаю, леди Генри ответила бы, что в городе есть еще несколько домов, не принадлежащих ее родственнику, герцогу Кроуборо.
- Может быть, дома, о которых вы говорите, не отдаются в наем и в них нельзя поместиться сейчас же, - заметил лорд Лекингтон, улыбаясь своей загадочной улыбкой, которая напоминала блеск ярких солнечных лучей среди клубов тумана. - Вот что хуже всего: между нами и бедой слишком широкая граница. Мы подвергаемся очень небольшому риску! Никто из нас не идет в рабочий дом!
Сэр Вильфрид с любопытством взглянул на него.
- Понял ли я вас? - спросил он, понизив голос. - Не думаете ли вы, что если бы на свете не было герцогини и улицы Эриберт, мисс Ле-Бретон постаралась бы не ссориться с леди Генри?
Лорд Лекингтон снова улыбнулся.
- Может быть, - сказал он. - Теперь же во всяком случае мы выиграли. Отныне мы будем видеть мисс Жюли без малейшей помехи.
- Вы уже давно знакомы с мисс Ле-Бретон?
- Довольно давно. Не помню, сколько времени именно. Леди Генри мой старый друг, так же, как и ваш. Иногда она бывает со мной резка. Тогда я отдаляюсь, но всегда возвращаюсь к ней. Мы с нею можем говорить о таких событиях и таких людях, которых никто более не помнит, конечно, когда нет вас, Бери. Только нынешней зимой мне приходилось остерегаться леди Генри… Наоборот, мисс Ле-Бретон была всегда так мила…
- Да, да, - рассмеялся сэр Вильфрид, - все достоинства в ореховой скорлупе.
- Вот что удивляет меня, - задумчиво продолжал его собеседник. - Как она может быть такой истой англичанкой, несмотря на свое заграничное воспитание? У нее необычайно тонкое понимание жителей Лондона и их взаимных отношений. Я никогда не видывал, чтобы она сделала какую-нибудь ошибку. Между тем мисс Жюли стала приезжать в Англию всего пять лет тому назад, а с леди Генри она прожила только три года.
Было ясно, что ни она, ни леди Генри не желали, чтобы их расспрашивали. Но, может быть, вы (я не сомневаюсь, что леди Генри говорит с вами откровеннее, чем со мной) знаете что-нибудь о прежней жизни и родных мадемуазель Ле-Бретон?
Сэр Вильфрид вздрогнул. В его голове мелькнула та же мысль, которую утром высказал герцог: Ей необходимо сказать все Лекингтону. Жюли Ле-Бретон не имела права оставлять этого старика в неведении, когда люди, окружавшие его, знали тайну. Упорным молчанием она делала отца своей матери предметом любопытства посвященных в секрет, обращала на себя и на него всеобщее внимание. Кто мог удержаться от желания наблюдать за каждым их движением, за каждым их словом? Во всем этом было что-то неделикатное.
Бери ответил довольно неуверенно:
- Да, я кое-что знаю, но думаю, что мисс Ле-Бретон предпочтет сама рассказать вам о себе. Расспросите ее. Пока она жила у леди Генри, у нее были причины молчать.
- О, я, конечно, расспрошу ее, - живо отозвался его собеседник, - если вы думаете, что можно сделать это. Еще никогда никто не испытывал такого сильного любопытства, которое сжигает меня по поводу этой милой девушки! Она так очаровательна, так красива, так хорошо воспитана… и так одинока! Вот в этом-то и заключается странность. Такую личность должна была создать среда, а в данном случае ее нет, кроме того небольшого кружка, который она собрала возле себя в доме леди Генри… Так, значит, вы полагаете, что я могу расспросить ее? Я сделаю это, это очень просто, я расспрошу!
И старик с жаром потер руки. В его лице, во всем теле сказывалась живость его неувядаемой молодости.
- Только выберите хорошенько время и место, - поспешно заметил сэр Вильфрид. - В ее судьбе много печального и трагического.
Лорд Лекингтон взглянул на Бери и весело кивнул головой, точно говоря: Вы думаете, что я не сумею обойтись с женщиной, я, который управлял ими с самой колыбели?
Герцогиня прервала их разговор, заметив:
- Сэр Вильфрид, вы видели леди Генри. Что рассердило ее больше всего: наше вторжение… или кофе?
Бери, улыбаясь, вернулся к чайному столу.
- Ваше вторжение не значило бы ничего, если бы вы сейчас же ушли. Погубил вас кофе.
- Итак, - заключила Эвелина, - мы могли бы веселиться без леди Генри, если бы нам не подали - Он и показал, что вы веселитесь. Если бы вам не было весело, вы не засиделись бы и вам не подали бы кофе!
- Я не знала, что кофе такая роковая вещь, -. вздохнула герцогиня. - А теперь (было ясно, что Эвелина боялась ответа на свой вопрос) она действительно непримирима?
- Вполне непримирима, уверяю вас.
- Она не примет никого из преступников? Она не примет… меня?
Сэр Вильфрид колебался.
- Сделайте вашим посланником герцога. Герцогиня засмеялась и слегка покраснела. - А Мортрезора?
- О, об этом нельзя говорить со смехом.
- Неужели вы думаете?…
- Сколько лет тянулось это? - задумчиво спросил сэр Вильфрид.
- Я думаю, тридцать, если не больше. Леди Генри сказала ему о смерти его сына, когда миссис Монтрезор не решалась сообщить ему тяжелую весть.
Они замолчали. Монтрезор потерял своего единственного сына, служившего в стрелках. Молодой человек погиб во время алумбского дела, когда шел вопрос о спасении Люкноу.
Герцогиня прервала молчание.
- Я знаю, что в глубине сердца вы находите Жюли неправой и считаете, что мы поступили ужасно.
- Дорогая герцогиня, - отозвался Бери, немного помолчав. - Мы в Персии верим в судьбу. Я привез с собою в Англию эту веру.
- Да, так, - заметил Лекингтон, - это так. Когда леди Генри понадобилась компаньонка, а судьба свела ее с мисс Ле-Бретон…
- Вчерашний кофе уже был все равно что выпит, - договорил за него сэр Вильфрид.
Раздался немного резкий голос Мередита, который сказал:
- Не понимаю, зачем вы прикрываете красивыми словами безобразную ревность! Для некоторых женщин вроде нашего старого друга леди Генри благодарность вещь тяжелая. Вот мораль истории.
- Единственная мораль? - спросил сэр Вильфрид не без насмешливой улыбки.
- Единственная, стоящая внимания. Леди Генри нашла или могла найти дочь.
- Мне казалось, она искала компаньонку?
- Прекрасно. Она стала защищать какие-то права и потеряла и дочь, и компаньонку. Когда человеку семь-десять лет, жизнь не прощает ему подобных ошибок.
Сэр Вильфрид молчаливо покачал головой. Мередит откинул свою седеющую гриву. Его большие глаза загорелись.
- Я старый товарищ леди Генри, - быстро заметил он. - Моя дружба по времени стоит вслед за вашей, Бери, но если леди Генри решила поссориться со мною из-за этого, пусть ссорится, я ни о чем не сожалею.
Какое безумие охватило всех этих людей, - подумал Бери, уклонившись от спора. Огонь, непривычный, огонь в речах и глазах Мередита удивил его. Отойдя в сторону, он стал вглядываться в лицо журналиста, которое носило на себе сильный отпечаток пережитого скорее в умственном, нежели в физическом смысле. Черты издателя то дышали благородством ученого, благородством, впечатление которого усиливал широкий лоб, обрамленный ореолом седеющих волос, то искривлялись от прилива презрения, гнева и других бурных чувств с изменчивостью физиономии актера. Его голова слегка уходила в плечи, точно ее собственная тяжесть заставляла ее склоняться назад. Все его движения говорили о привычке повелевать в своем мире не менее, чем сам Монтрезор в своем.
Сэр Вильфрид был давно знаком со знаменитым издателем, постоянно встречался с ним, а между тем частная жизнь Мередита оставалась для него тайной. По-видимому, журналист не был женат, или, может быть, в его предыдущем существовании играла роль жена, теперь скрытая вместе со своими отпрысками где-нибудь в Клепгеме, Хорнсее или Пекгеме? Бери помнил, что много лет назад он встречал его старую, плохо одетую сестру, с которой леди Генри была церемонно вежлива. Больше он ничего не знал о личной жизни журналиста. Откуда происходил этот знаменитый человек, где он прежде жил, кто составлял его семью, в какой школе, в каком университете получил он образование? Сэр Вильфрид не знал об этом и думал, что и никто не слыхал и не знал ничего. Изумительное знание немецкого и, как говорили, русского языков внушало мысль о заграничном воспитании, однако Мередит никогда не поощрял никаких расспросов относительно истории его жизни.
Нередко говорили, что он еврейского происхождения. В его лице и характере существовали черты, которые могли подтвердить это мнение. Во всяком случае он принадлежал к расе Гейне или Дизраэли, а не к коммерческому роду.
Как бы то ни было, он занимал место в числе самых могущественных людей своего времени. Благодаря газете он имел такое влияние, с которым следовало считаться. В его устах политика принимала оттенок мрачной поэзии. Он был полон ненависти, идеалов, негодования, но всегда говорил очень сдержанно. Что же касается страстей, то сэр Вильфрид готов был поклясться, что, женатый или холостой, человек с таким разительным ртом и глазами не мог пройти через жизнь, не познакомившись с ее мучениями, с ее порывами.
Неужели и он тоже очарован этой девушкой? И он также? Также потому, что сзади него, рядом с герцогиней сидел Джекоб, а в течение своего горестного свидания с леди Генри сэр Вильфрид узнал многое, касавшееся Делафильда, до тех пор неизвестное ему. Итак, женщина, поднявшая такой вихрь, отказала ему, отказала окончательно. Леди Генри так насмешливо говорила об этом отказе! По ее словам, Жюли просто была уверена в Джекобе и держала его на веревочке, чтобы управлять им, как ей вздумается. Красивый офицер представлял собою большую привлекательность. Сэр Вильфрид пожал плечами и решил, что если женщину охватит такое бешенство, какое владело леди Генри, ее мысли мало отличаются от фантазий самого вульгарного существа.
Итак, Джекобом можно было играть, призывать к себе и прогонять по желанию? Однако его лицо противоречило такому мнению, как и лицо Мередита. Образ молодого человека постепенно изменялся в глазах сэра Вильфрида довольно странным образом по мере того, как старые впечатления умирали и заменялись новыми. Теперь его лицо часто напоминало Бери один портрет работы старого мастера школы Гольбейна, который он видел однажды в Базельском музее и уже не мог забыть. Широкий тонкогубый рот, обличающий не слабость, но терпеливость, длинный подбородок человека сильной воли: нос, точно обрезанный в конце, однако, с очень нежными ноздрями и носовой перегородкой; серые глаза, подернутые мечтательной дымкой, за которой мерцает странное чувство суровой мягкости, светлые волосы над низким, массивно выдающимся над главами лбом.
Вот какое лицо было у молодого германца, который, может быть, слушал Меланхтона. Вот такое лицо в середине XIX столетия было у Джекоба Делафильда. Нет, нет, гнев делает человека слепым. Конечно, леди Генри видела неясно. Во всяком случае, у сэра Бери при взгляде на Делафильда ее предположения разлетались в прах.
Делафильд молчал, зато маленькая герцогиня с энтузиазмом подхватила замечание Мередита.
- Сожалеть! Ну, конечно, о чем нам сожалеть, кроме того, что Жюли так долго была несчастна? Она пережила тяжелое время. Каждый день и вечер ей было нестерпимо. О, никто из вас не знает этого, вы не видели тех мелочей, которые наблюдала я.
- Покупки и собаки? - лукаво уточнил сэр Вильфрид.
Герцогиня бросила на него полуутвердительный, полурассерженный взгляд и продолжала:
- Одна маленькая пытка шла вслед за другою Даже обиды старого существа нельзя выносить бесконечно, да и не следует… Нет, нам нужно радоваться, что все это изменилось, и наша дорогая, прелестная Жюли, которая сделала всем присутствующим в этом зале много добра, правда?…
Кругом послышался ропот одобрения.
-… Наша Жюли свободна! Только она очень одинока. Не правда ли; мы должны позаботиться о ней. Леди Генри может завтра же купить себе услуги новой компаньонки… У нее множество денег и множество друзей. Она всем им расскажет, что ей вздумается. Но у Жюли только мы. Если мы оставим ее…
- Оставим ее! - прозвучал чей-то голос и насмешливый, и возбужденный, как показалось Бери, голос Джекоба.
- Конечно, мы ее не бросим, - продолжала герцогиня, - мы сплотимся вокруг нее и поможем ей прожить это время. Если леди Генри станет делать неприятности, будем бороться. Если нет, мы предоставим ей остыть. О, Жюли, дорогая, вот и вы!
Герцогиня вскочила с места и схватила за руку свою входившую подругу.
- А вот и мы, - она указала рукой на присутствующих. - Это ваш двор, ваш Сен-Жермен.
- Значит, вы хотите, чтобы я умерла в изгнании? - шутливо, но с дрожащей улыбкой промолвила Жюли, снимая перчатки. Она взглянула на своих друзей. - О, как мило, что вы все пришли! Лорд Лекингтон! она подошла к нему и взяла удивленного старика за руки. - Это было глупо, я знаю, но ведь вы не считаете, что я поступила уж слишком дурно?
Она смотрела на него умоляющим взглядом; казалось, ее легкая фигура искала поддержки в старике. Джекоб, Мередит и сэр Вильфрид инстинктивно отвели от них глаза. Все затаили дыхание. Лорд Лекингтон покраснел, как девушка.
- Нет, нет, мы, вероятно, сделали ошибку, но эта ошибка больше наша, чем ваша, мадемуазель. Не тревожьтесь, право. По вашему лицу можно подумать, что вы не спали, а это нехорошо. Рано или поздно разрыв должен был произойти. Леди Генри со временем смягчится, и вы сумеете встретиться и обойтись с нею. Однако, теперь вам необходимо подумать о своем будущем. Сядьте же. Отчего у вас такой утомленный вид? Где вы были?
И с важной вежливостью он, не выпуская ее руки, подвел ее к стулу и помог освободиться от плаща,
- Мое будущее!
Опускаясь на стул, она вздрогнула.
Какой усталой, какой сломленной казалась героиня водоворота. Ее глаза смотрели то на одно лицо, то на другое, опускались и бросали бессознательно умоляющие взгляды. В темных тонах комнаты ее белое лицо и светлые руки, резко выделявшиеся на фоне черного платья, принимали странную жизненность, странное значение. Они говорили о стремлении повелевать, несмотря на слабость, несмотря на слабый пол. Ведь способность распоряжаться судьбами других людей составляла ее тайную силу. Она вся дышала женственностью, и в этом заключались все старинные вечные чары.
- Я не знаю, почему вы все так добры ко мне, - прошептала она. - Дайте мне исчезнуть. Я могу уехать в деревню и там жить своим трудом. Тогда я не буду больше беспокоить вас.
Сэр Вильфрид наблюдал за нею. Он нашел, что она великолепная актриса, талант которой сказывался в каждой фразе.
Герцогиня, готовая и плакать, и смеяться, принялась бранить свою подругу Делафильд наклонился над спинкой стула Жюли Ле-Бретон.
- Пили ли вы чай?
Улыбка его глаз вызвала ответный блеск в ее взгляде. Когда она говорила, что ей совсем не нужно физического подкрепления, к ней подошел Мередит со своим портфелем. В эту минуту он казался только издателем и заговорил с деловой краткостью.
- Я принес корректурные листы новой книги о Шелли мисс Ле-Бретон. Она должна выйти двадцать второго. Прошу вас просмотреть эту за неделю. Статья может занять два столбца или полтора. Здесь вы найдете и кое-что другое. Прошу вас сообщить мне, что вы предпримите.
Жюли томно протянула руку к портфелю.
- Я не знаю. Я думаю, вам не следует полагаться на меня.
- Что вам угодно от мисс Ле-Бретон? - это подошел лорд Лекингтон. - Заметки о Гериете? Я сам мог бы написать о нем. Я однажды видел его.
- А!
Мередит, в котором культ Шелли был глубокой страстью, вздрогнул и оглянулся. Потом он постарался подавить желание начать беседу о своем любимце, сел рядом с Ле-Бретон и стал тихим голосом говорить с нею о тех пунктах, на которые следовало обратить особое внимание. Более сильного доказательства своей преданности он не мог дать ей. Жюли знала это и. немного оживившись, слушала его с вниманием и покорностью, таким образом, молчаливо отказываясь, как насмешливо заметил про себя Бери, от идеи исчезновения.
Он подозревал, что этой девушке было неловко только с ним. И, действительно, старый дипломат не ошибался. Своею бледностью, смирением, Жюли отдала себя в руки друзей, и теперь они стремились ободрить и утешить ее. Между тем, ее внимание было направлено на ее критика, единственного критика во всем этом обществе. Бери заметил, что она сделала несколько попыток вовлечь его в общий разговор. Когда лорд Лекингтон, разочарованный Мередитом, обратился к сэру Вильфриду со своими литературными воспоминаниями, тот охотно поддержал его. Жюли вступила в разговор.
Положив подбородок на обе руки, она наклонилась к Бери и смотрела на него. Невзирая на некоторую враждебность, он уже не мог отрицать, что глаза ее были красивы, особенно теперь, с этим трагическим выражением усталости и страдания.
- Сэр Вильфрид, - заговорила она с тихой мольбой, - вы должны помочь мне предупредить возможность разрыва между леди Генри и Монтрезором.
Он с улыбкой взглянул на нее и сказал:
- Боюсь, вы опоздали. Это уже совершилось, как я понял из ее слов.
- О, нет! Так скоро?
- Сегодня утром они обменялись письмами.
- Но вы можете помешать этому, должны помешать.
- Она сжала руки.
- Нет, - медленно ответил Бери, - вам придется примириться с этим. Их отношения составляли долгую привычку. Все старое и ломкое плохо выносит удары и толчки.
Она опустилась обратно на стул, подняла руки и уронила их с жестом отчаяния.
Маленький удар в наказание, только один удар, еще не жестокость. Сэр Вильфрид уловил отрывок Горация, пронесшийся в его мозгу:
Пожалуйста, тронь твоим бичом Хлою, но не слишком больно.
Джекоб, очевидно, понял его слабую попытку наказать виновную и, по всей видимости, отнесся к ней с неодобрением. Чего ждал этот человек, влюбленный или нет? Несмотря на свою спокойную внешность, сэр Вильфрид весь горел симпатией к беспомощной и одинокой старости.
Делафильд наклонился к Ле-Бретон:
- Не пойдете ли вы отдохнуть? Это совет Эвелины.
Жюли поднялась со стула, и почти все общество последовало ее примеру.
- До свидания, до свидания, - прощался лорд Лекингтон, задушевно протягивая ей руку. - Отдохните, забудьте, все проходит. На Пасху вы приедете ко мне в деревню. У меня будет Бланш и моя внучка Элин, если мне удастся заманить их в Англию из Италии. Элин - маленькая волшебница. Она очарует вас. Помните, что я взял с вас обещание. Вы должны непременно приехать.
Герцогиня, на прощание говорившая какие-то пустяки сэру Вильфриду, замолчала и внимательно взглянула на свою подругу. Жюли, опустив глаза, пробормотала несколько благодарственных слов, и лорд Лекингтон, в этот день прямой, как стрела и носивший на своих плечах бремя семидесяти пяти лет, точно оно ничего не значило, ушел с улыбкой на устах. Жюли взглянула на лица оставшихся. В своем собственном сердце она прочла то же, что говорили глаза ее друзей: Старик должен узнать.
Через полчаса в комнату вошел герцог. Он собирался уехать из города на север ночным поездом; кажется, он был очень не в духе.
Герцогиня, освещенная светом камина, лежала на диване, закинув руки за голову, и мечтала. Может быть, картина такого спокойствия возбужденно подействовала на раздраженного герцога - во всяком случае, он поздоровался с женой очень нелюбезно. По его словам, он видел леди Генри, и действительность оказалась хуже, чем он предполагал. В защиту Ле-Бретон нельзя было сказать ничего. Он стыдился, что так легкомысленно принял решение о доме. Конечно, раз он дал слово, то не возьмет его обратно в течение восьми месяцев.
Но по истечении этого срока мисс Ле-Бретон должна будет сама позаботиться о себе. Леди Генри объявила, что она не примет герцогиню и не сразу простила его самого, герцога… Все это скучно, он рад уехать, потому что дочь она леди Розы или нет он не мог бы вежливо обращаться с нею.
- Хорошо, Берти, - герцогиня поднялась, - она уедет раньше, чем вы вернетесь, и я позабочусь о ней.
Герцог холодно поцеловал жену, пошел было к двери, но снова вернулся.
- Я очень не люблю сплетен, - заметил он сухо, - но, может быть, лучше сказать, что, по словам леди Генри, история с Делафильдом не была единственной. Она говорит о капитане Уаркуорте.
- Да, - герцогиня кивнула, - но Жюли не выйдет за него.
Ее улыбка еще больше усилила досаду герцога.
- Вам-то что за дело до этого? Прошу вас, Эвелина, убедительно прошу, предоставьте мисс Ле-Бретон самой заниматься своими любовными делами.
- Вы забываете, Берти, что она мой друг.
Маленькая женщина подошла к нему. Герцогиня казалась воплощением своенравия. Она глубоко дышала, сложив свои маленькие ручки на груди.
Герцог ушел с гневным восклицанием.
В половине десятого у дома Кроуборо остановился наемный экипаж. Из него вышел Монтрезор.
Он застал Ле-Бретон, Эвелину и Джекоба Делафильда уже в столовой и пробыл с ними час, но этот час не доставил никому удовольствия. Деятель был утомлен работой и прениями, а также подавлен ссорой со своим старым другом.
Жюли не посмела задать ему ни одного вопроса и с виноватым видом ушла к себе. Она догадывалась, что за нее заплатили дорогой ценой, с горечью спрашивала себя, могла ли она дать что-нибудь ценное взамен принесенной ей жертвы, и с горечью подозревала, что этот вопрос приходил в голову не ей одной.
Когда после обеда Монтрезор поднялся вместе с герцогиней, Жюли успела обменяться с ним несколькими словами в коридоре.
- Вы подарите мне десять минут? - она подняла к нему свое бледное лицо. - Вы не должны, не должны ссориться из-за меня с леди Генри.
Он выпрямился с легким оттенком высокомерия.
- Леди Генри могла бы в одно мгновение прекратить ссору. Прошу вас, не беспокойтесь об этом! Даже старый друг должен сохранять чувство собственного достоинства.
- Но не могу ли я…
- Сейчас десять часов, - он посмотрел на часы. - Я должен уехать. Итак, вы поселитесь на улице Эриберт? Я отлично помню леди Мэри. Когда вы устроитесь, известите меня, и я сам явлюсь к вам. Теперь же, он улыбнулся и наклонил свою черную голову к ней, посмотрите завтра газеты, вы увидите там интересную новость.
Он вернулся к карете и уехал.
Жюли медленно поднялась по лестнице. Она все поняла: длинная интрига пришла к концу. Через двенадцать часов Таймс возвестит, что капитан Уаркуорт назначен командиром Мокембской военной миссии! Он получил то, чего страстно желал, получил благодаря ей.
До чего верны были последние слова, может быть, знала одна Жюли. Она мысленно оглянулась на все уловки, на все влияния, к помощи которых она обращалась. Как часто ей приходилось прибегать к лести, к обещаниям, как часто она делала своим орудием заманчивый блеск дома Кроуборо, внушительную репутацию гостиной леди Генри! Колесо за колесом строила она хитрый механизм, и он стал работать. Без сомнения, последний, окончательный удар был нанесен вчера. Ее последняя вина перед леди Генри, эта причина ее позора и изгнания, превратилась для Уаркуорта в ступень к благополучию.
Могла ли девушка сделать все это? Она с гордостью подняла голову и услышала биение своего сердца.
Леди Генри была жестоко забыта. Жюли открыла дверь в гостиную, стараясь подсчитать, сколько часов оставалось у нее до свидания с Уаркуортом.
В эту минуту посреди света и теней гостиной герцогини поднялась фигура Джекоба Делафильда, который подошел к ней. Ее волнение сразу утихло. Казалось, от молодого человека исходило мучительное, могучее влияние, которое наполняло ее странным беспокойством. Угадывал ли он характер ее чувства к Уаркуорту? Знал ли он, что она сделала для молодого воина? Жюли была не уверена в этом, он никогда не выдавал своих мыслей. Однако, она замечала, что у него вырывалось нечто, когда вопрос касался личностей, близких его сердцу. Эвелина же, эта милая болтушка, конечно, подозревала истину.
- Как вы утомлены, - мягко сказал ей Джекоб. - Какой день прожили вы! Эвелина пишет письма. Я дам вам газету. Пожалуйста, не говорите.
Она опустилась на диван возле лампы, положив газету на колени. Делафильд отошел в сторону и взял книгу.
Но она не могла оставаться спокойной. Мысль о торжествующем лице Уаркуорта и картины следующего дня волновали ее. Между тем она не забывала о присутствии Делафильда и позвала его.
- М-р Делафильд!
Он услышал слабый голос и подошел.
- Я еще не поблагодарила вас за вчерашнюю доброту ко мне. Благодарю вас теперь, благодарю от души.
- Зачем. Вы отлично знаете, что сделал бы я, чтобы услужить вам, если бы вы позволили.
- Даже теперь, когда вы считаете, что я неправа? - сказала Жюли с легким нервным смехом.
Совесть упрекала ее. Зачем она так легкомысленно начала интимный разговор с человеком, которому причинила столько страданий? Однако, волнение, отчасти порожденное нервным переутомлением, увлекало ее.
Делафильд вспыхнул.
- Как вы можете говорить так!
- О, вы прозрачны! Видно, что вы постоянно обсуждаете, что хорошо, а что дурно. Да, вы считаете меня виноватой, - произнесла она, но заметив, что он вздрогнул, добавила: - Нет, я не то хотела сказать, вы постоянно судите - это в вашей натуре, и другие люди чувствуют ваш критический взгляд.
- Я не знал, что я такой неприятный человек, - смиренно ответил Делафильд. - Правда, я вечно ломаю себе голову над различными вопросами.
Жюли молчала. Она действительно была втайне убеждена, что он так же мало одобрял ее поступок, как и Вильфрид Бери. Весь вечер накануне она сознавала, что Джекоб наблюдает за нею. весь вечер она чувствовала в нем тревогу и сопротивление. Однако, он остался, он выказал такую верность, обошелся с нею так тепло!
Делафильд сел рядом с Жюли, и она почувствовала новый приступ раскаяния и почти страха. Зачем она подозвала его? Что им делать вместе? Но он сейчас же успокоил ее. Он начал говорить с нею о Мередите и о предстоящей. работе, о важном и, как он наивно, выразился, славном труде писателя.
Вдруг он повернулся к ней с внезапным порывом чувств.
- Вы сказали, будто я сужу о том, чего не должен касаться. Если вы полагаете, что я сожалею о вашем разрыве с леди Генри, то глубоко ошибаетесь. В последний год у меня была одна мечта; видеть вас свободной, полной госпожой своей жизни. Я… я с ума сходил при мысли, что вам приказывают, как ребенку, что вы зависите от воли другого лица.
Она с любопытством взглянула на него.
- Я знаю, вас всегда возмущает всякая форма зависимости. Эвелина говорит, что вы доводите эту идею до крайности в ваших отношениях со слугами и крестьянами.
Он отшатнулся, очевидно, огорченный.
- О, я делаю опыты, и они обыкновенно не удаются!
- Эвелина говорит, что вы стараетесь по возможности обходиться без слуг?
- Если я и стараюсь, то безуспешно, - со смехом заметил он. Но его глаза загорелись. - Разве не стоит употреблять часть жизни на избавление от ада, в котором мы все задыхаемся? Взгляните! Какое, право имею я превращать моих товарищей - людей в разряженные автоматы, вроде этих?
Он протянул обвиняющую руку к фигурам двух напудренных лакеев, которые убирали кофейные чашки и растапливали камин в соседней комнате, в то время, как третий слуга стоял, точно статуя перед герцогиней, выслушивая ее приказания…
Но Жюли не выказала ни малейшего сочувствия.
- Они автоматы только в гостиной. Внизу это такие же живые люди, как вы и я.
- Хорошо, скажем, что я предпочитаю роскошь другого рода, - заметил Делафильд. - Однако, раз во мне нет никаких качеств, необходимых для осуществления моих идей, они не зайдут особенно далеко.
- Вам хотелось бы пожимать руку буфетчику? - опросила Жюли. - Мне известен случай такого рода. Однако буфетчик испугался.
Делафильд засмеялся.
- Может быть, проще всего было бы обходиться без буфетчика?
- Интересно, - с улыбкой заметила она, - очень интересно! Например, сэр Вильфрид собирается погостить у вас. Что вы скажете на это?
- Почему Бери и не приехать ко мне? Ему будет очень хорошо. В деревне живут бывшие слуги Чедлея - буфетчик и повар. Когда ко мне приезжают гости, они также являются. Мы живем, как боевые петухи.
- Значит, никто не знает, что вы вообще ведете жизнь рабочего?
Делафильд рассердился.
- Кто-то наговорил Эвелине всевозможных нелепых сказок, а она распространила их. Мне нужно будет объясниться с нею.
- Мне кажется, в них есть значительная доля правды, - сказала Жюли и вдруг неожиданно подняла глаза и бросила на своего собеседника долгий, странный взгляд. - Почему вам так неприятно иметь слуг? Не потому ли - вы не рассердитесь? - что деспотичны и желаете смирить себя?
Делафильд сделал неожиданный жест, и не успела Жюли договорить, как уже раскаялась в том, что произнесла.
- Итак, вы думаете, что я с легким сердцем был бы рабовладельцем? - после минутной паузы спросил Делафильд.
Жюли наклонилась к нему с очаровательным взглядом, в котором светилась просьба и почти раскаяние.
- Напротив, я думаю, что вы были бы так же добры к вашим рабам, как вы добры теперь к вашим друзьям.
Он спокойно встретил ее взгляд.
- Благодарю вас. Это добрые слова. Что же касается моих распоряжений, прошу вас не думать, что я позволяю имению Чедлея приходить в упадок.
Я только… - он колебался с мгновение, - только стараюсь свести до минимума маленькую личную тиранию. Она действует отупляющим образом на половину людей, которых я знаю.
- Вы придете к ней, - рассеянно ответила Жюли. Вспомнив, что его, вероятно, ждал герцогский титул, она вспыхнула.
Его брови слегка сдвинулись, казалось, он понял ее мысль. И Джекоб не ответил, Жюли, всегда стремившаяся получать одобрение и говорить приятные вещи, не могла прервать разговор.
- Мне хотелось бы узнать, - мягко продолжила она, - чем или кем внушены вам эти мнения.
Не получив ответа, ей пришлось волей-неволей встретить взгляд серых глаз, устремленных на нее, глаз, может быть, более выразительных, нежели думал их обладатель.
- Это вы узнаете, - отозвался он через мгновение необычайно глубоким и полным голосом, - когда пожелаете спросить меня.
Жюли отодвинулась.
- Прекрасно, - она старалась говорить легкомысленно, веселым тоном. - Я ловлю вас на слове. Увы, я забыла, что мне еще нужно писать письмо.
И она притворилась, что занялась письмом. Делафильд закрылся газетой.

