Очищение (том 1) - Шевцов Александр

Формат документа: doc
Размер документа: 5.35 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Шевцов Александр – Очищение (том 1)


www.e-puzzle.ru
Академия Самопознания
Тропа Троя нова
Санкт-Петербург
2005

СОДЕРЖАНИЕ
Дорога Домой 3
Предисловие 9
Наука и научная революция 10
Война богов 14
Титаномахия 17
ИСХОДНОЕ
Глава 1. Философские сложности очищения 23
Глава 2. Несколько слов о прикладниках очищения 30
Глава 3. Медицина 35
Глава 4. О методе исследования божественных сущностей 42
Глава 5. Божественные помощницы — Гигиена и Санитария 45
Выводы. В сторону все лишнее! 51
ОСНОВНОЕ: что чистим?
МОРЕ ОРГАНИЗМА 55
Глава 1. Организация или творение? 57
Глава 2. Человек-машина 60
Глава 3. Врачи и физиологи о происхождении жизни 64
Глава 4. Евангелие от физиолога 67
Глава 5. Физиология и страх смерти 69
Глава 6. Долг интеллигенции перед Россией 71
Глава 7. Что же такое очищение организма? 74
Выводы: очищение от организма 76
МОРЕ ПСИХИКИ 77
Слой 1. Психика медицинская 79
Глава 1. Организм + психика = человек? 79
Глава 2. Медицинское очищение психики. Психиатрия 79
Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики 85
Глава 4. Кречмер. Психология без души 90
Выводы: Медицина о психике не знает 94
Слой 2. Психика психологическая 96
Глава 1. Что же такое психика? 96
Глава 2. Поиск иной психики 102
Содержание
Глава 3. Психика диалектико-материалистическая 105
Глава 4. Психика в современных словарях 108
Глава 5. Психика в словарях нового толка 116
Выводы: Психика психологическая есть работа нервной системы 122
МОРЕ ТЕЛА 125
Слой 1. Есть ли тело в телесноориентированной терапии?... 127
Глава 1. Метод Александера 127
Глава 2. Ктелу через организм. Райх 133
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн 141
Глава 4. Прикладная наука 150
Слой 2. Госпожа Механическая Физиология не сдается 153
Глава 1. Метафизика физиологии. Карманов 153
Глава 2. Человека за телом не видать 157
Глава 3. Я живу в этом волшебном месте по имени тело 160
Глава 4. Тело и сознание 162
Глава 5. Трудно рассмотреть тело за человеком 167
Выводы: Метафизика Физиологии может стать и философией 170
Слой 3. Философия тела 171
Глава 1 и последняя. Сумерки смыслов.
Философия тела Нанси и Подороги 171
Слой 4. Пробуждающаяся телесная наука 175
Глава 1. Психология телесности Тхостова 175
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело 178
Глава 3. Где это, внутри чего я? 186
Выводы и заключения: тело — страна неведомая 193
МОРЕ СОЗНАНИЯ 195
Слой 1. Бытовое понимание сознания 197
Глава 1. Современные словари русского языка 198
Глава 2. История сознания 205
Глава 3. Сознание на слуху 211
Слой 2. Сознание в психологии 215
Введение: психика и сознание 215
Содержание
Часть 1. Общедоступная американская психология 218
Глава 1. Прагматическая психология 218
Глава 2. История американского понимания сознания 225
Глава 3. Американский психоанализ. Ролло Мэй 233
Глава 4. Когнитивная психология. У. Найссер 239
Глава 5. Гуманистическая и трансперсональная психологии.
