11 СОРОК ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПИКОВОЙ ДАМЫ

Формат документа: doc
Размер документа: 0.05 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


Сорок четыре дня Пиковой дамы

Вскоре после торжественной репетиции балета Спящая красавица в Мариинском театре композитора пожелал поздравить Александр III.
- Очень мило! громко сказал царь, - Очень мило!
Глаза у него были сонные, тусклые.
Чайковский ждал.
В глазах царя шевельнулось недоумение. Он начал громко подниматься с кресла. Аудиенция кончилась.
Небрежная похвала задела Чайковского. Впрочем, это была частность. Чайковский знал себя: спасение от хандры в новой работе. Не в шумном успехе премьеры, не в показном дружелюбии меценатов, не в ласково-сочувственном присутствии друзей. Нет, только в работе!
Мысль о Пиковой даме подал ему граф Всеволожский, директор императорских театров. Либретто Пиковой написал брат Чайковского Модест.
Всеволожский искушал Петра Ильича:
-Германна мог бы петь Фигнер, любимый вами Фигнер. Я уверен: у вас будет хорошая игра. Ваша Пиковая дама побьет валетов, которые вредят вам сейчас.
Он имел в виду газетных рецензентов.
***
Незадолго до отъезда из Петербурга за границу случай привел Чайковского на Малую Морскую. Вечерело. Снег как саван лежал на мостовой. Фонари еще не горели, а дома вокруг погружались в сизую полумглу. Кое-где в окнах зажигали свет. Неясные тени вставали за этими окнами и снова исчезали во мраке. Казалось, там, за окном, угасает чья-то жизнь…
Когда-то вот так же, у пустого подъезда, ждал полночи пушкинский Герман, всматриваясь в слабо освещенные глубины окон. А после во так же метнулось там, за окном, пламя лампады в ту минуту, когда старуха покатилась в кресле навзничь…
Значит, это было здесь? Да, потому что этот дом – старинной архитектуры – ее дом, дом княгини Голицыной, послужившей прообразом пушкинской пиковой дамы.
Чайковский решил писать Пиковую даму к будущему сезону. Слишком быстро? Он любил писать к сроку, поднять себя, не давать себе отдыха, если его торопили и музыку его ждали.
Визиты, приемы, музыкальные собрания, поток приглашений дирижировать концертами докучали Чайковскому все больше и больше. И он решил скрыться, бежать куда-нибудь, где никто не будет мешать. В Рим или Флоренцию.
***
Чайковский во Флоренции… Но в воображении своем он по прежнему остается в Петербурге. Пушкинский Герман не отпускает его ни на шаг. Внутренним слухом Чайковский уже различал голоса Лизы, старухи, Германа. Его Германа (в отличие от пушкинского он писал это имя с одним н).
…Во Флоренции было сыро и тепло. По вечерам город походил на фантастические декорации, освещенные луной. Арки мостов вздымались над рекой. На зубчатых башнях дальних палаццо недвижно висели летние облака. Плиты набережных, стены домов из фьезоланского камня излучали неверный, серый свет. Надвигалась ночь, чужая, флорентийская ночь…
***
Там, в России, осталась настоящая зима. Там были снег, пушистый, искрящийся, там были морозы и оттепели, там сани летели по набережной вдоль Невы.
А здесь, во Флоренции, даже зима была произведением искусного декоратора: небо он сделал ярко-синим, не пожалев лучшего куска театрального бархата, зимнюю листву деревьев – матово-лазурной, а толпу на узких улочках – пестрой, красочной и крикливой.
Чего он хочет во Флоренции? Безрассудно искать вдохновения в синеве чужого неба или в песнях на чужом языке. Разве за этим стремился сюда? Он искал лишь убежища – и нашел его на пустынных улицах Лунтарно.
Душа слишком поглощена Россией, переполнена Петербургом, чтобы отдать хотя бы частицу палаццо. Со своей записной книжкой делится Петр Ильич своими мыслями и чувствами: Каким предстанет в опере Герман? Лицом живым и симпатичным или холодным игроком, безжалостным маленьким Наполеоном?
Я имени е не знаю… Сколько нежности, сколько затаенной страсти в сердце Германа, сколько нерастраченной любви, способной осчастливить его избранницу. Разве назовешь эту жемчужину среди оперных арий арией игрока?
И тот же Герман бросит вызов – и миру, и любви, и счастью – в другой арии: Что наша жизнь? Игра…
…Мотив трех карт преследовал Чайковского. Мотив этот звучал как наваждение. Он вызвал к жизни другие темы оперы, вихреобразные и бешено несущиеся, как лютые петербургские метели.
Петербург! Какие противоположные чувства способен он вызвать! Классы консерватории, зал Мариинского театра, кофейня, где Чайковский студентом бывал с друзьями. Славное было время… Но свист плетей во время реакций в училище правоведения, барабанная дробь, будившая на заре, тупое всесилие солдатчины – это тоже Петербург.
…Снаружи донесся бой часов. Флорентийские куранты отбивали полночь. Нотные линейки были испещрены беглыми, но отчетливыми значками.
…Герман сейчас уже там, в спальне графини. Старинные часы в ее дали тоже только что пробили полночь, и уже ничто не отвратит смерть старухи, ничто не отведет роковой гибели Лизы и Германа…
Пусть еще – медленно и глухо, как бой часов, – прозвучит песенка графини. Еще минута, еще – и радостный крик ужаса Германа.