Глава XIII

Желание хорошенько познакомиться с идеями Джекоба Делафильда, которое только мимолетно скользнуло в уме Жюли, глубоко и серьезно занимало большую часть друзей молодого человека, а друзей у него было много, несмотря на его обычную сдержанность и, как выражались некоторые из них, на его чудачества. На лице Джекоба лежал отпечаток твердой энергии и вместе с тем выражение нежности, уступчивости, а также следы постоянных размышлений и сомнений. С одной стороны, это был здоровый, сильный итонец, любящий ездить верхом, стрелять и ловить рыбу, как остальные его собратья, говорящий гладким, условным языком, как все обыкновенные англичане, обожающий свою страну и ее произведение, и ненавидящий ложь и притворство. С другой - в нем вечно жили грезы, звучали духовные голоса, и когда он шагом возвращался домой на утомленной лошади, для него в серых и пурпурных тонах зимнего заката вставали далекие сияющие города Божие и видения лучшей жизни.
Он часто читал поэтов, и Новый Завет оказывал на него сильное влияние, хотя и не в обычном ортодоксальном смысле. В то время Рескин и первые творения Толстого только что начали овладевать умами англичан. Они действовали на мысль и воображение современников Джекоба, как на предыдущее поколение действовали Карлейль, Эмерсон и Жорж Санд. Теперешний фазис жизни Делафильда был результатом того, что бессознательно волновало его юность. Ему казалось, что он прошел через Оксфорд в состоянии какого-то затмения. Две трети времени его университетской жизни уходили на еду, питье и сон. Это было тяжелое, животное существование, иногда нарушавшееся мгновениями печали и раскаяния или, в лучшем случае, лучами дружбы с людьми, которые старались вывести его из летаргического состояния и любили его. Вот как он смотрел на свою оксфордскую жизнь вплоть до последнего года.
В последний год, как раз, когда Джекоб самым жалким образом не выдержал экзамена, он ближе познакомился с одним из оксфордских наставников, влияние которого сделалось для юноши спасительной искрой. Этот наставник, скромный, героический и ученый человек, был инвалидом-паралитиком по милости несчастной случайности, которая в раннем периоде его жизни лишила несчастного возможности владеть ногами. Он был мертв от пояса до пяток. Однако, его моральная и умственная жизнь обладала такой силой, что вскоре он стал одним из главных руководителей оксфордского юношества. Сидя в больничном кресле, он - переезжал из комнаты в комнату, передвигая руками колеса. С него же он читал лекции, и в глазах студентов это кресло служило символом не слабости, а трогательной и торжественной победы. Сам он не имел вида смиренного мученика. Он только жил своей особенной жизнью, которая (за исключением дней слабости и страдания, удалявших его от друзей) походила на существование остальных людей. Недугу, который сковал его, он старался придать значение маленького физического ограничения. Он интересовался и университетскими занятиями, и университетскими делами, и спортом, и политикой, и литературой - все ему было близко, все было дорого. Тот, кто пожалел бы его, нанес бы ему оскорбление. В его сердце, которое никогда не печалилось о себе, крылись сокровища сострадания к слабым, к соблазняемым, к отсталым, и эта жалость выражалась простым образом и оставалась неведомой даже для самых его интимных друзей.
Личность этого наставника, точно целительная ветка, превратившая горькую воду в пресную, вызвала в натуре Джекоба таинственный процесс нравственного роста и обновления. Человек, который оказал такое могучее влияние на юношу, мало сознавал то, что произошло. Он был наставником Делафильда. Согласно университетской рутине, Делафильд показывал ему свои работы и оставался разговаривать с ним. Но близко они никогда не сходились. Случайные разговоры, горячее пожатие руки, яркий блеск удовольствия в голубых глазах бессильного гиганта, вспыхнувший, когда после целого года сверхчеловеческих, но запоздалых усилий Делафильд добился успеха, короткая прощальная записка, полная ласки и сожаления в день расставания юноши - Джекоба с университетом, поклоны и приветствия, при случае передаваемые общими друзьями, вот почти все. что мог вспомнить Делафильд, думая о Куртенее, если не считать рассуждений на исторические или философские темы, входившие в отношения воспитанника с воспитателем.
Паралитик умер, оставив после себя множество рукописей на классические темы, репутацию замечательного ученого и любимое всеми почитаемое имя. У него было много воспитанников из круга знатной английской молодежи, и каждый из них считал себя обязанным ему. Когда читали список его учеников, немногие подумали о Делафильде, а между тем Джекоб остался в долгу перед ним больше других, потому что этому человеку он был обязан своей душой. Без сомнения, оксфордский период составлял для Делафильда скорее время тайной бессознательной борьбы, нежели лености и нравственного падения, как это казалось; однако, такая жизнь могла закончиться физической и моральной гибелью юноши, а между тем, благодаря Куртенею, Делафильд вступил в сознательное существование самостоятельным человеком, твердо решившимся жить во имя своих целей.
Прежде всего он, как многие из его молодых современников, чувствовал сильное отвращение к сложности и искусственности строя общества. Как и в сороковых годах, время социального движения вырастало из эпохи застоя. Общественные устои еще не были найдены, но делались различные смелые попытки.
Джекоб присмотрелся к жизни Лондона, его клубов и загородных домов, к обычной жизни своего класса и с отвращением отвернулся от нее. Несколько раз он думал об эмиграции, мечтая найти новое небо и новую землю, подобно переселенцу сороковых годов.
Но его мать и сестра были одни на свете, его мать- беззащитное создание, а сестра- молодое незамужнее существо. Совесть не позволила ему уехать далеко от них.
Он занялся юриспруденцией, несмотря на внутреннее отвращение к ней, которое со временем возросло. Кроме всего, юридические занятия неминуемо влекли за собой необходимость жить в Лондоне, бывать на лондонских обедах и балах, а для человека его происхождения, для возможного наследника имения и состояния Чедлея те и другие должны были быть бесчисленными. За ним очень ухаживали, несмотря на его странности, а может быть, благодаря им. Джекоб хорошо понимал, что, употреби он хотя бы малую долю той силы воли, запас которой чувствовал в себе, все честолюбивые’ цели сделались бы доступными для него.
Английский аристократический класс, как все мы знаем, потерял свою исключительность. Он смешивается с более простым светом и, по-видимому, ставит его на один уровень с собою. Однако, внутренняя связь между отдельными личностями и семьями высшего круга, может быть, стала крепче, чем когда бы то ни было. Преимущества рождения, как казалось Джекобу, в современной Англии значили едва ли меньше, чем в Англии дней юности Чарльза-Джеймса Фокса, и для людей, обладавших этим преимуществом, было необходимо иметь такой-то доход, столько-то слуг, такие-то привычки. Все это разумелось само собою. Жизнь сделалась чем-то мягким, обитым пухом, охраняемым множеством покровов. Уподобилась круглой горошине в шелковом стручке.
Он почувствовал жажду отбросить эти смягчающие и условные формы светского существования и взглянуть на скрытую за ними грубую простую жизнь без прикрас. Его воображение и сердце обратились к необходимому, примитивному труду, на котором покоится общество, к труду пахаря, земледельца, кузнеца, лесника, строителя; его охватили старые волшебные грезы о жизни поближе к природе, о братстве не с немногими, а с большинством. Однако он все еще был юристом, когда из-за границы вернулся его двоюродный брат, герцог Чедлей, печальный полуинвалид, вдовец с единственным сыном, почти с самого рождения пораженным туберкулезом.
Джекоб стал видеться с ними. Он понравился герцогу, и Чедлей предложил ему управлять его имением в Эссексе. Джекоб согласился, от части из желания бросить свою юридическую карьеру, от части с целью жить в деревне, среди бедняков, от части же в силу причин или призраков причин, невысказанных даже самому себе. Единственный ужас, постоянно заставлявший его трепетать, внушала ему мысль о герцогском титуле. Он вскоре глубоко и сострадательно привязался к бедному больному мальчику, к наследнику, с которым горячо подружился, и к молчаливому, печальному герцогу с лицом Карла V с фрески монастыря св. Юста. Ему было приятно служить им: с особенным удовольствием он делал все, что мог (и заставлял делать других), чтобы вселять бодрость духа, доставлять удобства и возможность жить этим двум слабым существам. Ужас очутиться внезапно на их месте побуждал его с особенным жаром отдавать им все свои силы.
Доверие Чедлея к нему быстро возросло. Теперь Делафильду предстояло взять на себя управление другим имением герцога, в Мидленде. Многие заботы, связанные с его имуществом в Лондоне, также перешли в руки Джекоба. Там, где дело касалось интересов других, Делафильд был прекрасным дельцом. Его грезы не приносили вреда доходам герцога. Герцог действовал очень свободно и, как он сказал Жюли, герцог не запрещал ему делать опыты.
Свои собственные деньги он раздал разумно, что, может быть, не служит ярким доказательством донкихотства молодого человека. Во всяком случае, он отдал их матери и сестре, во-первых, потом различным лицам и на различные дела. Зачем ему было оставлять себе хотя бы один пенни? У него были деньги и кроме доходов от герцога. Он с досадой думал, что у него так много денег и что ему было бы легко иметь еще большие суммы, если бы он того пожелал.
Джекоб жил в маленьком коттедже самым простым образом. Его жизнь соответствовала его работе. Он имел две прилично меблированные комнаты на случай приезда к нему гостей. Джекоб много читал и много думал. Но он не имел аналитических способностей и ему было бы трудно дать ясный и логический отчет о себе самом и о своих глубоких верованиях. Тем не менее, с каждым годом он становился все своеобразнее.
Его воля делалась сильнее, а сердце мягче. В той деревне, где он жил, ему удивлялись и часто смеялись над ним, но если бы он покинул ее, детям и старикам показалось бы, будто для них солнце зашло.
В Лондоне он почти не говорил о своих странных взглядах и целях; всем (за исключением нескольких друзей) он казался самым обыкновенным молодым человеком, занимавшимся обычным делом. Независимо от его симпатии к Жюли Ле-Бретон его отношения с леди Генри были тяжелы для него. Она делала благодарность жестокой даже для самых благодарных людей. Когда после смерти лорда Губерта обстоятельства Делафильдов вменились к худшему леди Генри помогла им и истратила 1500 фунтов на воспитание и образование Джекоба. Существуют люди, дары которых жгут руки получающих благодеяние. Теперь Джекоб собрал почти всю эту сумму и готовился вернуть ее старухе. Между тем, одолжение, оказанное ему этой женщиной, родственная связь с нею и возраст леди Генри заставляли его бывать в этом доме. Но когда он видел ее, черты резкой грубости, свойственные ее натуре, доводили его почти до бешенства, особенно если они сказывались в обращении со слугами и с людьми, зависимыми от нее. Она знала это и часто употребляла грубые выражения только ради удовольствия помучить его.
Поэтому едва Делафильд узнал хрупкую, полную благородства девушку, которую леди Генри однажды осенью привезла с собою в качестве компаньонки, как почувствовал симпатию к Ле-Бретон, прежде всего в силу того факта, что она находилась в зависимости от леди Генри, а затем благодаря ее печальной истории и странному положению, которые она вскоре доверила ему и его кузине Эвелине. Через несколько дней после первого знакомства с Жюли он увидел мелкую тиранию леди Генри по отношению к ней. Он видел, как содрогалась эта гордая натура, и боль пробегала по его собственным нервам, точно удар задевал его самого. Для него стало радостью, приехав в Лондон, участвовать в заговорах Эвелины Кроуборо, старавшейся предоставить Жюли отдых и удовольствие. До тех пор он никогда не участвовал в каких-нибудь заговорах и подчас его неприятно поражало, что эти две очаровательные женщины охотно хватались за средства, которые походили на интригу, и прибегали к тому, что он по отношению к себе назвал бы ложью. Он и не знал, что они находили его не вполне удобным союзником и не всегда делали его своим поверенным.
Однажды, месяцев через шесть после приезда Жюли на улицу Брютон, весенним утром он встретил ее в Кенгсингтонском саду. Она шла с собаками, была поразительно бледна и казалась больной. Когда он заговорил с нею, высказав ей горячую симпатию, ее губы задрожали, а темные глаза затуманились слезами. Эта картина произвела необычайно сильное действие на чуткое сердце человека, для которого женщины все еще были окружены атмосферой романа. Его сердце сильно забилось, когда она позволила ему говорить с нею и утешать ее. Прощаясь, она подала ему свою нежную ручку, и его наполнили бурные, горячие чувства. Идя домой по широким аллеям парка, он всецело отдался им.
Действительно, ситуация была романтичной, потому что зижделась на контрастах. Джекоб знал тайну Ле-Бретон и противоречия, наполнявшие ее жизнь, глубоко волновали его. Она имела блестящий успех в обществе и была рабой. Ее место в кружке леди Генри, то место, которое старуха сперва сама заставила ее занять, так мало соответствовало всему, что помогало ей спасаться от ревности леди Генри. Она была так сильна умом и вместе с тем так по-женски слаба; все это возбуждало и поддерживало в Джекобе горячую, страстную жалость к девушке. Чем яснее видел он темные пятна на ее ореоле, тем живее представлял ее себе несчастной принцессой, связанной материальными или нравственными оковами, созданными не ею. Ни одна из знатных хорошо воспитанных барышень, которых выводили на его дорогу, не нравилась ему. Только эта женщина сомнительного происхождения, с неизвестном прошлым, одинокая, печальная и порабощенная закралась в его сердце. Ее, как он выражался, несчастья, придавали еще большую красоту милому образу, и привлекательность не уменьшалась от того, что она отступала, если он подходил, и делалась холоднее, если он настаивал.
Действительно, когда после года дружбы он сделал ей предложение и она отказала ему, его страсть не утихла, а лишь усилилась. Джекобу никогда не приходило в голову, что с точки зрения света она поступила странным образом. Такая мысль заставила бы его смотреть на себя, как на ценный предмет на рынке брака, а это возмущало его. Он был одним из людей, для которых сопротивление увеличивает ценность, того, к чему они стремятся, и он тайно сказал себе: Настаивай.
Если те или другие черты ее характера не нравились ему или удивляли его, он говорил себе: Она поступает так, потому что одинока и несчастна. Женщинам трудно быть без поддержки. Они такие нежные, мягкие и беспомощные создания, даже когда в умственном отношении высоко парят над нами. Если она захочет облокотиться на мою руку, я буду так служить ей, так чтить ее, что ей не придется делать странные вещи. Все это хитрости и уловки преследуемой жертвы.
Таким образом, проявления фальши, возмущавшие Вильфрида Бери, для страсти Делафильда были только следами трудного пути на белоснежном платье.
Но она отказала ему, и целый год он молчал. Потом, когда отношения Жюли с леди Генри стали принимать все худший и худший оборот, он снова произнес несколько туманных намеков с целью исследовать почву. Ле-Бретон вторично остановила его, но совершенно иначе, чем в первый раз. В нем зародились подозрения, и через несколько дней после этого разговора он догадался, что она много думает о капитане Уаркуорте. Когда сэр Вильфрид Бери заговорил с ним об отношениях молодого офицера к мадемуазель Ле-Бретон, горячие слова, сказанные им в защиту прав молодой женщины, маскировали тот факт, что он только что пережил целую неделю страданий, неделю, во время которой он боролся со своим сердцем на сельских дорогах. Эта борьба провела его к довольно странным результатам. Прежде всего он и перед собою, как перед сэром Вильфридом, выступил в защиту ее прав. Если она привязалась к этому человеку, смел ли кто-нибудь вмешиваться в ее дела? Если он достоин ее и отвечает ей любовью на любовь, Джекоб станет ее другом и помощником.
Но обрывки сплетен насчет Уаркуорта, которые герцогиня (она с первого взгляда не взлюбила капитана) собирала со всех сторон и передавала Джекобу, нередко тревожили его. Говорили, что в Симле он запутал в сети молоденькую наследницу и ее неумную и неспособную мать при помощи средств, которые обычно считаются не особенно честными, а также, что двое рассерженных опекунов имели с ним неприятный разговор. В каком положении находилось теперь дело, никто хорошенько не мог сказать, однако, предполагалось, что обручение могло состояться каждую минуту. Все знали, что девушка влюбилась в молодого офицера.
Через два года, она достигнув совершеннолетия, могла начать распоряжаться собою и своим громадным богатством; Уаркуорт же был бедным и честолюбивым человеком.
Рассказывали еще и некрасивую историю о жене профессора гражданских прав, встреченной капитаном на горной климатической станции несколько лет тому назад, но Делафильд не хотел верить этому рассказу.
Делафильд делал осторожные справки относительно его происхождения и тут снова натолкнулся на некоторые неблагоприятные подробности, которые передал ему товарищ Уаркуорта по полку. Его отец вышел в отставку сейчас же после восстания. Его здоровье было подорвано, а средства крайне истощены. Он принадлежал к семье из бедного среднего класса и довольно поздно женился на бедной девушке, стоявшей в социальном смысле не на равном с ним уровне. Они поселились на острове Уайт, живя на его пенсию и страдая от множества долгов. Их дети, Генри и Изабелла, подрастали, и все надежды родителей были обращены к их многообещающему и красивому сыну. С большим трудом они отправили его в Чартергоуз. Мальчик мечтал о шикарном полке. Затратив большие суммы, они осуществили его мечту. Он непростительным образом запутался в долгах. Средства стариков уменьшались, и, наконец, бедный отец умер, сломленный ужасом при мысли о своем банкротстве и о позоре Генри. Мать его все еще жила.
- Его сестра, - сказал собеседник Делафильда, - вышла замуж за одного крупного Лондонского портного, которого встретила в Райдпайере. Я знаю эти факты, потому что мой отец и я несколько лет одевались у него, и однажды, узнав, что я служу в полку Уаркуорта, он заговорил со мною о своем шурине очень враждебным тоном. Говорят, сестра Уаркуорта часто давала ему денег. Думаю, это верно - как иначе он мог бы жить? Уаркуорт может держаться хорошо и красиво во время боя, но в обычной жизни он принадлежит к числу самых снисходительных к себе людей. И он стыдится своей сестры и ее мужа и при каждом удобном случае отворачивается от них! О, это человек не с тонкими чувствами, но, попомните мои слова, он сделается одним из самых счастливых людей в армии.
Такова была одна сторона. С другой - следовало обратить внимание на блестящие профессиональные деяния молодого человека, на оказанные им услуги в недавней кампании; он, как бульдог, защищал уединенный форт, который упрочивал безопасность очень важных путей сообщения.
Он презирал опасность, рисковал собой. Он под убийственным огнем спас раненого товарища, упавшего на откос форта. Все эти факты разожгли воображение публики и выдвинули его имя. Таких вещей не мог сделать человек исключительно себялюбивый, исключительно снисходительный к себе.
Делафильд не решался произнести приговор. Он выжидал и наблюдал. В тайниках его сердца крылась странная уверенность, что он имеет право наблюдать, а в случав нужды, и действовать. Инстинкт Жюли не ошибся: Делафильд, этот индивидуалист, этот фанатик свободы, был также склонен к терапии. Она не погубит себя, эта милая, слабая, любимая девушка. Он предупредит беду.
Расставшись с Жюли, Делафильд много думал о ней. Напротив, Жюли, попрощавшись с ним после разговора, описанного в последней главе, изгнала его из своих мыслей, изгнала почти с бешенством.
На следующее утро в Таймс появилось известие о назначении капитана Уаркуорта, командиром военной миссии в Мокембе, вопрос о которой был недавно решен правительством Ее величества. Миссия, говорила газета, отправится, по возможности, скоро. Но из двух офицеров, которые, по достоверным известиям должны участвовать в ней под начальством Уаркуорта, один находится в Канаде, а другой в Капской Земле. Поэтому трудно предположить, чтобы миссия отправилась раньше начала мая. В той же газете были перепечатаны из Газет сведения о повышении и знаках отличия за машудскую кампанию. В числе этих известий упоминалось о производстве капитана Уаркуорта в майорский чин.
В передовой статье говорилось, что миссия связана с очень важными пограничными вопросами и что она должна оживить значение Англии в тех областях, в которых нерадивое правительство допустило его невероятное падение. Другие державы вели воровскую и жалкую игру из-за британского льва, и теперь ему следовало открыть свои сонные глаза и взглянуть на происходящее кругом него. По адресу молодого офицера, назначенного командиром миссии, большая газета высказала несколько вежливых, хотя и сдержанных, замечаний. Во время последней кампании он вел себя поистине замечательно, однако, нельзя было сказать, чтобы его прошлая история давала ему право на такое важное повышение.
Во всяком случае, он мог теперь показать себя. Английские воители умеют пользоваться удобными случаями. Таймс вежливо предсказывала, что он оправдает выбор своих начальников.
Пока Жюли читала, герцогиня смотрела через ее плечо.
- Затейница! - сказала она, целуя Жюли в затылок. - Надеюсь, вы довольны. Но Таймс не знает, как отнестись к назначению!
Жюли опустила газету. Ее щеки пылали.
- Они скоро это узнают, - сказала она спокойно.
- Жюли, неужели вы так верите в него?
- Разве мое мнение играет роль? Не я назначила его!
- Ну, я в этом не вполне уверена, - засмеялась герцогиня. - Не думаю, чтобы он получил назначение без вас. Кого знал он в прошедшем ноябре, когда вы взялись поддержать его?
Жюли ходила взад и вперед по комнате, заложив за спину руки. Дрожь ее губ, блеск ее глаз, все говорило о чувстве торжества, наполнявшем ее-
- Что сделала я? - рассмеялась она. - Я только сбросила с его пути несколько камней.
- Некоторые из них были очень тяжелы, - герцогиня. - Всех героев, которых я когда-нибудь знала, к себе леди Фроусик?
Жюли обняла ее.
- Эвелина, как вы были милы! Теперь я никогда больше не буду надоедать вам.
- О, для некоторых людей я сделаю в десять раз больше! - воскликнула герцогиня. - Но, Жюли, мне хотелось бы знать, почему вы такого хорошего мнения об этом человеке? Я… я не всегда слышу о нем хорошие вести…
- Конечно, - Жюли вспыхнула. - Так легко ненавидеть успех!
- Нет, право, мы не так низки! - возразила герцогиня. - Всех героев, которых я когда-нибудь знала раздирало общественное мнение но, Жюли, -она с жаром поцеловала свою подругу, Жюли, не будьте к нему так добры! Мне кажется, он недостаточно хорош!
- Хорошо для чего? - с горечью произнесла Жюли. - Не беспокойтесь относительно капитана Уаркуорта, Эвелина. Но поймите, что для меня все достаточно хорошо. Пусть ваша милая головка не мучит себя моими делами.
Для меня ничто не важно, только бы… - прибавила она беспечным тоном, - только бы я находила себе некоторое развлечение!
- Жюли, - обратилась к ней Эвелина, - наговорите так, точно Джекоб…
Жюли нахмурила брови и отодвинулась от подруги, затем засмеялась и прибавила:
- Ничто из сказанного относительно обыкновенных смертных неприложимо к м-ру Делафильду. Он - вне конкурса.
- Жюли!
- Это вы, Эвелина, делаете меня злой! Я могла бы относиться к м-ру Делафильду с благодарностью и быть искренним другом этого молодого человека… другом по-своему…
Герцогиня вздохнула и с трудом заставила себя замолчать.
Когда в этот вечер к обеду приехал счастливый герой, он встретил в гостиной одинокую женскую фигуру.
Неужели это нежное улыбающееся белое видение действительно Жюли Ле-Бретон?
Он ожидал увидеть мученицу с поблекшим, бледным лицом, полным следов только что перенесенного ею потрясения, несмотря на опьянение при мысли о свидании, с Жюли после своего поведения в тот роковой вечер. Но перед ним было воплощение радости, оживления, снисходительности. Он видел Жюли, точно парившую в облаках. Почему? Потому что на долю ее друга выпало счастье? В его сердце зашевелились упреки. Он никогда еще не видал ее такой трогательной, такой очаровательной. С тех пор, как кошмар личности и дома леди Генри отодвинулся от девушки, она, казалось, помолодела на несколько лет. Жюли заменила обычный черный атласный туалет давно ненадеванным белым кисейным платьем, которое обновила горничная герцогини. Увидев девушку, Генри остановился в изумлении, потом подошел к ней с широкой улыбкой и сияющими глазами.
- Вы получили сегодня мою записку?
- Да, - сказала она спокойно, - вы очень добры и наговорили мне слишком, слишком много безумного: я ничего не сделала.
- Ну, конечно, ничего. - И, помолчав, он прибавил: - Неужели вы свяжете меня этой выдумкой? Или, может быть, позволите мне говорить с некоторой искренностью?
Ведь вы отлично знаете, что решительно все сделали вы. Ну, дайте же мне вашу руку.
Она, вздрогнув, подала ему руку, которую он радостно поцеловал.
- Как все это весело, - сказал молодой человек с ребяческим наслаждением. - Сегодня утром я видел лорда М. - он назвал фамилию первого министра, - который был очень любезен со мною, затем главнокомандующего. Монтрезор уделил мне полчаса. Все отлично. Они оказывают мне существенную поддержку. Все это милейшие люди. О, вы увидите, я должен хорошо провести миссию. Ах, мне представится прекрасный случай показать себя!
И Уаркуорт, весь сияющий, подошел к камину, потирая руки, освещенный пламенем.
В комнате появилась герцогиня вместе со старой кузиной герцога, седовласой старой девой в черном платье. Мисс Эмили Лоуренс принадлежала к числу тех одиноких, высокообразованных и много путешествующих женщин, которых Англия производит в изобилии.
- Итак, вы уезжаете, - промолвила герцогиня. - И говорят, что мы должны считать вас счастливцем!
- Именно, - весело подтвердил он, - я буду настоящим счастливцем, если только климат встретит меня недурно. Африканская лихорадка убивает в течение суток, но если этого не случится…
- О, вы останетесь целы и невредимы, - уверила его герцогиня.
- Позвольте мне представить вас мисс Лоуренс: Эмили, это капитан Уаркуорт.
Старушка слабо вздрогнула, потом спокойно надела очки и устремила на молодого человека свои умные серые глаза.
За обедом Уаркуорт держался замечательно. Даже герцогиня отметила это. О предстоящей ему задаче молодой человек говорил много, но не слишком. Он рассказывал интересные истории своих былых спортивных подвигов, совершенных в тех же местах, которые теперь должны были сделаться ареной миссии. Рассуждал обо всем, что ему следовало закупить в приморском городе. Перед отправлением в пятинедельное путешествие в глубь страны он обрисовал африканских носильщиков и солдат в неособенно выгодном для них свете и не упустил случая для глубоких и остроумных замечаний о племенах, богатствах, и будущности безграничной и таинственной Африки, этой пещеры, полной неведомых богатств, в которую стремятся волны белого нашествия, одни боги знают, ради какой цели.
У герцогини обедало еще несколько человек, между прочим, двое офицеров из штаба главнокомандующего. Уаркуорт был значительно моложе их и обращался к ним с почтением, но в разговоре явно чувствовались его познания. Его высокое мнение о себе было достаточно очевидно, но никто не назвал бы уверенности молодого офицера грубым тщеславием. Если в Уаркуорте и проглядывало нечто подобное, то это было тщеславием, порожденным молодостью, способностями и красотой. К тому же оно оправдывалось честью, которую ему только что оказали.
Для Жюли время пролетало в лихорадочном наслаждении, которое временами прерывалось моментами острого страдания, страдания за прошедшее, за будущее, и тем не менее это были минуты золотые, восхитительные. Она также превзошла саму себя. Герцогиня почти позабыла все свои опасения, смягчилась по отношению к Уаркуорту и благодарила Жюли за то, что она сделала обед таким веселым.
Когда мужчины перешли в гостиную, Уаркуорт снова очутился вдвоем с Жюли, на этот раз в будуаре герцогини, которым заканчивалась длинная вереница комнат.
- Когда вы уезжаете? - спросила она.
- Не ранее, чем через месяц.
И он объяснил причину такой отсрочки.
- Значит, вы приедете поздно, в самую сильную жару?
В ее голосе послышалось беспокойство.
- О, все мы привычные люди. И через несколько дней мы поднимемся в горы.
- А что говорят у вас дома? - застенчиво спросила его Жюли - она мало знала о его домашних делах.
- Моя мать? О, она будет очень довольна. На день или на два я отправлюсь к ней на остров Уайт, поеду завтра. Но, моя дорогая, довольно заниматься моей ничтожной личностью, поговорим о вас. Вы будете жить с герцогиней?
Она рассказала ему о доме на улице Эриберт. Он со вниманием выслушал.
- Это замечательно. У вас будет прелестное маленькое собственное гнездышко, и леди Генри придется долго сожалеть о вас. Вы не будете жить в одиночестве?
- О, нет.
Но ее улыбка сопровождалась вздохом.
Он подошел к ней ближе.
- Если бы все делалось согласно моему желанию, вы никогда не были бы одиноки. -вдруг тихо сказал он.
- Человек без имени и без родных, - ответила она с жаром, но пониженным тоном, - должен быть одинок.
Он смотрел на нее пристально. Она сидела у камина, откинувшись на спинку стула, ее прекрасный лоб и глаза были залиты мягким светом. Зачем, зачем отказываться от того, что в его руках? Любовь так разнообразна, она приходит такими различными дорогами и у нее столько путей для отступления!
- Скажете ли вы мне все, что я хотел бы узнать о вас? - произнес он, наклоняясь к ней с нежной настойчивостью. - Мне нужно расспросить вас о многом.
- О, да, когда-нибудь, - поспешно ответила она, и ее сердце ускоренно забилось. - Мою историю нельзя рассказывать при ярком свете…
Он некоторое время молчал, но выражение его лица говорило красноречивее всяких слов.
- Не правда ли, наша дружба была прекрасна? - поинтересовался, наконец, Уаркуорт взволнованным голосом. - Посмотрите. - Он опустил руку в карман на груди и наполовину вынул оттуда листок. - Видите, где я храню ваши письма?
- Напрасно, они не стоят того.
- Как вы очаровательны в этом платье, при этом свете! Я всегда буду видеть вас такою!
Наступило молчание. Их охватило волнение. Он поднялся с места, взял ее руки и поцеловал их. Они смотрели друг другу в глаза и минуты казались им часами.
Но вот в соседней гостиной послышались приближающиеся голоса, и молодые люди разошлись.
- Жюли, здесь Эмили Лоуренс, - это раздался голос герцогини, как показалось девушке, странный и немного высокомерный. - Капитан Уаркуорт, мисс Эмили кажется, что у вас есть с нею общие друзья. Это леди Бланш Мофет и ее дочь.
Капитан Уаркуорт пробормотал какую-то незначительную фразу и вместе с мисс Лоуренс направился в соседнюю комнату.
Жюли встала, с ее лица сбежал румянец, ее страстные глаза устремились на герцогиню, которая смотрела на подругу бледная, как преступница, и готовая заплакать.