Маслоу, Роджерс 246
Глава 6. Трансперсональная психология. Гроф 252
Выводы: Сознание — это сознавать 257
Часть 2. Общедоступная советская психология 257
Глава 1. Определения 258
Глава 2. Марксистское сознание 261
Глава 3. Ленинское сознание 271
Глава 4. Король Лир психологии 279
Глава 5. Новая русская общедоступная психология 286
Слои философии 295
Слой 1. Общая философия 295
Глава 1. Философия. Что это? 295
Глава 2. Мудрость или философия? 298
Глава 3. Профессиональная философия 302
Слой 2. Советская философия о сознании 306
Глава 1. Диалектический материализм 306
Глава 2. Сознание и образы в Диамате 313
Глава 3. Новорусский Диамат 317
Глава 4. Новая русская философия 325
Глава 5. Новые философские словари в России 334
Слой 3. Общедоступная современная западная философия .. 339
Часть 1. Аналитическая философия 347
Глава 1. Вернуть царице престол , 347
Глава 2. Сознание в переводах аналитической философии 352
Глава 3. Сознание аналитической философии 357
Часть 2. Общедоступная континентальная философия 366
Глава 1. Феноменология Гуссерля 366
Глава 2. Как явления сознания превращаются в феномены 371
Глава 3. Сознание и его очищение в феноменологии 379
Содержание
Глава 4. Феноменологическое движение и вырастающие из него
философии 384
Глава 5. Экзистенциализм 389
Глава 6. Серен Кьеркегор и прозрения поэта 392
Глава 7. Психопатология Ясперса 395
Глава 8. Герменевтика. Гадамер 402
Глава 9. Философия языка и языковое сознание 410
Часть 3. Междисциплинарные исследования 417
Выводы неутешительны 422
Слой 4. Ранняя Метафизика сознания 424
Глава 1. Декарт 427
Глава 2. Основной вопрос Декарта 434
Глава 3. Сознание Декарта 440
Глава 4. Мыслящая субстанция 443
Глава 5. Джон Локк 448
Глава 6. Лейбниц 452
Глава 7. Кант. Чистое сознание 458
Глава 8. Фихте. Чистое самосознание 465
Глава 9. Гегель. Сознание как отношение и созерцание 472
Глава 10. Гумбольдт. Языковое сознание 478
Выводы: Ранняя метафизика сознания — это философия разума 482
Слой 5. Война с метафизикой — Война Богов 484
Глава 1. Положительная философия Конта 488
Глава 2. Истоки материализма. Антицерковный материализм XVIII в.
Ламеттри 490
Глава 3. Воинствующий материализм. Энгельс 496
Глава 4. Воинствующий Идеализм 503
Глава 5. Вульгарный материализм середины XIX века.
Бюхнерово очищение сознания 507
Глава 6. Естественнонаучное понимание сознания по Бюхнеру 513
Выводы: Позитивизм и Материализм не добили Метафизику 519
Слой 6. Основания психологической Метафизики.
Ассоцианизм — скелет в шкафу 520
Глава 1. Ассоциативная психология 521
Глава 2. Научная ассоциативная психология. Джеймс Милль 523
Глава 3. Позитивистская ассоциативная психология.
Джон Стюарт Милль 529
Глава 4. Естественнонаучная ассоциативная психология. Бэн 533
Глава 5. Эволюционная ассоциативная психология. Спенсер 538
Слой 7. Психологическая метафизика 548
Глава 1. Рождение научной Психологии. Вундт 548
Глава 2 Вундтовская психология сознания 555
Глава 3. Случайная психология сознания 561
Глава 4. Сознание Кюльпе 563
Глава 5. Интенциональность сознания. Брентано 575
Глава 6. Описательная психология Дильтея 582
Глава 7. Философия жизни Бергсона 590
Глава 8. Поток сознания Джеймса 595
Глава 9. Джеймс: существует ли сознание? 603
Глава 10. Завершение философии сознания. Титченер 607
Выводы: Бедная, бедная Офелия 610
Слой 8. Новая русская философия сознания 611
Глава 1. Введение в философию. Карпов 611
Глава 2. Сознание — свет 617
Глава 3. Задачи философии. Кавелин 623
Глава 4. Теоретическая философия. Соловьев 629
Глава 5. О природе человеческого сознания. Князь Трубецкой 638
Глава 6. Соборность сознания 645
Глава 7. Явление и сущность в жизни сознания. Лопатин 653
Глава 8. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция.