***
Повеяло северной весной, мокрым дымящимся снегом, обнаженной чернотой проталин, лажным, вербным цветом. Захотелось лечь на землю, закрыть глаза, потом открыть – и увидеть маленькую речку, черный лес, уже стряхнувший снег, деревеньку с печальной церквушкой. Услышать протяжную песню милой, родной стороны…
…Он заканчивал пастораль Искренность пастушки. Это была минута светлого душевного успокоения. Как будто солнечный зайчик скользнул из царства детских грез. Как будто вновь старинная оркестрина в родительском доме заиграла колыбельную Моцарта.
***
…Дни уходили. Внешне они похожи были один на другой, разве что больше стало теплых и меньше холодных, больше ясных и меньше дождливых. Но дни эти уже были отмечены смертью старухи, явлением призрака пиковой дамы, последним отчаянием и гибелью Лизы. И наступил наконец день, в который и Герману назначено было умереть.
***
На улице бухали барабаны и гремели трубы. Чайковский стоял у окна. Там, внизу, нестройно шли военные оркестры. За ними спешила тайна, что-то крича, чему-то радуясь. Чему?
Там за окном был другой мир. Там праздновали рождение короля, собирались на улицах слушать музыкантов. А здесь, в этом мире, Герман спешил в игорный дом.
Кончил сегодня 7-ю картину. Ужасно плакал, когда Герман испустил дух. Результат усталости, а, может быть, того, что в самом деле это хорошо…
А назавтра такая запись появилась в дневнике Чайковского: Март, 3-е… Перед обедом все кончил… Благодарю Бога, что дал мне силы окончить оперу…
За окном стучал частый дождь. И Чайковский прибавил к написанному еще несколько слов: Была жара по-летнему. Дождь. Теперь взор его был открыт для новых впечатлений, и Чайковский бродил по городу, наслаждаясь чувством освобождения и удачно завершенного труда. За сорок четыре дня далеко от Петербурга, во Флоренции, была написана самая петербургская опера, которой суждена долгая жизнь. Чайковский был уверен в этом.
***
7 декабря 1890 года в Петербурге, в Мариинском театре, впервые была дана Пиковая дама. Премьера прошла превосходно.
Газеты откликнулись по-разному – полупохвалами, полубранью… Петр Ильич вскоре узнал, что опера больше не пойдет: я почувствовал себя жестоко, глубоко, мучительно оскорбленным. Мне страстно захотелось узнать причину столь странного распоряжения. Я жаждал разъяснения, почему в разгаре сезона мою оперу, которую, чтобы ни говорили мои хулители, я считаю лучшим из всего когда-либо мной написанного. Почему вдруг эту бедную оперы как негодный балласт отбросили в сторону? (Из письма Чайковского к Всеволожскому).
Чайковский был уверен: подлинная причина – высочайшее отрицательное, но чрезвычайно ясно выраженное неблаговоление. Царь недоволен! И он не ошибался. Сколько их, подобно бедному, влюбленному, гордому Герману, в Петербурге! Природа дала им все: талант, волю, мечтательность, энергию. Она не дала им достойного жизненного поприща. И вот они томятся в казармах где-то на Мойке… Так что винить их за отчаянную попытку сразиться с несправедливостью судьбы, поставив на карту все: сегодня – ты, а завтра – я! Такой уж век! Богатство – хищный бог!
Вряд ли такой лейтмотив мог понравиться Александру III. Царь недоволен! Что ж, все равно – оперу услышат потомки. Несмотря на пережитое, Чайковский производил впечатление бодрости, живости и энергии: впереди была Шестая симфония. Патетическая.
***
В записной книжке П.И. Чайковского есть эти строки: Я очень горжусь этой симонией и думаю, что это лучшее мое сочинение.
За месяц до смерти Чайковский отклонил предложение написать музыку к Реквиему А.В.Апухтина: меня смущает то обстоятельство, что последняя моя симфония, только что написанная и предназначенная к исполнению 16 октября… проникнута настроением очень близким к тому, которым преисполнен Реквием.
Увы! Чайковский не мог подозревать, какими пророческими окажутся эти слова. Как Моцарт свой Реквием, так Чайковский свою Шестую писал для себя.
Итак, 16октября 1983 года в Петербурге, в помещении нынешней Филармонии, Чайковский дирижировал Шестой, а через неделю, 25 октября, скоропостижно скончался от холеры в квартире Модеста Ильича в доме на Малой Морской. Напротив старого особняка, к котором жила когда-то княгиня Голицына, Пиковая дама.
***
Отчего мы любим эту трагическую музыку Патетической, от которой, по выражению академика Асафьева и теперь становится страшно?
Бывают времена радости, а бывают времена скорби. Радость вдохновляет, умножает силы, зовет к подвигам. Ода К радости способна сплотить миллионы и воодушевить их в движении вперед.
Скорбь очищает и возвышает. Когда умирают лучшие люди страны по радио и телевидению звучит знаменитое адажио из Шестой Чайковского. Ода К скорби способна тоже сплотить миллионы и воззвать к величию душ и помыслов.
Скорби не стыдятся. Когда-то не было слов благороднее, чем эти: гражданская скорбь. В этих словах заключены были сострадание, сочувствие к угнетенному народу, поруганной родине.
Этим великим чувством согрета и Шестая. Патетическая Чайковского.
X