Глава XIV

На следующее утро капитан Уаркуорт отправился на остров Уайт к своей матери. Во время путешествия он много думал о Жюли. Накануне они расстались неловко. Вечер, который обещал так много, окончился как-то странно. Чего нужно было этой несносной Лоуренс от него? Она говорила с ним о Симле, о леди Мофет и ее дочери. Их беседа шла урывками, и старая девица время от времени бросала на него многозначительные взгляды. Но все, что она произнесла громко, было просто и тривиально. Между тем, в ее обращении сквозило что-то странное, и когда он собрался уходить, она простилась с ним ледяным поклоном.
Раза два она назвала себя большим другом леди Бланш. Неужели же?…
Если леди Бланш, такая несдержанная в вопросах сердца, действительно разболтала все старухе, что же из этого следовало? Разве мисс Лоуренс или кто-нибудь иной мог порицать его? Толки в Симле скоро истощились. Его теперешнее назначение - торжественный ответ на все сплетни. Его клеветники, включая и смешных опекунов Эллин, показались бы только безумцами, если бы продолжали кричать и негодовать. В чем заключались сети, где был теперь неравный брак? Офицер на хорошей дороге годится для всякой девушки. Пусть посмотрят на лорда Клайда и на множество других.
А эта герцогиня! Почему она встретила его так хорошо, а после обеда обошлась с ним так резко? Право, она уж слишком неровна.
Что случилось? Почему она так не. любит его? Он долго и с большой горечью думал об этом. Как большинство людей, способных на очень себялюбивые или жестокие поступки, Уаркуорт был очень чувствителен к тому, любят или не любят его окружающие.
Герцогиня не любила его, конечно, не из-за Симлы, даже допуская, что старая дева дала ей очень пристрастный отчет о его поведении в Индии. Герцогиня не знала Эллин, а по наблюдениям Уаркуорта на нее мало действовали соображения, касавшиеся отвлеченной справедливости, и порядочности, когда дело шло о никогда невиданных ею людях.
Нет, эта маленькая своевольная женщина была другом Жюли и только из-за Жюли она подняла свои перышки, точно рассерженная голубка.
Таким образом, его мысли снова вернулись к Жюли, хотя ему казалось, что они никогда не отдалялись от нее. Когда он рассеянно смотрел из окна вагона на убегавший пейзаж, перед ним вставал образ Жюли, точно волшебное солнце, наполнявшее теплом его душу. Как незаметно, каким странным образом его чувство к ней изменилось. Он долгое время в отношениях с нею умел сохранять хладнокровие и спокойствие, но теперь воля начала изменять ему. Он видел опасность и не знал, куда все это приведет его. Что за притягательное, симпатичное создание! И Боже мой, что она сделала для него!
Эллин! Эллин - маленький эльф, хорошенький белокрылый и невинный херувим. Она живет в кругу общепринятых мыслей, не знает света и влюбилась в него только потому, что он был первым мужчиной, который заговорил с ней о любви. Жюли другое дело: она умна, она настоящая женщина с горячей кровью, понимающая все с полуслова и занятая вопросами, которым могли бы позавидовать многие высокопоставленные люди. И вот эту-то окруженную вниманием Ле-Бретон (сознание Уаркуорта наполнилось гордостью) в течение шести месяцев занимал он, занимал до того, что одно его слово вызывало ее улыбку или вздох, что он мог заставить ее смотреть на него такими мягкими, такими взволнованными глазами, какие она устремила на него вчера, протянув ему свои руки, свои тонкие прелестные руки.
До чего ей идет быть свободной. Зависимость спала с нее, как сброшенный плащ. Рядом с ее меланхоличным очарованием прелесть существа, рожденного посреди счастья и привилегий, кажется ничтожной и тривиальной. Бедная Жюли! Без сомнения, ее ждет борьба с обществом. Леди Генри все же сила в лондонском свете, и самые значительные и нелепые люди вряд ли станут на сторону компаньонки, так как факты, на первый взгляд, несомненно, обвиняют мисс Ле-Бретон.
Жюли ожидают часы горечи и унижения, и если она победит всех, то лишь путем смелости, оригинальности и решимости жить своей собственной жизнью. Таким образом, она, может быть, потеряет большой свет, но сохранит маленький кружок. Ведь для маленького кружка она жила или, по крайней мере, должна была бы жить.
Замуж она вряд ли выйдет. Зачем ей стремиться к замужеству? Женщина с таким большим умом сумеет сохранить себя от жестокой трагедии.
Но разве она должна отказываться от счастья интимности и любви в известных границах?
Его сердце билось быстро. Его мысли неслись, как вихрь. Но поезд подходил к Портсмуту, и он усилием воли направил свои мысли на предстоящую встречу с матерью.
Он около недели провел в маленьком коттедже на море, и его посещение принесло больше счастья миссис Уаркуорт, чем когда бы то ни было. Мать Генри, худая, некрасивая женщина, была неособенно умна, неособенно сильна духом. Она прожила тяжелую жизнь, и со времени смерти старого Уаркуорта то, что прежде можно было назвать в ней сдержанностью, превратилось в меланхолию. Она боялась своего единственного сына. С тех пор, как его послали в Чартергоуз, он стал, по ее мнению, выше своих родителей. Она понимала, что Генри смотрит на нее, как на очень невежественную и неумную женщину. Когда он бывал с нею, она чувствовала себя униженной в собственных глазах, хотя, едва он исчезал, занимала лидирующее место в своем кружке.
Она любила сына и гордилась им, но в глубине сердца не прощала ему смерти отца. Если бы не проступки Генри, если бы не несчастья, которые он навлек на них, ее старый генерал еще расхаживал бы под светом весеннего солнца, приподнимая маргаритки с земли или покуривая свою трубку под густыми кронами деревьев. Под покровом вечной меланхолии ее сердце томилось от разлуки с мужем. Сын не заменил его.
Однако, когда молодой человек приехал к ней, окруженный сиянием славы, наполнил ее садик дымом своей сигары и стал говорить о всяких великих событиях, выпавших на его долю, повторяя слово в слово свой разговор с первым министром и с главнокомандующим и показывая ей все поздравительные письма, сердце матери размягчилось так, как давно не таяло. Слух говорил ей, что Генри по-прежнему любит хвастаться. В ее памяти все еще были живы воспоминания о его себялюбии, но, видя его рядом с собою, глядя, как его волосы поднимались над прекрасным лбом, а глаза, казавшиеся моложе всего лица, горели ярким светом, любуясь в нем чем-то детским, чем-то таким же юным, как в дни Чартергоуза, она невольно завела обычный и тайный разговор со своим сердцем и сказала ему, что если бы отец Генри видел сына в эту минуту, он простил бы ему все. Согласно с ее тайной евангелической верой, Господь воспитывал каждую созданную Им душу путем радости или горя, счастья или несчастья.
Он направил ее к страданиям и потерям. Очевидно, на долю Генри выпало счастье. Удача, казалось, делала его лучше. Он, без сомнения, стал добрее к ней и заботливее, чем прежде. Ему хотелось дать ей денег. Их было у него, против обыкновения, очень много. Но она попросила его оставить все, что он имел, для себя. Та небольшая сумма, которую она спасла при крушении своего состояния, была для нее достаточна. Тогда Генри отправился в гавань и принес ей шаль и новую скатерть для маленькой гостиной. Она поблагодарила его за подарки более горячим поцелуем, чем когда бы то ни было.
Он расстался с матерью в светлое ветреное утро, синий Солент пенился, облака неслись к западу. Она шла обратно по песку, с трепетом думая об африканском климате и о тех лишениях, которые ждали в пустыне ее сына. Она старалась также угадать, почему он за время пребывания у нее дважды писал какой-то Ле-Бретон, имени которой он ни разу не произнес в разговоре с нею. Конечно, он скорее женится на женщине, стоящей выше общества его матери. В силу предрассудка, свойственного представителям английского среднего класса, она старалась внушить себе надежду, что Ле-Бретон, которую она считала его невестой, француженка только по имени.
Между тем Уаркуорт несся в Лондон, Он был весел, доволен и наслаждался исполненным долгом.
Он прежде всего посетил свой клуб, где его ожидали письма: одни поздравительные, другие - касавшиеся его миссии. Первые доставили ему большое удовольствие, и он ревниво отметил, кто написал и кто не написал ему. Потом принялся за другие. Его мысли работали хорошо. Он ответил так, что сам остался доволен. Окончив записки, он бросился в кресло с сигарой в руках и стал внимательно и заботливо обдумывать, что - ему следовало приготовить для своего пятинедельного странствия по пустыне, в также занялся соображениями о своем поведении в пределах Мокембе… Около пяти лет тому назад правительство послало маленькую экспедицию в эту область, но предприятие оказалось неудачным и с дипломатической, и с военной точки зрения. Уаркуорт подходил к различным полкам клубной библиотеки, выбирая книги и отчеты, касавшиеся этой экспедиции. Он около часа занимался ими, потом с презрением отбросил их от себя.
Какие ошибки, какие недосмотры на каждом шагу! Публика имеет право говорить о глупости английских офицеров. А между тем, было так легко избежать промахов! Просто досадно читать! Он чувствовал в себе такую энергию, такую умственную мощь и дальновидность, что ошибки подобного рода представлялись ему вещью непростительной.
Когда Уаркуорт расставлял книги по полкам, клуб начал наполняться посетителями, пришедшими завтракать. Многие поздравляли его. Некоторые из членов, еще недавно считавшие себя едва знакомыми с ним, приветливо кланялись. Ему пришлось вступить во множество коротких, но очень лестных для него разговоров, во время которых он был не слишком сдержанным, но и не чрезмерно многословным.
- Уверяю вас, этот господин стал лучше, - сказал своему соседу человек, еще неделю тому назад считавшийся врагом Генри. - До сих пор правительство делало страшные ошибки. Надеюсь, он поправит дело. Во всяком случае ему, что называется, повезло. Хотя почему они назначили его, Бог ведает. Во время машудской экспедиции многие офицеры держались не хуже его, другой претендент имел гораздо больше оснований на назначение.
Как бы то ни было, Уаркуорт чувствовал, что общественное мнение относилось к нему благосклонно. Без сомнения, оно было изумлено, но выказывало готовность верить в возвысившегося человека, а это составляет часть великодушной, а не расчетливой стороны английского характера. Незаметно он вырастал в умственном и нравственном смысле. Уходя, Уаркуорт остановился побеседовать с одним из самых значительных членов клуба, с человеком европейской репутации, которого неделю тому назад он видел в военном министерстве. Великий человек разговаривал с ним дружески, и, отойдя от него, Уаркуорт был в полном восторге. Он чувствовал, что может сделаться равным ему. Молодому офицеру казалось, что ворота жизни раскрываются перед ним.
Вместе с приливом счастья в нем явились великодушные намерения. Теперь из его жизни навсегда исчезнут темные эпизоды, низкие пути. Довольно игры, довольно долгов. Существование майора Уаркуорта - белая страница, и она должна остаться чистой. Человек на хорошей дороге может идти прямым путем.
Он чувствовал себя примиренным со всем миром.
Ему следует сесть в кэб и отправиться в Крешент-парк, он застанет сестру за завтраком. Его последнее свидание с зятем было не особенно приятным. Но теперь (он шутливо ощупал чековую книжку в кармане) он заплатит, по крайней мере, половину последней суммы, одолженной ему Беллой. Он отдаст ей эти деньги и сообщит известие о матери. Если дети дома, он воспользуется свободным часом и отвезет их в зоологический сад. Да, отвезет. Пусть у них останется хорошее воспоминание о дяде.
Часа через два в зоологическом саду, в павильоне львов можно было видеть красивого офицера, который вел за руки двух толстеньких девочек. Роза и Кетти Меллинс глубоко наслаждались и в них зарождалось совершенно новое чувство обожания дяди, который до сих пор обращался с ними невнимательно. В их детских умах его образ прежде связывался скорее с представлением о домашних бурях, чем об удовольствиях вне дома. Но на этот раз бисквиты, булочки, катанья в экипаже и на слоне, все сыпалось на них, доставленное им дядей, который, казалось, не считал денег, и при этом его милое и очаровательное обращение заставляло их маленькие сердца переполняться чувством преданности.
- Теперь домой, домой, мои маленькие попрошайки, - сказал волшебный дядя, усадив их в экипаж и чувствуя на своих усах влажные поцелуи двух розовых ротиков. - Расскажите обо всем вашей маме и не забывайте дядю Генри. Вот вам каждой по шиллингу. Смотрите, не тратьте деньги на лакомство. Вы и так достаточно толсты. До свидания.
- Давно я не испытывал ничего более тягостного, - вздохнул он с облегчением, когда экипаж поехал. - Если даже все изменит мне, я все же не сделаюсь нянькой. Тем не менее, это очень милые козляточки. Теперь Кокс и Сити, - прибавил он, проглядывая список приглашений на этот день. - А около пяти часов я поеду к высокой красавице. Дома ли будет она? Устроилась ли? И где же эта улица Эриберт?
Последний вопрос, очевидно, разрешился для него легко, потому что после пяти часов он был уже у порога дома мисс Ле-Бретон. Какой странный маленький дом и какая странная личность встретила его! Дверь открыла большеглазая больная девочка, которая взглянула на него с беспокойством существа, старающегося следовать все еще странным для нее инструкциям.
- Да, сэр, мисс Ле-Бретон в гостиной, - сказала она нежным голосом с иностранным акцентом и повела его через приемную.
Бедняжка! Какая у нее искривленная спина и как она хромает! На вид ей можно дать лет четырнадцать, но, видимо, она старше. Где нашла ее Жюли? Уаркуорт оглядел маленькую приемную с ее реликвиями. Его глаза заглянули через открытую дверь в маленькую столовую, на пастели Русселя, изображавшие родителей леди Мэри в детстве. Характерность этого жилища поражала сразу. Он с улыбкой сказал себе, что обстановка комнат соответствует личности Жюли. Здесь могла жить девушка, которую не сразил удар.
Девочка открыла перед ним дверь слева.
- Прошу вас, сэр, войдите, - застенчиво предложила она и посторонилась.
Уаркуорт услышал гул голосов. Значит, Жюли не одна. Генри приготовился к встрече сообразно с обстоятельствами.
Войдя, он увидел веселую сцену. Джекоб Делафильд стоял на стуле и вешал картину, а д-р Мередит и Жюли, находясь возле него, давали ему наставления и критиковали его действия. Мередит держал шнурок и ножницы. Жюли - молоток и гвозди. Мередит выражал глубокое недоверие к способностям Джекоба. Джекоб горячо защищался, а Жюли смеялась над обоими.
В другом конце комнаты, между камином и открытым окном, стоял чайный стол. За ним сидел лорд Лекингтон, улыбаясь своим мыслям и лаская персидского котенка. В саду, освещенные лучами еще не зашедшего солнца, покачивались готовые распуститься гроздья сирени. Недавно прошумел ливень, и от земли и травы поднимался свежий аромат. Даже в этом лондонском воздухе благоухание земли говорило о весне, которая в более счастливых странах уже набросила покров из лепестков персиковых или вишневых цветов на красный грунт Сиенны или на зелень террас острова Камо. В камине трещал огонь. Хорошенькая старинная комната наполнилась благоуханием гиацинтов и нарциссов. На столах лежали книги Жюли. Всюду чувствовалась ее рука и ее вкус. Лорд Лекингтон с котенком на коленях подле огня довершал картину покоя.
- Итак, вы переехали, - Уаркуорт улыбнулся хозяйке, державшей гвозди.
Делафильд поклонился ему со стула, а Мередит перестал болтать.
- У меня обе руки заняты, - отозвалась Жюли. - Угодно ли вам чаю? Ах, Леони, завари чай для этого господина.
Маленькая женщина в черном платье, с шалью, накинутой на плечи, появилась в комнате. У нее было сморщенное лицо и очень плоский нос.
- Сейчас, сэр, - быстро проговорила она и исчезла, захватив с собой чайник.
Уаркуорт догадался, что это госпожа Борнье, принадлежность нового хозяйства.
- Не могу ли я помочь вам? - предложил он Жюли, окинув беглым взглядом Делафильда.
- Все уже сделано, - холодно ответила она, передавая Делафильду гвоздь. - Чуть-чуть правее. Все, прекрасно!
- Как вы балуете его, - сказал Мередит, - и ни одного слова похвалы мне!
- А что вы сделали? - рассмеялась она, - только спутали веревку и больше ничего.
Уаркуорт отвернулся. На его лице, таком сияющем, когда он вошел, легли глубокие складки. Что означала эта встреча, этот голос, эти манеры? Он вспомнил, что на три его письма он не получил ни слова ответа. Тогда он подумал, что Жюли занята своим переездом и не нашла свободной минуты написать.
Когда он подошел к чайному столу, лорд Лекингтон поднял голову. Старик поздоровался с майором рассеянно-приветливо, как здоровался со всеми людьми, личность которых была неясна для него.
- Итак, вас посылают к черту? Там вскоре будет сумятица. Желаю вам повеселиться с миссионерами!
- Нет, не к нему, - улыбнулся Уаркуорт, - это далеко не такое занимательное путешествие. Место моего назначения - Мокембе.
- Ах, вот что, - лорд Лекингтон почувствовал легкий стыд. - Там в прошлом году Сессиль Рей, второй сын лорда Рея, погиб, кажется, во время охоты на львов. Ах, нет, он умер от лихорадки. Во всяком случае, противный климат.
- Да, в долинах, - Уаркуорт сел рядом с ним, - но, насколько я понимаю, горная страна - африканская Швейцария.
Казалось, лорд Лекингтон не слушал.
- Вы гомеопат? - внезапно спросил он, вставая, выпрямляясь во весь свой гигантский рост и пристально глядя на Уаркуорта.
- Нет, а что?
- Да в этом ваше единственное спасение. Если бы Сессиль Рей взял с собою лекарства, он остался бы жив. Скажите, когда вы едете? - Старик вынул из кармана записную книжку.
- Не ранее, чем через месяц я отправлюсь в Денга.
- Прекрасно. Я пришлю вам аптечку. Если вы заболеете, принимайте лекарства.
- Вы очень добры,
- Совсем нет. Это мой конек, один из последних. - Широкая детская улыбка засияла на красивом лице старика. - Посмотрите на меня; мне семьдесят пять лет, но на охоте или на верховой езде я загоняю своих внуков. А все оттого, что я избегаю алопатических лекарств больше, чем дьявола. Но алопаты низки, они крадут все наши идеи…
Старик разговорился, Уаркуорт спокойно выслушал тираду, продолжавшуюся целых, пять минут, и только время от времени бросал взгляды на Жюли, Мередита и Делафильда, которые стояли у самого дальнего окна. Казалось, им было так весело, так хорошо вместе! И Уаркуорт с горечью сознавал, что он исключен из этой интимности, что его отбросили.
Вдруг лорд Лекингтон замолчал. Его инстинктивная любовь к декламации всегда умерялась также инстинктивным страхом надоесть своему собеседнику или соскучиться самому.
- Что вы думаете о речи Монтрезора? - внезапно спросил он, подразумевая предложение разобрать военные реформы, с которым министр обратился к скептической палате общин неделю тому назад.
- Она прекрасна, - майор пожал плечами.
- Да, да… Мы, англичане, желаем иметь армию и флот. Нам не нравится, когда жители континента буянят у нас перед носом, а между тем, мы не желаем платить ни за корабли, ни за людей. Тем не менее, с тех пор, как палата общин отказалась от прежней системы, (я готов был побить их на улице за то, как это было сделано), мы должны отправиться к дьяволу. Следовательно, все реформы не имеют значения.
- Вы были против перемены?
- Да, сэр, был, заодно с Веллингтоном и Рагланом, заодно со всеми сколько-нибудь серьезными людьми. Что же до того, с каким позорным насилием это было сделано…
- О, нет, нет, - со смехом возразил Уаркуорт, - ужасно вели себя лорды, и перемены принесет известную пользу.
Глаза Лекингтона загорелись.
- Я долго жил, - с жаром продолжал он, - я начал подростком во время американской войны 1814 года, о которой теперь никто и не помнит. Потом я покинул море для армии. Я много странствовал по белу свету… В Крыму командовал бригадой…
- Кто этого не помнит! - с мечтательной улыбкой прервал его Уаркуорт.
На эту любезность лорд ответил наклоном своей красивой головы.
- И вы можете поверить мне, новая система не даст вам людей, которые стоили бы десятой части молодцов, в старину покупавших себе положение. Это может нравиться или не нравиться философам, но это так!
Уаркуорт горячо возражал. В политике он сам был новым человеком и стоял на стороне новых людей. Лорд Лекингтон горячился все больше и больше, а Уаркуорта наполняла такая горечь при виде группы, стоявшей против него, что он охотно противоречил старику. Однако разговор начал принимать оборот, который его удивил. Он ожидал салонной беседы по поводу вопроса уже решенного и уже не возбуждавшего горячих страстей. Между тем, ему пришлось вступить в настоящую борьбу с человеком, который, вызывал противоречие, возмутился и принялся говорить с решимостью сломить упорство противника.
Уаркуорт отпарировал удары хорошо, но его все больше и больше изумляли тон и манеры собеседника. Из-под красиво очерченных бровей глаза Старика блистали воинственным пламенем. Лекингтон смотрел на молодого человека враждебно и даже злобно. Его доводы становились обидными. Он метал множество оперенных стрел. Уаркуорт чувствовал, что его лицо горит, а терпение готово истощиться.
- О чем вы так спорите? - наконец-то к ним подошла Жюли.
Лорд Лекингтон мгновенно замолчал и бросился в кресло, а Уаркуорт, наоборот, поднялся.
- Нам лучше бы следовало подавать вам гвозди, - вздохнул он, - но вы не захотели дать нам работу.
Когда Мередит и Делафильд подошли к ним, Уаркуорт воспользовался этой минутой, чтобы шепнуть ей:
- Неужели вы не скажете мне ни слова?
Она повернулась к нему спокойно, но, как ему показалось, с очень бледным лицом.
- Вы только вернулись с острова Уайт?
- Да, сегодня утром, - он посмотрел ей в глаза.
- Вы получили мои письма?
- Получила, но у меня не было времени писать. Надеюсь, ваша мать здорова?
- Благодарю вас, она здорова. У вас было много дела?
- Герцогиня и мистер Делафильд помогали мне.
В таком тоне продолжался разговор. Они обменялись несколькими незначительными вопросами и ответами.
- Если вы мне не дадите никакого дела, я прощусь с вами, - к ним подошел Делафильд. - До свидания. Поздравляю вас, майор, перед вами стоит прекрасная задача.
Уаркуорт полуиронически поклонился. Черт бы побрал этого человека с его спокойными барскими манерами! Он не просит его поздравлений.
Уаркуорт, полный печали и бешенства, тем не менее не знал, как уйти.
Глаза лорда Лекингтона потухли, и котенок снова решился влезть ему на колени. Мередит тоже уселся на удобное кресло и старался переманить котенка к себе. Жюли молчаливо сидела между ними. Ее тонкие белые руки лежали на коленях, голова слегка опустилась, глаза старались не встречаться со взглядом Уаркуорта. Он нерешительно стоял возле камина.
Было очевидно, что Мередит чувствовал себя, как дома, в этой маленькой гостиной и был вполне счастлив. Хромая девочка вошла в комнату и села рядом с ним. Он погладил ее по голове и стал говорить разные глупости, в то же время обращая внимание Жюли на некоторые необходимые переделки в корректурных листах, которые он принес ей. Лекингтон снова стал самим собою. Он ушел в свои обычные грезы и улыбался им, не замечая, что у него самым коварным образом похитили очаровательную зверюшку. В глубине комнаты сидела маленькая женщина в черном платье и вязала. Кругом вся обстановка дышала домашним теплом и уютом, и только Уаркуорт был здесь чужим.
- До свидания, мисс Ле-Бретон, - наконец, выдавил из себя он, едва узнавая собственный голос. - Я обедаю в гостях.
Она встала и подала ему руку, но эта рука тотчас же выпала из его пальцев холодная и мертвенная.
Горе и злоба душили молодого человека. Когда он шел по улице, то все еще видел посреди комнаты, полной старинного аромата, Жюли, холодно грациозную, с такими гордыми глубокими глазами.
Едва за ним закрылась дверь, Жюли подошла к окну и стала смотреть на сгущавшуюся тьму. Ей казалось, что все сидевшие в комнате должны были слышать биение ее измученного сердца.
Она подошла к гостям. Д-р Мередит уже поднялся со стула и размещал по своим карманам различные письма и бумаги, собираясь уходить.
- Вы уходите? - поднял на него глаза лорд. - Мне тоже нужно идти, мадемуазель Жюли.
И он поднялся со стула, но она с улыбкой взглянула на него.
- Разве вы не останетесь у меня еще не надолго? Вы обещали дать мне совет относительно рисунков Терезы.
- Очень охотно.
Лекингтон снова опустился в кресло. У больной девочки были художественные способности, которые Ле-Бретон хотела развить. Мередит сейчас же взял свои пальто и шляпу и, бросив на Жюли странный взгляд, быстро ушел.
- Тереза, милая, - позвала ее Жюли, - иди наверх и принеси из моей комнаты книгу, в которой лежат твои рисунки.
Девочка поспешила исполнить ее поручение. Несмотря на хромоту, она двигалась поразительно быстро и ловко. Через несколько минут она вернулась с книгой в кожаном переплете.
- Леони… - Жюли обратилась к г-же Борнье.
Маленькая женщина быстро подняла голову, сделала утвердительный кивок, поспешно скатала свое вязание и исчезла.
- Подай книгу лорду Лекингтону, Тереза, - проговорила Жюли, но не подошла к старику вместе с девочкой, а высунулась из окна. Ее рука, висевшая вдоль складок платья, сильно дрожала.
- Что вы хотите показать мне, моя дорогая? - спросил лорд, взяв в руки книгу и надев очки.
Но смущенная девочка молчала, а только смотрела на него нежным и кротким взглядом.
- Тереза, пойди к матери, - сказала Жюли, не поворачиваясь от окна.
Девочка ушла и заперла за собою двери.
Лекингтон поправил очки и раскрыл книгу. Несколько кусочков бумаги с рисунками вылетели из нее и упали на стол.
Послышалось резкое восклицание, Жюли резко обернулась, глаза ее горели.
Лекингтон подошел к ней.
- Скажите мне, что это значит? - твердо спросил он. - Каким образом эта книга очутилась у вас в руках?
Он держал томик Жорж Санд и с дрожью указывал на надпись, стоявшую на первом листке: Роза Деланей, 1842 год.
- Она моя, - мягко сказала девушка и опустила глаза.
- Но как она оказалась у вас?
- Моя мать оставила ее мне вместе с другими немногими книгами и вещами, принадлежащими ей.
Наступило молчание. Лекингтон подошел к Жюли ближе.
- Кто была ваша мать? - голос его охрип.
Ответ едва можно было слышать. Жюли стояла перед стариком, точно преступница. Ее красивая голова смиренно склонилась.
Лорд Лекингтон выпустил из рук книгу.
- Дочь Розы? - поразился он. - Дочь Розы? - Он положил руки ей на плечи и повелительно произнес: - Дайте мне взглянуть на вас.
Жюли подняла на него глаза и в то же время молча подала ему миниатюру, которую прятала в своей руке. Это был один из портретов, хранившихся в закрытом триптихе.
Он взял его, перевел с него взгляд на живую девушку, стоявшую перед ним, отвернулся, со стоном закрыл лицо руками и снова упал в кресло, с которого только что встал.
Жюли подбежала к нему. Ее глаза тоже были влажны от слез. После минутного колебания она опустилась на колени перед ним.
- Я должна попросить у вас прощения за то, что не сказала вам раньше, - прошептала она.
Лорд Лекингтон не скоро поднял голову. Когда же, наконец, его руки опустились, лицо его казалось бледным и постаревшим.
- Итак, вы, - голос его дрожал, - то дитя, о котором она написала мне перед смертью?
Жюли сделала утвердительный жест.
- Сколько вам лет?
- Двадцать девять.
- Когда я в последний раз видел ее, Розе было тридцать два года.
Наступило молчание. Жюли подняла руку старика и поцеловала ее, но он не обратил на это внимания.
- Вы знаете, что я хотел ехать к ней… что я приехал бы вовремя, но сам опасно заболел, - он говорил с трудом.
- Я знаю, я помню все.
- Говорила она обо мне?
- Не часто. Вы помните, она была очень сдержанна. Однако, незадолго до смерти - мне казалось, мама была в полусне - она прошептала: Папа! Бланш! потом улыбнулась.
Судорога пробежала по лицу Лекингтона, и медленные старческие слезы остановились у него в глазах.
- В некоторых отношениях вы напоминаете ее, - отрывисто проговорил он, стараясь скрыть свое волнение, - но вы не очень походите на нее.
- Она всегда говорила, что я похожа на вас.
Лицо старого лорда затуманилось. Жюли поднялась с колен и села рядом с ним. На несколько мгновений его поглотили печальные призраки, вызванные памятью. Резко повернувшись к девушке, он спросил:
- Конечно, вы удивлялись, почему я был так жесток, почему я в течение семнадцати лет отталкивал ее?
- Да, часто. Вы могли приехать к нам, не говоря об этом никому. Она очень любила вас!
Ее голос прозвучал тихо и печально. Лекингтон встал, с волнением переставил несколько безделушек на камине, наконец, обернулся к Жюли.
- Она принесла в мой дом позор, - произнес он тем же глухим голосом, - а женщины нашего рода всегда были безупречны. Но я простил бы ей это. Через некоторое время я завязал бы с ней отношения, тайные отношения. Но на пути стоял ваш отец. Тогда я был очень горяч, очень вспыльчив. Да не изменился и теперь… Вы видели это во время моего спора с молодым майором - такова моя натура. - Он выпрямился. - Я не могу сдерживаться. Я с большим трудом заставляю себя убедиться в чем-нибудь, но потом твердо держусь своих убеждений и в споре не умею владеть собой. Ваш отец тоже был очень горяч. Однажды он, с моего позволения, приехал ко мне. Это было когда ваша мать уже рассталась со своим мужем… Он надеялся устроить между нами примирение. То была эпоха чартистов. Он принадлежал к числу радикалов и держался крайних социалистических взглядов. Во время нашего разговора что-то рассердило его, он разгорячился.
Я тоже взбесился и ответил ему резко. Между нами произошел жестокий спор, который окончился тем, что мы оскорбили друг друга так, что о примирении и речи не могло быть. Мы с ним расстались врагами на всю жизнь. Я никогда не мог заставить себя встретиться с ним. Ваша мать встала на его сторону и приняла его убеждения. Когда он умер, мне кажется, она из чувства обиды и гордости не захотела написать мне. Я написал ей однажды, но не такое письмо, как следовало. Она мне не отвечала, пока не почувствовала, что умирает. Вот и объяснение того, что, без сомнения, должно было казаться вам странным.
Он почти с мольбой посмотрел на нее. Густой румянец сменил бледность волнения, недавно покрывавшую его лицо. Казалось, будто перед лицом любви, смерти и горя, вызванных Жюли, старинная распря по поводу политических несогласий играла жалкую роль.
- Нет, - печально отозвалась она, - я не нахожу это странным, слишком странным. Я понимала моего отца, моего дорогого отца, - добавила она с мягкой, нескрываемой нежностью.
Лорд Лекингтон помолчал, потом бросил на Жюли проницательный взгляд.
- Вы жили в Лондоне три года. Вы должны были раньше сказать мне все.
Жюли, в свою очередь, вспыхнула.
- Леди Генри взяла с меня обещание молчать.
- Леди Генри поступила дурно, - с жаром воскликнул он и с чувством ревности и с оттенком своей обычной раздражительности спросил: - Кто был посвящен в тайну?
- Четверо людей, прежде всего герцогиня. Я не могла молчать, - сказала она, извиняясь, - я была так несчастна у леди Генри.
- Вы должны были придти ко мне. Я имел на это право.
- Но, - она опустила голову, - вы поставили условие, чтобы я не беспокоила вас.
Он замолчал и, прислонившись к камину, снова отвернул от нее голову. Но вот тайное побуждение снова заговорило в них обоих. Она подошла к нему. Он положил руки ей на плечи. В силу своего вечного инстинктивного влечения ко всему красивому или романическому, он с наслаждением взглянул на поэтическую красоту ее серьезного лица и нежной фигуры. Волнение смягчило все резкое, что было в ее чертах.
В эту минуту от нее веяло трогательным, трепетным очарованием. Со странной гордостью он в силу таинственного инстинкта, увидел в ней свою дочь, свое продолжение, - Поцелуй дочери моей Розы, - промолвил он и нежно поцеловал ее в лоб.
Она прислонилась к его плечу и заплакала. Старик поддерживал и утешал ее.

Глава XV

По окончании разговора, который последовал за внезапным признанием Жюли, для девушки начался беспокойный и тяжелый вечер, а потом беспокойная и утомительная ночь. Что мучило ее? Воскресшие старые печали? Вновь ожившая в памяти судьба ее родителей?
Ах, едва лорд Лекингтон расстался с нею, как она бессильно опустилась на кресло. В ее глазах еще стояли слезы, вызванные воспоминаниями о покойной матери, а голову уже наполняли полные отчаяния мысли, занятые только недавним визитом Уаркуорта.
Почему она приняла его так? Она зашла слишком далеко, чрезмерно далеко! Она не вынесла его веселого, самодовольного вида, его уверенности в теплой, встрече… Нет, она покажет ему, что она не его вещь, которую можно брать или бросать на произвол! Беспечная веселость его синих глаз слишком сильно задевает ее теперь, после этих недавно пережитых ею тяжелых дней…
Суля по его письмам с острова Уайт, он не сознает, что произошел кризис. Однако, по обращению маленькой герцогини, по ее прощальному поклону в тот вечер он должен был понять, что случилось нечто важное. Ему следовало бы вспомнить, что мисс Лоуренс - близкий друг матери и дочери Мофет.
Или он действительно настолько глуп, что предполагает, будто его почти формальное обручение с молоденькой наследницей и поощрение его ухаживаний со стороны глупой матери девушки, наперекор мнению негодующих опекунов, все еще тайна? Неужели он может думать, что ему удастся скрыть все это от света и обмануть Жюли?
Все существо молодой девушки еще страдало от разговора с герцогиней в тот несчастный вечер.
- Жюли, я не могу молчать. Я знаю, что действую дерзко… Но, Жюли, милая, выслушайте же меня.
Зачем этот человек ухаживает за вами, когда… Да, он ухаживает за вами, это заметно… Сегодня утром Берти получил очень нехорошее письмо от леди Генри… Этого и следовало ожидать! И, конечно, она разошлет подобные письма всем, кому только сможет. О, это ничего не значило бы… Но, видите ли, вы так хлопотали за него… И он так обращается с вами (кровь бросилась в лицо Жюли, и она спросила себя, не видела ли герцогиня, как он целовал ее несопротивляющиеся руки) И потом, в силу несчастной случайности, именно Уаркуорт первый приехал тогда к леди Генри. О, Жюли, он дурной человек, дурной! Конечно, он в вас влюблен, это вполне естественно, но он (знаете, эта старуха рассказала мне все…), он аккуратно пишет молоденькой Эллин. Она и ее мать, не взирая на опекунов, считают его формальным женихом, и все его друзья полагают, что он окончательно решил жениться на ней из-за денег. Вы можете назвать меня отвратительной сплетницей, Жюли, но честное слово, я хотела бы проколоть ему сердце. О, с каким удовольствием я сделала бы это!
И ни смешная сторона этой угрозы, ни сердитый взгляд Жюли, ни насмешки, произнесенные ее дрожавшими губами, ничто не могло заставить утихнуть бурю, поднятую в груди герцогини взволнованным чувством дружбы. Над ее Жюли смеялись, ее оскорбляли, и бедняжка была до того слепа и самоуверенна, что не видела, как другие относились ко всему происходившему.
Итак, она высказалась, и Жюли волей-неволей пришлось защищаться и спорить, и даже дать одно обещание. Бледная, прямая, но тем не менее решившая все обратить в шутку, она сказала герцогине, что впредь будет осторожнее с Уаркуортом, прибавив:
- Он мой друг и, что бы ни говорили, останется моим другом. - Она говорила с шутливым упрямством, но в ее тоне было что-то, - заставившее насторожиться герцогиню. - Однако, если я могу чем-нибудь доставить вам удовольствие, Эвелина, я сделаю это. Вы знаете, я люблю делать вещи, приятные для вас.
Тем не менее, она не обещала и не хотела обещать отказаться от его общества или изгнать его из своего дома. О, она скорее бросит и этот дом, и друзей, и все свои намерения, нежели сделает что-либо подобное…
Нет, Эвелине не удастся заставить ее решиться на такой шаг!
Во время его отсутствия, когда все воображали, что Жюли была всецело поглощена приведением в порядок маленького странного домика леди Мэри, она переживала различные чувства.
Она мыла, смахивала пыль, расставляла стулья и столы и в то же время нетерпеливо ждала его первого письма. Без сомнения, думалось ей, в этом письме отразится некоторое беспокойство, некоторый страх. Без сомнения, он выскажется несколько больше прежнего, и она по его выражениям увидит, что корыстолюбивые, стремления и любовь борются в его сердце!
Как она ошиблась! Его первое письмо было полно уверенности в ее расположении, уверенности в хорошем приеме. Счастливое спокойствие просвечивало в каждой фразе, написанной Уаркуортом. Его письмо походило на письмо любовника, переставшего сомневаться.
Оно подняло жестокую и тайную бурю в душе Жюли. Контраст между фразами молодого человека и действительностью возбудил в Ле-Бретон страшную ревность, но, ревнуя, она меньше думала об Уаркуорте, нежели о юном, неизвестном ей существе, которое без всяких усилий, без всяких заслуг со своей стороны, только благодаря преимуществам состояния и рождения, спокойно и дерзко ожидало, чтобы его желания исполнились. Легко было бы презирать Эллин, но Жюли не чувствовала презрения.
Остальные сплетни мисс Лоуренс, сказавшей, что предполагалось, будто Уаркуорт поступал дурно, будто он компрометировал хорошенькую девушку своим поведением, которое в Симле считается непозволительным и неприличным, будто ее опекуны вмешались в дело и взяли с него обещание (нарушенное матерью девушки) не видаться с Эллин и не переписываться с нею, пока ей не минет двадцати одного года (т. е. в течение двух лет), не задели ее. Разве она когда-нибудь предполагала, что в вопросах честолюбия или в денежных вопросах Уаркуортом руководили какие-либо высокие побуждения. Все эти подробности или обвинения, в сущности, совершенно не касались ее. Она угадала его натуру и не вознегодовала; она давно примирилась со всеми его недостатками, со всем его себялюбием. Она любила его, любила страстно, несмотря на дурные стороны его характера, а может быть, благодаря им.
Мысль о женитьбе или, вернее, об ухаживании ради денег также не возбуждала в ней отвращения. В известном смысле Жюли была очень романтична, но, в силу экономических понятий о браке, в особенности же в силу мнений о приданом, царящих в бельгийских и французских семьях, посреди которых она провела годы своей юности, Жюли не винила Уаркуорта за то, что деньги играли первенствующую роль в его матримониальных планах.
Она походила на одну из знаменитых любовниц XVIII столетия, дававшую любимому человеку, за которого она не могла выйти замуж, советы жениться с целью поправить свое состояние, и предлагавшую ему различные заманчивые партии. Некая юная особа шестнадцати лет. У нее нет ни отца, ни матери, никого, кроме брата. Ей дадут в приданое 13.000 франков в год, а тетка будет довольна, если она в течение некоторого времени останется с нею. Если же это не подходит, то я знаю человека, который с наслаждением назовет вас своим зятем. Его дочери всего одиннадцать лет. Однако, заметьте, что она - единственное дитя и будет очень богата. Вы знаете мой друг, я больше всего в мире желаю вам счастья. Забота о вашем благополучии составляет главный интерес моей жизни.
Такие, несколько замаскированные понятия крылись в уме Жюли. Они уживались в ней рядом с благородными стремлениями, унаследованными от родителей.
Без сомнения, к этой непоследовательности в мыслях Жюли, в особенности со времени ее поселения в доме леди Генри, примешались более английские идеи о влюбленности, идеи, которые в вопросе брака выдвигают на первое место личный выбор и превращают материальные соображения в нечто второстепенное, подчиняя их влечению, называющемуся в Англии любовью. Всю зиму Жюли надеялась, что ей удастся довести Уаркуорта, до брака с нею. Правда, он как бедный человек, нуждался в деньгах, но она в тайне мечтала, что ее место в обществе, ее влияние на людей, имеющих значение, стоят денег, и что он поймет это.
Что же? Она оказалась доверчивой дурочкой, и он обманул ее. Вот в чем заключалось его преступление, а не в том, что он искал денег и полагался на деньги. Он лгал ей и обманывал ее. И так поступал он даже теперь. Можно ли было по его письму предположить, что он ее любит? Кажется, да. Жюли видела в нем любовь, хотя Уаркуорт молчаливо и решительно стремился к Эллин Мофет и к ее деньгам и готовился предложить подруге своего сердца только более или менее двусмысленные отношения, которые могли продлиться всего два года, т. е. до объявления его свадьбы.
Глухая и горькая злоба поднималась в ней.
Она вспоминала, как он уклонялся от ее первых вопросов, и вскоре в ней зашевелились со мнения герцогини. Действительно, он насмехался над ней, действительно, он поступал с ней, как с ребенком! Она не написала ответа на его первое письмо, а когда пришло второе, не позволила себе распечатать его. Днем оно лежало на ее письменном столе, ночью она перенесла его на столик подле кровати, а с наступлением весенней зари ее судорожные пальцы схватили его и положили под подушку. Когда рассвело, и солнце позолотило деревья в старом саду, Жюли разорвала конверт и принялась читать и перечитывать письмо, обливая его слезами.
Но ее злоба не улеглась и, когда на пороге ее гостиной появился Уаркуорт, вылилась внезапно. Она хотела, чтобы он видел, какие у нее друзья, могущественные друзья, главное - она хотела показать ему Делафильда.
Ну, теперь она сделала это. Она оттолкнула его и была при нем особенно нежна и любезна с Джекобом. Конечно, Уаркуорт порвет с нею, может быть, он даже обрадуется удобному случаю без риска, благополучно вернуться к своей наследнице.
Жюли сидела в темноте, вспоминая каждое его слово, каждый его взгляд. В комнату вошла Тереза.
- Мадемуазель, скоро ужин будет готов.
Жюли поднялась с усталым видом, и тонкие пальчики девочки взяли ее руку.
- Мне так нравится этот старый господин, - нежно шепнула она, - так нравится…
Жюли вздрогнула - ее мысли были так далеко от лорда Лекингтона.
После ужина она поднялась в свою маленькую спальню, чувствуя упреки совести. Во время разговора с Жюли Лекингтон выразил нежность сердца, деликатность и полную раскаяния любовь, словом, такие чувства, которые трудно было ожидать от этого причудливого и своенравного существа. Потрясение углубило морщины на лице, на которое годы едва наложили следы, составляющие новую красоту, вернее, конец ее. Отворяя перед ним дверь в полутьме, Жюли искренне хотела пойти с ним и скрасить его одинокий вечер. Его неженатый сын Уильям только временами гостил у отца, жена Лекингтона умерла. Леди Бланш, редко приезжала в Лондон, и большую часть времени старик жил одиноко в квартале Сен-Джемс, в своем красивом доме, о котором так часто толковала ей мать.
Он любил ее, полюбил с первого взгляда. Было бы естественно скрасить и осветить его старость. Как это было бы замечательно и вместе с тем невозможно! Он не мог решиться пойти навстречу затруднениям и неудобствам, которые породило бы внезапное появление в его доме незаконной внучки. Если же он и нашел бы в себе достаточно мужества для этого, Жюли, благодаря своей новороженной страсти к независимости, отказалась бы от такой меры. Однако, чувство влекло ее к нему, сердце стремилось к родственной ласке.
Нет, ни любовь, ни родство не для нее. Когда девушка вошла в маленькую, почти пустую комнату над воротами, которую она начала наполнять книгами, бумагой и другими принадлежностями литературного работника, она с горем в душе стала убеждать себя, что ей следует довольствоваться тем, что у нее на руках. Свет говорил, что она обладает поразительной способностью блистать в обществе. Хорошо же, она вступит в борьбу с леди Генри и докажет, что салон может привиться и на английской почве! У нее есть литературные способности и инстинкты, она сумеет заработать себе деньги. Жюли взглянула на недописанную статью и подумала, что книги спасут ее.
В этот вечер Тереза, обожавшая Жюли, следила за ней с тайным и горячим чувством. Идол девочки был необыкновенно бледен и печален, но Тереза не решилась расспрашивать Жюли; она могла лишь осыпать нежными заботами мадемуазель до тех пор, пока мадемуазель не уйдет спать, а потом, лежа в своей постельке, ждать, пока в комнате напротив смолкнут все звуки. Только мысль, что Жюли заснула, была способна успокоить ее встревоженное немое обожание.
Спала Жюли или нет, но во всяком случае на следующий день она встала очень рано. Еще до почты она уже оделась и готовилась сойти к утреннему кофе, который по старинному скромному брюггскому обычаю она, Леони и Тереза пили вместе в кухне. Мнение леди Генри, считавшей ее изнеженной и любящей роскошь девушкой, боящейся труда и лишений, было совершенно несправедливо. Прожив эти годы в доме, полном слуг и удобств, она сразу без малейшего усилия, даже с восторгом перешла к скромному бельгийскому образу жизни. По утрам она помогала Леони и Терезе убирать дом. Ее быстрые руки мыли, терли, смахивали пыль. Менее чем за неделю она узнала каждый стакан и чашку в переполненном буфете кузины Мэри и вместе с Терезой держала две гостиные в полном порядке.
Девушка, которая сразу превратила слуг леди Генри в своих друзей и в свои орудия, теперь не желала, чтобы в ее собственном доме ей оказывали излишние услуги. Правда, по утрам к ней приходила поденщица для черной работы, но к десяти часам она уже исчезала, и Жюли оставалась только с г-жей Борнье и Терезой. Маленькая, плосконосая и молчаливая Борнье покупала и приносила все необходимое для пропитания. Она жаловалась на манеры, на мясо, на разбойничьи цены, на английских поставщиков. Но Жюли, тем не менее, казалось, что Борнье побеждала их с наполеоновским успехом. Насколько Вест-Энд позволял действовать француженке, она покупала так, как покупает бедный французский люд, и Жюли скоро заметила, что даже здесь, в сердце квартала Мефер, их издержки будут необычайно ограничены. Поэтому она все больше и больше чувствовала себя госпожой своей судьбы. Своими собственными руками, без всякой помощи, она будет содержать себя и свое хозяйство. Каждый год она станет откладывать что-нибудь, не обязываясь никакому мужчине. Если ей не удастся через шесть месяцев начать платить герцогу (если он позволит ей остаться в этом доме), она уедет в другое место.
Когда она вошла в переднюю, одетая в старое саржевое платье, оставшееся у нее с рюггских дней, к ней подбежала Тереза с письмами в руках.
Жюли просмотрела их и вернулась в свою комнату. Да, она ждала письма, которое лежало поверх остальных, и ей следовало собрать силы, чтобы прочесть его. Оно начиналось без предисловий.
Вряд ли вы удивитесь, что я прямо попрошу вас объяснить мне причину вашего сегодняшнего обращения со мною. Я перебрал все, что случилось, но объяснения не нахожу. Можно подумать, что вы внезапно уничтожили все шесть месяцев нашей дружбы, что я внезапно сделался для вас только знакомым. Я не мог ошибиться, вы хотели дать понять мне, а может быть, и другим, - что? То, что я не заслуживаю более вашей доброты, что вы порвали с человеком, которому щедро дарили ваше расположение?
Мой друг, что я сделал? Как я согрешил? Не наговорила ли эта противная мисс Лоурен (задававшая мне вопросы, которые ей не следовало задавать) различных историй, восстановивших против меня ваше сердце? Но разве эпизоды и события, которые случились или могли случиться в Индии, касается нашей дружбы, зародившейся на прочных основаниях и имеющей так много значения (не правда ли?) для обоих нас?
Бог видит, что я не образцовый человек, я далек от этого. Я могу стыдиться многих своих поступков. И прошу вас, вспомните, что в прошедшем году я еще не был знаком с вами. Если бы я знал вас, многое было иначе.
Но как могу я защититься? Я так обязан вам! Разве это не должно было само по себе дать вам понять, как вам легко оскорбить меня и как мне трудно защищаться? Вы имеете силу унизить меня, а у меня нет никакого оружия против вас.
Право, я сам не знаю, что говорю! Уже поздно, и я пишу вам после обеда, который мне давали некоторые из моих товарищей. Обед был устроен в мою честь с целью отпраздновать мою удачу. Эти товарищи - милые люди, и я мог бы весело провести время, но полчаса в вашей гостиной убили во мне всякую способность веселиться. Они нашли меня несносным собеседником, и мы рано разошлись. Я возвращался домой по пустым улицам, всем сердцем желая быть уже не в Англии, а в пустыне. Позвольте сказать вам кое-что: я считаю дурным предзнаменованием для себя, что теперь, когда мне нужны все мои способности, меня переполняет такое отчаяние и уныние. На вас ложится известная ответственность за мою жизнь и карьеру. Вам не удастся сбросить ее с себя. Уверяю вас, вы не способствуете будущему успеху вашего друга.
Вы видите, до чего я сдерживаю себя. Я мог бы писать вам так же безумно, как чувствую - безумно и бурно. Но мы настроили наши отношения в известном ключе, и я стараюсь по крайней мере сохранить тон, раз уж музыке и очарованию суждено исчезнуть. Но почему, Боже ты мой, они должны исчезнуть? Почему вы обратились против меня? Вы слушаете клеветников. Вы тайно подвергли меня неусловленным испытаниям. Вы судили и осудили меня, не выслушав моих оправданий, не позволив мне сказать ни слова! Говорю вам откровенно: я жестоко оскорблен.
Я не покажусь у вас при других. Вы дали мне место, место почетное. Я сохраню его - даже от вас я не приму ничего другого. Но (если трава не скошена окончательно и птица не улетела навеки) позвольте мне поговорить с вами наедине. Наедине обвиняйте меня, как вам угодно. Я земное создание, которое борется с жизнью, как оно умеет. Раньше, чем я увидел вас, я часто боролся при помощи очень земных средств.
Я не философ и не идеалист с будущим, вроде Делафильда. Я знаю только грубую и осязаемую землю. Она достаточно хороша для меня, она достаточно хороша для того, чтобы на ней я любил друга, как Бог видит, я любил вас, Жюли.
Я высказался против воли, и вы должны считаться с этим. Я так несчастен!
- Но… я не буду больше писать. Я останусь дома до двенадцати часов. Вы должны вскоре ответить мне.
Жюли опустила письмо.
Она с отчаянием окинула взглядом свой маленький кабинет, с отчаянием пленника, который думал, что он освободился, и увидел себя в новых, еще более цепких оковах. И она не могла противиться. Ах, зачем он не поссорился с нею навсегда!
Жюли отлично поняла его письмо, отлично поняла, что предлагали ей, в чем отказывали. Интимная волнующая дружба на два года! Он готов целых два года наполнять все свое время, остающееся у него от его тайной переписки с ее кузиной, этим романтическим, интересным, но бесполезным чувством. А потом?
Она снова прочла письмо. Ага, в нем слышится новая нота, жесткая и напряженная. Это наполнило ее отчаянной радостью. Жюли чудилось, что несколько месяцев она пытливо прислушивалась, ожидая этой ноты, и прислушивалась напрасно.
Она стала необходимой для него! Он из-за нее страдает! До сих пор она никогда еще не могла сказать себе ничего подобного. Она доставляла ему удовольствие, страдание - нет. А между тем, страдание - пробный камень, страдание освящает… Что?
Однако, нужно ему ответить. Записка Жюли была короткой.
Мне очень жаль, что вы нашли меня резкой. Я устала от болтовни и раскладки вещей, а также от литературной работы и домашних занятий - теперь я не важная дама и должна сама служить себе. Кроме того, меня волновала мысль о предстоящем мне разговоре с лордом Лекингтоном, о разговоре, который и произошел, едва вы, д-р Мередит и м-р Делафильд, ушли. Написав мне, вы поступили правильно, и я очень благодарна вам. Что же касается вашего назначения и вашей карьеры, вы никому не обязаны: все в ваших собственных руках, Я рада за вас. Не допускайте же никаких ложных идей относительно меня.
Сегодня, если вам будет угодно извинить меня, вы застанете меня в пять часов. Раньше я отправлюсь в Британский музей. Мне нужно быть там из-за моей работы.
Жюли отослала письмо и занялась обычными хозяйственными делами, хотя и нравственно, и физически чувствовала себя нехорошо. Она мыла, чистила и вытирала пыль, и в ней пробуждалось чувство любви хозяйки к маленькому домику и его старосветскому убранству. Ей чудилось, что между старым домом и ею устанавливается какая-то немая связь. Казалось, будто он признает ее своей госпожой, а она обещает ему свои нежные заботы. И все время ей думалось, как могла бы она наслаждаться этой жизнью, если бы она выпала ей на долю год тому назад. Дело, порученное ей Мередитом, нравилось Жюли и было ей под силу. Независимость радовала ее. Интеллектуальный труд и победы ума всегда влекли ее, и теперь путь к ним был открыт перед ней.
Что же терзало ее?
Слеза упала на старинную фарфоровую чашку, с которой она стирала пыль. В течение зимы в ее чувстве к Генри появился оттенок материнской заботливости. Она поддерживала его и боролась за него. И в эту минуту, как мать, она не могла вырвать из своего сердца недостойного предмета любви, хотя вполне ясно понимала все безумие своей дружбы, все безумие надежд, таившихся в ее душе..
В пять часов явился Уаркуорт.
Он вошел в полутьме. Его лицо побледнело, красивая голова немного откинулась назад, а в широко раскрытых синих глазах виднелось то изумленное, застенчивое выражение, то обманчивый блеск, который, по его желанию, придавал ему вид почти ребенка.
Когда он вошел в комнату, Жюли стояла у окна. Она повернулась, увидела его, и презрение, и нежность одновременно хлынули ей в душу. Он уедет! Что, если она никогда больше не увидит его?
Жюли задрожала и поторопилась ему навстречу. Он понял тайный смысл ее движения, прочитал выражение ее лица и, схватив ее руки с силой, от которой она застонала, глубоко вздохнул с облегчением.
- Почему, почему, - он задыхался, - вы сделали меня таким несчастным?
Кровь стучала у нее в жилах. Это были новые слова, сказанные новым тоном.
- Не будем упрекать друг друга, - ответила она, - нам нужно поговорить. Сядьте.
Сегодня в комнату не врывался чарующий весенний воздух. Огонь весело трещал в камине, окна были закрыты.
В гостиной носился аромат нарциссов. Герцогиня заставила цветами все столы. Эта старомодная, приличная комната, которая казалась бы пустой, не будь в ней цветов и разбросанных иностранных книг, служила самой подходящей оправой для Жюли. В своем суровом черном платье с нежным белым жилетом она походила на прелестную музу, и завитки ее великолепных черных волос, окружавших умный лоб, никогда не казались красивее. Ее тонкие руки переставляли чайный прибор леди Мэри, и каждое их движение имело для Уаркуорта такое очарование, какого он еще никогда не испытывал.
- Неужели я действительно не смею ничего сказать о вчерашнем дне? - спросил он, бросая на нее взволнованный взгляд.
Она покраснела и сделала умоляющее движение рукой.
- Знаете ли вы, что предстояло мне? - мягко спросила она.
- Нет, даже не предполагаю. Ах, вы упомянули что-то о лорде Лекингтоне.
Она колебалась. Лицо еще больше покраснело.
- Вы не знаете моей истории. Не правда ли, вы предполагаете, что я бельгийка, имевшая родственников в Англии, и что леди Генри, случайно встретила меня? Не так ли вы объясняете себе мое появление?
Уаркуорт отставил свою чашку.
- Я думал…
Он смущенно замолчал. В его глазах продолжала гореть искра ожидания.
- Моя мать… - Жюли смотрела на огонь, и ее голос дрожал, - моя мать была дочерью Лекингтона.
- Дочь лорда Лекингтона? - с изумлением повторил Уаркуорт.
В нем поднялся вихрь всевозможных воспоминаний и заключений. Молодой человек подумал о леди Бланш, обо всем, что рассказывали в Индии, и пока он взволнованно и молчаливо смотрел на Жюли, в его уме мелькнула догадка.
- Вы не… не… не дочь Розы Деланей? - он наклонился к девушке.
Она кивнула.
- Мой отец - Мериот Дальримпль. Вы слышали о нем? Я должна была бы называться Жюли Дальримпль но они не могли обвенчаться из-за полковника Деланея.
Она по-прежнему не смотрела на молодого человека.
В его уме оживали все подробности этого громкого скандала. Его собеседница, ее история, ее отношения к другим и к нему самому начали освещаться для него странным светом. Как, она не скромная иностранка? В ее жилах течет самая лучшая английская кровь? То общество, в котором он встретил ее, переполнено ее родственниками? Конечно, герцогиня знала все, а также и Монтрезор. Его беспокойные мысли сплетались в сложную сеть, и в результате стройное существо, сидевшее перед ним так тихо и спокойно, стало казаться ему привлекательнее и лучше прежнего. Тайна, окружавшая ее, придала ей известный ореол, и он смутно почувствовал, что другие должны были испытывать то же самое.
- Как могли вы выносить жизнь на улице Брютон? - удивился он. - Леди Генри знала?
- О, да.
- А герцогиня?
- Да, она родственница моей матери.
Уаркуорт подумал о матери и дочери Мофет. По лицу молодого офицера медленно разлилась краска. В странные обстоятельства попал он!
- Как принял это известие лорд Лекингтон? - спросил он, помолчав немного.
- Он был поражен и потрясен. Мы долго разговаривали с ним. Все останется по-прежнему. Он хочет дать мне средства, и, если он будет настаивать, мне придется согласиться, иначе я обижу старика. Теперь же я отказалась. Гораздо приятнее самой зарабатывать деньги, - она повернулась к Уаркуорту, и в ее глазах блеснул резкий свет. - Кроме того, если лорд Лекингтон даст мне денег, он пожелает и давать советы, а я предпочитаю сама советовать себе.
Некоторое время Уаркуорт молчал, но, наконец, принял смелое решение.
- Мне нужно поговорить с вами, - сказал он внезапно, протягивая к ней руку.
Она вздрогнула и подняла голову.
- Я не хочу, чтобы у меня были от вас тайны, - продолжал он шепотом. - Однажды я солгал вам, потому что мне казалось, что я обязан лгать: дело касалось второго лица…
Но теперь я не могу молчать, Жюли. Вы позволите мне называть вас так? Это имя уже стало, - он замолчал и нервно прибавил, - стало частью моей жизни. Жюли, действительно, между мною и вашей кузиной Эллин есть соглашение: она очень нравилась мне в Симле. Однажды я потерял голову в лесу, когда девушка, за которой все мы ухаживали, оказала мне предпочтение перед другими мужчинами, бывшими с нею. Я под влиянием внезапного порыва сделал ей предложение, и она приняла его. Эллин - прелестное милое создание. Может быть, я поступил нехорошо, может быть, мне следовало дать ей время познакомиться с другими людьми. Во всяком случае, поднялся страшный шум. Ее опекуны уверяли, что я поступил дурно. Они не могли знать все подробности и не мне было говорить им об этом. В конце концов я дал обещание ждать два года.
Он замолчал, с тревогой вглядываясь в ее лицо. Оно стало бледным и, как ему показалось, холодным. Но Жюли быстро встала со стула и, глядя на него сверху вниз, сказала:
- Все это уже известно мне. Неужели вы думаете, что сказали что-либо новое?
Подойдя к столу, она стала разливать чай.
И слова, и манеры Ле-Бретон поразили Уаркуорта Он тоже встал и пошел за ней.
- Как вы узнали? - спросил он.
- До меня дошли сплетни, - она с улыбкой взглянула на него. - Так всегда бывает.
- В наше время нет тайн, - с горечью заметил он, - и эта мисс Лоуренс…
- Да, мисс Лоуренс!
- Вы подумали обо мне дурно?
- Почему? Я слышала, что Эллин красива и…
- И что у нее будет большое состояние? Вы подразумеваете это? - он старался говорить шутливо.
- Это факт.
Уаркуорт сел, его пальцы мяли шляпу, но вскоре он с неопределенным восклицанием бросил ее на пол и, встав, поклонился, вложив руки в карманы.
- Жюли, - она вздрогнула от его странного голоса. - Ради Бога, не прогоняйте меня, не отнимайте у меня вашей дружбы. Я скоро уеду. Это было решено раньше, чем мы встретились. Ведь мы же были счастливы эти последние месяцы, правда? Осталось не больше трех недель…
Теперь самое сильное чувство в моем сердце… - он замолчал и увидел, что она смотрит в окно на деревья сада и что ее губы дрожат. - Что я могу сказать вам? - продолжал он с волнением. - Мне кажется, что таких отношений, как наши, никогда не было на свете! Перед нами три недели. Подарите их мне. Не будем больше мучить друг друга. Я хочу быть искренним с вами, я хочу ничего не скрывать от вас и, в свою очередь, знать все ваши желания, все ваши надежды. Я хочу, чтобы, когда я уеду, мы сказали друг другу: Это были золотые дни, и если мы проживем еще сто лет, лучшего времени не выпадет на нашу долю.
Взволнованная, потрясенная Жюли повернулась к нему. По ее щекам катились слезы. Никогда еще он не казался ей таким очаровательным. Перед ней снова стоял Уаркуорт ее первых иллюзий, Уаркуорт, который спас от огня своего товарища, который удержал для Англии форт на уединенной Афганской дороге.
Напрасно что-то шептало ей: Девушка, с которой, как он уверяет, связан честью, - обладательница полумиллионного состояния. Ему хочется иметь и ее деньги, и её сердце. Другой внутренний голос, трагически великодушный, прогонял эту мысль, и поступал справедливо, потому что, стоя перед ней, задыхающийся в повелительный, Уаркуорт, к своей радости, сознавал во всем своем существе страстную, порывистую искренность.
Она с мрачной энергией, составившей эру в их отношениях и заключавшей в себе элементы новых непредвиденных последствий, молча смотрела ему в лицо, потом, откинувшись на спинку кресла, снова протянула к нему обе руки.
Он вскрикнул от радости, нежно поцеловал эти руки и сел рядом с нею.
- Теперь все ваши заботы, все ваши мысли, все ваши печали будут моими, пока судьба не разлучит нас. А мне нужно столько сказать вам, нужно поблагодарить вас и спросить у вас множество советов. Если вы согласитесь платить мне тем же, в моем уме не будет ни одной мысли - дурной, хорошей или безразличной, которая осталась бы вам неизвестной! Не начать ли вам с утра моего приезда, с моих встреч в клубе, с поездки в зоологический сад с моими племянницами? - он засмеялся, но внезапно снова стал серьезным.
- Нет, прежде всего ваша история. Вы должны рассказать ее!
Расскажите мне все, что касается вас. Ваше прошлое, ваши печали, ваши честолюбивые стремления - все должно быть открыто мне.
Он страстно нагнулся к ней. Со слабой усталой улыбкой она заговорила, не отнимая от него своих рук. Трудно было начать рассказывать. Потом стало трудно сдерживать поток воспоминаний, и уже давно стемнело, когда Борнье вошла в комнату, чтобы зажечь лампу и затопить камин. Своим приходом она нарушила интимный и пытливый разговор, который раскрыл эти две натуры одну для другой.
Между тем, результатом памятного для Жюли вечера явилось нечто, чего немногие могли ожидать.
Когда Уаркуорт простился, Жюли прошла к себе в комнату и долго сидела подле окна, вглядываясь в чащу сада и в мерцающие далекие огни.
Смутные золотые надежды, баюкавшие ее все эти месяцы, полные усилий и планов, исчезли навсегда. Уаркуорт женится на Эллин Мофет и употребит ее деньги для своих честолюбивых замыслов. После недель, полных опасных волнений, он и она стали чужими. Уаркуорта поглотит выгодная женитьба и его профессия. Она же останется одна в жизни.
- Нет! Ее охватил внезапный ужас перед своей собственной слабостью. Нет, ей нельзя быть одинокой! Она должна поставить преграду между собой и той угрозой, которая временами поднимается перед ней из темноты. У меня нет предрассудков, - однажды сказала она сэру Вильфриду. И действительно, иногда она со злобной гордостью думала о живших в ней мятежных элементах, которые влекли ее бросить вызов закону и свету и казались наследием ее родителей. Но сегодня она боялась их.
Если любовь уйдет - останется власть, останется удовлетворение честолюбия! Она заглянула в будущее, в будущее, которое наступит для нее после этих трех недель. Что делать потом? Жюли знала, что она неспособна погрузиться во тьму и неизвестность. Джекоб? Разве это так уж невозможно?
Несколько минут девушка обдумывала, что будет, если она станет женой Делафильда, но вдруг зарыдала и долго плакала с неясными восклицаниями. В ее душе проносились отрывки из старых монастырских молитв и полусознательные инстинктивные воззвания к Богу, в которого она не вполне верила.