Лосский 661
Глава 9. Предмет знания. Франк 664
Глава 10. Сознание и его собственник. Шпет 671
Глава 11. Сознание как целое. Аскольдов 675
Выводы: О русской школе философствования 681
Слой 9. Новая русская философия сознания 688
Часть 1. Советское наследие 688
Глава 1. Советская психофилософия сознания. Выготский,
Лурия, Леонтьев 689
Глава 2. Иное сознание советской поры. Лефевр, Налимов 699
Глава 3. Новая старая проблема сознания 706
Глава 4. Новая русская наука о сознании. Мамардашвили, Зинченко 709
Глава 5. Мамардашвили. Анализ сознания в работах Маркса 716
Глава 6. Сознание: опыт междисциплинарного подхода.
Велихов, Зинченко, Лекторский 726
Часть 2. Новая Россия 731
Глава 1. Рубеж тысячелетий 731
Глава 2. Эволюция и сознание. Ирина Бескова 736
Заключение. Свидетели Большого взрыва 742
Содержание
Прибрежные воды. Иные и измененные состояния
сознания 744
Глава 1. Измененные состояния сознания (ИСС) 745
Глава 2. Научное понятие измененного состояния сознания (ИСС) 750
Глава 3. Наши американские учителя. Истоки 753
Глава 4. Развитие научного понятия об Измененных состояниях
сознания 755
Глава 5. Последние десять лет 759
Глава 6. Духовная физика 763
Глава 7. Квантово-полевая теория сознания 772
Глава 8. Последняя капля науки 776
Глава 9. На берегу. Воздушная пена мистического сознания 780
Выводы: Воздушные замки милее фундаментальности 788
На берегу этнографии 789
Мазыки 789
Глава 1. Сознание можно и ощутить и даже пощупать. Степаныч 790
Глава 2. Сознание — это среда. Накат 795
Глава 3. Наука думать. Дядька 898
Глава 4. Кресение и Космы. Степаныч 801
Заключение 804
ИТОГИ
Печальный вывод: эта книга была не нужна! 807
Мозг и сознание. Искорка надежды 811
Дела Богов 814
Моей Богине 816
УКАЗАТЕЛИ:
Именной указатель 820
Предметный указатель 826
Список литературы ШКОЛА САМОПОЗНАНИЯ

ДОРОГА ДОМОЙ
Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, Многих людей города посетил и обычаи видел, Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь Жизни своей и возврате в отчизну сопутников: сами Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,— Съевши быков Гелиоса, над нами ходившего бога, — День возврата у них он похитил...
Это Гомер. Это великий слепой провидец Гомер. Он описал свою судьбу, он вывел себя на божественную сцену под именем Кассандры, но даже это не помогло людям: они не слушали Кассандру, сколько бы она ни предупреждала их, они не слышали и Гомера. Уже в античное время его творения объявлялись сказками...
Гомеры и Кассандры не правы. Не правы просто потому, что не нужны людям. Даже если их устами вещает Истина, какое это имеет отношение к человеку, который не настроен ни слушать, ни искать истину?! Какое мне дело до истины, когда мне до нее нет дела? Другое дело, когда я сам захотел ее постичь! Вот тогда я переверну весь мир, но своего добьюсь! Вот, к примеру, Наука. Как только она поставила себе цель овладеть истиной, так тут же и перевернула его, этот наш бедный мир!..
Но почему мир перевернут, а Истины все нет? Может быть, Наука ищет не Истину, а то, что понимает под Истиной? Может быть, ученые знают, что искать, изначально и изначально ошибаются, поскольку Истина скрыта под какой-то личиной? А под личиной с именем Истина скрывается нечто иное? Охотится ли Наука за Истиной? Или же у ученых хватает и других целей? Способны ли люди вообще искать Истину?