Глава XVI

Делафильд шел через парк по направлению к Виктории Гэт. Пара прекрасных лошадей внезапно остановилась рядом с ним, и маленькая фигура с приветливо взмахнувшей рукой наклонилась к нему из экипажа.
- Джекоб, где вы пропадаете? Сядьте со мною. Он снял шляпу.
- Очень благодарен, но мне нужно походить. Скажите, у кого Берти купил этих лошадей?
- Не знаю, он не сказал мне. Джекоб, сядьте сюда, мне нужно поговорить с вами.
Делафильд повиновался довольно неохотно. Экипаж покатился дальше.
- Мне нужно сообщить вам множество новостей, - тихо сказала она по-французски, чтобы не поняли слуги, сидевшие впереди. - Джекоб, я очень несчастна из-за Жюли.
Делафильд беспокойно нахмурился.
- Почему? Не лучше ли нам оставить ее в покое?
- О, я знаю, вы считаете меня болтушкой. Но это все равно! Вы должны позволить мне рассказать вам много нового о ней. Я не сплетничаю, ведь вы и я - ее лучшие друзья. Берти относится к ней так дурно! Джекоб, вы должны помочь мне и дать совет. Выслушайте меня, эта ваша обязанность, ваша прямая обязанность. - И она излила перед неохотно слушавшим ее молодым мужчиной ту историю, которую мисс Лоуренс рассказала ей около двух недель тому назад. - Конечно, продолжала она, - вы можете ответить мне, что мы знали или угадывали все это давно. Но, видите ли, Джекоб, мы не знали наверное. Все сказанное нам могло быть сплетней. Кроме того, - она нахмурилась и понизила голос до еле слышного шепота, - этот ужасный человек тогда не так… не так… компрометировал нашу Жюли, и леди Генри еще не поднимала шума! О, Джекоб, я в полном отчаянии!
- Успокойтесь, - сухо отозвался Джекоб.
- И что это за человек, - громко произнесла герцогиня. - Говорят, бедная девочка Мофет заболеет, если опекуны не отменят двухлетнюю отсрочку.
- Какая двухлетняя отсрочка?
- Ей нужно ждать два года до совершеннолетия. О, Джекоб, - вставила раздраженная герцогиня, - вы это знаете. Я раз двадцать твердила вам об этом.
- Меня совершенно не интересуют дела мисс Мофет.
- Должны интересовать, потому что они касаются Жюли, - с жаром произнесла герцогиня. - Можете ли вы вообразить, какие вещи рассказывают? Леди Генри повсюду разгласила, что, только желая видеть его, она подкупила слуг с тем, чтобы они устроили для нее раут, что она отвратительно флиртовала с ним много месяцев подряд и бессовестно пользовалась именем леди Генри. И теперь все, наверное, знают что-нибудь о его помолвке в Индии. Вы можете себе представить, что это создает не очень-то хорошее положение для нашей бедной Жюли! Недавно вечером в Четтен-Гоузе я из себя выходила! Я уговорила Жюли ехать. Я хочу, чтобы она показывалась, чтобы она поддерживала отношения со своими друзьями. Но в тот вечер вышло что-то ужасное! Двое или трое старых трусов, которые прежде благодарили Жюли за то, что она напоминала о них леди Генри, подняли носы и обошлись с нею отвратительно. И даже некоторые из более порядочных, по-моему, переменились к ней. Я поняла, что Жюли заметила это.
- Все это не может принести ей действительный вред, - заметил Джекоб презрительным тоном.
- Конечно, нет, конечно, я знаю, что ее настоящие друзья никогда не оставят ее. Но, Джекоб, - герцогиня замолчала на мгновение, и ее очаровательное личико затуманилось, - если бы только они остались верны ей. Она сама…
- Пожалуйста, Эвелина, - не вытерпел Делафильд, не повторяйте мне того, что она сказала вам.
Герцогиня вспыхнула.
- Я не могу выдать секрет, - гордо заметила она, но мне нужно посоветоваться с кем-нибудь, кто любит ее. Д-р Мередит завтракал сегодня у меня и после этого сказал о ней несколько слов. Он тоже встревожен и несчастен. Капитан Уаркуорт постоянно там, вечно, даже я почти не видела ее в эти дни. В прошедшее воскресенье они взяли с собой хромую девочку и уехали за город на целый день.
- Что же в этом дурного? - усмехнулся Джекоб.
- Я не говорю, что это дурно, - ответила герцогиня, глядя на него и гневно и встревоженно в то же время, - только это так непохоже на нее. Она обещала своим старым друзьям быть в этот день дома, они пришли. Но оказалось, что она уехала, не дав объяснений никому.
А вспомните, до чего Жюли всегда бывала заботлива в подобных случаях, какие милые записки она писала, как она терпеть, не могла огорчить или обидеть кого-нибудь. А в тот день она ни перед кем не извинилась. И она кажется такой больной, такой бледной, такой застывшей. Можно подумать, будто ее мучит сон, который она не может стряхнуть с себя. Я так переживаю за нее! Я ненавижу, положительно ненавижу человека, обрученного с ее кузиной! - задыхаясь, закричала маленькая герцогиня. Она нервно сорвала с талии несколько фиалок, смяла их и бросила на дорогу, потом обратилась к Джекобу: - Впрочем, конечно, если все это ничуть не занимает вас, зачем и говорить с вами.
Ее укол не подействовал. Джекоб обернулся к ней со спокойной улыбкой.
- Вы забываете, дорогая Эвелина, что Уаркуорт уедет через две недели с небольшим, уедет в Центральную Африку.
- Жаль, что он не уедет через две минуты, - с раздражением бросила герцогиня.
Делафильд некоторое время молчал. Он, казалось, изучал эффект бледного луча солнечного света, только что прорвавшегося через слой тонких серых облаков и игравшего на струях Серпентина. Когда Серпентин остался позади, Джекоб сочувственно обратился к своей спутнице:
- Мы ничего не можем сделать, Эвелина, и не имеем права говорить о нашем беспокойстве, о нашем страхе, поймите меня! Говорить - это нечестно. Простите меня, - прибавил он поспешно, - вы не сплетничаете, я знаю, но я прихожу в бешенство при мысли, что сплетничают другие.
Его резкость смутила маленькую герцогиню. Однако, она скоро оправилась и сказала с оттенком сарказма, едкость которого умерялась дрожанием ее губ:
- Ваше бешенство не помешает им сплетничать, м-р Джекоб. Я думала, что ваша дружба поможет прекратить толки или повлияет на Жюли, - неуверенным гоном добавила она.
- Моя дружба, как вы выражаетесь, не может пригодиться теперь, - упрямился он. - Уаркуорт уедет, и если вы и другие постараетесь защитить мисс Ле-Бретон, разговоры скоро замолкнут. Поступайте, точно вы никогда раньше не слыхали имени этого человека, ошеломляйте сплетников взглядами. Боже ты мой, у вас есть множество средств!
Но, конечно, если маленькое пламя превратится в огромный пожар, благодаря усилиям так называемых друзей, то…
Он пожал плечами.
- Герцогиня не отнеслась добродушно к его резким замечаниям, тем более, что она не заслуживала их.
- Вы резки и не добры, Джекоб - сказала она со слезами на глазах, - и вы не понимаете… Я сама так встревожена, а потому…
- А потому играйте вашу роль как можно лучше, - закончил он.
- Право, даже вы и я не должны больше говорить об этом. Но одно мне очень хочется узнать о мисс Ле-Бретон.
Он наклонился к ней с улыбкой, хотя и чувствовал отвращение к себе, досаду на нее и на весь мир.
Герцогиня состроила гримаску.
- Прекрасно, но после полученного мною поучения я предпочитаю не говорить больше о Жюли.
- Право я сам стыжусь себя. Ответьте мне только на один вопрос и потом я не произнесу ни слова о ней. Скажите же мне, если вы знаете, говорила ли она с лордом Лекингтоном?
Герцогиня все еще хмурилась, но новые извинения Делафильда вернули спокойствие существу, которое по натуре всегда стремилось к миру. Выходки Джекоба никогда не возбуждали долгого гнева Эвелины. Она была единственной дочерью в семье, и ее двоюродный брат играл роль брата в ее жизни с того времени, когда они вместе бегали в длинных платьях. И он никогда не церемонился с нею! Его выражения часто бывали резкими. Она сердилась и прощала его скорее, чем прощала мужа. Правда, в мужа она была влюблена.
Эвелина сообщила Джекобу, что лорд Лекингтон узнал тайну Жюли, что он поступил справедливо, выказав много добрых чувств, и бедняжечка…
Но Джекоб снова прервал поток сентиментальности и трогательных фраз, которые любила герцогиня.
- Что же он сделает для нее? - с нетерпением спросил молодой человек. - Даст ли он ей средства? Может ли он устроить так, чтобы она жила в его доме и заботилась о нем?
Герцогиня покачала головой.
- В семьдесят пять лет нельзя уже поднимать некоторые вопросы, особенно такие серьезные. Жюли отлично понимает это я не желает ничего подобного.
- А деньги? - настаивал Джекоб.
- Жюли ничего не говорила об этом. Я думала, что это последнее в ваших, глазах.
Джекоб не ответил. Если бы он заговорил, то, вероятно, сказал бы, что многое бесполезное или вредное для мужчин необходимо для женщин или женской слабости. Но он молчал и по блеску его глаз, по складке его сжавшихся губ было ясно, что в нем проносится буря мыслей.
Вдруг Джекоб обнаружил, что экипаж поравнялся с Викторией Гет. Он приказал кучеру остановиться и вышел из коляски.
- До свидания, Эвелина, не сердитесь на меня. Вы хороший друг, - шепнул он ей. - Не позволяйте же людям болтать с вами, даже старым дамам с наилучшими намерениями. Уверяю вас, вам придется бороться, и одно из лучших оружий - вот! - Он многозначительно коснулся пальцем своих губ, улыбнулся и ушел.
Герцогиня уехала из парка. Делафильд сделал вид, будто направляется к мраморной арке, но когда коляска исчезла из виду, остановился и быстро пошел к Кенсингтонскому саду. Стояла середина марта, и некоторые сиреневые и терновые кусты уже покрылись листьями. Трава зеленела, и воздух наполняло чириканье воробьев. Между деревьями на землю ложились бледные солнечные лучи, голубоватый туман, воскресший после зимней сухости, подергивал своей пеленой даль и смешивался с медленными серебристыми облаками. Джекоб нашел спокойную площадку без детей и нянек и стал ходить по ней взад-вперед, заложив руки за спину. Все тревоги, за которые он бранил свою кузину, переполняли и его, но были в десять раз острее. Он переживал пытку и был беспомощен.
Однако, когда Джекоб, наконец, покинул свое уединение, нанял извозчика и велел ехать в контору Чедлея, он решительно отогнал от себя мысли, тяготившие его. С обычным рвением он занялся своим делом и исполнил его со свойственной ему добросовестностью.
Около пяти часов дня Делафильд пришел на улицу Кертон. Когда он повернул на улицу Эриберт, то увидел кэб, который остановился у подъезда Ле-Бретон. Из него выскочил Уаркуорт. Дверь быстро растворилась перед майором, и он вошел в дом, не взглянув на Джекоба, шедшего по улице.
Делафильд постоял в нерешительности. Наконец, он отправился обратно в свой клуб на улице Пикадилли, и, перелистывая газеты, просидел там почти до семи часов.
В семь часов он снова отправился на улицу Эриберт.
- Мисс Ле-Бретон дома?
Тереза посмотрела на него, и ее светлые глаза внезапно стали мигать.
- Кажется, да, сэр, - вежливо ответила она и неуверенно повела его в комнаты.
Дверь из гостиной отворилась, и на ее пороге показался майор Уаркуорт.
- Как вы поживаете? - спросил он отрывисто и глядя на Делафильда несколько смущенным взглядом. Он сейчас же поспешил отыскать свою шляпу, сбежал с лестницы и ушел.
- Пожалуйста, доложите обо мне, - решительно распорядился Джекоб, обращаясь к хромой девушке. - Скажите мисс Ле-Бретон, что я здесь, - он отступил от открытой двери в гостиную.
Тереза убежала и вскоре вернулась.
- Пожалуйста, сэр, - обратилась она к нему своим застенчивым, тихим голосом, и Делафильд вошел в гостиную.
Из передней он увидел Жюли. Она стояла посреди комнаты неподвижно, выпрямившись, с прижатыми к груди руками и со страдающим лицом. Когда же он вошел, она сидела на своем кресле возле камина, и перед ней лежали пяльцы.
- Вы позволите мне зайти к вам? Уже поздно.
- О, пожалуйста, Вы мне расскажете что-нибудь об Эвелине. Я целых три дня не видела ее.
Джекоб сел рядом с нею, с трудом скрывая проявления кипевшей в нем бури, но сдерживал себя железным усилием воли.
- Я видел Эвелину сегодня днем, она жаловалась мне, что в последнее время вы не находите свободной минуты для нее.
Жюли наклонилась над работой, и он заметил, что ее дрожавшие пальцы слабо повиновались ей.
- У меня было столько дел в связи с этим маленьким домиком. Эвелина забывает (у нее целая армия слуг), что у нас нет ничего, кроме наших рук и нашего времени.
Она с улыбкой взглянула на Джекоба. Он ничего не ответил, и улыбка внезапно сбежала с ее лица, точно кто-то задул на нем свет. Она снова занялась своей работой или притворилась, что занялась ею. Гостя тревожил ее вид.
В больших и блестящих глазах Жюли горело какое-то безумное возбуждение. Ее обычно такое светлое лицо потемнело и покрылось пятнами, губы высохли. Жюли казалась гораздо старше, чем две недели тому назад. И это было тем заметнее, что в своем костюме она теперь вполне отрешилась от того сурового, почти стародевичьего оттенка, который некогда был свойствен всем нарядам компаньонки леди Генри. На ней красовалось легкое платье из синего холста, которое она два года тому назад отложила в сторону, находя его слишком светлым и молодым для себя. Никогда еще фигура этой женщины не казалась Делафильду более женственной, более трогательной. Но в ее лице было что-то, надрывающее сердце.
Помолчав немного, Делафильд пододвинулся ближе к ней.
- Знаете, вы кажетесь совсем больной.
- Значит, мое лицо лжет. Я совершенно здорова.
- Я не могу вполне верить вашим словам. Когда вы думаете дать себе отдых?
- О, скоро. Леони, моя милая домоправительница, собирается отправиться в Брюгге, чтобы покончить там все свои дела и привезти сюда вещи, сложенные на складе. Я могу поехать с ней. У меня тоже есть кое-что, отданное на хранение. Кстати, я повидаю в Брюгге старых друзей, например, сестер, к которым ходила в школу. В былые дни я была для них мучением, а они казались мне тиранками. Но теперь монахини очень милы со мною, угощают меня пирожными, пожимают мне руки, балуют меня.
И она продолжала притворно весело болтать о старых друзьях, которых она могла встретить в Брюгге, и это нанесло ему последний удар.
- Я не думаю, чтобы путешествие в Бельгию принесло вам какую-то пользу. Вам нужно отдохнуть духом и телом. Мне кажется, ваши последние сцены с леди Генри причинили вам больше вреда, нежели вы полагаете. Бывают раны, которых не замечаешь сразу.
- Но от которых потом внутри себя истекаешь кровью? - Она засмеялась. - Нет, нет, мое сердце не истекает кровью из-за леди Генри. Кстати, скажите, что она?
- Сэр Вильфрид сказал мне, что он получил от нее письмо. Она в Торкэ и находит, что там слишком много священников. Она далеко не в хорошем настроении.
Жюли подняла глаза.
- Знаете, она старается наказать меня, она писала очень многим.
- Все пройдет.
- Не знаю. До чего прежде я была уверена, что если между мною и леди Генри произойдет разрыв, страдать будет только она. Мне стыдно вспоминать некоторые фразы, особенно те, что я говорила сэру Вильфриду. Теперь я вижу, что в моем маленьком домике посетители не будут беспокоить меня.
- Слишком рано думать о чем-то подобном.
- Напротив, Лондон полон. Происшествие наделало шума. Намеревающиеся остаться моими друзьями могли уже приехать ко мне. Разве не так?
Горечь в ее лице наполнила Джекоба страданием.
- О, люди не любят торопиться, - заметил он, стараясь говорить шутливо.
Она покачала головой.
- Смешно, что такие вещи заботят меня. Мне кажется, страдает только мое самолюбие. Эвелина уговорила меня разослать приглашения на новоселье, она уверяла, что следует сделать это. Она заставила меня еще и отправиться в Четтен-Гоуз. Она совершила ошибку - ко мне повернулась спиной. И новоселье тоже окажется ошибкой.
- Вы были так добры, что прислали приглашение и мне.
- Да. А вы приедете?
Она взглянула на него с нервной мольбой, которая нанесла еще один удар по его самообладанию.
- Конечно, приеду.
- Помните ли вы свои собственные слова в тот ужасный вечер? Вы тогда сказали, что у меня есть преданные друзья. Ну, мы скоро увидим, правы были вы или нет.
- Это зависит только от вас, - ответил он.
Она тревожно взглянула на него.
- Если вы хотите сказать, что мне следует стараться приобретать или удерживать друзей, я вряд ли буду в состоянии делать это: я так устала. - И она откинулась на спинку своего кресла. В эту минуту из ее груди вырвался, невольный и бессознательный вздох.
- Не совсем это я хотел сказать, - произнес он, помолчав немного.
Она беспокойно поднялась.
- Тогда я, право, не понимаю, что вы хотите сказать. Мне кажется, всякого рода дружба зависит от себя.
- Она снова придвинула к себе пяльцы, предоставив ему изумляться своей собственной смелости. - Знаете ли вы, - Жюли взглянула на свои шелка, - я все сказала лорду Лекингтону.
- Да. Эвелина сообщила мне об этом. Как обошелся с вами старик?
- О, очень хорошо, очень ласково. У него уже появилась привычка врываться ко мне в любое время. Мне пришлось назначить ему часы, в ином случае я не могла бы ничем заниматься. Он сидит здесь и восхищается молодой мисс Деларей, вы знаете, он пишет ее портрет для знаменитого собрания красавиц и рисует ее профиль на чистых листах моих писем. Он повторяет мне свои спичи, спрашивает у меня советов относительно своих дел с фермерами или рудокопами. Словом, я удочерена и сделалась чем-то почти реальным.
Она улыбнулась, снова наклонилась над своими шелками, и Джекоб опять услышал вздох, долгий, усталый вздох. Контраст между бессознательным вздохом, как бы вырвавшимся из сердца, стесненного болью, и веселыми словами, показался ему странным и ужасным.
- Он говорил с вами о леди Мофет и ее дочери? - спросил Джекоб, не глядя на Жюли.
Густая пунцовая краска залила ее лицо.
- Немного. Он и леди Бланш не очень дружны. И я взяла с него обещание не говорить ей ничего обо мне, пока я не дам ему на то позволения.
- Но она узнает когда-нибудь вашу тайну?
- Может быть, - нетерпеливо заметила Жюли, - может быть, когда я найду нужным.
Она оттолкнула свои пяльцы и перестала говорить о лорде Лекингтоне. Джекобу казалось, что перед ним существо задыхающееся, стремящееся вздохнуть чистым воздухом. А между тем ее рука была холодна, как лед, и она подошла к огню, жалуясь на восточный ветер. Добавляя угля в камин, он заметил, что она дрожит.
Не должен ли я заставить ее сказать мне все? - подумал Джекоб.
Угадала ли она тайную борьбу, происходившую в его уме? Во всяком случае, ей, видимо, захотелось прервать этот тет-а-тет. Она попросила Делафильда посмотреть гравюры, которые герцогиня прислала ей для украшения столовой, потом позвала Борнье и засыпала молодого человека множеством вопросов, касавшихся маленьких сбережений Леони, обращенных в бумаги, начавшие падать.
Заставив Делафильда говорить, она прислонилась к косяку двери, временами забывая, что в комнате есть кто-нибудь, кроме нее. В эти мгновения проявлялся ее настоящий облик, точно утонувший предмет, всплывающий на поверхность воды. Делафильд говорил о делах Борнье, едва понимая, что он говорит, но все же инстинктивно выказывая свою обычную добросовестность и доброту. Когда Леони узнала все, что хотела знать, Жюли увидела в передней хмурую девочку и позвала ее.
- Ах, мой друг, ну что твоя бедная маленькая ножка?
И, обернувшись к Делафильду, она многословно объяснила ему, что в то самое утро Тереза слегка вывихнула ногу на лестнице. Говоря, она прижала нежным жестом к себе девочку. Тереза ласкалась к ней.
- Не должна ли мама унести назад ужин? - шепотом спросила Тереза, поглядывая на Делафильда.
- Нет, нет, я уйду, - воскликнул Делафильд, вставая и отыскивая шляпу.
- Я пригласила бы вас поужинать с нами, - с улыбкой сказала Жюли, - с целью показать вам поварское искусство Леони, но для такого большого человека, как вы, у нас слишком мало угощения. И вы, вероятно, обедаете с герцогами?
Делафильд отказался остаться, и они вместе прошли в гостиную за его палкой и шляпой. Жюли все еще обнимала Терезу и не отпускала от себя. Наверное, ей не хотелось остаться наедине с Джекобом, но даже для этого скромного человека было ясно: она желала, чтобы он не уходил. Жюли заговорила с ним о своем хозяйстве, как бы хвалясь маленькими сбережениями и скромностью своей жизни, потом перешла к литературной работе и, наконец, упомянула о том, как она обязана Мередиту. До сих пор Ле-Бретон никогда не посвящала его таким образом в тайны своей личной и домашней жизни. Она словно просила его сочувствия, его совета, его близости. И ее бледное изменившееся лицо еще никогда не казалось ему таким красивым, в сущности, до этой минуты он не считал его истинно красивым. Отпечаток твердости, энергии и силы, наложенный на черты ее жизнью в салоне леди Генри, теперь уступил место кротости, унынию и скрытому утомлению, и это придало ей в его глазах новую, бесконечную прелесть.
Долго ли сумеет он удерживаться от желания обвить своими руками эту печальную очаровательную девушку, от желания перенести ее в здоровую, цветущую обстановку?
Наконец, он заставил себя проститься.
- Вы не забудете о новоселье? - спросила она, провожая его в переднюю.
- Нет. Не хотите ли вы поручить мне что-нибудь?
- Нет, ничего. Но если что-нибудь мне понадобится, я попрошу вас. Взглянув ему в лицо, она отшатнулась от него: ее оттолкнуло какое-то полное укора, страстное, глубокое выражение его глаз.
Он схватил ее за руку.
- Обещайте, что вы обратитесь ко мне.
Она пробормотала неясный ответ. Он ушел.
Жюли одна вернулась в гостиную.
- О, какой это хороший человек, - со вздохом вымолвила она, - какой хороший человек! - и в то же мгновение обрадовалась, что он ушел, что она осталась одна, что снова она полная госпожа своей печали.
Муки страсти и горя, прерванные его визитом, снова охватили ее, подавляя все чувства.
Такую сцену нарушил его приход, сцену, полную горечи, обвинений, не сдержанных даже надвигающимся страданием разлуки.
Последний разговор с Уаркуортом был заключением недели, в течение которой он и она играли в избранную ими игру, играли, подчиняясь всем ее правилам, всем ограничениям дружбы, но эта игра зажгла в них самую несчастную, ядовитую и все возрастающую любовь. И вот, наконец, их поглотила волна тиранического бурного, вызывающего упреки чувства, оставляющего за собою обнаженные грозные факты, неизменные и не изменимые.
Уаркуорт был немногим менее несчастен, нежели она сама, и Жюли это знала. Он любил ее, к своему собственному удивлению и досаде. И, покидая ее, он страдал больше, чем когда-либо страдал от чувства к человеку.
Но его цели не изменились - это она тоже знала. Ведь целый год богатство Эллин Мофет и родственные связи девушки входили во все его расчеты на будущее. Еще несколько лет в армии, затем отставка, большие средства, очаровательная жена и место в парламенте. Ему никогда не приходило в голову отказаться от такого желанного и вполне исполнимого плана с выгодными последствиями и отказаться только ради неопределенного будущего, которое дал бы ему брак с Жюли.
Страдая, он спокойно говорил себе, что время залечит боль в их сердцах.
Только одно имело бы для нас всех роковые последствия, а именно: мой разрыв с Эллин.
Жюли ясно читала тайные мысли Уаркуорта. Она не имела власти изменить их, но сегодня не выдержала и стала биться крыльями о прутья клетки… Теперь воспоминания о недавней сцене, о прозвучавших упреках, а также утомление - все вместе угнетало девушку.
Спустилась весенняя ночь. В комнате было жарко, и Ле-Бретон распахнула окно. Внизу, в саду, распустились терновники и темной массой поднимались к окну. Вверху, за дымкой тумана большого города, слабо мерцали звезды, и глухой гул лондонской жизни волновался со всех сторон, не проникая в спокойный уголок, в котором стоял старый дом леди Мэри.
Глаза Жюли вглядывались во тьму. Ее голова кружилась от слабости и утомления. Вдруг она вскрикнула и прижала руки к груди. За окном, на темном фоне листьев, перед ней вырисовывалось лицо, до того определенно очерченное, до того живое, что навсегда запечатлелось в тканях ее мозга. Это было лицо Уаркуорта, и не такое, каким она недавно видела его, а измученное страшной болезнью, полубезумным взглядом и покрытое холодным потом. Глаза его помутились, волосы спутались, запекшиеся губы приоткрылись, словно готовые закричать о помощи. Она стояла и смотрела, и вдруг эти глаза обратились к ней и с предсмертным ужасом взглянули на нее.
Этот призрак поглотил все ее чувства, все ее существо. Когда же он исчез с листвы спокойных деревьев, она подошла к креслу и закрыла лицо руками. Здравый смысл говорил ей, что она жертва усталых нервов и истерзанного воображения. Но воспоминание о втором зрении кузины Мэри, о ее видениях в этой самой комнате невольно закралось в душу Жюли и сжало ее сердце. Ее охватил безумный ужас при мысли об этой комнате, этом доме, своей собственной бурной натуре. Она в слепой панике выбежала из гостиной, радуясь свету лампы в передней, радуясь звукам в доме и больше всего радуясь тому, что тонкие ручки Терезы снова с любовью сжали ее пальцы.

Глава XVII

Герцогиня и Жюли вошли в большой зал Берлингтон-Хауза. Они остановились перед великолепным Тернером из эпохи средних веков, с которым публика была совершенно незнакома. Герцогиня открыла каталог и принялась читать его вслух.
Она застала Жюли совершенно одну на улице Эриберт, окруженную книгами и корректурными листами, и занятую, по ее словам, работой для д-ра Мередита. Встревоженная бледностью своей подруги, герцогиня убедила ее покинуть свою квартиру-тюрьму и тем самым изменить течение своих мыслей. Жюли смеялась, колебалась и сердилась, но кончилось тем, что уступила, вероятно, исключительно для того, чтобы избежать нового тет-а-тет и новой сцены с этой пылкой маленькой леди. Настояв же на своем, герцогиня старалась сколько возможно развлечь ее.
Это было, однако, нелегко. Жюли, со свойственными ей знаниями и чуткостью, была обычно незаменимым товарищем в трудном деле осмотра картин. Но сегодня ее совершенно не трогали ни Констэбль, ни Ромней. Она попыталась было сделать несколько замечаний, но герцогиня, всегда внимательно и критически настроенная там, где дело касалось ее дорогой Жюли, тотчас заметила, что в них чего-то не хватало. Увы, какие в них сказывались вялость и усталость! Герцогиня все больше и больше убеждалась в крайне подавленном состоянии ее духа.
Но, слава Богу, завтра этот негодяй уедет, и затем все снова пойдет хорошо!
Между тем Жюли отлично знала, что за ней следят, понимают и жалеют ее. Все это возмущало ее гордость, но не вызывало ничего, кроме пассивного сопротивления. Она могла не позволить герцогине высказывать свои мысли, но не настолько владела собой, чтобы вовсе не возбуждать этих мыслей. Долгие дни нравственной и физической усталости, бессонные ночи, серьезная и продолжительная работа, требуемая ее новой профессией, все это не преминуло оставить на ней свой след. Кроме того, бывают раны, нанесенные самолюбию и самоуважению, которые могут отравить все существование.
- Жюли, вы должны устроить себе каникулы! - воскликнула герцогиня позднее, когда они присели отдохнуть.
Жюли ответила, что она, г-жа Борнье и девочка собирались съездить на неделю в Брюгге.
- О, вы там будете лишены всякого комфорта. Я уверена, что могла бы устроить вам нечто гораздо более удобное.
Жюли решительно отклонила ее предложение. Она намеревалась возобновить разные старинные знакомства: ею там очень дорожили, и эта поездка была очень желательна.
- Ну, конечно, раз уж вы на это решились! Но когда вы думаете ехать?
- Через три-четыре дня, чтобы избежать пасхальной сутолоки. А вы?
- О, мы едем в Шотландию на рыбную ловлю. Надо же кого-то убивать. Сколько времени, дорогая, вас не будет?
- Около десяти дней.
. Жюли пожала маленькую ручку герцогини в ответ на ее ласковые слова и взгляд.
- Между прочим, разве лорд Лекингтон не пригласил вас? Ах, да вот и он!
В эту минуту лорд Лекингтон с негодованием рассматривал одну из своих собственных картин, которую какой-то невежественный критик причислил в это самое утро к венецианской школе, тогда как она принадлежала кисти самого божественного Джорджоне. Он отвернулся и увидел рядом с собою герцогиню и Жюли.
Впечатление, которое произвела на него эта встреча, выдало его чувства. Он все еще не мог спокойно видеть Жюли. Пожав ей руку и осведомившись о здоровье, он снова вернулся к огорчавшему его делу. Он искренне обрадовался, что нашел себе слушателей.
- Какова дерзость этих господ, печатающих подобные вещи. Я положительно сообщу академии, что думаю по этому поводу. Ни один клочок из моих вещей никогда больше не попадет сюда. Уши и мизинцы - скажите пожалуйста! Этакие идиоты и совы!
Жюли улыбнулась. Герцогине же пришлось объяснить, что недавно появился какой-то мудрец, полуитальянец и полунемец, который судил о подлинности портрета по ушам и некоторым особенностям в рисунке мизинцев.
- Что за бессмыслица, - зевнула герцогиня, - если бы я была художником, то всякий раз изображала бы их иначе.
- О, это не совсем верно, - возразил лорд Лекингтон, который, будучи сам артистом, не в состоянии был понять подобные простые доводы.
- Но ведь до чего комично, как эти безумцы преувеличивают свои ничтожные открытия!
Он пошел вперед, все еще продолжая негодовать, пока его, наконец, не успокоило открытое и преувеличенное восхищение двух его спутниц большим холстом Рембрандта, лучшим из его коллекции картин, который занимал почетное место в большом зале академии.
- О, об этом не посмел заикнуться даже наибольший из этих ослов! - воскликнул он гордо. - Но что это такое? - он посмотрел на картину перед собой, затем в каталог и на герцогиню.
- Это одна из наших картин, - отвечала герцогиня. - Не правда ли, дорогая, ведь это Леонардо да Винчи?
- Это-то Леонардо? - воскликнул старый лорд. - Это Леонардо! Что за бессмыслица? Право, герцогиня, вам следовало бы предупредить Кроуборо быть поосмотрительнее со своей коллекцией. Не годится нам давать пищу этим господам.
- Что вы хотите этим сказать? - обиделась герцогиня, - если это не Леонардо, то что это такое?
- Что? Да это просто плохая ученическая копия и больше ничего! - возразил лорд Лекингтон, волнуясь. - Взгляните на глаза, - он вытащил карандаш и начал им указывать, - взгляните на шею, взгляните на пальцы!
Герцогиня надулась.
- О, в таком случае, в пальцах, наверное, есть что-нибудь особенное!
Лицо лорда сразу смягчилось. Он весело рассмеялся. Герцогиня тоже развеселилась. Но, несмотря на свою кажущуюся веселость, она была занята совсем другим и поспешила отозвать его подальше от Жюли.
- Я думала, что вы пригласили ее на Пасху в Нонпарейль, - шепнула она ему на ухо, указывая движением своей хорошенькой головки на стоявшую в отдалении Жюли.
- Да, но, дорогая леди, Бланш и Эллин не хотят возвращаться домой! Они все откладывают и откладывают свой приезд. Теперь они уверяют, будто намерены провести май в Швейцарии, даже, может быть, пробудут в отсутствии все лето! Я сам рассчитывал увидеть их на Пасху, так как нуждаюсь в Бланш, как в хозяйке, я очень сердит на нее за это и вынужден отправиться с Вильямом, - он назвал своего младшего сына, к Уриделям недели на две.
Его старший сын, лорд Уридель, спортсмен и фермер, который не унаследовал ни одной из особенностей своего отца, владел другим, менее значительным родовым их поместьем в Гирфордшайре.
- Не было ли у Эллин какой-нибудь любовной истории? - спросила герцогиня кротко, обращая к нему свое личико.
- Я не знаю ничего подобного. Впрочем, они, вероятно, ничего бы и не сказали мне. Ведь я решето, я знаю это. Может, вы что-нибудь слышали? Расскажите мне, - он нагнулся к ней с шутливой серьезностью, я ужасно люблю перехитрить Бланш.,
Итак, он ничего не знал, тогда как половина общества уже была об этом осведомлена! Это оказалось, тем не менее, весьма характерно. У лорда имелся свой конек в области искусства, медицины и военного дела, но в общем он прожил, почти всю жизнь, нимало не интересуясь тем, что вокруг него происходило. Его дети никогда не поверяли ему своих секретов, а он не пытался их узнать.
- Есть ли какое-нибудь сходство между Жюли и Эллин? - прошептала герцогиня.
Лорд Лекингтон вздрогнул. Оба одновременно взглянули на Жюли, стоявшую, невдалеке от них перед изящным и таинственным профилем, изображавшим, видимо, какую-нибудь даму из семейства д’Эсте или Сфорца. Портрет этот приписывали кисти Амброджио да Предис. Мягкое черное платье Жюли, задрапированное красивыми складками, скрывавшими ее худобу, небольшая шляпка, прилегавшая к ее пышным волосам, длинная тонкая цепочка, украшенная драгоценными камнями, которую ей подарил накануне лорд Лекингтон, и наконец, небольшой букетик фиалок, который ей только что сунула за пояс герцогиня-все делало ее столь же изящной и нежной, как изображение дамы на портрете.
Но вот она повернулась к ним лицом, и у лорда вырвалось восклицание;
- Нет! Клянусь небом, нет! Я помню Эллин шаловливой проказницей - такой я ее видел в последний раз. Эта же бедная девушка… Герцогиня, отчего она так печальна и бледна?
Он посмотрел на герцогиню нахмуренными и взволнованными глазами.
Та вздохнула.
- Мы с вами должны для нее сделать все, что можем! - ответила герцогиня, с облегчением замечая, что Жюли отошла еще дальше, будто ей доставляло удовольствие остаться одной.
- Но я готов сделать что угодно, все, что только возможно! - воскликнул лорд Лекингтон. - Конечно, никто из нас не в состоянии вернуть прошлое. Тем не менее, я вчера предложил обеспечить ее, но она от всего отказалась. У бедной девочки такие дон-кихотские взгляды!
- Не мешайте ей пока зарабатывать свой хлеб, это ей полезно. Но сказать вам секрет? - Герцогиня взглянула на лорда, наморщив свои тонкие брови.
- Скажите мне только то, что я должен знать, не более, - отвечал он с серьезным достоинством, так сильно противоречащим его мальчишескому любопытству, которое он проявил по поводу любовной истории младшей внучки.
Герцогиня колебалась. Прямо перед ней находилась картина - мастера венецианской школы, изображавшая св. Георга, царевну и дракона. Царевна, тонкая и длинная жертва с поникшей головой и скованными руками, напомнила ей Жюли. Дракон представлял из себя коварного и властного врага. Нетрудно угадать на кого он был похож! Но вот, благодарение Богу, в голубой дали появляется рыцарь. О, силы небесные, дайте ему помощь и крылья! Святой Георг, на помощь.
- Ну, - проговорила она медленно, я могу назвать вам человека, который необыкновенно предан Жюли, который достоин ее. Пойдемте со мною.
Она повлекла его за собой в следующую комнату, продолжая тихо нашептывать ему.
Когда они вернулись, то лорд Лекингтон сиял. Он с небывалым вниманием следил издали за фигурой Жюли, мелькавшей между группами посетителей в центральном зале. Герцогиня взяла с него клятву, что он сохранит тайну. Он решил твердо не изменять своему слову. Но Джек Делафильд! Это сразу решило бы все вопросы. Его гордость была польщена, да и привязанность, которую он уже начинал чувствовать к этой прелестной женщине одной с ним крови, к этой несчастной внучке, начинала расти и крепнуть. Бедняжка, конечно, была, видимо, огорчена и расстроена этой ужасной историей с леди Генри, которой он, между прочим, письменно высказал свое мнение по этому поводу. Но время поможет этому, время, при деликатном содействии его и герцогини.
Это невозможно и крайне неблагоразумно. Нет, дочь Розы в конце концов вернется в круг общества ее матери, да и сама трагедия бедной Розы будет, наконец, окончательно предана забвению. Как все это странно, романтично и необыкновенно!
Под влиянием этого настроения он тотчас занялся Жюли. Он весело болтал о картинах, рассказывал анекдоты об их владельцах. Извинялся за отсутствие этой бродяги Бланш и взял с нее обещание, что она посетит его в Духов день. Вы будете жить в ее комнате! - шепнул он ей. Он выказывал ей всевозможное, самое утонченное внимание, вполне естественное со стороны столь воспитанного и галантного человека, но к этому примешивалось нечто более интимное, резкое и капризное, показывающее, что он признает в ней человека близкого, члена своей семьи. Семьдесят пять лет! И при этом такая походка, манера держаться, живость - все это казалось положительно смешным!
Жюли ничего не оставалось, как соглашаться.
В ее сердце закралось нечто новое, чего в нем не было до сих пор. Она должна была полюбить этого старика, да она уж и любила его. Когда он отошел от нее, чтобы подойти к герцогине, то девушка продолжала следить за ним своими темными внимательными глазами.

- Мне пора уходить, - вымолвил лорд Лекингтон немного погодя, застегивая сюртук. - Мы позабавились, а теперь не мешает приняться и за дело. Прочтите завтра в Таймс мою статью. Вы увидите, как я их разгромлю.
- Монтрезор? - поинтересовалась герцогиня.
Лорд Лекингтон утвердительно кивнул. Он твердо решил в тот же день разбить в палате лордов все смешные проекты реформ, предложенные Монтрезором. Вдруг он встрепенулся.
- Герцогиня, оглянитесь… Посмотрите на этих двух людей, остановившихся в дверях. Разве это не… Клянусь св. Георгом, это они и есть! Чедлей и его сын!
- Да, да, это они! - отвечала герцогиня с волнением. - Не узнавайте их, не заговаривайте с ними! Джекоб умолял меня не делать этого.
Она поторопилась увести за собой своих собеседников, пока они оказались вне опасности встретиться со странной парой. На пороге следующей комнаты она остановилась и, дотронувшись до руки Жюли, проговорила шепотом:
- Теперь оглянитесь назад! Это герцог Джекоба и его бедный, несчастный мальчик!
Жюли окинула быстрым взглядом эти две фигуры. Но этого было достаточно, чтобы они навсегда произвели на нее самое тяжелое впечатление.
Человек средних лет, загорелый, с совершенно черными волосами и бородой и измученным лицом поддерживал болезненного мальчика, на вид лет семнадцати, который повис на его руке и время от времени покашливал. Отец двигался, как во сне. Он смотрел на картины отсутствующим взглядом и оживлялся только тогда, когда сын задавал ему вопросы. Тогда он улыбался, наклонял голову и отвечал, затем лицо его снова принимало ту же меланхолическую пассивность.
Что касается мальчика, то его губы слегка раскрылись, обнаруживая белые зубы, голубые глаза расширились и внимательно устремились на картины, на впалых щеках появился густой румянец, и вся его наружность выражала терпеливое страдание и трогательную покорную зависимость.
Было очевидно, что и отец, и сын интересовались исключительно только друг другом. Временами отец усаживал мальчика на одну из скамеек посреди комнаты. Тогда сын поднимал голову и болтал со своим спутником. Затем мальчик снова опирался на отца, и они двигались дальше. Было ясно, что смерть уже наложила свою печать на бедного больного, но было также заметно, что отец жил исключительно им одним.
- И это владелец и наследник наиболее богатых домов и великолепнейших поместий Англии, с сожалением протянул лорд Лекингтон. Чедлей охотно отдал бы все, если бы это могло сохранить жизнь его сыну!
Жюли отошла в сторону. Странные мысли неотвязно преследовали ее. Она с негодованием старалась отогнать их. Какое могло иметь для нее значение наследство Чедлея? Накануне вечером она простилась с человеком, которого любила. Три ужасные мучительные недели кончились, наконец. Ее душа и все существо ее последовали за уехавшим и должны были сопровождать его в Африку, в пустыню. Если в то время, когда страсть ее только зарождалась, она и могла допустить, что богатство и власть могут заменить ей потерю любимого человека, то сегодня она была далеко не в том настроении, чтобы мириться с подобными расчетами. Воспоминание о разлуке и об испытанном ею горе были еще слишком свежи в ее памяти.
- Завтра Джекоб повезет их в Париж, - пояснила герцогиня лорду Лекингтону, - Герцог слышал о каком-то новом докторе.
Час или два спустя сэр Вильфрид Бери, находившийся в своем клубе, вытащил из кармана письмо, полученное им в это время от леди Генри Делафильд, и принялся снова перечитывать его.
Итак, я узнаю, что социальное положение мадемуазель далеко не так блестяще, как мы обе - она и я - это предполагали. Я воображала, что среди людей гораздо больше дураков, чем оказалось на самом деле. Что же касается ее, то, признаюсь, я несколько озадачена. Боюсь, что она потеряла рассудок. Я слышала, что она всюду показывается с этим человеком, что, несмотря на все опровержения, его обручение с мисс Мофет не подлежит сомнению, и что в общем она сильно повредила себе всей этой историей. Но зато бедная девушка проявила себя вполне бескорыстной. Она не может ничего выиграть, а рискует многим. Наблюдая за ней издали, я положительно усматриваю нечто трогательное в ее поведении.
Завтра, насколько я слышала, состоится ее первая среда. Мадемуазель Ле-Бретон у себя дома! Признаюсь, я чувствую некоторое любопытство. Во всяком случае отправляйтесь к ней и затем пришлите мне подробный отчет всего виденного вами. М-р Монтрезор и его жена, конечно, будут там. Само собой разумеется, что мы с ним состоим в переписке. Он старается убедить меня, что считает себя в известной степени ответственным за настоящее положение мадемуазель, а также и за то, что я рассчитала ее. Поэтому спрашивает у меня полной свободы действий. Мне же дело представляется совершенно в ином свете. Во всяком случае, как я и сказала ему, он делает выгодный обмен. Он меняет брюзгливую старуху, всегда готовую высказать ему неприятные истины, на особу, избравшую своим ремеслом лесть. Если он гонится за количеством, то получит желаемое. Что же касается качества, то он, как я имела случай в этом убедиться, может без него обойтись.
Лорд Лекингтон написал мне дерзкое письмо.
По-видимому, она открылась ему, и он теперь в претензии ко мне за то, что я скрыла эту тайну и дерзнула прогнать его внучку. Все эти претензии меня сильно забавляют.
Он считает своим полным правом отрекаться от своих родственников, Но если какая-нибудь леди, в жилах которой течет его кровь - каким бы образом это не произошло, - снисходит до платного занятия, то с ней должны обходиться, как с королевой, иначе лорд Л. потребует удовлетворения.
Вот вам 100 фунтов в год, и чтобы я больше не слышал о вас! - заявляет он ей, когда ей минуло шестнадцать лет. Тринадцать лет спустя я беру ее к себе и из уважения к его желаниям сохраняю тайну. Она провинилась, и я прогоняю ее. В чем же заключается обида? Он сам сделал из нее актрису, а теперь он недоволен, когда она исполняет соответственные обязанности. Он сам изгнал ее из своей семьи, и теперь недоволен, что я не навязала ему внучку.
Он охотно сложил бы свою прошлую вину на меня, но я не так кротка, как он думает, и заставлю его раскаяться в том письме.
Что же касается Джека Делафильда, то не трудитесь впредь упоминать о нем в своих письмах. Он мне недавно нанес оскорбление, которое я не скоро забуду, хотя оно не имеет отношения к той особе, которая будто бы отказала ему. Заключают ли ее слова на этот счет правду или нет - для меня решительно все равно. Точно так же меня нисколько не затронет, если он заступит место капитана. Он принадлежит к тем изобретательным безумцам, которые пренебрегают обычными, ведущими к погибели способами, но всегда кончают также, как и все остальные. Он многим мне обязан, и я одно время даже считала его способным на привязанность и благодарность.
Вот что значит быть женщиной. Мы переходим тут от одного увлечения к другому. Любовь - только начало, за которым следует дюжина всяких других.
Вы будете бранить меня за злой язык. Но, мой дорогой Вильфрид, мне далеко не весело! Здесь слишком много женщин, слишком частые церковные службы, и я слишком часто вижу своего доктора. Я тоскую по Лондону и меня возмущает, что меня изгнала оттуда какая-то интриганка.
Напишите же мне, дорогой мой Вильфрид. Я совсем не такая дурная, какой стараюсь казаться. Вспомните, что я страдаю подагрой, что мне шестьдесят пять лет и моя компаньонка гнусавит при чтении вслух. Вспомните это, и вы только подивитесь моей умеренности.
Сэр Вильфрид положил письмо обратно в карман. В тот же день, завтракая с леди Губерт, он расспросил у Сюзанны Делафильд, белокурой сестры Джекоба, о причинах ссоры ее брата с леди Генри.
Из ее ответа выяснилось, что он, получая, как ему казалось, довольно значительное жалованье, в качестве агента своего кузена, счел своим долгом сделать некоторые сбережения и возвратить леди Генри ту сумму денег, которую она когда-то выдала на его образование.
Письмо, заключавшее в себе эти деньги, было получено этой леди в первую же неделю ее пребывания в Торкве. Вероятно, он выразился менее ласково и более официально, чем сделал бы это до изгнания мисс Ле-Бретон.
- Я не хочу этим сказать, что он безусловно оправдывал ее, - добавила Сюзанна Делафильд, которая сама была склонна стать на сторону леди Генри, - но так как леди Генри с тех пор все равно отказалась его видеть, то ведь ласковость все равно ни к чему не привела бы, не так ли?
Во всяком случае, письмо и его содержание только завершили уже начинавшийся разрыв.
Леди Генри жестоко оскорбилась. Чек был немедленно возвращен и поступил на счет одного из лондонских госпиталей.
Сэр Вильфрид только что задумался над тем, насколько было бы лучше, если бы Джекоб выждал какое-то время, а потом проявил свою честность. Внезапно дипломат заметил возле себя военного министра, искавшего газету.
- Освободились? - спросил Бери, улыбаясь…
- Да, благодарение Богу. Лекингтон, вероятно, все еще продолжает на меня дуться в палате лордов. Но ведь это его забавляет, а мне не вредит.
- Вы думаете провести ваши резолюции?
- О, да, без всякого сомнения, - отвечал министр почти угрюмо, бросаясь в кресло и недовольно рассматривая газету, которую взял в руки.
Сэр Вильфрид окинул его взглядом.
- Мы встретимся сегодня вечером? - спросил он немного погодя.
- Вы подразумеваете улицу Эрибет? Я думаю, да, - отвечал Монтрезор довольно неохотно.
- Я недавно получил письмо от леди Генри.
- Что же, я надеюсь, что оно приятнее, нежели письма, которые она пишет мне. Этакая неразумная старуха!
Утомленный министр взялся было за Панч, пробежал страницу и бросил его.
- Вы тоже пойдете? - поинтересовался он.
- Не знаю. Леди Генри дает мне разрешение, но я чувствую себя как бы в роли шпиона!
- О, не обращайте на это внимания, приходите. Мадемуазель Жюли сильно нуждается в нашей поддержке. О ней отзываются хуже, нежели мне было бы желательно.
- Конечно. У леди Генри гораздо большое влияние, чем мы думали.
- А у мадемуазель Жюли меньше такта. Скажите на милость, почему она показывается и компрометирует себя с тем человеком, женихом ее маленькой кузины? Вы знаете, между прочим, что история ее происхождения начинает быстро делаться известной? Многие уже слышали об этом.
- Да, но этого следовало ожидать. Интересно, послужит ли это ей на пользу или во вред.
- В настоящее время это причиняет больше вреда. Большинство людей беспощадны, а многие считают себя обманутыми. Во всяком случае этот флирт совершенно неуместен!
- Но ведь никто не знает наверняка, что он жених этой молодой девушки Мофет. Опекуны ведь не дали своего согласия.
- Тем не менее, всякий так думает. Это большая ошибка со стороны мадемуазель Жюли. Что касается этого господина, то о нем нечего и говорить. Это очень ловкий малый… - Монтрезор с внезапной сдержанностью взглянул на своего собеседника, как бы опасаясь возражений. - Он превосходно выполнит дело, которое мы ему поручаем.
- Мокембскую миссию?
Монтрезор кивнул.
- За ним числятся серьезные заслуги, и он назначен исключительно благодаря репутации хорошего офицера. Все же эти сказки о влиянии, которые будто бы имеет на меня мадемуазель и которые распространила леди Генри, или вовсе выдуманы, или имеют весьма слабые основания.
Сэр Вильфрид благодушно улыбнулся и поспешил дать иное направление разговору.
- Уаркуорт уезжает сейчас же?
- Он завтра отправляется в Париж. Я советовал ему повидать Патиссона, тамошнего военного секретаря, участвовавшего в последней экспедиции пять лет назад.
- Все это сошло хуже, чем хотелось бы, - шепнул д-р Мередит герцогине.
Они стояли в маленькой гостиной Жюли. Герцогиня, одетая в серебристо-белое платье, с досадой смотрела по сторонам.
- Что такое случилось со всеми этими несносными людьми? Почему они все так рано уезжают? Более того, я не вижу и половины тех лиц, которые должны были присутствовать здесь!
Мередит пожал плечами.
- Вчера вечером я видел вас в Четтон-Гаузе. - заметил он в том же тоне.
- Ну и что же? - резко отозвалась герцогиня.
- Кажется, там было нечто вроде демонстрации.
- Против Жюли? Пусть они только попробуют! - продолжала маленькая герцогиня с вызовом. - Мы слишком сильны для них!
- В этом непременно участвует леди Генри. Признаюсь, я никак не ожидал, чтобы она была так язвительна и сильна.
- Жюли все-таки выйдет победительницей!
- Это возможно, если бы…
Герцогиня с беспокойством посмотрела на него.
- Вы, кажется, даете ей чересчур много работы. От нее остались только кожа да кости.
Д-р Мередит покачал годовой.
- Наоборот, я сам удерживал ее. Но она, видимо, желает заработать побольше денег.
- Какая это бессмыслица, - воскликнула герцогиня, - когда столько людей умирают от желания ссудить ее деньгами.
- Нет, нет, - быстро ответил журналист, - в этом она совершенно права. Все это было бы очень хорошо, если бы она была сама собой. Она бы не стала церемониться с леди Генри, но… Мадемуазель Жюли, -обратился он к ней в то время, как она проходила мимо, - присядьте и отдохните немного. Не следует утомляться.
- Лорд Лекингтон уезжает, - мимолетная улыбка скользнула по ее губам, и она побежала дальше.
Лорд Лекингтон стоял в группе, где находились также сэр Вильфрид и м-р Монтрезор.
- Ну, до свидания, до свидания! - проговорил он, когда она подошла. - Мне надо идти, я уже совсем засыпаю.
- Устали бранить меня? - Монтрезор небрежно обратился к Лекингтону.
- Нет, но я утомился, стараясь понять вас, - отвечал Лекингтон весело. Затем он добавил, обращаясь к Жюли. - Поберегите себя, вернитесь к нам розовой и пополневшей.
- Я совсем здорова. Позвольте вас проводить.
- Нет, не беспокойтесь, - поспешил он сказать, видя, что она идет за ним и достает его пальто.
Все приготовления на этот маленький вечер были в высшей степени просты. Жюли придавала этому особое значение. Г-жа Борнье и Тереза наливали в столовой чай и кофе, прислуживала нанятая горничная. Сама Жюли была одновременно повсюду. В голове ее были свежи воспоминания о Франции, о маленькой гостиной ее матери в Брюгге и веселые разговоры со скудным угощением.
Нанятая горничная вышла позвать экипаж одного из уезжающих гостей. Поэтому Жюли, к величайшему смущению лорда Лекингтона, сама подала ему пальто.
- Я нахожу, что вам не следовало приходить, - нежно упрекнула она его. - Что вызвало ваш обморок перед обедом?
- Но кто вам рассказал эти басни?
- Сэр Вильфрид Бери встретил на обеде вашего сына, м-ра Чентри…
- Биль никогда не научится держать язык за зубами. О, это был сущий пустяк… Конечно, если бы позволить аллопатам испробовать на мне свои ножи. Но, благодарение Богу, я не имею с ними дела. Итак, через две недели - не так ли? - мы оба снова будем в городе. Я очень неохотно прощаюсь с вами.
Он сжал ее руки.
- Мне все это до сих пор кажется таким странным, таким странным, - пробормотал он.
- На будущей неделе я увижу могилу мамы, - проговорила Жюли тихо. - Хотите, я положу за вас цветы?
Красивые голубые глаза, смотревшие на нее сверху, затуманились. Он нагнулся к ней.
- Да. И напишите мне. Возвращайтесь скорее назад! О, вы увидите… Все уладится, несмотря на леди Генри!
Бодрящая уверенность, веселая насмешка и восторженная нежность сквозили в голосе и жестах старика. Жюли была озадачена. Еще одно пожатие руки, и он исчез. Она стояла и смотрела ему вслед. Когда же послышался стук отъезжавшего экипажа, то ей стало больно. Ей казалось, что она лишалась какой-то поддержки, чего-то такого, что после того разговора было ей ближе всего прочего.
Когда она вернулась в гостиную, то к ней подошел д-р Мередит.
- Вы хотели, чтобы я дал вам с собой работу? - сказал он тихо. - Я не сделаю ничего подобного.
- Почему?
- Потому что вы должны иметь полные каникулы.
- Хорошо, но в таком случае мне нечем будет заплатить за дорогу, - отвечала она с усталой улыбкой.
- А вспомните, чего будут стоить доктора, если вы заболеете.
- Заболею! Я никогда не бываю больна, - ответила она презрительно. Она, не спеша, оглядела комнату, затем снова перевела взгляд на своего собеседника. - Ведь непохоже, чтобы меня могли утомить гости, не правда ли? - добавила она с горечью, которую она и не пыталась скрыть.
- Дорогая мадемуазель, ведь вы только-только устроились…
- Я прожила здесь месяц, самый трудный месяц. Теперь настал момент доказать мне, кто за меня, а кто против, так ведь? Это мой первый вечер, мой пир на новоселье! Я предупредила об этом за две недели, я пригласила около шестидесяти человек из тех, кого я хорошо знала. Некоторые не ответили вовсе. Из остальных половина отказалась, и довольно сухо. Даже те, кто принял мое приглашение, не все пришли. И… О, как это тянулось!
Мередит виновато смотрел на нее, не зная, что сказать. Вечер действительно тянулся страшно долго. Оба одновременно вспомнили четверги леди Генри: красиво убранные комнаты, разнообразное и блестящее общество, власть и уважение, которыми пользовалась компаньонка леди Генри.
- Кажется, - добавила Жюли, пожимая плечами, - я в своем безумии вообразила себя одной из важных французских дам, вроде г-жи Мооль или мадемуазель д’Эспинас. Мне почудилось, что все они соберутся у меня, чтобы приятно провести часок за чашкой чая. Но в Англии, видимо, даже за обыкновенную беседу полагается платить. Разговор ведь тоже важное дело и даром не дается.
- Нет, вы еще добьетесь всего этого, - отвечал Мередит. В то же время он думал о том, что она была совершенно непохожа на себя в этот вечер. Ее удивительный общественный такт, ее память и ловкость, казалось, покинули ее, а напряженное и искусственно веселое настроение хозяйки тотчас передалось и небольшому кружку гостей.
У вас во всяком случае осталась старая гвардия! - добавил журналист с улыбкой, окидывая взором комнату.
Герцогиня Делафильд, Монтрезор и его жена, генерал Мак-Джиль и несколько завсегдатаев вечеров на улице Брютон сидели отдельными группами в маленькой гостиной. Тут же оказался и генерал Фержю, приехавший раньше, но оставшийся после многих ушедших. Его открытое лицо, веселый, приветливый и беззаботный голос, которым он вел остроумную, несмотря на свою простоту, беседу - этот человек, жизнь которого была тесно связана с успехами его родины, много сделал для того, чтобы оживить небольшой кружок гостей. Глаза хозяйки с благодарностью остановились на нем. Она снова обратилась к Мередиту:
- М-р Монтрезор вряд ли придет во второй раз.
- Что вы хотите этим сказать, о, неблагодарная особа? Монтрезор, который пожертвовал ради ваших прекрасных глаз и своим другом леди Генри, и своими тридцатилетними привычками!
- Этого-то он мне никогда и не простит, - отвечала Жюли с грустью. - Он удовлетворил свою гордость, а я потеряла друга.
- Пессимистка! Миссис Монтрезор казалась мне чрезвычайно любезной.
Жюли засмеялась.
- Она, конечно, в восторге. Ее муж никогда до сих пор вполне не принадлежал ей. Когда она вышла за него замуж, то он уже был рабом леди Генри. Но все это она скоро забудет, а вместе с тем и о моем существовании.
- Я не стану спорить, так как это только возбуждает ваше упорство, - сказал Мередит. - А… Вот и еще кто-то!
Дверь открылась и пропустила высокую фигуру майора Уаркуорта.
- Я очень опоздал? - спросил он, окидывая удивленным взглядом полупустую комнату.
Жюли поздоровалась с ним и выслушала извинения молодого человека по поводу его позднего прихода. Он пояснил, что его задержал обед, который затянулся, благодаря опозданию какого-то кабинет-министра.
Мередит внимательно наблюдал за молодым человеком из темного уголка, в котором его оставила Жюли. Сплетни, ходившие на его счет, дошли и до него, но он не обратил на них особого внимания.
Ему казалось, что никто не может в точности знать эту историю с мисс Мофет. К тому же он не допускал, что Жюли Ле-Бретон даст себя кому-нибудь одурачить.
Бедная девушка должна выйти замуж, это несомненно. Убедившись, что он сам ничего не достигнет, этот добрый и великодушный человек прилагал все усилия, чтобы заглушить в себе всякие мелкие и эгоистические чувства. Но этот малый, с его дурным характером и невысокой нравственностью… Увы, как могут умные женщины быть столь безумными!
Если бы она, по крайней мере, доверилась ему. Ему, такому старому и верному другу. Может, ему удалось бы деликатно объяснить ей некоторые вещи и повлиять на нее. Он страдал и давно страдал от ее сдержанности, которая проявлялась рядом с ее достоинствами и указывала на врожденную склонность к скрытности и интригам.
Теперь же, наблюдая за ее разговором с Уаркуортом, он чувствовал, что между ними возможны какие-то тайные отношения. Как она вдруг покраснела и как заблестели ее глаза!
Ему не пришлось, однако, долго наблюдать. Уаркуорт обошел комнату вокруг, поговорил с одним, с другим и подошел попрощаться к хозяйке под тем предлогом, что ему нужно было рано на следующее утро уезжать в Париж.
- Ах, да, вы ведь завтра уезжаете, - проговорил Монтрезор, вставая. - Что же, желаю вам удачи, желаю удачи!
Генерал Фержю тоже встал. Все гости задвигались и окружили молодого офицера. Даже герцогиня немного смягчилась в минуту расставания.
Все же этот человек посвящает себя служению родине!
- Эта миссия далеко не шутка, уверяю вас, - сказал генерал Мак-Джиль, обращаясь к ней. - Уаркуорту понадобятся все силы, умственные, и физические!
Стройный юноша, несколько по-детски элегантный в своем хорошо сшитом вечернем костюме, с очевидным удовольствием принимал все эти знаки внимания. Когда он вошел, то был очень бледен. Но на его щеках заалел румянец, когда Монтрезор пожал ему руку, два генерала приветливо пожелали ему счастливого пути, сэр Вильфрид дал ему шутливое поручение к представителю Британской державы в Египте, а присутствующие дамы наградили его теми лестными и восхищенными взглядами, которые всегда находятся у них для храброго.
Жюли не принимала участия в этом прощании. Она молча стояла в стороне. Они уже простились, - подумала герцогиня с невольным волнением.
- Три дня в Париже? - спросил сэр Вильфрид. - Две недели в Денго? Когда же вы двинетесь в глубь страны?
- О, мне нужно всего три недели, чтобы набрать носильщиков и запастись провиантом. Конвой они там подготавливают. Мы тронемся в путь в середине мая.
- Скверный месяц, - проговорил генерал Фержю, пожимая плечами.
- К несчастью, дело не ждет. К тому же я уже почти закалился хинином, - засмеялся Уаркуорт. - До свидания, до свидания…
Еще секунда, и он скрылся. Мисс Ле-Бретон пожала ему руку, пожелав ему счастливого пути, как и все остальные.
Гости начали расходиться. Герцогиня с особой нежностью поцеловала Жюли, Делафильд пожал ей руку с долгим взглядом своих добрых глаз, которого она даже и не заметила. Мередит повторил полусердито и полуласково свои советы относительно ее отдыха; один Монтрезор только холодно и официально простился с хозяйкой дома. Даже сэр Вильфрид почувствовал себя почему-то растроганным - почему, он и сам не сумел бы сказать. Тем не менее он твердо решил послать леди Генри на следующий же день такой отчет, который не мог бы дать никакой пищи ее злобе. Он даже мысленно простил мадемуазель Жюли все ее старые увлечения.