Когда Кассандра предупреждает троянцев о грядущих бедах, она вещает истину. Но люди отмахиваются от нее. Гомер говорит: это рок, судьба бедной предсказательницы — не быть услышанной. О ком он говорит? О Кассандре? Или о предсказателе вообще? Есть ли примеры того, что люди услышали кого-то из прорицателей? Наверное, есть, но я их не знаю. Зато я знаю, что с нашим миром что-то не так. Мы точно заплутались, и жизнь наша становится все страшнее... Не предрекал ли этого кто-нибудь из провидцев? Не предрекал ли этого Гомер?
Я не любитель суеверий, и меня мало привлекают раскладывание карт и астрологические прогнозы. Я, скорее, человек научного склада ума, психолог, но готовый поглядеть на вещи философски. Нет ли в самой природе человека чего-то такого, что обрекает его на определенные виды ошибок? И нельзя ли, глубоко заглянув в нашу природу, разглядеть не только этот прирожденный вывих, но и то, как он, накапливаясь, влияет на судьбу всей Земли и Человечества? Что для этого надо? Надо заглянуть в человеческую душу, поставленную в такие условия, когда осыпается шелуха и видно настоящее. Надо подсмотреть за настоящим человеком на изломе его жизни.
Кто такой этот многострадальный Одиссей, имя которого римляне произносили как Улисс? Великий хитрец. Но хитрость — это основная черта Разума. Разум — плут, говорили мне старые русские мазыки ', о которых я уже рассказывал и еще расскажу. Это значит, что в Одиссее Гомер вывел Человека как такового — как Человека Разумного. Но если говорить о природе ошибки, губящей наш мир, то лучше будет сказать, что Улисс — это не Человек Разумный, а Человеческий Разум. И человеческий здесь и есть ошибка в чистом виде, потому что Разум един по своей сути во всей Вселенной, но отличается в зависимости от условий существования, поскольку он есть орудие выживания в мире.
Разум обеспечивает выживание в мире, но если он начинает губить свой мир, значит, он не справляется со своей задачей, значит, в нем есть что-то, что губит жизнь, а не сохраняет ее. Это что-то добавлено к основе или сущности Разума. И в нашем случае оно добавлено именно как то, что наложилось на Разум как Человечность. Человек — это то, что очень гордится собой, а не ищет Истину и не учится на своих ошибках... Гордое имя Человек — это и есть личина, скрывающая какую-то ложь. Ее обязательно надо приподнять.
Как приподнять маску, как заставить человека показать свое естество? Гомер бросает Одиссея в многолетнюю битву за возвращение к себе. Одиссея не зря завершает Илиаду. Она — ее венец. Люди склонны считать Илиаду основным произведением Гомера, а Одиссею очень часто рассматривают лишь как своеобразный довесок, дополнение к основному труду. Думаю, это неверное понимание Гомера. Илиада была написана ради Одиссеи. Она лишь подготовка к ней. Без нее не понять главное.
А главное в том, что, отдав жизнь на то, чтобы захватывать чужое, чтобы гоняться за чужими целями, человек должен однажды обернуться к самому себе. А обернувшись, он уже не в силах не возвращаться к себе. Песнь об Одиссее — это величайшее сказание о Начавшем самопознание и задавшем первый главный вопрос: откуда я? Где мой дом? Что я сделал, в чем провинился перед Богами, что они забросили меня в эти неведомые миры и отняли память?

...гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы, съевши быков Гелиоса...
Люди гибнут за жратву, платя за нее Разумом! Расплачиваясь способностью думать! Это основная мысль всей песни: жрать или думать! Я не будусейчас гадать, что символически могут означать эти быки Гелиоса. Ясно, что они как-то связаны с Солнечной энергией, и мысль может довести меня вплоть до Чернобыля. Но это фантазии, а вот выбор: разум или сытая беззаботная жизнь, — это в природе человека. И это святотатство! Почему Гомер использует это слово? Он ведь еще целиком в народном видении мира, ведь это еще восьмой век до нашей эры. Народ видел этот выбор как святотатственный, значит, нам предназначено служить Богам своим разумом, своей разумностью, тем, что мы всегда делаем предпочтение Разуму перед жратвой!..