Глава XVIII

Прошло двадцать минут с момента отъезда последнего экипажа. Жюли продолжала ждать в маленькой передней, медленно шагая взад и вперед по черным и белым мраморным плитам.
У дверей послышался тихий стук.
Жюли поспешила открыть ее. На пороге появился Уаркуорт. Из-за его спины в слабо освещенную одинокой лампочкой переднюю ворвалась яркая полоса лунного света. Жюли указала на гостиную:
- Я сейчас приду. Я только предупрежу Леони, чтобы она не ложилась.
- Уаркуорт вошел в гостиную. Жюли открыла дверь в столовую, где г-жа Борнье перемывала фарфор и хрусталь, подававшийся гостям со скромным угощением.
- Леони, вы еще не ляжете? Майор Уаркуорт здесь. Г-жа Борнье продолжала свою работу, не поднимая головы.
- Долго он останется?
- Вероятно, на полчаса.
- Уже за полночь.
- Леони, ведь он завтра уезжает.
- Прекрасно. Но знаешь, моя дорогая, ведь то, что ты делаешь, неприлично.
При этих словах пожилая женщина выпрямилась и взглянула своей сводной сестре прямо в глаза. В ее грубых чертах выражалось нечто вроде тревоги сторожевой собаки и заботливая нежность.
Жюли подошла к ней не только не сердясь, а, скорее, со смиренной просьбой.
Обе женщины быстро, но негромко переговаривались, причем г-жа Борнье протестовала, а Жюли продолжала мягко настаивать на своем.
Затем г-жа Борнье снова принялась за свою работу, а Жюли вернулась в гостиную.
Уаркуорт вскочил при ее приближении. Оба нерешительно молчали. Вдруг он подошел к ней и сильным и решительным движением привлек в свои объятия. В первую минуту она попробовала было защищаться, но затем уступила, и, обхватив его шею руками, прижалась лицом к его груди.
Они стояли так несколько минут совершенно молча; он, склонив голову к ней, а она тяжело дыша.
- Жюли, неужели мы сможем расстаться? - прошептал он наконец.
Она высвободилась из его объятий и, взглянув в его лицо, постаралась овладеть собой.
- Пойдем, сядем.
Она повела его к окну, которое он распахнул, войдя в комнату, и они сели, держась за руки.
На дворе стояла теплая апрельская ночь. На них пахнуло сырым воздухом. Внизу, в саду и вдоль фасада большого дома с закрытыми ставнями, мелькали какие-то смутные тени и слабый свет.
- Неужели это навсегда? - спросила Жюли сдавленным голосом. - Прощай навеки?
Она чувствовала, как дрожит его рука, не глядела на него. Казалось, она произнесла давно уже передуманные слова.
- Вас не будет, вероятно, год? Затем вы вернетесь в Индию, а потом… - она смолкла.
Уаркуорт всем существом своим чувствовал у себя в кармане присутствие письма, полученного им в это самое утро от леди Бланш Мофет. Это было письмо светской дамы, побуждаемой на такой унизительный для нее поступок исключительно материнским страхом и опасением за жизнь и здоровье своего дитяти, хрупкого и нежного, как дикая майская роза. До них дошли слухи… Но нет, она не хочет им верить. Она благодарила Бога, что ни малейшее подозрение еще не успело коснуться Эллин. Сама же леди Бланш просила немедленно ответить ей и успокоить ее. Иначе… В конце письма заключалась скрытая угроза, которую Уаркуорт отлично понял.
Нет, у него не было выхода. Его прошлые поступки связали его. Оставалось только быть осторожнее впредь.
Но как он мог осуждать себя за то, что испытывал в настоящее время к Жюли Ле-Бретон? Это было, вероятно, наиболее серьезное из всех чувств, на которые только способен человек, не созданный для страсти. Он и сам не заметил, как вступил с ней в такие отношения, и теперь же они намеревались пресечь их в самом корне. Разве можно было их обвинять? Сама судьба вмешалась в это дело. Он отлично сознавал всю трагичность своего положения и испытывал искреннее волнение, на которое был совершенно неспособным всего какой-нибудь месяц тому назад.
На этот раз во время последнего свидания с Жюли волнение это сказалось во всей своей силе. Когда она задала свой полный отчаяния вопрос, он схватил ее холодные руки и покрыл их горячими поцелуями.
- Жюли, если бы мы с вами встретились год назад… Никогда не было того, что случилось в Индии, вы это знаете!
- Знаю ли я? Мне больно думать об этом. Ведь это было… Случилось. - Она неожиданно обернулась к нему: - У вас есть ее фотография?
Он колебался.
- Да, - отвечал он, наконец.
- Она при вас?
- Зачем вы спрашиваете, дорогая? Сегодняшний вечер принадлежит нам с вами.
Он попробовал снова привлечь ее к себе, но она продолжала настаивать.
- Я уверена, что она с вами, покажите ее мне.
- Жюли, вы и только вы наполняете мои мысли!
- В таком случае исполните то, о чем я прошу.
Она склонилась к нему с безумной мольбой в лице. Губы ее почти касались его щеки. Неохотно вытащил он из кармана бумажник, вынул из него небольшую фотографию и подал ей.
Она жадно впилась в нее глазами. Она держала в руках изображение, которое, казалось, было сделано из снега и огня. Нежное, хрупкое, в то же время полное глубокого чувства юное личико с мягкими темными кудрями и слегка приподнятой, словно удивленной верхней губой над ровными белыми зубами. А между тем, сколько под этой внешней кротостью скрывалось поэтической и трагической чувствительности! Стройная шейка с девическим достоинством поддерживала небольшую головку. Ясные, доверчивые глаза, казалось, избегали и доверчиво искали взгляда.
Жюли вернула ему фотографию и закрыла лицо руками. Уаркуорт с тревогой следил за ней и, наконец, стал отнимать руки от ее лица.
- О чем вы думаете? - спросил он почти грубо. - Не скрывайте от меня ничего.
- Я не ревную больше, - отвечала она, грустно глядя на него. - Я не чувствую к ней ненависти или угрозы, я уверена, что если бы она все знала…, И она бы не стала меня ненавидеть…
- Никто не смог бы ее ненавидеть, так как это ангел. Но все-таки это не то, что моя Жюли, - продолжал он горячо, всовывая фотографию обратно в карман.
- Скажите мне, - проговорила она после небольшой паузы, дотрагиваясь рукой до его колена, - когда вы впервые начали думать обо мне… иначе? Ведь мы виделись постоянно всю зиму и вы не любили меня тогда?
- Разве я мог в тогдашнем моем положении думать о любви? Я знал только, что мне необходимо видеть вас, говорить с вами, писать вам, что день, в который мы не встречались, был для меня потерянным днем. Пожалуйста, не возгордитесь, - попробовал он пошутить, - ведь вы тоже тогда не слишком интересовались мною. Вы были слишком заняты тем, что создавали епископов, судей или академиков! О, Жюли, я так боялся потерять вас первое время…
- В первый же вечер нашей встречи, - отвечала она со страстью в голосе, - я случайно нашла гвоздику, упавшую из вашей петлички. Я положила ее под подушку и нащупывала в темноте, как талисман. Вы два раза остановились между леди Генри и мною. Вы улыбнулись и пожали мне руку, точно поняли меня, или, по крайней мере, старались понять. Затем наступило для меня величайшее счастье - возможность помочь вам, сделать что-нибудь для вас. О, как это изменило всю жизнь мою! На каждом повороте улицы я всегда надеялась неожиданно встретить вас на своем пути. Я не могла слышать ваш голос, чтобы не вздрогнуть с головы до ног. Если я приобретала нового друга или нового знакомого, то мне первым делом приходило в голову, не сможет ли он быть вам полезен. Когда вы входили в комнату, то сердце мое начинало усиленно биться. Все мои сны были наполнены вами. Я ненавидела Лондон, когда вас. там не было, и он превращался в рай, когда только вы возвращались.
Говоря эти слова, она откинулась назад, тогда как ее руки все еще оставались в его пальцах, вся она дрожала во время этой горячей исповеди. Ее роскошные волосы освободились от золотых обручей, сдерживавших их во время вечера, и рассыпались блестящей волной вокруг головы и стройной шеи. Вся эта черная масса, блеск ее глаз, трагическая свобода позы - все это придало ее лицу и фигуре какую-то сильную и дикую красоту.
Сидевший возле нее Уаркуорт сначала был поражен, затем ощутил нечто вроде отчуждения и страха, пока, наконец, радость и благодарность не заглушили в нем всех остальных чувств.
В глазах его стояли слезы.
- Жюли, вы пристыдили меня… Вы совершенно меня уничтожили!… Он старался привлечь ее к себе, но она отстранила его. Не ласки жаждали эти лихорадочно блестевшие глаза, все еще видевшие перед собою мечты прошлого. Немного погодя она встала, закрыла окно, передвинула лампу на другое место. Затем привела в порядок свои непокорные волосы.
- Не будем такими безумными, - проговорила она с дрожащей улыбкой, снова усаживаясь, но уже на некотором расстоянии от него.
- Вы видите, для меня главный вопрос в том… --тут она стала говорить быстрее и тише, - что мне с собой делать в будущем. У вас все очень просто. Сегодня мы расстанемся.
Вас ожидает карьера, женитьба. Я исчезну из вашей жизни… бесследно. - Она замолкли. Казалось, девушка ищет слова.
- Ваши общественные таланты, - заговорил Уаркуорт взволнованно, - ваши друзья, Жюли, все это займет ваш ум. Затем, конечно, вы выйдете замуж, вы должны выйти замуж. О, скоро вы меня забудете, Жюли! Я надеюсь, что вы забудете меня.
- Мои общественные таланты? - повторила она первую фразу, оставляя без внимания все остальное. - Я уже вам говорила, что я лишилась их. Общество стало на сторону леди Генри. Мне же следует занять свое место. Я хорошо поняла это.
- Герцогиня отстоит вас.
Она засмеялась.
- Герцог ей не позволит, да и я тоже.
- Вы выйдете замуж! - повторил он, волнуясь. - Вы найдете кого-нибудь, достойного вас, такого, который даст вам то высокое положение, для которого вы рождены!
- Этого я могла бы достичь в любое время, - отвечала она, спокойно глядя ему в глаза.
Уаркуорт откинулся назад, неприятно пораженный. Он рассуждал вообще, рисуя будущее со свободной щедростью, которая так мало стоит. Что же такое она хотела сказать?
- Делафильд! - воскликнул он.
Он ждал ее ответа, с которым она медлила, с томительным и всевозраставшим нетерпением. Эта мысль приходила ему в голову раза два в течение зимы, но он тотчас прогонял ее, как нечто смешное и невозможное. Затем, во время первой их ссоры, когда Жюли резко оборвала его в присутствии Делафильда и оказала предпочтение последнему, он почувствовал некоторую тревогу. Но так как Жюли только однажды проявила свое отношение к Делафильду и впредь никогда более о нем не упоминала, то ревность Уаркуорта заглохла за неимением пищи. В своих отношениях к Жюли Делафильд являлся не более чем тенью и агентом своей маленькой кузины-герцогини, самоотверженным рыцарем, вступающимся за беспомощное существо. Как, этот предполагаемый наследник Чедлея и одного из самых знаменитых английских герцогств, тогда как даже он, трудящийся и небогатый офицер, не считал для себя возможным подобный брак!
Но Жюли увидела только ревность в его последнем восклицании.
Оно ласкало ее слух и сердце. Ее, как настоящую женщину, сильно соблазняло рассказать нечто большее о прежнем своем поклоннике, но чувство деликатности по отношению к Делафильду остановило ее.
- Нет, вы не должны, у меня спрашивать ничего больше, - проговорила она, не называя имени. - Это было бы низко и недостойно с моей стороны. Тем не менее, это правда. Мне стоило бы только протянуть руку, чтобы получить то, что вы называете блестящим положением. Но я не захотела этого сделать. Бывали, конечно, минуты, когда эта перспектива соблазняла меня. Но сегодня мне все это кажется совершенно нестоящим внимания! Нет! Когда мы с вами расстанемся, то я начну жизнь сначала. На этот раз я заживу по-своему и для себя. Я очень устала и буду впредь идти туда, куда меня влечет моя собственная натура. Я не нуждаюсь больше в другом руководителе.
Говоря эти слова страстным и полным силы голосом, она вскочила на ноги и, выпрямившись во весь рост и закинув руки за спину, принялась ходить по комнате легким и решительным шагом.
Уаркуорт следил за ней с крайне напряженными нервами. Его сильно взволновали, во-первых, ее протестующий вид и манеры, а во-вторых, тот неожиданный и удивительный факт, который только больше подтверждался ее молчанием. Следовательно, во время ее борьбы с леди Генри и даже теперь, при ее настоящем двусмысленном положении, она держала в своих руках Делафильда, а через него и все великосветское общество Англии! Женщина без имени и даже не первой молодости! И она ему отказала? Он смотрел на нее в немом удивлении.
И этот безрассудный поступок… это безумие. Все это из-за меня?
Эта мысль возбуждала и опьяняла его. Но в то же время это нисколько не возвышало ее в его глазах - напротив! К страсти, пробудившейся в нем с внезапной быстротой, примешивалось - бедная Жюли! - другое чувство; уважение, которое он к ней испытывал, начинало каким-то непонятным образом уменьшаться.
- Жюли, - проговорил он властно, протягивая ей руку, - подите ко мне. Вы такая странная сегодня в этом белом платье, точно дикая муза! Я всегда буду вспоминать вас такою! Идите же!
Она повиновалась ему, подошла и протянула ему руки, но лицо ее все еще оставалось озабоченным.
- Быть свободной, - проговорила она тихо, - свободной, подобно моим родителям, от всех этих мелких забот и условностей!
Но тут она почувствовала его поцелуи на своих руках, и выражение ее лица изменилось.
- Как мы сами себя обманываем словами! - прошептала она, начиная дрожать. Она высвободила одну руку и откинула с его лба светло-каштановые кудри той покровительственной нежностью, которой всегда отличалась ее любовь к нему. - Сегодня мы здесь вместе в последний раз! А завтра в это самое время вы будете уже в Париже. Может, вы полюбуетесь огнями, толпой на бульварах и каштановыми деревьями. Листья их, вероятно, недавно распустились, мне это так знакомо! И маленькие тонкие листья будут казаться такими зелеными при свете ламп!… А я буду здесь, и все кончится навсегда. Не все ли равно, свободная или нет? Я буду одинока! Это удел женщины.
Голос ее замер. Уаркуорт встал и обнял ее. Она не сопротивлялась.
- Жюли, - шепнул он ей на ухо, - зачем вам быть одной?
Между ними наступило молчание.
- Я… я не понимаю, - проговорила она наконец.
- Жюли, послушайте меня! Я пробуду в Париже всего три дня. Дело я кончу в один день. Отчего бы нам не встретиться там послезавтра? Что будет в этом дурного? Ведь мы оба уже не дети, мы знаем жизнь. Да и кто имеет право вмешиваться или осуждать нас? Жюли, я знаю небольшую гостиницу в Беврской долине, совсем близко от Парижа, окруженную полями и лесом. Ни один англичанин не бывает там. Можно встретить лишь одного-двух художников, да и то теперь не время. Жюли, отчего бы нам не провести там последние дни вместе, вдали от всего мира, а затем уже проститься? Здесь за вами наблюдают герцогиня, даже г-жа Борнье - как она свирепо на меня иногда смотрит! Почему бы нам не уйти от всего этого и не быть счастливыми? Никто никогда не узнает и не сможет узнать об этом. - Голос Уаркуорта понизился, стал мягче и торопливее. Мы можем выдать себя за брата и сестру, это так просто. Вы ведь на самом деле француженка, я же хорошо говорю по-французски. Кому может придти в голову малейшее подозрение? Весна там мягкая и теплая. Верьерский лес рядом, полон цветов. Когда мой отец был еще жив, а я был ребенком, то мы однажды в целях экономии; поселились в деревушке в миле оттуда.
Но я отлично знаю это место. Это такой хорошенький, зеленый и спокойный уголок! Вы со своими поэтическими идеями, Жюли, наверное, остались бы довольны им. Целые два дня гулять в лесу вместе! Затем я провожу вас на поезд, уходящий в Брюссель, а сам поеду своей дорогой. Зато, Жюли, у нас навсегда останется воспоминание об этих днях!
При первых же словах его Жюли освободилась из объятий. Оттолкнув его обеими руками, она продолжала слушать в немом удивлении. Краска сперва покинула ее лицо, затем волной хлынула на щеки.
- Итак, вы презираете меня? - она с трудом переводила дыхание.
- Нет, я обожаю вас!
Она бросилась в кресло и закрыла лицо. Он опустился возле на колени, доказывая и успокаивая ее. Затем он принялся ходить взад и вперед, говоря быстро и негромко, защищая и развивая свой план во всех его соблазнительных подробностях.
Жюли не поднимала глаз и молчала. Наконец, Уаркуорт, задыхаясь от волнения и чувствуя потребность з свежем воздухе, распахнул окно настежь. Аромат листьев и сырой земли ворвался из сада в комнату. Этот аромат, ветвистые деревья, чистый и мягкий воздух доставили ему некоторое облегчение. Он высунулся из окна, подставляя разгоряченное лицо свежему ночному воздуху. В голове у него шумело от множества мыслей, из которых упорно преобладала одна главная, подавляя все другие:
Разве она ребенок, которого можно совратить с пути истинного? Всего один только миг счастья… Кому из нас это может причинить вред?
Он обернулся к девушке.
- Жюли! - он со страхом дотронулся до ее плеча. Неужели она навсегда изгнала его из своего сердца? Ему казалось, что он массу чувств пережил в эти минуты. Разве он не проявил себя в высшей степени благородным и преданным человеком? Пусть моралисты говорят после этого о нравственности! - Жюли! - повторил он с тоской.
Она подняла голову, и он увидел, что она плакала. Но в ее лице было в то же время выражение такой безумной тоски, что он сразу ободрился. Она обхватила его шею рукой и прижалась щекой к его щеке. Он понимал, что и она много пережила и перечувствовала в этот час.
В безумном восторге заговорил он опять, положив голову ей на плечо и сжимая до боли ее нежные руки.
А Жюли думала так:
Или я пойду за ним, как он этого просит, или же… через несколько минут я расстанусь с ним навеки!
Но по мере того, как она все ближе и теснее прижималась к нему, силы начинали покидать ее. В эту минуту для нее не существовало ничего, кроме этой склонившейся к ней красивой кудрявой головы и этого голоса, называвшего ее всевозможными нежными именами. Она видела только, что этот осторожный, честолюбивый и неискренний человек забыл все, кроме своей глубокой нежности и горя разлуки…
- Послушайте, дорогая, - шептал он ей, - все мои дела могут быть покончены в первый день, еще до вашего приезда. Завтра вечером я обедаю в посольстве. Послезавтра я завтракаю у военного секретаря. Затем я рассыпаюсь в извинениях и тороплюсь в Италию к своим друзьям. Таким образом, я покидаю Париж и в течение двух дней всецело принадлежу Жюли, а она мне. Скажите да, Жюли, моя Жюли! - он нагнулся к ней, взяв ее лицо обеими руками.
- Скажите да, - настаивал он, - и избавьте нас обоих от слово одиночество!
Его тихий голос проник в ее сердце. Он ждал. Пока его напряженный слух не уловил едва слышные слова, означавшие безумную, удивительную победу.
Леони молча заперла входную дверь и отправилась наверх в свою спальню. Жюли тоже удалилась в свою комнату. Она сидела на краю постели, опустив голову и рассеянно сжимая перед собой руки, точно Надежда, внимающая замирающим звукам, издаваемым арфой жизни. Свеча, стоявшая рядом, освещала ее изображение в большом зеркале напротив - всю ее грациозную фигуру в смятом белом платье.
Она рассчитывала на реакцию, но ничего подобного не случилось. Она все еще продолжала чувствовать тот же прилив энергии и воли. Все, что она собиралась сделать, казалось ей вполне правильным и натуральным. Мелкие сомнения, всевозможные условности, нежелание пользоваться великими моментами жизни - вот что было неправильно и причиняло страдания!
Ее манила романтичность, равно как и тайная склонность к незаконным жизненным путям, которые коренились в ней, благодаря ее детским воспоминаниям и привязанностям.
Чувство, которое предохраняет большинство женщин от чрезмерных проявлений страсти, было в ней очень слабо развито или вовсе не пробуждалось еще.
Она была незаконным ребенком матери, которая пренебрегла законом ради любви, и Жюли всю свою жизнь помнила об этом обстоятельстве. Она с глубоким презрением думала, как будут истолковывать ее поведение.
Какое мне до этого дело! Я сама себе госпожа и ни перед кем не обязана отвечать за свои поступки. Я сама и выбираю, и рискую.
Когда она, наконец, встала и принялась раскручивать темную массу своих волос, ей показалось, что из зеркала на нее смотрит совершенно другая женщина, живущая в ином мире. Она сбросила с себя трусость.
Стоя перед овальным зеркалом в строгой раме, украшавшим камин комнаты, принадлежавшей когда-то леди Мэри Лейчестер, она случайно взглянула на фамильные портреты с надписями, висевшие по обе его стороны.
Тут были леди Мэри с сестрой, еще дети с неинтересными и застенчивыми лицами в белых платьях с короткими талиями; мать леди Мэри, пожилая дама в белом чепце и косынке со строго-добродушным лицом; по другую сторону виднелся священник, вероятно, брат пожилой дамы, с таким же типом лица, но с более мягким выражением. Это было лицо, главной пищей которого служил Христианский ежегодник. Вверху и внизу висели три или четыре картона с текстом, тщательно разукрашенным самой леди Мэри Лейчестер: Ты, о Господи, моя надежда и упование! Омой меня и я буду белее снега!, Не бойся, мало стадо, ибо Отец твой даст тебе царствие небесное.
Жюли читала эти фразы сперва рассеянно, а затем с досадой. Англиканская набожность, самодовольная и узкая, измерявшая мир по своей мерке, казалась в ее глазах, почти католички, фальшивой и ложной. Не такие силы должны были, по ее мнению, управлять миром.
Обернувшись, она увидела еще два небольших католических изображения, похожих на те, которые ей случалось в бытность свою в монастыре носить между страницами молитвенника.
А Тереза! - вспомнила она, и сердце ее сжалось, заснуло ли дитя? Она прислушалась: из соседней комнаты послышался негромкий кашель. Жюли переступила порог.
- Тереза, ты не спишь еще?
Из темноты раздался тихий ответ:
- Я ждала вас, мадемуазель.
Жюли подошла к ее постели, поставила свечу и нагнулась, чтобы поцеловать девочку. Худая ручка ласково дотронулась до ее щеки.
- А как хорошо будет поехать вместе с мадемуазель в Брюгге1
Жюли отодвинулась от нее.
- Меня завтра здесь не будет, дорогая!
- Не будет! О, мадемуазель! - проговорила девочка жалобным голосом.
- Я приеду к вам туда. Мне нужно сперва съездить в Париж. У меня… у меня там есть дело.
- Но мама сказала…
- Да, я только сейчас решила это и скажу завтра утром маме.
- Вы поедете одна, мадемуазель?
- Почему бы и нет, глупенькая?
- Вы устали. Мне хотелось бы поехать с вами, чтобы носить за вами пальто и зонтики.
- В самом деле, - отвечала Жюли, - но ведь это кончилось бы, милая, тем, что мне в конце концов пришлось бы, кроме пальто и зонтиков, носить еще и тебя? - она опустилась возле девочки на колени и нежно обняла ее: - Ты любишь меня, Тереза?
Девочка глубоко вздохнула. Она протянула свои маленькие искривленные ручки и погладила прекрасные волосы Жюли.
- Любишь, Тереза?
Жюли почувствовала поцелуй на щеке.
- Сегодня вечером я долго молилась за вас Пресвятой Богородице, - застенчиво проговорила она торопливым шепотом.
Жюли не сразу ответила. Она поднялась с колен, не отнимая у девочки рук.
- Это ты положила картинки на мой камин?
- Да.
- Почему?
Девочка колебалась.
- На них приятно смотреть, когда делается грустно… Тереза помолчала, потом обняла Жюли своими худыми руками, и Жюли почувствовала, что она плачет.
- Хорошо, я не буду больше грустить, - стала успокаивать ее Жюли. - Когда мы будем все вместе в Брюгге, то ты это увидишь.
Она улыбнулась, завернула девочку в белое одеяло и снова вернулась от этого чистого и нежного чувства к своим собственным бурным мыслям и планам. В течение этой неспокойной ночи она много думала о своих родителях. Она была словно ребенком протеста, и предстоящее свидание казалось ей только неизбежным наследством. Она испытывала чувство освобождения, которое поддерживало ее и впервые обещало полную созревшую жизнь.
Крейль! Станция и ее огни промелькнули, как блестящее видение, и поезд, отправляющийся в Париж, устремился во мрак под дождем с градом и ветром, - признаками зимы, вернувшейся среди весны.
Они быстро проехали получасовое расстояние, отделявшее их от Северной станции. Жюли, окутанная густой вуалью, неподвижно сидела в своем уголке. Она не испытывала никакого особого волнения. Все мысли ее были направлены исключительно на то, чтобы не забыть какое-нибудь из указаний Уаркуорта. Она предполагала тотчас переехать на другую станцию, а оттуда на площадь Денферт-Рошеро. где он должен был встретить ее. Решено было пообедать в скромной гостинице недалеко от станции, и затем ехать последним поездом в маленький город среди Беврской лесной долины, где они должны были остановиться.
Весь ее багаж был при ней, так что никакая задержка не предвиделась.
Ах, вот и огни при въезде в Париж! Она высунулась под дождь, испытывая нечто похожее на возвращение домой. Она любила Францию и все. что своим видом или звуком напоминало ее. И большие грязные дома при въезде, этот остаток великой архитектуры, и весь нынешний вид улиц. Поезд медленно приближался к Северной станции. Носильщики в синих мундирах хлынули в вагоны.
- Это все, мадам? У вас нет крупного багажа?
- Нет. Крикните мне извозчика.
Снаружи была огромная толпа. Она спешила, насколько возможно, придумывая, что бы ответить в случае встречи с каким-нибудь знакомым. По счастливой случайности и благодаря тому, что она и на пароходе, и в поезде ехала во втором классе, ей удалось избежать всяких встреч.
Но Северная станция была полна англичан, и она со страхом пробиралась в толпе.
- Мисс Ле-Бретон!
Она поспешно обернулась. При ярком белом свете электрических ламп она в первое мгновение не могла различить, кто с ней заговорил. Затем Жюли попятилась. Сердце ее сильно забилось - она узнала Джекоба Делафильда!
Он пошел к ней навстречу в то время, как она проходила сквозь решетку в конце платформы. Лицо его казалось очень оживленным и многозначительным, точно он поджидал ее.
- Мисс Ле-Бретон! Вот удивительная и приятная встреча! У меня к вам поручение от Эвелины.
- От Эвелины? - повторила она машинально, пожимая. ему руку.
- Подождите немного, - проговорил он, уводя ее в сторону, в зал для ожидающей публики, тогда как все, кто имел дело с таможней, проходили мимо. - Подождите секунду, - обратился он к носильщику. Носильщик недовольно мотнул головой, опустил чемодан Жюли и побежал искать более выгодную работу.
- Я уезжаю сегодня же вечером, - проговорил Делафильд поспешно. - Как странно, что я вас встретил! Но у меня для вас очень печальные новости. Сегодня утром с лордом Лекингтоном произошел удар, от которого ему уже не оправиться. По словам докторов, он проживет не больше сорока восьми часов. Он настоятельно требует вас. Герцогиня сообщила мне все это в подробной телеграмме, которую я получил сегодня. Только она думала, что вы находитесь в Брюгге, и телеграфировала туда. Ведь вы поедете назад, правда?
- Ехать назад? - Жюли беспомощно глядела на него. - Ехать назад сегодня же вечером?
- До отхода поезда остается чуть больше часа. Вы приедете, я думаю, как раз вовремя, чтобы застать старика еще живым.
Она продолжала рассеянно смотреть на него, на голубые глаза под густо очерченными бровями, на рот с его повелительным и в то же время серьезным и взволнованным выражением. Она поняла, что он ждал ответа. Она беспомощно провела рукой по глазам, словно не желая видеть больше ни этой толпы, ни станции, ни столь много означающего присутствия этого человека перед ней. В душе у нее бушевало отчаяние. Как тут согласиться? Как отказаться?
- Но как же мои друзья, - пробормотала она, -мои друзья, к которым я ехала? Они будут тревожиться.
- Не можете ли вы им телеграфировать? Они, думаю, войдут в ваше положение?
Телеграфная контора совсем близко отсюда.
Она машинально повиновалась ему, совершенно не зная, как поступить. Делафильд шел рядом с ней. Если бы она была, в состоянии наблюдать, то непременно заметила бы бледность, сосредоточенность и сдержанное волнение на его лице,
- Неужели это в самом деле серьезно? - спросила она, останавливаясь и делая попытку сопротивления.
- Это конец. В этом нет никакого сомнения. Вы глубоко затронули его душу. По словам Эвелины, он жаждет вас видеть. Что касается дочери и внучки, то они все еще за границей. Мисс Мофет действительно заболела во Флоренции чем-то вроде дифтерии, и он совершенно один со своими двумя сыновьями. Ведь вы поедете?
Несмотря на всю растерянность, она все-таки чувствовала во всем этом что-то неладное: и в его настойчивости, и в этой нечаянной встрече, и в его серьезной и повелительной манере.
- Откуда вы узнали, что я здесь? - спросила она удивленно.
-- Я этого не знал, - медленно отвечал он. - Но, тем не менее, благодаря Богу, я вас встретил. Я боюсь и думать о том, как вы устали… Но зато вы снова его увидите, исполните его последнее желание. Вы ведь сделаете это? - проговорил он просительным голосом. - Вот телеграфная контора. Не поручите ли вы мне сделать все за вас?
- Нет, благодарю вас. Я… я должна обдумать ее содержание. Пожалуйста, подождите меня.
Она вошла в контору одна. Тихий стон вырвался из ее уст, когда она взяла в руки карандаш. Человек, писавший в следующем отделении, удивленно посмотрел на нее. Она овладела собой и начала писать - не было никакого выхода. Она должна была покориться, и все было кончено. Она телеграфировала Уаркуорту на имя начальника станции, а также в гостиницу:
Случайно встретила м-ра Делафильда на Северной станции. Лорд Лекингтон умирает. Вынуждена вернуться сегодня же. Куда писать? Прощай.
Окончив писать, она, шатаясь, вышла из конторы. Делафильд подал ей руку.
- Вы должны поесть. Потом я пойду и достану для вас спальное место до Кале. Сегодня народу будет мало. В Кале, если вы разрешите, я зайду к вам.
- Вы тоже едете сегодня? - она с трудом выговаривала слова.
- Да, я приехал вчера со своими родственниками.
Больше она ни о чем не спрашивала. Ей и в голову не пришло, что у него не было ни багажа, ни чемодана, ни пледа, никаких атрибутов путешествия. Усталая и измученная, она предоставила ему распоряжаться ею, как ему вздумается. Он заставил ее проглотить супу, немного кофе, так как больше она не в состоянии была съесть. Затем наступило томительное ожидание, во время которого она почти не сознавала, ни где она находится, ни что вокруг нее происходит.
Затем она очутилась в отдельном купе спального вагона. Снова поезд устремился в темноту ночи, все увеличивая и увеличивая число миль, отделявших ее от Уаркуорта.

Глава XIX

Поезд мчался по лесистой местности Шантильи. Взошла бледная луна, и прямые, бесконечно длинные лесные дороги тянулись вдаль при свете ее. Пустые чащи молодых распускающихся деревьев быстро проносились перед глазами путешественника, так же, как и беленькие, уже уснувшие и погруженные в сон деревушки, и освещенные станции с их народом, и большие поленницы дров, сложенные по обочинам дороги.
Делафильд в своем вагоне второго класса выпрямился и не спал. Ночь была очень холодная. На нем было легкое пальто, в котором он вышел из отеля Рейн на предобеденную прогулку и у него не имелось с собой никакого другого верхнего платья или пледа. Но он ничего не чувствовал, ничего не сознавал, кроме быстрого течения собственных мыслей.
События двух предыдущих дней, важность их, значение его собственных действий и их последствий - вот над чем беспрерывно работал его ум, комбинируя, толкуя, делая выводы то в одном, то в другом направлении. В его настроении было и возбуждение, и страх, Но эти элементы вовсе не мешали общему характеру спокойствия, мужества и непреклонной решимости.
Накануне он выехал из Лондона со своими родственниками, герцогом Чедлей и молодым лордом Эльмиром, больным мальчиком. Они направлялись в Париж посоветоваться с доктором, и Джекоб предложил проводить их туда.
Несмотря на окружавший их целый штат прислуги и курьеров, они всегда казались ему необыкновенно одинокой и несчастной парой во время их путешествий, и он знал, что они видят в нем опору и ценят его общество.
На пути в Париж, в буфете Кале, он заметил Генри Уаркуорта и мимоходом кивнул ему. Накануне вечером на улице Эриберт выяснилось, что они оба на следующий день едут через канал.
На другой день - день выезда Жюли - Делафильд, с нетерпением ожидавший возвращения своих спутников после свидания их со знаменитым врачом, за советом которого они явились, шел по улице Мира. Как раз перед завтраком у отеля Мирабо он столкнулся с человеком, в котором признал Уаркуорта.
Вежливость требовала обменяться несколькими фразами, хотя с первого дня встречи этих двух мужчин в салоне леди Генри уже обнаружился скрытый антагонизм между ними. Каждое слово их короткого разговора ясно звучало в памяти Делафильда.
- Вы остановились в Рейне? - спросил Генри.
- Да, я останусь еще на два дня. Увидимся мы завтра в посольстве?
- Нет. Я обедал там вчера. Мои дела здесь окончены. Я сегодня уезжаю в Рим.
- Счастливец! Ведь теперь есть еще новый скорый поезд, не так ли?
- Да. Вы выезжаете с Лионского вокзала в 7 часов 15 минут, а на следующий день рано утром вы уже в Риме.
- Прекрасно! Почему мы все не стремимся на Юг? Ну, еще раз прощайте, всего хорошего.
И, пожав друг другу руки, они расстались.
Это произошло около полудня. Во время завтрака Делафильда с его кузеном первому была подана телеграмма от герцогини Кроуборо. Он отозвался рано утром, прося сообщить ему парижский адрес одного старого приятеля, приходившегося ему дальним родственником. В телеграмме было вот что:
46, аллея Фридланд. У лорда Лекингтона сегодня утром сердечный припадок. Настойчиво требует Жюли. Бланш Мофет задерживается во Флоренции болезнью дочери. Обстоятельства весьма печальны. Женщина улицы Эриберт дала адрес Брюгге. Телеграфировала Жюли туда.

В уме Делафильда это послание еще сильнее пробудило не покидавшее его нежное воспоминание о разговоре с Жюли, о ее странной беспомощности и кротости, о преследующем его и молящем образе ее.
Он всем сердцем желал, чтобы она вовремя успела к старику, чтобы оба сына его. Уредэль и Уильям, обошлись с ней хорошо и чтобы они позаботились о ней как о своей племяннице.
Но у него не было времени предаваться этим мыслям. Отзыв врача утром не был утешительным, и оба его спутника нуждались в полном сочувствии и поддержке с его стороны, какие он был в состоянии оказать им. Он отправился днем к ним в отель Дела Террас в Сен-Жермен. Герцог, нервный ипохондрик, не мог спать в шумном Париже и привык к определенному помещению в этом хорошо известном отеле, которое часто сохранялось для него. Джекоб ушел от них около шести часов для того, чтобы вернуться в Париж. Он должен был сойтись с одним из атташе при посольстве, товарищем, по Оксфордскому университету, в кафе Гайльяр, где они должны были обедать. Он оделся у себя в отеле, надел пальто и отправился пешком на улицу Гайльяр около половины восьмого. Когда он подходил к отелю Мирабо, то увидел перед ним экипаж с багажом. Из дверей вышел господин в сопровождении швейцара отеля. К удивлению своему, Делафильд узнал в нем Уаркуорта.
Молодой офицер торопился и был не в духе. Во всяком случае он вскочил в экипаж, не обращая никакого внимания на двух лакеев и швейцара, которые стояли в ожидании получки на чай, а когда швейцар самым чопорным тоном спросил, куда кучер должен ехать, Уаркуорт высунулся из окна и крикнул кучеру:
- Сначала на вокзал Со, потом я вам скажу. Но поторопитесь!
Экипаж умчался, а Делафильд продолжил свой путь. На всех башнях Парижа было половина восьмого. А Уаркуорт утром имел намерение выехать с ЛИОНСКОГО вокзала в 7 часов 15 минут. Теперь же он, по-видимому, направлялся к половине восьмого на вокзал Со, откуда, ясно, никакой благоразумный человек не мог иметь в виду отправиться в Вечный Город.
Сначала на вокзал Со.:.
- Значит, он не собирался попасть на поезд? По крайней мере, не сейчас. Ему раньше предстояло какое-нибудь дело и он, может быть поехал на станцию, чтобы оставить там багаж.
Вдруг одна мысль, одно подозрение мелькнуло в уме Делафильда и заставило его сердце быстро забиться в груди. Впоследствии он часто затруднялся объяснить себе его появление, а еще больше ту удивительную силу, с которой оно сразу овладело всей его волей. В минуты более мистического настроения его последующей жизни он доходил до сокровенного убеждения, что это было Божеское внушение.
Как бы то ни было, он немедленно позвал извозчика и, не думая более о предстоящем свидании за обедом, помчался на Северный вокзал. В те времена поезд из Кале приходил в восемь часов. Он приехал на станцию за несколько минут до его прихода. Когда, наконец, поезд подошел, Делафильду потребовалось всего несколько секунд, чтобы в толпе, хлынувшей на платформу, найти темную и изящную головку Жюли.
Чувство мучительной боли пронзило его до глубины души. В сознании его пронеслась мольба о помощи и о сохранении ясности ума. По пути на станцию он быстро составил себе план действий, в случае, если безумное подозрение его чем-нибудь подтвердится.
Оно подтвердилось настолько, что Жюли Ле-Бретон очутилась здесь, в Париже, а не в Брюгге, как она заставила предположить герцогиню. А когда она повернула к нему свое удивленное лицо, его дикая фантазия обратилась для него в уверенность.
- Амьен! Пять минут остановки!
Делафильд вышел и стал прогуливаться по платформе. Он прошел мимо закрытых и занавешенных окон спального вагона и ему, в его состоянии ненормального возбуждения, казалось, что он стоит около нее, склонившись к ней, и говорит ей:
- Мужайтесь! Вы спасены. Возблагодарите Бога!
Из буфета вышел мальчик, катя перед собой тачку с чаем и кофе.
Делафильд с жадностью выпил чашку чая и опустил руку в карман, чтобы заплатить за нее. Там оказались три франка и его билет. Заплатив за чай, он заглянул в свой кошелек. В нем нашлось всего полкроны.
Итак, у него было с собой как раз столько, чтобы заплатить за свой билет второго класса, за ее первый класс и спальное место. Это было весьма хорошо, если принять во внимание, что большая часть его денег вместе с его обратным билетом находилась в дорожном несессере в отеле Рейн.
Он снова уселся в свой угол, и поезд понесся вперед.
На этот раз он переживал опять тот странный час на Северном вокзале - он видел перед собой ее бледное лицо в буфете, растерянность и страдание, которые она тщетно пыталась скрыть, ее судорожные попытки поддержать разговор - она говорила несколько неопределенных фраз насчет лорда Лекингтона или герцогини, затем наступали паузы, большие суровые и усталые глаза ее неподвижно смотрели в пространство и он отлично знал, что мысли ее об Уаркуорте, что она жестоко возмущена его присутствием здесь и тем образом действий, к которым он принудил ее.
Что касается его самого, то он прекрасно понимал ту дилемму, перед которой она очутилась. Ей приходилось или покориться долгу и вернуться к смертному одру старика, отца ее матери, или сознаться в том, что она условилась встретиться с Уаркуортом.
Однако, что, если он ошибся? Что же такое, телеграмма герцогини оправдывала его поступок. Лорд Лекингтон действительно умирает, и, помимо всякого рассуждения о чувствах, друзья Жюли Ле-Бретон должны желать, чтобы он увидел ее, признал ее перед своими сыновьями и с их согласия обеспечил ее перед смертью.
Но, увы, он не ошибся! Он вспомнил ее поспешный отказ, когда он спросил ее, не желает ли она, чтобы он телеграфировал ее парижским друзьям, и как охваченный внезапным стыдом он отвернулся, чтобы не видеть любимого лживого лица, когда она заговорила, чтобы не иметь вида наблюдающего за ней, подозревающего ее.
У него как раз хватило времени на то, чтобы отправить посыльного сперва к своему приятелю в кафе Гайльяр, а потом в отель Рейн перед тем, как проводить ее до спального вагона.
Ах, какой жалкой была та тупая растерянность, с которой она обратилась к нему:
- Но, мой билет?
- Вот он. Не беспокойтесь, мы сочтемся после возвращения. Постарайтесь уснуть. Вы, должно быть, страшно устали.
И тут ему показалось, что губы ее задрожали, как у несчастного ребенка, и, конечно, она слышит, как безумно бьется его пульс!
Булон быстро промелькнул мимо. Вот и Сомма, протянувшаяся бледно-серебристым потоком при свете месяца. Затем потянулись дюны с малорослыми соснами, обширные морские болота, через которые несся рев канала.
Потом опять море осталось позади, и направо и налево расстилалась богатая Пикардия. Там в коттедже или вилле, мелькнет огонек, быть может, огонь жизни или смерти, спутник надежды или отчаяния.
- Кале!
Поезд медленно подходил к пристани. Делафильд выскочил. Из спального вагона выходили пассажиры. Он скоро отыскал маленькую черную шляпку с вуалью, стройную фигуру в темном дорожном платье.
Ей дурно? Ему показалось, что она пошатнулась при его приближении и что носильщик, взявший ее плед и мешок, смотрит на нее с удивлением. В одну минуту он продел ее руку под свою и поддерживал ее, как мог.
- В вагоне было очень жарко… Я так устала. Мне надо только… немного воздуха.
Они дошли до палубы.
- Вы сойдете вниз?
- Нет, нет, подышать воздухом, - прошептала она, и Джекоб увидел, что она едва держалась на ногах.
Но через несколько мгновений они достигли навеса, на верхней палубе, где днем обыкновенно бывает так много пассажиров и стульев. Теперь тут было совсем пусто. Пароход не был полон: ночь стояла холодная и бурная, и пассажиры стремились укрыться на нижней палубе.
Жюли опустилась на стул. Делафильд поспешно отвязал ее шаль от саквояжа и зонтика, в котором она была привязана, и закутал ею Жюли.
- Переход будет бурный, - сказал он, нагнувшись к ее уху. - Выдержите ли вы его на палубе?
- Я прекрасно выношу море. Оставьте меня здесь.
Ее глаза закрылись. Он наклонился над ней в тревоге. Один из служащих парохода подошел к нему.
- Мадам лучше бы сойти вниз, месье. Буря надвигается.
Делафильд объяснил, что даме нужен воздух и она не боится качки. Затем он сунул в руку этого человека свои три франка и попросил его принести коньяку и еще какое-нибудь покрывало. Тот неохотно отошел.
В течение всей суматохи во время отъезда Делафильд не видел ничего, кроме беспомощной и неподвижной фигуры Жюли. Он не слышал ничего, кроме тех слабых слов, которыми она старалась дать ему понять, что она не потеряла сознание.
Появился коньяк. Принесший его служащий снова высказался против присутствия Жюли на палубе.
Делафильд не обратил внимания, он был поглощен стремлением заставить Жюли проглотить немного коньяку.
Наконец, пароход тронулся. Он медленно вышел из старой гавани, й они сразу очутились в бурном море.
Делафильд пришел в себя от раздавшегося около него повелительного голоса:
- Этой даме не следует оставаться здесь, сэр. В дамской каюте совершенно свободно.
Делафильд поднял глаза и узнал капитана парохода, того самого, который тридцать шесть часов тому назад выказывал доброе внимание герцогу Чедлею и его спутникам.
- А, это вы, капитан Виттекер! - сказал он.
Строгий толстый мужчина, обратившийся к нему, удивленно поднял брови.
Делафильд отвел его в сторону. После короткого разговора капитан приподнял фуражку и удалился, сказав несколько слов своему подчиненному. С этих пор их оставили в покое, и тотчас тот же служащий принес подушку и одеяло, сказав, что они могут пригодиться даме. Жюли скоро удобно устроилась, улегшись на сиденье под деревянным навесом. Деликатность подсказывала ее спутнику, что он должен предоставить ее самой себе.
Джекоб быстро ходил взад и вперед, стараясь согреться. Время от времени он останавливался, чтобы взглянуть на удалявшийся французский берег, на его серую прозрачную линию, тянувшуюся к югу при свете луны или исчезавшую к северу в дождевых тучах. Слышался рев волн и летели брызги. Небольшой пароход испытывал сильную килевую качку, и те немногие пассажиры-мужчины, которые сначала оставались на палубе, скоро исчезли.
Делафильд глядел на бушующие волны в каком-то физическом и нравственном возбуждении. От дикой соленой мощи и запаха моря веяло чем-то похожим на ту страстную силу воли, которая побудила его предпринять то, что он сделал. Ни один светский человек не решился бы на это. Большинство светских людей, как он отлично сознавал, осудили бы или высмеяли его, но для человека, смотревшего на жизнь с точки зрения вечности, это казалось естественным.
Яростно дул холодный ветер. Делафильд снова направился к Жюли. К его удивлению, она поднялась и села, опершись на угол скамейки, откинув назад вуаль.
- Вам лучше, - спросил он, наклоняясь к ней, чтобы она могла слышать его при шуме волн. - Эта бурная погода вас не беспокоит?
Она сделала отрицательный знак. Он придвинулся к ней на складном стуле. Вдруг она спросила его, который час. Суровое благородство ее бледного лица, обрамленного складками черной вуали, горящий страстью рассеянный взор заставили сердце его содрогнуться. Где были ее мысли?
- Почти четыре часа, - он вынул часы. - Вы видите, начинает светать.
И он указал на небо, где совершалось неопределимое исчезновение темноты, предшествующее заре, и на отдаленные пространства моря, где синевато-багровый свет начинал поглощать и уничтожать ту игру лунного света и теней, которая царила, когда они покидали берег Франции.
Не успел он произнести эти слова, как почувствовал на себе ее пристальный взгляд.
Для того, чтобы взглянуть на часы, он распахнул свое длинное пальто, забыв, что виден его фрак, в который он облачился отправляясь обедать с приятелем в кафе Гайльяр.
Он поспешно застегнул пальто и снова повернулся лицом к морю, но услышал ее голос и вынужден был подойти к ней поближе, чтобы расслышать ее слова.
- Вы отдали мне ваши покрывала, - проговорила она с трудом, - вы простудитесь.
- Нисколько. У вас ваш собственный плед и покрывало, присланное капитаном. Я прекрасно согреваюсь в движении.
Наступило молчание. Им овладело беспокойство. Он был не из тех людей, которые легко разыгрывают роль, Но, выдержав уже до сих пор, он рассчитывал, что ему удастся сохранить свою тайну.
Лучше всего было бежать, и только он собирался уйти, как она остановила его. Снова ему пришлось наклониться пока лица их не оказались настолько близко, что он мог расслышать ее голос.
- Почему вы во фраке?
- Я намеревался обедать с приятелем: у меня не было времени переодеться.
- Значит, вы не собирались вернуться в Англию сегодня?
Он помолчал немного, стараясь собраться с мыслями.
- Не собирался, когда одевался к обеду, но внезапные вести заставили меня решиться на это.
Ее голова устало откинулась в угол, служивший ей опорой. Глаза закрылись, он решил, что она уснет и собирался встать: со своего стула, когда она удержала за руку. Он остался сидеть, и она убрала руку.
Шум бури немного утих. Под защитой берегов Англии ветер сделался тише, и ужасная музыка моря стала менее торжествующей. Все уже начинало приобретать очертания приближающегося рассвета. Ее лицо было уже ясно видно, и Делафильд осмелился наконец взглянуть на нее. Глаза Жюли были открыты, и молодой человек содрогнулся при виде их выражения. В них отражалось дикое подозрение. Он решительно приготовился встретить ожидающий удар.
- Мистер Делафильд, вы сказали мне всю правду?
Она выпрямилась, говоря это, смертельно бледная, но суровая. Нетерпеливой рукой она сбросила прикрывавшие ее покрывала. Лицо ее требовало ответа.
- Конечно, я сказал вам правду.
- Была ли это вся правда? Мне кажется, что вы сами не были готовы к этому путешествию. Тут кроется какая-то тайна, которой я не понимаю, которая меня оскорбляет.
- Но какая же тайна? Когда я увидел вас, я сразу подумал о телеграмме Эвелины.
- Я бы хотела видеть эту телеграмму.
Он колебался. Если бы он был более искусен в обыденной мелкой лжи, он просто сказал бы, что забыл ее в отеле. Но он упустил случай. К тому же в эту минуту он не видел ясно, какой вред может выйти из того, что он покажет ей эту бумагу. Телеграмма лежала у него в кармане, и он передал ее Жюли.
Под навесом тускло горела керосиновая лампочка. С трудом подняла она трепещущий листок кверху и только угадала слова, затем ветер унес листок за борт. Делафильд встал, и опершись на край навеса, смотрел на нее сверху. В душе теплилось предчувствие чего-то торжественного.
- Зачем вы поехали со мной? - настаивала она, не в силах сдерживать волнение. - Очевидно, что вы не предполагали отправиться в путешествие: у вас нет багажа и вы во фраке. И теперь я припоминаю, вы отправили два письма со станции.
- Я желал сопровождать вас.
Она сделала презрительный жест при этой увертке. - Зачем вообще вы были на станции? Эвелина сообщила вам, что я в Брюгге.
И вы… собирались на обед. Я… я не понимаю.
Она говорила с угрюмой напряженностью, с поразительной, чисто королевской гордостью в которой не чувствовалось ни вины, ни смущения.
Какой-то голос шептал в сердце Делафильда, говоря: Скажи ей! Он наклонился ближе.
- Мисс Ле-Бретон, кто те друзья, с которыми вы собирались пробыть в Париже?
Она быстро перевела дух.
- Я не школьница, чтобы мне задавать такие вопросы.
- Но… от вашего ответа зависит мой.
Она взглянула на него с изумлением. Его мягкая доброта исчезла. Взамен этого она увидела того Джекоба Делафильда, которого инстинктивно с самого начала угадывала за скромным и вежливым внешне человеком, того Джекоба Делафильда, которого, как она признавалась герцогине, она боялась.
Но страсть ее гнала прочь с дороги всякую другую мысль. Со смутной тревогой и яростью она начинала понимать, что ее провели.
- Мистер Делафильд, - она старалась быть спокойной, - я не понимаю вашего поведения, но насколько поняла, нахожу его невыносимым. Если вы обманули меня…
- Я не обманывал вас. Лорд Лекингтон при смерти.
- Но не потому были вы на станции, - говорила она с жаром. - Зачем вы встречали английский поезд?
Ее глаза, ясно видневшиеся теперь в холодном свете утра, смотрели на него повелительно.
Снова внутренний голос шептал ему: Говори, отбрось все условности. Говори откровенно, раскрой всю свою душу перед ней! Он снова сел рядом с ней. Глаза его смотрели в землю, потом с внезапной решимостью он взглянул ей прямо в лицо.
- Мисс Ле-Бретон, вы ехали из Англии в Париж затем, чтобы встретиться с майором Уаркуортом?
Она отшатнулась.
- А если бы и так, - глаза ее горели безумным вызовом.
- Я должен был помешать этому, вот и все.
Его тон был спокоен и полон решимости.
- Кто… кто дал вам право власти надо мной?
- Можно спасать… даже насильно. Вы были слишком дороги… для того, чтобы позволить вам губить себя.
Он устремил на нее взгляд, полный твердости и грусти, взгляд глубокого сострадания. Действительно, он ощущал в себе присутствие какой-то посторонней силы, той силы, которая в ее высшем проявлении делала св. Франциска великим укротителем душ.
- Кто поставил вас нашим судьей? Ни я, ни майор Уаркуорт не обязаны вам ничем!
- Нет, но я обязан был помочь вам, как мужчина, как ваш друг. Истина как-то сама собой открылась мне. Вы рисковали вашей честью, я решил воспрепятствовать этому.
Каждое слово, казалось, бесило ее.
- Что… что могло быть вам известно о настоящих обстоятельствах? - воскликнула она задыхающимся голосом с видимым усилием. - Это непростительно, это оскорбление! Вы совсем не знаете ни его, ни меня!
Она прижала руки к груди полным страдания жестом, как бы защищая своего возлюбленного и свою любовь.
- Я знаю, что вы много выстрадали - сказал он, опуская глаза перед ее взглядом, - по вы… страдали бы еще больше, если бы…
- Если бы вы не мешались? - вуаль ее снова опустилась на лицо. Она откинула ее назад в отчаянии. - Мистер Делафильд, я могу обойтись без вашего беспокойства!
- Но, - медленно проговорил он, - не без вашего собственного уважения к себе.
По лицу Жюли пробежала судорога, она закрыла его руками.
- Уйдите! - приказала она. - Уйдите!
Он ушел на другой конец парохода и стоял там неподвижно, смотря на дальний берег и не видя ничего. Со всех сторон мрак начинал рассеиваться, и вдали уже белел Дувр. Все его существо было потрясено борьбой двух личностей друг с другом, так редко выпадающей. на долю обремененных заботами и поверхностных людей. Ему казалось, что он недостоин ее.
Когда до прихода в Дувр оставалась четверть часа, он вернулся к Жюли.
Она сидела совершенно неподвижно со сложенными на коленях руками, с опущенной вуалью.
- Могу я сказать вам слово? - мягко спросил он. Она не отвечала.
- Вот что: то, в чем я признался вам недавно, конечно, останется между нами, как будто ничего не было сказано. Я сделал вам больно. От души прошу у вас прощения, но вместе с тем, -голос его дрогнул, -я благодарю Бога, что имел мужество так поступить.
Она подняла глаза и увидела, что губы его дрожат и лицо бледно от сильного волнения.
- Я знаю, вы считаете, что были правы, - произнесла она глухим и сдавленным голосом, - но отныне мы можем быть только врагами. Вы распорядились мною во имя принципов, которым вы поклоняетесь и которые я отрицаю. Я могу только просить вас на будущее оставить меня в покое.
Он ничего не ответил. Она, шатаясь, встала на ноги. Пароход быстро приближался к пристани.
С холодной сдержанностью человека, считающего более достойным покориться нежели бороться, она позволила ему помочь ей при высадке на берег. Он усадил ее в лондонский поезд и сам сел в другой вагон.
Когда они шли рядом по платформе станции Виктория в Лондоне, она сказала:
- Я буду вам очень обязана, если вы сообщите Эвелине, что я вернулась.
- Я сейчас отправлюсь к ней.
Она внезапно остановилась, и он увидел, что девушка беспомощно уставилась на одно из вывешенных газетных объявлений от вчерашнего дня. В самом начале его стояло: Критическое состояние здоровья лорда Лекингтона.
Он не знал, насколько она разрешит ему дальнейшие отношения с ней, но ее бледность и утомленный вид делали для него невозможным не предложить ей своих услуг.
- Теперь, пожалуй, слишком рано для того, чтобы пойти справиться, - осторожно сказал он, - потревожишь. Но часа через два, - часы на станции показывали четверть седьмого, - если вы разрешите, я сообщу вам утренний бюллетень о его здоровье.
Она молчала.
- Вам необходимо отдохнуть, иначе у вас не хватит сил для того, чтобы ухаживать за больным, - продолжал он тем же старательно сдержанным тоном. - Но если вы предпочитаете послать кого-либо другого…
- Мне некого послать, - она приложила руку ко лбу, безмолвно и бессознательно признавая полное свое бессилие и растерянность.
- Тогда позвольте мне пойти, - предложил он мягко.
Ему казалось, что она настолько утомлена физически, что не способна ни согласиться, ни противиться. Он посадил ее в экипаж и сказал кучеру, куда ехать. Она нерешительно взглянула на него, но он не протянул ей руки. Его синие глаза бросили на нее только один пронзительный взгляд - мужественный, молящий, грустный. Он приподнял шляпу и исчез.

Глава XX

- Джекоб, какими судьбами вы так скоро вернулись?
Герцогиня вбежала в комнату, грациозная и нарядная в своем голубом с белым суконном капоте. Ее маленький шпиц прыгал около нее.
Делафильд подошел.
- Я пришел сказать вам, что получил вашу телеграмму вчера и вечером, благодаря необыкновенной и счастливой случайности, я встретил мисс Ле-Бретон… в Париже.
- Вы встретили Жюли в Париже? - изумилась герцогиня.
- Она приехала провести несколько дней у каких-то друзей, прежде чем отправиться в Брюгге. Я сообщил ей известие о болезни лорда Лекингтона, и она тотчас вернулась обратно. Она сильно утомилась и беспокоилась, и ночь была очень бурная. Я усадил ее в спальный вагон и вернулся сам, думая, что могу быть ей полезен. В Кале действительно я был ей полезен, так как на море играл шторм.
- Жюли была в Париже? - снова повторила герцогиня, как будто не слышала ничего другого из того, что он говорил.
Большие голубые глаза ее неправильного личика искали взгляда ее кузена и старались прочесть его.
- По-видимому, это было быстрое изменение плана. И то, что я встретил ее, было необыкновенно счастливым случаем.
- Но как и где?
- О, теперь не время распространяться на этот счет, - нетерпеливо сказал Делафильд. - Но я знал, что вам приятно будет знать, что она здесь… после вашего вчерашнего извещения.
Мы приехали немного позже шести сегодня утром. Около девяти я отправился за известиями на Сен-Джемскую площадь. Ему несколько лучше.
- Видели вы лорда Уредэля? Говорили вы что-нибудь о Жюли? - с живостью спросила герцогиня.
- Я только спросил у швейцара и затем сообщил это известие мисс Ле-Бретон. Не повидаете ли вы Уредэля и не устроите ли вы этого? Я слышал, что вы виделись с ним вчера.
- Разумеется, - ответила герцогиня. - О, вчера это было так интересно: лорд Лекингтон только что сообщил им. Надо было видеть этих двух господ!
- Сыновей?
Герцогиня утвердительно кивнула головой.
- Им это не понравилось, они точно аршин проглотили. Но они, безусловно, поступят так, как следует. Они сразу увидят, что ее надо обеспечить. А когда он выразил желание ее видеть, они просили меня телеграфировать ей, если мне удастся узнать, где она. Нет… какое удивительное совпадение!
Она снова странно посмотрела на него, щечки ее разгорелись. Но Делафильд не обратил на это внимания: он ходил по зале, погруженный в думы.
- А что если бы отвезли ее туда? - спросил он, внезапно останавливаясь перед ней.
- В Сен-Джемс-сквер? Что вы ей сказали?
- Что ему немного лучше и что вы приедете к ней.
- Да, ей было бы тяжело отправиться одной, - заметила герцогиня и взглянула на часы. - Только одиннадцать. Позвоните, пожалуйста, Джекоб.
Она приказала закладывать карету. Пока же маленькая женщина принялась с жаром расспрашивать о своей Жюли. Очень ли она утомилась после своего двойного путешествия? Была ли одна в Париже или г-жа Борнье сопровождала ее?
Джекоб полагал, что г-жа Борнье с дочерью отправилась прямо в Брюгге.
Герцогиня опустила глаза и снова подняла их.
- Не… не встречали вы майора Уаркуорта?
- Да, я видел его недолго на улице Мира, Он собирался ехать в Рим.
Герцогиня отвернулась, словно устыдившись своего вопроса, и отдала распоряжение насчет кареты. Затем снова обратила внимание на своего кузена.
- Как вы бледны, Джекоб, - сказала она, подходя к нему. - Не хотите ли вы чего-нибудь? Вина…
Делафильд отказался, объяснив, что единственное, в чем он нуждается, это часа два поспать.
- Я завтра возвращаюсь в Париж, - сказал он, прощаясь. - Будете ли вы дома сегодня вечером, если я зайду?
- Увы, мы сегодня вечером уезжаем в Шотландию! Это чистое счастье, что вы застали меня дома сегодня утром. Берти горит нетерпением уехать.
Делафильд остановился на секунду. Затем поспешно простился и ушел.
Ему хочется узнать, что случится в Сент-Джемс-сквер, - внезапно подумала герцогиня и побежала за ним на лестницу.
- Джекоб, если вы не побоитесь ужаснейшего беспорядка сегодня, то Берти и я обедаем сегодня одни, надо же нам поесть. Так около восьми приходите. Найдется во всяком случае котлетка.
Делафильд рассмеялся, помолчал и в конце концов принял приглашение.
Герцогиня вернулась в гостиную, недоумевающая и взволнованная. Это очень, очень странно! - сказала она себе. - И что такое случилось с Джекобом?
Полчаса спустя она подъехала к прекрасному дому на Сен-Джемской площади, в котором лежал умирающий лорд Лекингтон.
Она спросила лорда Уредэля, старшего сына, и ждала в библиотеке его прихода.
Это был высокий коренастый мужчина со светлыми, седеющими волосами и с несколько рассеянными и бесстрастными манерами.
При виде его герцогиня заплакала и поспешила к нему полная симпатии по своей мягкосердечной натуре.
- Как здоровье вашего отца?
- Ему несколько легче, хотя доктора говорят, что настоящего улучшения нет. Но он в полном сознании, узнает всех нас. Я только что читал ему парламентские дебаты.
- Вы говорили мне вчера, что он хотел видеть мисс Ле-Бретон, - герцогиня поднялась на цыпочки, чтобы шепнуть ему на ухо эти слова. - Она здесь, в городе, хочу я сказать, она вернулась из Парижа вчера ночью. Лорд Уредэль не выказал никакого волнения - это было не в его характере.
- В таком случае мой отец будет рад ее видеть, - произнес он сухим обыкновенным тоном, резанувшим уши сентиментальной герцогини.
- Когда мне привезти ее?
- Теперь он чувствует себя удовлетворительно и отдохнул. Если вы свободны?…
Герцогиня ответила, что она сейчас же отправится на улицу Эреберт. Когда лорд Уредель провожал ее до кареты, по лестнице быстро сбежал молодой человек, приподнял шляпу и скрылся.
Лорд Уредэль объяснил, что это муж знаменитой молодой красавицы миссис Деланей, портрет которой лорд Лекингтон рисовал в то время, когда с ним случился приступ. Бывший всю жизнь искусным художником, светским человеком и безобидным поклонником прекрасных женщин, лорд Лекингтон, как было известно герцогине, заканчивал галерею из сотни портретов, представлявших красавиц целой эпохи. Портрет миссис Деларей был бы сотым в этой серии, в которой портрет миссис Нортон был первым.
- Он условился с мужем насчет его окончания, - сказал лорд Уредэль, - его это беспокоило.
Герцогиня почувствовала легкую дрожь.
- Он знает, что ему его не окончить?
- Отлично знает.
- И он все-таки думает о таких вещах?
- Да, или о политике, - лорд Уредэль слабо улыбнулся. - Я написал мистеру Монтрезору. Мой отец желает обсудить с ним несколько пунктов.
- И он не теряет бодрости духа, не беспокоится на свой счет?
- Ничуть. Он будет благодарен, если вы приведете к нему мисс Ле-Бретон.
- Жюли, дорогая моя, вы в состоянии отправиться со мной?
Герцогиня держала свою приятельницу в объятиях, успокаивая и лаская ее. Каким заброшенным выглядел маленький домик с окутанной в чехлы мебелью в это дождливое весеннее утро! А Жюли стояла среди оголенной гостиной бледная и неподвижная, как приведение, почти не отвечая на ласку, на сочувствие, на новости, которыми герцогиня осыпала ее.
- Едем сейчас? Я готова.
И она высвободилась из нежных объятий приятельницы и надела шляпу и перчатки.
- Вам бы следовало лежать в постели, - сказала герцогиня. - Эти ночные путешествия чересчур отвратительны! Даже Джекоб имеет разбитый вид. Но какое это было необыкновенное счастье, Жюли, что Джекоб вас нашел!
Как это вы встретились?
- На Северном вокзале. - Жюли закалывала вуаль перед каминным зеркалом.
Какой-то инстинкт заставил герцогиню замолчать. Она больше не расспрашивала, и они отправились на Сент-Джемскую площадь.
- Вы не обидитесь, если я не буду разговаривать?
- спросила Жюли, откидываясь назад и закрывая глаза. - У меня в ушах все еще стоит шум моря.
Герцогиня с нежностью взглянула на нее, крепко сжав ее руку, и карета покатила. Но как раз перед тем, как подъехать к Сен-Джемской площади, Жюли быстро подняла руку, охватившую ее собственную руку, и поцеловала ее.
- О, Жюли, - укорила ее герцогиня, - я не люблю, когда вы это делаете.
Она покраснела и нахмурилась. Это ей подобало оказывать такие знаки уважения, а не Жюли.
- Отец, мисс Ле-Бретон здесь.
- Пусть она войдет, Джек, и герцогиня тоже.
Лорд Уредэль вернулся к двери. Две фигуры бесшумно вошли в комнату: герцогиня впереди, держа Жюли за руку.
Лорд Лекингтон сидел в постели, обложенный подушками, и тяжело дышал. Но при их приближении он улыбнулся.
- Это последнее прости, дорогая герцогиня, - шепнул он, когда она склонилась к нему. Затем прибавил с искрой прежней веселости, светившейся в его глазах, - Я был бы невоспитанным человеком, если бы вздумал роптать. Жизнь была очень приятна. А, Жюли!
Жюли тихо опустилась на колени возле него и положила щеку на его руку. При произнесении ее имени лицо старика затуманилось, как будто вызванные ею мысли внезапно явились противоречием сказанным им герцогине словам. Он медленно протянул к ней руки, в комнате воцарилась тишина.
- Уредэль!
- Я здесь, отец.
- Это дочь Розы.
Он поднял глаза на сына.
- Я знаю, отец. Если, мисс Ле-Бретон позволит, мы сделаем все возможное, чтобы быть ей полезными.
Биль Чентрей, младший брат, подтвердил сказанное, серьезно кивнув головой. Они оба были средних лет.
Младшему было за сорок. Они не походили на своего отца, и ни в одном из них не было и следа его своенравного обаяния. Они являлись парой хорошо сложенных, хорошо воспитанных англичан, ничему не удивляющихся и совершенно неспособных выказывать какие-либо чувства публично, но, тем не менее, это были справедливые и добрые люди. Когда Жюли вошла в дом, они оба степенно пожали ей руку с таким видом, который сразу выказал их решение, насколько это их касалось, избегать всякой сентиментальности или каких бы то ни было сцен и их готовность исполнить то, чего по праву можно было от них ожидать.
Жюли почти не слышала этой маленькой речи лорда Уредэля: она была вся поглощена своим делом. Когда она встала на колени у его постели и склонила лицо к его руке, в ней точно растаял тот внутренний лед, та немая и гнетущая тоска, в которой она жила с того момента на Северном вокзале, когда она поняла смысл и значение торопливых слов Делафильда. Неужели она должна была сразу лишиться всего: своего возлюбленного и теперь и этого старика, к которому сердце ее, разбитое и истекающее кровью, стремилось всеми своими силами?
Лорд Лекингтон подумал, что она плачет.
- Не печальтесь, моя дорогая! - прошептал он. - Должна придти когда-нибудь к концу эта прелестная прогулка по действительности. - Он улыбнулся ей, до конца мило тщеславясь своим французским акцентом и той французской памятью, которую, как сказал его взгляд, они оба способны были ценить друг в друге. Затем он обратился к герцогине: - Герцогиня, вы знали эту тайну раньше меня, но я прощаю вам и благодарю вас… Вы были очень добры… к дочери Розы. Жюли говорила мне… и… я сам видел.
- О, дорогой лорд Лекингтон, - Эвелина склонилась над ним, - доверьте ее мне! - сказала она в очаровательном стремлении успокоить и ободрить его, которым дышало ее маленькое личико.
Он улыбнулся.
- Вам я…
Он не докончил фразы.
После короткой паузы он сделал легкий прощальный жест, который герцогиня поняла. Она поцеловала его руку, и отвернулась, плача.
- Сиделка! Где сиделка? - спросил лорд Лекингтон.
Оба, и сиделка, и доктор, удалившиеся от семейной группы, подошли.
- Доктор, дайте мне сил, - произнес с трудом старик, но обычным своенравным тоном. Он протянул руку молодому гомеопату, сделавшему ему впрыскивание стрихнином. Затем обратился к сиделке: - Коньяку… И приподнимите меня.
Все было сделано, как он желал.
- А теперь уйдите, пожалуйста, - попросил он своих сыновей, - я хочу остаться один с Жюли.
В течение нескольких минут, казавшихся Жюли нескончаемыми, лорд Лекингтон лежал молча. Лихорадочный румянец и новая жизнь в черных глазах появились вслед за применением двух возбуждающих средств. Казалось, он собирал все свои силы. Наконец, он положил руку на ее локоть.
- Вам не следует оставаться одинокой, - отрывисто сказал он. Выражение глаз сделалось беспокойным, даже повелительным. Она почувствовала смутный страх, стараясь убедить его, что у нее есть добрые друзья и она найдет утешение в работе.
Лорд Лекингтон нахмурился.
- Это не годится? - сказал он гневно. - У вас большие способности, но вы слабы, вы женщина… Вы должны выйти замуж.
Жюли с ужасом смотрела на него, более бледная, нежели при входе в комнату, сознавая себя бессильной предотвратить то, о чем начинала догадываться.
- Джекоб Делафильд предан вам. Вам бы следовало выйти за него замуж, дорогая…
Комната завертелось у нее в глазах; но она продолжала ясно видеть его лицо, темно-красные губы и щеки, выражение настоятельной просьбы в его глазах, как у человека, охваченного одним сильным стремлением, его великолепный лоб, его густые седые волосы.
Она собрала все свои силы и поспешила сказать ему, что он ошибается. Положительно ошибается. Мистер Делафильд действительно делал ей предложение, но, не говоря о ее собственном нежелании, она имеет основание думать, что его чувства к ней окончательно изменились. Он не только не любит ее, но и не имеет о ней хорошего мнения.
Лорд Лекингтон лежал все такой же упрямый, терпеливый, не верящий. Наконец, он прервал ее:
- Вы убеждаете себя в этом, но это неправда. Делафильд привязан к вам, я знаю это.
Он кивнул ей своим властным любящим взглядом. И прежде, нежели она успела ответить, он продолжал:
- Он дал бы вам высокое положение. Не презирайте этого. Нам, английским вельможам, хорошо живется.
Призрачный луч насмешки скользнул по его губам, затем он тронул ее за руку.
- Дорогая Жюли, почему вы не хотите?
- Если бы вы спросили его, - воскликнула она в отчаянии, - он сказал бы вам то же, что и я.
И в страдающем мозгу ее пронеслись два образа: Уаркуорт, ожидающий, все ожидающий ее на станции Со, и тот взгляд мучительного упрека на истомленном лице Делафильда, когда она расставалась с ним на заре этого странного, невероятного дня.
А тут возле нее, с тиранией умирающих, этот дорогой болтун, тяжело дыша, продолжает свою прерывистую речь, умоляя, браня, советуя. Она чувствовала, что он истощает себя, она упрашивала его позволить ей позвать сиделку и доктора. Он качал головой, а когда он уже не мог более говорить, то сжал ее руку и устремил на нее торжественный настойчивый взгляд.
Ее дух мучился и возмущался, но она была бессильна перед этой предсмертной слабостью, этой любовью, полуземной, полунебесной, преклоняясь перед ней.
Ее осенила мысль. Почему бы не удовлетворить его? Какие бы обещания она ни давала, они умрут с ним. Какое это может иметь значение? Было бы жестоко отказывать ему в тех словах, в одних пустых словах, о которых он просил ее.
- Я… я готова сделать все, чтобы доставить вам удовольствие, - сказала она с внезапно и неудержимо хлынувшими слезами, положив свою голову рядом с ним на подушку, - если он еще раз сделает мне предложение… конечно… ради вас. Я подумаю об этом еще. Дорогой, дорогой друг, довольны ли вы этим?
Лорд Лекингтон молчал несколько мгновений, потом улыбнулся.
- Это обещание?
Она поднялась и посмотрела на него с тяжелым сознанием какого-то испуга. Что было у него на уме, остававшемся все таким же живым, богатым и изобретательным даже на пороге смерти?
Он ждал ее ответа, слабо пожимая ей руку.
- Да, - робко ответила она и снова спрятала свое лицо около него. Тогда в течение некоторого времени умирающий не двигался и не говорил.
Наконец, Жюли услыхала:
- Прежде я боялся смерти… это было в середине моей жизни. Каждую ночь приходило это мучение. Но теперь… уже много лет… я совсем перестал бояться. Байрон… лорд Байрон… сказал мне однажды… что он ничего не изменил бы в своей жизни, но… что он предпочел бы вовсе не жить. Я бы не сказал этого - я… я наслаждался всем: и тем, что я англичанин, и пэр Англии, и картинами, и политикой, обществом… всем! Может быть, это было нехорошо; на свете так много несчастных!
Жюли прижала его руку к своим губам. Но в уме ее встало острое внезапное воспоминание о смерти ее матери, о том горьком стоицизме и одиночестве, в котором угасла более молодая жизнь, по сравнению с этим миром, с этим внутренним довольством.
Тем не менее, это было довольство, полное прелести. В следующих словах своих он нежно сообщил ей о том, что обеспечил ее.
- Уредэль и Билль… позаботятся об этом. Они добрые малые. Часто они считали меня… порядочным безумцем, но всегда… были ко мне добры.
Затем, после новой передышки, он приподнялся на постели, выказав больше силы, нежели она могла в нем предполагать, посмотрел на нее и тем же тяжелым шепотом спросил, верит ли она в загробную жизнь.
- Да, - отозвалась Жюли. Но ее рассеянная, небрежная манера, очевидно, огорчила его.
- Следует хорошо верить в это.
- Я должна, во всяком случае, надеяться на то, что снова увижусь с вами… и с мамой! - сказала она, улыбаясь ему сквозь слезы.
- Хотелось бы знать, какова она будет, - продолжал он после небольшой паузы. В его тоне и взгляде сказывалось причудливое, капризное любопытство, полное, однако, прелести. Сделав ей знак подвинуться ближе к нему, он продолжал шептать ей на ухо:
- Ваша бедная мать, Жюли… никогда не была счастлива… никогда! Должны существовать известные законы, видите ли… и церковь, и религиозные обычаи. Это потому, что мы созданы из такой презренной материи. Моя жена, умирая, заставила меня дать обещание продолжать ходить в церковь… и молиться. И… без этого я был бы дурным человеком, хотя у меня было множество… дурных и скептических мыслей… множество!
Ваши бедные родители возмутились… против всего этого. Они страдали… страдали, но вы примиритесь… вы благородная женщина… вы примиритесь…
Он положил руку ей на голову. Она не отвечала, но в ее уме пронеслись события, увлечения и возмущения предыдущих дней.
Если бы не странная случайность появления Делафильда на ее пути - случайность, и теперь, после нескольких часов лихорадочного обсуждения, не ставшая ей более понятной, нежели в минуту ее первого подозрения, - где и чем она была бы теперь? Обесчещенной женщиной, быть может, вынужденной весь век свой хранить эту тайну, отрезанной, как мать ее, от правильно живущего, подчиняющегося законам света.
Прикосновение руки старика к ее голове вызвало в ней первое раздумье, первое сомнение насчет того побуждения, которое заставило ее отправиться в Париж. После того, как Делафильд оставил ее на заре, она излила свою разбитую страстную душу в письме к Уаркуорту. В то время, как она писала, у нее не было сомнений насчет все удовлетворяющей законности любви.
Но здесь, в этой холодной близости могилы, вынужденная мысленно созерцать трагическую судьбу своей матери, она ужасалась, она содрогалась. Ее гордый ум отрицал бесчестие и заставлял ее ненавидеть и презирать своего избавителя. А между тем, нечто прирожденное и являющееся плодом более отдаленных предков, поднималось из самых глубоких и неясных тайников ее личности и заставляло умолкнуть вопль ума. На минуту ее охватил ужас перед тем, что вдруг что-нибудь разорвет завесу, скрывающую ее настоящую личность от этой ничего не подозревающей любви умирающего. В следующую минуту она уже возмущалась против собственного страха. Неужели ей суждено в конце концов стать только слабой кающейся грешницей, пошло благодарной Джекобу Делафильду? Душа ее вопияла к Уаркуорту, мучительно протестуя против этого.
Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, как долго длилось молчание.
- Он, кажется, заснул, - тихо сказал кто-то около нее.
Она подняла голову и увидела доктора и рядом с ним лорда Уредэля. Тихо высвободившись, она поцеловала лорда Лекингтона в лоб и встала.
Вдруг больной открыл глаза и, заметив, по-видимому, стоявших около него, снова приподнялся на постели, и черты лица его оживились чрезвычайно веселым выражением.
- Брум не приглашен! - сказал он, весело усмехнувшись. - Хороша шутка?
Мужчины, стоявшие около него, переглянулись. Лорд Уредэль подошел ближе.
- Не приглашен куда, отец? - тихо спросил он.
- Ну, конечно, на костюмированный бал к королеве, - сказал лорд Лекингтон, продолжая улыбаться. - Сколько хлопот! Все старые дубины изо всех сил стараются разучивать менуэты!
Последовал беглый поток фраз, которых почти нельзя было разобрать. Слышны были слова: Мельбур и леди Холланд, по-видимому, обрывки спора с последней, в который вступился Аллен, и имена Пальмерстона и этого доброго малого Виллье.
Лорд Уредэль вздохнул. Молодой доктор взглянул на него вопросительно.
- Он вспоминает своих старых друзей, - сказал сын. - Это, я полагаю, бал королевы, бывший в 1842 году. Я часто слышал, как он описывал костюм моей матери.
Но пока он говорил, силы старика истощались. Он перестал говорить и закрыл глаза, но улыбка продолжала играть вокруг его рта, и когда он упал на подушки, как бы отдыхая, зрители были поражены приветливой и замечательной красотой его лица. Темнокрасный румянец снова сменился смертельной бледностью. Болезнь стушевала, облагородила слабость в выражении рта и подбородка; прекрасные голова и лицо с присущим им характерным выражением юной свежести, горячности, веселости никогда не были прекраснее.
Молодой доктор украдкой перевел взгляд с лежавшего на высокую, стройную, убитую горем и погруженную в свои мысли женщину, стоявшую у постели. Сходство между ними так же поразило его, как зимою оно поразило сэра Вильфрида Бери…
Провожая ее вниз, лорд Уредэль сказал своей спутнице:
- Фостер думает, что он может прожить еще сутки.
- Если он опять будет звать меня, - сказала Жюли,, снова окутанная густой черной вуалью, - вы пошлите за мной.
Он степенно выразил согласие.
- Очень жаль, - сказал он с некоторой чопорностью (не отмечала ли она бессознательную разницу между ею и его законными родственниками?), что моя сестра леди Бланш и дочь ее не могут приехать к нему.
- Они в Италии? - спросила Жюли.
- Во Флоренции. Моя племянница была больна дифтеритом, она не могла ехать, а мать не могла ее оставить, - затем, остановившись в передней, он прибавил тихо и с некоторым замешательством: - Мой отец говорил вам, я полагаю, о приписке, сделанной им к своему завещанию?
Жюли отступила.
- Я не просила о ней и не желала ее, - сказала она своим самым холодным и отчетливым тоном.
- Это мне вполне известно, - сказал лорд Уредэль.
- Но… Вы не можете оскорбить его отказом.
- Нет, но впоследствии… я должна иметь право поступить по собственному усмотрению.
- Мы не можем взять то, что нам не принадлежит, сказал он несколько резко. - Мой брат и я назначены вашими попечителями. Поверьте, мы постараемся сделать все возможное.
Тем временем младший брат вышел из библиотеки, чтобы проститься с ней. Она чувствовала, что находится под критическим наблюдением, хотя обе пары серых глаз воздерживались от какого бы то ни было рассматривания. Гордость ее пришла ей на помощь, и она не уклонилась от того краткого разговора, которого, видимо, желали братья. По окончании его, и когда братья вернулись в переднюю, проводив ее до кареты герцогини, младший сказал старшему:
- Она умеет держать себя, Джонни.
Они взглянули друг на друга, заложив руки в карманы. Они обменялись легким кивком наподобие авгуров, выразив этим принятие этого нового и незаконного члена их семьи.
- Да, у нее прекрасные манеры, - сказал Уредэль.
- И, по правде говоря, после всех рассказов леди Генри, это уже кое-что!
- О, я всегда считал леди Генри старой злюкой, - спокойно сказал Билль. - Это не имеет значения.
Братья Чентрей не были в числе завсегдатаев леди Генри. В ее глазах они были скучными сыновьями приятного отца. Им это было известно, и они на это не сердились, а напротив, считали это забавным.
- Конечно, нет, - сказал Уредэль, подняв брови, - но инцидент с Уаркуортом?… Если есть какая-нибудь правда в том, что слышишь, это ужасно неприятно.
Билль Чентрей свистнул.
- Это несчастье для бедной девочки Эллин, что ее собственная кузина является ей соперницей. Между прочим, - он наклонился, разглядывая на столе в передней, - видите вы письмо отцу от Бланш? А в письме, полученном мною от нее с этой же почтой, она пишет мне. что рассказала ему всю историю. По ее мнению, Эллин слишком больна для того, чтобы ей можно было перечить, и она желает, чтобы отец повидался с опекунами. Я думаю, Джонни, - он взглянул на брата, - мы не будем беспокоить этим отца?
- Конечно, нет, - сказал Уредэль, вздохнув. - Я видел одного из опекунов, Джека Ундервуда, вчера. Он говорил мне, что Бланш и девчурка очарованы более, чем когда-либо. Очень может быть, что то, что говорят, простая ложь. Если же нет, то я надеюсь, что эта женщина будет настолько порядочна, что бросит все это. Отец поручил мне написать Бланш и рассказать ей всю историю бедной Розы и о том, как эта девушка открылась. Бланш, оказывается, находится в таком же неведении, в каком были и мы!
- Если до нее дошли сплетни… ее чувства будут смешанными! О, все это прекрасно, но я сильно надеюсь на деньги! - небрежно сказал Билль Чентрей, когда они снова стали подниматься по лестнице. - Это звучит отвратительно, но если девочка желает иметь его, я полагаю, что ей надо дать его. Во всяком случае, он теперь отправился в Африку по крайней мере на год. У мисс Ле-Бретон будет время забыть его. Нельзя сказать, чтобы как он, так и она поступили деликатно! Разве только, что ей действительно ничего не было известно об Эллин, что весьма возможно.
- Ну, только не заставляйте меня воздействовать на нее, - сказал Уредэль. - Она держит себя императрицей.
Билль Чентрей пожал плечами.
- И, черт возьми, она действительно имеет такой вид, что можно влюбиться! - медленно произнес он. - Великолепные глаза, Джонни! Я предлагаю заняться изучением нашей новой племянницы!
- Лорд Уредэль! - позвал голос с лестницы. Молодой доктор быстро спускался им навстречу.
- Лорд Лекингтон зовет кого-то, - объявил он. - Он, видимо, волнуется; но я не могу разобрать имени. - Лорд Уредэль побежал наверх.
Позже в этот же день из дома лорда Лекингтона вышел мужчина и быстро направился к аллеям Мол.
Это был Джекоб Делафильд.
Он перешел аллею Мол и вышел в Сен-Джемский парк. Он бросился на первую попавшуюся скамейку и так глубоко погружен был в свои мысли, что возбуждал удивленное внимание прохожих.
Около получаса спустя он очнулся и направился все с тем же задумчивым видом к себе домой на улицу Джермин. Там он нашел письмо, которое поспешно вскрыл:
Дорогой Джекоб! Жюли вернулась сегодня утром около часу. Я ее ждала, и сначала она казалась вполне спокойной и тихой, но вдруг, когда я сидела рядом с ней, разговаривая, она лишилась чувств, и я была ужасно перепугана. Мы тотчас послали за доктором. Он качает головой и говорит, что тут все признаки страшного физического и умственного напряжения. Ничего нет удивительного, правда… Бедная наша Жюли! О, как я проклинаю некоторых. Ну, и вот теперь она в постели, и ни г-жи Борнье, и никого другого нет. Я решительно не могу ехать в Шотландию: но Берти просто с ума сходит. Джекоб, будьте так милы, пойдите к нему сегодня обедать и подбодрите его. Он клянется, что не поедет без меня. Может быть, я вернусь завтра. Оставить Жюли было бы равносильно бегству.
Болезнь ее затянется на несколько недель. Мне бы, собственно, следовало увезти ее за границу. Она очень мила и добра, но, увы, Джекоб, видя ее лежащей так, я чувствую, что сердце ее разбито. И это не из-за лорда Лекингтона. О, нет, хотя я убеждена, что она любит его. Будьте добреньким, подите к Берти.
- Нет, этого я не сделаю! - сказал Делафильд с глухим смехом бросив письмо. Он пытался написать ответ, но не мог составить даже самую коротенькую записку. Тогда он начал ходить по комнате, пока не упал в кресло под влиянием чисто физической усталости всего этого дня и предшествующей ночи. Вошедший слуга нашел своего господина погруженным в глубокий сон. а в Кроуборо-Гаузе герцог обедал и пылал гневом в одиночестве.

Глава XXI

- Почему же остается в Англии тот, кто может совершить поездку в рай? - спросила герцогиня, сидя, лениво откинувшись, в углу лодки и опустив пальчики в воду озера Комо.
Был тихий апрельский день, и она с Жюли плыли среди очаровательного пейзажа. Когда весна нисходит на берега Лагоди-Комо, она несет с собою всю прелесть, всю красоту, все тонкое, нежное и тихое очарование, на которое только способны земля и небо, и изливает их на восхитительную страну. По берегам других озер - Маджиоре, Лугано, Гарда - высятся голубые горы, и виноградники расстилают свои зеленые яркие площади навстречу солнцу. Только Комо может дать столь сильную картину, несравненно величественную и полную гармонии. Нигде горы не примыкают друг к другу в таком стройном великолепии, как вокруг северных берегов Комо. Нигде гряды гор не высятся друг за другом по правой и по левой стороне голубого водного пути более величественными благородными линиями, нежели те, которых держатся горы озера Комо, выстраиваясь по обеим сторонам вдоль подступов к Ломбардии и Венеции. Над ними, как на пурпурных колоннах величественных ворот, покоится огромная завеса ослепительных облаков, висящая в солнечный день над равниной Брешии - блестящая завеса, отделяющая обитателей гор Комо от мраморных городов: Брешии, Вероны,. Падуи, находящихся на пути в Венецию.
В этой божественной рамке, среди сверкающих снегов, в апреле еще венчающих и украшающих вершины, и отражений их в спокойных глубинах озера нет ни одной пяди пастбища, ни одного клочка виноградника, ни одного лесного откоса, где бы весна ни вступила в свои права. Она пестрит мураву горчанкой, рассыпает по ней белые звезды нарциссов, набрасывает на нее легкую золотистую дымку тени от молодой листвы каштанов. Изумрудная зелень травы всюду сама по себе живительным образом действует на всякое существо. Цвет персиков и дикой вишни, выступая причудливыми узорами на голубом фоне неба, чарует душу. Розы начинают уже покрывать стены, вистария вьется вверх по кипарисам, сады полны роскошных камелий и азалий, тогда как на покрытых травою горных лощинках белая буковица сохраняет еще свою суровую прелесть, и торжество весны над изгнанной зимой чувствуется сильнее.
В душе и разуме Жюли Ле-Бретон, сидевшей рядом с герцогиней и рассеянно слушавшей болтовню старого лодочника, лениво сложившего весла и занимавшего дам разговором, совершалось близкое к этой весенней работе обновление сил, возрождение и пробуждение жизни.

Она все еще сохраняла нежный, хрупкий вид выздоравливающей после тяжкой болезни, но было еще нечто более задушевное, более трогательное в выражении ее лица. Те, кто ложились и вставали с чувством муки, те, кто стояли лицом к лицу перед страстью, безумством или самоосуждением, те, кто были вынуждены страстно искать ответа на вопросы, которых большинство из нас никогда не задают себе: Куда ведет меня моя жизнь и какая польза от нее мне или какому-нибудь другому живому существу? Это люди, которые время от времени поражают нас выражением своих глаз и голосом, разумеется, если мы обладаем способностью понять их. Сэр Вильфрид Бери, например, человек с выдающимся самообладанием и благоразумием, не был тронут Жюли. Для него, несмотря на ее острый ум, она все же принадлежала к тому страстному типу, к которому он чувствовал инстинктивное отвращение. То же было и с герцогом Кроуборо. В подобных мужчинах такие женщины, как Жюли Ле-Бретон, пробуждают чувство враждебности или насмешки, потому что они требуют от женщин своего общества прежде всего простоты и некоторого рода легкости, которые делают жизнь мужчин спокойнее.
Но для таких натур, как Эвелина Кроуборо или Мередит, или Джекоб Делафильд, тип Жюли обладает вечной привлекательностью, потому что все они дети чувства и сходятся на этом, как бы различны не были по уму или философским взглядам. Их привлекает уже сам по себе бурный темперамент в силу одной чувствительности, в силу того, что, говоря языком католиков, он обладает даром слез. Как бы то ни было, горячее сострадание и любовь к ее бедной Жюли, несмотря на все ее безумства и недостатки, наполняли душу Эвелины Кроуборо. Эти чувства привели ее в Комо, они же заставляли теперь ее бороться, с одной стороны, против гневных писем супруга, с другой, против грусти ее подруги, крайне смущавшей и трогавшей ее.
Я часто слышал, - писал рассерженный герцог, - о том разладе, который вносит в семьи эта нелепая, безрассудная женская дружба, но никогда не думал, что вы, Эвелина, способны заставить меня страдать от подобного. Я не буду повторять те доводы, которые его раз тщетно приводил, но еще раз умоляю и прошу, чтобы вы нашли какую-нибудь добрую и надежную особу для ухода за мисс Ле-Бретон (за платой я не постою), но чтобы сами вы вернулись домой ко мне ни детям и к тем многочисленным обязанностям, которыми вы пренебрегаете.
Что касается весеннего месяца в Шотландии, которым я обыкновенно так наслаждаюсь, он уже оказался окончательно испорченным, а теперь и сезон, по-видимому, грозит тоже быть испорченным. В Шропшерском поместье готовятся чрезвычайно важные выборы, и премьер еще вчера высказывал мне надежду, что мы уже работаем в этом направлении. Герцог К. через неделю будет в Лондоне. Мне особенно хотелось бы некоторым образом почтить его. Но что я могу сделать без вас и как могу я объяснить ваше отсутствие?
Еще раз, Эвелина, молю и прошу вас вернуться домой!
На это герцогиня ответила следующей почтой:
О, Берти, дорогой, как вы непонятливы! Как будто я вам не объясняла так, что из сил выбилась. Во всяком случае, я рада, что вы не сказали приказываю, так как это действительно повлекло неприятности.
Что касается выборов, то уверена, что если бы была дома, то нашла бы это очень забавным. Но, будучи здесь, я начинаю сильно сомневаться в том, следует ли нам делать такие вещи, какие предлагаете вы и лорд М. Герцог не должен бы мешаться в выборы. Во всяком случае, я уверена в том, что для меня очень полезно пораздумать над этим, хотя я вполне допускаю, что вы можете провалиться на выборах.
Герцог - ужасный негодяй, и если бы он не был великим герцогом, вы первый даже не раскланивались бы с ним. В прошлом году в течение целого обеда мне. приходилось учить его держаться пристойно. Это было очень оскорбительно и вовсе незабавно. Вы можете устроить для него мужской обед: ничего другого ему и не подобает.
Что же касается детей, то мистрисс Робсон каждое утро посылает мне телеграмму. С тех пор, как я уехала, у них ни у кого даже и палец не болел. Все-таки я много думаю о них, особенно по ночам. Прошлую ночь я старалась думать об их воспитании - если бы только я не была такой соней! Но, как то ни было, я никогда в жизни дома не думала об этом. Таким образом, это к лучшему.
Правда, я скоро вернусь к вам, мое бедное покинутое сокровище. Но у Жюли нет никого на свете, и я чувствую себя, как ньюфаундлендская собака, вытащившая из воды кого-то.
Вода была глубока, жизнь только начинает возвращаться, а собака не много пользы может принести, но сидит рядом, пока не придет доктор. Вот так и я.
Я знаю, что вы не одобряете этих моих взглядов, но это потому, что вы не понимаете. Почему бы вам не приехать сюда, к нам? Тогда бы вы полюбили Жюли так же, как и я. Все было бы так просто и я бы нисколько не ревновала!
Д-р Мередит приезжает сюда, наверное, сегодня, а Джекоб Делафильд должен быть завтра по пути в Венецию, где находится бедный Чедлей со своим сыном.
Северный ветер, предвещающий хорошую погоду, дул вдоль озера, нежно навевая прохладу. Послеполуденное солнце горячими лучами обливало Белладжио, длинную террасу виллы Мельци, белую дымку цвета фруктовых деревьев, покрывавших зеленые откосы над Сан-Джиованни.
Внезапно разговор герцогини с лодочником, служивший ей практикой итальянского языка и вертевшийся вокруг обыденных вещей, вроде предполагавшегося увеличения отеля Бельвю, появления новых вилл, садов виллы Карлотты и тому подобных, изменил свой характер. Она спросила старика, принимал ли он участие в борьбе 1859 года, и мгновенно на глазах ее он преобразился. Речь полилась потоком, весла были оставлены, опущены в воду, и все морщинистое лицо его озарилось высокой страстью. Оказалось, что этот изможденный седобородый старик принимал участие во всех главнейших событиях, помнил и Навару с поражением короля в 1849 году, и десять лет ожидания, когда целый народ в свирепом молчании выжидал благоприятного времени, и неохотную победу при Мадженте, и ту пятикратную борьбу, которая вырвала горы Сан-Мартино из рук австрийцев, и унижение, и ярость, испытанные при Виллафранке. И он говорил о них с латинским красноречием и легкостью так, как никакой ветеран-северянин не мог бы говорить. В одну минуту он становился равным тем великим делам, в которых принимал участие, так что в нем чувствовался сын расы, отшлифовавшейся в главном течении потока истории.
От похода 1859 года он перешел снова к пяти миланским дням 1848 года, тем бессмертным дням, когда чернь изгнала целую армию и то, что началось почти в шутку, а окончилось наступлением и удивительной победой. Речь его была горячая, прерывистая, сбивчивая, как те уличные схватки, о которых он повествовал.
Затем лицо его еще больше заострилось и побледнело, и он перенес своих слушательниц в глубину мрачных годов долготерпения Италии и мщения Австрии. Вытянув вперед худую руку, он указывал друг за другом на города, лежащие на берегах озера и то освещенные блеском заходящего солнца, то находящиеся в тени северного склона, на Граведину, Варенну, Ардженио, города, из которых каждый пожертвовал своими сынами, погибшими от австрийских пуль или ударов австрийских бичей за освобождение Италии.
Он перечислил все священные имена: Стацционелли, Риччини, Кремьери, Ронкетти, Перивитали, почти всех молодых еще людей, расстрелянных за ношение ружья или ножа, за помощь, оказанную товарищам в побеге из австрийской армии, за оскорбительное поведение по отношению к австрийскому солдату.
Об одной из подобных казней, свидетелем которой он был в Варезе, о расстреле молодого человека двадцати шести лет, его собственного приятеля и земляка, он рассказал так, что щеки герцогини побледнели, а на глазах ее заблестели слезы. Тогда, видя произведенный им эффект, старик задрожал.
- Ах, эччеленца, - воскликнул он, - но так надо было! Итальянцы должны были показать, что они умеют умирать, когда Бог дал им жизнь.
И дрожащими руками он вытащил из-за пазухи старый конверт, обвязанный бечевкой. Развязав его, он вынул пожелтевший от времени и истрепанный от частого чтения лист бумаги. Это был крупно напечатанный рассказ о последних словах и страданиях мучеников Мантуи, тех заговорщиков 1852 года, с могил и из темниц которых поднялись обновленные, возрождающие и освобождающие силы, которые всего несколько лет спустя изгнали и австрийцев, и Бурбонов вместе.
- Взгляните, эччеленца! - сказал он, нежно расправляя складки листа и передавая его в руки герцогини. - Будьте любезны, взгляните на отмеченное черным место. Там вы найдете последние слова дона Энрико Танцоли. сводного брата моего отца. Он был священником, эччеленца. Ах, тогда было не так, как теперь, священники стояли за Италию! В одной Мантуи повесили троих из них. Что касается дона Энрико, то сначала с него сняли священническое одеяние, а потом повесили его. А это были последние его слова и последние слова Скарселлини, который пострадал вместе с ним.
Взгляните, эччеленца, я же знаю их с детства.
И пока герцогиня читала, старик шепотом повторял отдельные слова и отрывки, снова взявшись за весла и тихо направляя лодку к Менаджио.
Множество жертв не лишало нас мужества в прошлом и не лишит нас его в будущем, до тех пор, пока не наступит день победы. Дело народа подобно делу религии - оно торжествует только через своих мучеников… Вы, которые остались в живых, победите, и в вашей победе мы, мертвые, оживем.
Не заботьтесь о нас; кровь предтечей подобна семени, которые разумный сеятель бросает в плодородную землю… Учите наших юношей, как надо любить и как Страдать за великую идею. Непрестанно работайте над этим, так страна наша возродится, и не печальтесь о нас!… Да, Италия станет единой! На это все указывает. Работайте! Нет препятствия, которое нельзя было бы преодолеть, нет сопротивления, которое нельзя было бы уничтожить. Остается только решить, как и когда. Вы, более счастливые, нежели мы, найдете ключ к этой загадке, когда все будет закончено и время назреет… Надейтесь!… Родные мои, братья мои, надейтесь всегда и не тратьте время на слезы!
Герцогиня вслух читала это по-итальянски, а Жюли, наклонившись над ее плечом, следила за словами.
- Удивительно! - тихо сказала Жюли, снова откидываясь назад. -Двадцатисемилетний молодой человек с веревкой на шее утешается Италией. Что ему Италия, и что он Италии. Способен кто-нибудь на это теперь?
Ее лицо и поза утратили свою безжизненность. Возвращая старику его сокровище, герцогиня радостно взглянула на Жюли. Со времени ее болезни она не проявляла еще ни разу такой горячности и энергии.
И действительно, в то время, как они плыли мимо ярко освещенного солнцем Белладжио в широкую золотую и лазурную даль озера, бросающая вызов миру страсть, дышащая в этих словах умерших и умерщвленных итальянцев, оказывала возбуждающее и возрождающее влияние на все еще слабое существо Жюли. Она была сродни этим высоким снежным вершинам далеких Альп, обрамлявшим озеро, сродни чистому ветру, дувшему с ним, сродни тому свету, тени и высшему миру, среди которых их маленькая лодочка стремительно подвигалась к берегу.
Что значит, - кричал разум, но как будто сквозь рыдания, - что значит личная борьба и страдания?
Их можно пережить. Сердце можно заставить замолчать, нервы можно укрепить, силы можно восстановить. Воля и идеи остаются; вечное зрелище мира и вечная жажда человека видеть, познать, чувствовать, осуществить себя если не в той, так в другой страсти, если не в любви, так в патриотизме, искусстве, в мысли…
Несколько минут спустя герцогиня и Жюли пристали к берегу у виллы, в которой они были временными обитательницами. Герцогиня поднялась, по двойной лестнице, на которой банксия спускалась золотистой завесой над мраморной балюстрадой. Лицо ее было задумчиво. Ей надо было писать ее ежедневное письмо отсутствующему и упрекающему ее герцогу.
Жюли рассталась с ней, нежно поцеловав ее, и постояла немного, глядя вслед ее маленькой фигурке, пока та не исчезла из виду.
Ее друг сделался ей очень дорог. Новое чувство смирения и благодарности наполнило ее душу. Эвелина не должна больше приносить себя в жертву. Когда она настаивала на том, чтобы увести свою пациентку за границу, у Жюли не было ни духу, ни воли противиться. Но теперь герцог должен вскоре получить обратно то, что ему принадлежит.
Сама она пошла прочь от берега, на ту коротенькую прогулку, которой она ежедневно испытывала свои возвращающиеся силы. Она поднялась по извилистой дороге к Крианте, восхитительному селению, расположенному над Каденаббией, затем, повернув налево, она пошла вверх по тропинке, ведущей в лес, возвышающийся над знаменитыми садами виллы Карлотта.
Что это за тропинка! По левую сторону и, как казалось, прямо у ног ее расстилались земля и небо, широкое озеро, пурпурные горы, роскошное, пылающее закатом небо. Спокойная поверхность воды сверкала золотом и пурпуром, отражая в себе величественную красоту облаков; лодочки, похожие на мошек, сновали от берега к берегу, а на половине пути между Белладжио и Каденаббией пароход, казавшийся беленькой точкой, проводил серебристую борозду. По правую руку ее был зеленый скат холма, каждая былинка, каждый цветок, каждый пучок вереска казались преобразившимися, благодаря сильному свету, лившемуся на них с Запада. А на самой вершине холма несколько разбросанных оливковых и персиковых деревьев и диких вишен выступали на голубом фоне своими голыми наклоненными стволами, своими жемчужно-белыми, золотисто-розовыми в легкими серыми тонами во всей красе солнечного заката, придававшего им вид каких-то волшебных воздушных, фантастических предметов, напоминавших пляску ангелов на небесах картин Ботичелли.
Жюли села отдохнуть на дерновой скамье в уютной зеленой ложбинке, но природа в этом тихом уголке проявляла все новое великолепие, новые чары, пробуждая новые восторги. Ложбинку прорезывал большой утес, поросший еще безлистыми каштанами и упиравшийся в озеро. Бесчисленные линии стволов и веток теплого коричневого или стального серого цвета резко вырисовывались на серебристом фоне воздуха, а на самой вершине утеса росло развесистое, очень темное дерево, высоко поднимаясь над всеми остальными, точно гордый султан или знамя лесов. Сквозь стволы деревьев сверкал снег далеких вершин и блестел пурпур скалистых гор, а перед глазами сияли ветки персиковых и вишневых цветов, нарушая все еще зимнюю красу этого величественного леса. И повсюду в воздухе, спускаясь с неба, расстилаясь по холмам или переливаясь в озере, был разлит чистейший розовый и ярко-голубой цвет; и озеро, и облака, и горы - все сливалось друг с другом, как будто небо и земля сговорились только придать силу и яркость возрождению года, блеску молодой листвы и цветов, которые сверкали, как огненные точки из голубой дали.
По зеленому выступу, который шел вокруг ложбинки, дети тащили козу. Напротив был крестьянский домик из серого, камня. Около него вертелось водяное колесо, и ручей, текущий с гор, журча, бежал белой играющей струей. Все вокруг было так тихо и спокойно. Слышны были только голоса детей и шум ручья, да соловьи распевали еще внизу, в лесу. В остальном все было тихо. Со спокойной и скрытой радостью весна вступала в свои права. Чу - вечерний звон! Он несся над озером, переливался от селения к селению.
В глазах Жюли стояли слезы. Красота, подобная этой, действовала теперь на нее подавляющим образом. Все существо ее еще слишком болело, и этот призыв природы порой был выше ее сил.
Прошло всего несколько недель с тех пор, как Уаркуорт был вычеркнут из ее жизни, с тех пор, как Делафильд спас ее от позора, с тех пор, как умер лорд Лекингтон.
От Уаркуорта она получила одно безумное, бессвязное письмо, написанное ночью в маленькой комнатке грязного отеля около вокзала Со.
Он получил ее телеграмму, и для него, как и для нее, все было кончено.
Но письмо это ни в каком случае не было воплем обманутой страсти. В нем слышалась новая нотка нравственной муки, столь же новая и поразительная для нее, как и самый вопль страсти. На языке религии это были выражения человека, уличенного в грехе.
Сколько времени прошло с тех пор, как мне подали вашу телеграмму? Я ходил взад и вперед по платформе, от которой отходят поезда. По мере того, как время шло, мучительное беспокойство и нервное состояние мое все возрастали, я ломал себе голову над тем, что с вами могло случиться, когда ко мне подошел начальник станции с вопросом: Монсеньор ждет депешу? После нескольких глупых формальностей, я наконец получил ее. Мне казалось, что я уже догадался об ее содержании.
Итак, это Делафильд вас встретил! Делафильд заставил вас вернуться!
Я видел его вчера на улице у отеля. Мы обменялись несколькими словами. Мне всегда не нравилось его длинное бледное лицо, его надменная и величественная манера общения - по крайней мере, с такими простыми смертными, которые, как я, не принадлежат к высшему обществу. Вчера я более, чем обычно, стремился от него избавиться.
Итак, он догадался?
Это не могло быть случайностью. Он каким-нибудь образом да догадался, и вас вырвали у меня. Боже мой, если бы я только мог добраться до него, если бы мог бросить ему в лицо свое презрение!…
Я всю ночь ходил по этой комнате. Тоска по вас была, я полагаю, самым сильным страданием, которое я когда-либо знал, потому что я не из тех многочисленных людей, которым нравится страдать. Насколько возможно, я всегда избегал страдания. На этот раз оно овладело мною и терзало меня. Но это еще не все, было и нечто другое…
Какие мы странные, сложные создания! Знаете ли, Жюли, что когда наступил рассвет, я на коленях благодарил Бога за то, что мы были разлучены, что вы были на пути домой… в безопасности… недосягаемы для меня! Сошел ли я с ума, или это было что иное - я не могу объяснить. Я знаю только, что в одну минуту я ненавидел Делафильда, как своего смертельного врага, независимо от того, сознавал ли он, что делает, а в следующую минуту я уже благословлял его!
Я теперь понимаю, что хотят сказать люди, говоря об обращении. Мне кажется, в эти пережитые мною часы, мне стали ясными в себе такие черты, о которых я и сам никогда не подозревал. Я происхожу из евангелического рода, я вырос в религиозной семье. Я полагаю, что как бы то ни было, но человеку невозможно совершенно отречься от той крови и жизни, которую он унаследовал. Мой бедный старик-отец - я был дурным сыном и знаю, что ускорил его смерть - был пуританин, почти святой, с очень строгими взглядами. Мне казалось сегодня ночью, что я говорю с ним и ужасаюсь его осуждению. Я видел перед собой его старческое лицо, слышал как он высказывал передо мною те мысли, которые, я осмелился иметь, ту опасность, которой я готовился подвергнуть любимую мною женщину, женщину, которой я глубоко обязан и к которой должен питать вечную благодарность.
Жюли, странно, как это назначение действует на меня! Вчера я видел несколько человек в посольстве - добрых малых, старавшихся, очевидно, оказать мне всяческие услуги. Такие люди до сих пор очень мало обращали на меня внимания. Для меня ясно, что возложенное на меня поручение может сделать мою карьеру или разбить ее. Я могу потерпеть неудачу. Я могу умереть. Но если я выполню его успешно, то Англия будет мне кое-чем обязана и эти господа, стоящие на верхушке дерева…
Боже мой, как могу я писать об этом вам? Это потому что, вернувшись в отель, я почти полночи провел, раздумывая о разнице между тем, что эти господа - эти достопочтенные изящные господа - готовы думать обо мне, и моим собственным сознанием своего негодяйства. Как, получить все из рук женщины и затем обернуться и постараться стащить ее в грязь, предложить ей то, за что был бы пристрелен каждым мужчиной, сестре которого осмелился бы предложить нечто подобное! Вор и подлец!
Жюли, добрая, любимая Жюли, забудьте это все! Ради Бога, предадим это все забвению. Пока я жив ваше имя, воспоминание о вас будет жить в моем сердце. Мы, вероятно, много лет не встретимся. Вы выйдете замуж и еще будете счастливы. Теперь, я знаю, вы страдаете. Мне кажется, я вижу вас в поезде, на пароходе, ваше бледное личико, осветившее мою жизнь, ваши милые, тонкие ручки, которые я так свободно мог удержать в одной своей руке!
Вы страдаете, дорогая, ваше существо оторвано от его естественных устоев.
Вы отдали мне весь ваш светлый ум, всю вашу душу. Я достоин быть осужденным на самую жестокую адскую муку!
И вот опять я говорю себе: лишь бы только она была здесь! Если бы только она была здесь, если бы руки ее обвились вокруг моей шеи, без сомнения, я нашел бы в себе мужество - и простое чувство, чувство мужского достоинства - высвободить и ее, и меня из этих затруднений. Может быть, Эллин вернула бы мне свободу и простила бы меня.
Нет, нет, все кончено! Я отправлюсь и выполню свою задачу. Вы устроили мне это. Вам не придется краснеть за меня…
Прощайте, Жюли, любовь моя, прощайте навек…
Такова была часть этого странного послания, написанного с перерывами в течение долгой ночи и доказывавшего присутствие в душе Уаркуорта нравственного кодекса, унаследованного от целых поколений честных и богобоязненных предков, подавленного эгоистическим образом жизни и возродившегося теперь под облагораживающим влиянием отчасти глубокой страсти, отчасти сознания большой ответственности. Письмо было бессвязное, нелогичное. В нем сказывались поочередно то более низкие, то более благородные свойства характера, но оно было человечно, вытекало из глубины души и в конце концов произвело умиротворяющее и успокоительное действие на женщину, которой было адресовано. Он любил ее - хотя бы только в минуту разлуки, но он любил ее! Наконец явилось чувство, искренность, страдание, а ради этого все можно простить.
И действительно, то, что в ее глазах нуждалось в прошении, было давно прошено Жюли. Разве он был виноват в том, что, когда они впервые встретились, он был уже связан - в силу общественных причин и жизненных обстоятельств, вполне понятных ее разуму и признанных ею, - с Эллин Мофет? Разве он был виноват в том, что их взаимные отношения друг к другу перешли в дружбу, которая, в свою очередь, ехала любовью? Нет, это она своей скрытой настойчивой страстью, - питаемой, правда, в трагическом неведении! - изменила то, что вначале он имел право предлагать и чувствовать.
Так она защищала его. потому что тем самым оправдывала себя. Что же касается его парижского предложения, то он имел право обращаться с ней, как с женщиной, способной решить самостоятельно, до чего она может позволить любви довести себя.
Он имел право предположить, что ее предыдущая жизнь, ее воспитание и обстоятельства не таковы, как у обыкновенной, выросшей под опекой девушки, и что для нее любовь может принять более смелый и безумный характер, чем для других. Он обвинял себя слишком жестоко, слишком страстно, но благодаря этому самому обвинению в душе ее живет тем более нежное воспоминание о нем, потому что этим он доказал, что душа его терзалась из-за нее, что неотвязная дума о ней преследовала его со страстным раскаянием, и снова она чувствовала себя любимой и прощала от всей души.
Однако, он все-таки вычеркнут из ее жизни, и собственная страсть ее к нему, в силу бессознательного переворота, происшедшего за время болезни и в период выздоровления, теперь изменилась и притупилась.
Стыдилась ли она того безумного порыва, который привел ее в Париж? Трудно сказать. Она часто содрогалась от сознания избегнутой пропасти, у