1 Мазыки — о мазыках см. с. 789 — Ред.

Но если зачин песни говорит об этом преступлении, то главной песней всей Одиссеи становится десятая — песня о богине-чародейке Цирцее — дочери Гелиоса и Персы. Цирцея, или Кирка в другом произношении, считается страшнейшей из Богинь, с кем столкнулся Улисс, потому что она превращает людей в свиней! А что, если она лишь срывала с них человеческие личины?
Но если рассматривать путешествие Одиссея как философский рассказ о природе человека, то надо вспомнить, как он попадает на остров Эи, где жила Кирка. Это существенно. В своем бесконечном путешествии, преследуемый гневом Посейдона, поклявшегося не пустить Одиссея домой, он сначала оказывается на острове Эола. Это очень странное место:
Остров плавучий его неприступною медной стеною Весь обнесен; берега ж подымаются гладким утесом...
Вряд ли такое место возможно в нашем мире. Плавучий остров за металлической стеной... Попасть туда можно было лишь по особым заслугам, так сказать, по решению Богов. И Одиссей был одним из немногих, кому это довелось. Поэтому все, что там происходило, очень значимо и не может быть случайным, даже если сами простодушные спутники Одиссея и приняли это за обычное гостеприимство. Но Эол определенно дал какой-то важнейший урок Одиссею. И я хочу сделать это уроком для себя, хочу научиться видеть значимое вроде бы в самых обычных событиях или книгах.
Месяц Эол угощал нас радушно и с жадностью слушал
Повесть о Трое, о битвах аргивян, о их возвращенье;
Все любопытный заставил меня рассказать по порядку...
Эол заставил Одиссея заново пережить, пересмотреть и расставить по какому-то неведомому мне порядку все, что было под Троей. Одиссей может как угодно оценивать самого Эола, например, как любопытного или изнывающего от скуки. Но мне нет дела до Эола, точнее, считая его Великим учителем, я не вправе оценивать его личные побуждения, кроме одного: он определенно учит меня чему-то. И для этого он заставляет меня просмотреть всю мою жизнь и найти в ней какой-то порядок. Какой? Пока я не знаю. Но я знаю, что это должен быть тот порядок, который позволит понять следующее испытание.

Дорога домой
Но напоследок, когда обратился я, в путь изготовясь,
С просьбой к нему отпустить нас, на то согласясь благосклонно,
Дал он мне сшитый из кожи быка девятигодового
Мех с заключенными в нем буреносными ветрами; был он
Их господином, по воле Крониона Дия, и всех их
Мог возбуждать иль обуздывать, как приходило желанье.
Бог Эол заключил в мешок всё неблагоприятное, что могло помешать человеку в путешествии к себе, оставив лишь Зефир, который мог бы привести Одиссея домой... Но на десятые сутки этого приятного путешествия Одиссей заснул, а его спутники, словно демоны снов, позавидовали ему и развязали мешок Эола... Жадность и похоть! Когда бешеные ветры приносят их снова к дому Эола, тот в удивлении и гневе восклицает:
Ты ль, Одиссей? Не зловредный ли демон к тебе прикоснулся?
Что может ответить на это Улисс? Ответ его тоже значим: Сон роковой и безумие спутников мне приключили бедствие злое...
Не спи, человече, и будь очень внимателен к тем, кого выбираешь в спутники себе. Научись избавляться от них сам, если не хочешь, чтобы они погибли по твоей вине. Одиссею не суждено было привести ни одного из своих спутников к себе домой, мы это знаем. И это означает лишь то, что в путешествии самопознания ты одинок, как одиноки только Боги. В это место, которое есть ты, нельзя привести другого, как нельзя и подарить самопознание. Не спи и не тащи с собой неготовых к самопознанию людей, которые еще не сделали своего выбора...
Но как бы там ни было, теперь начинается настоящее путешествие Одиссея. Покинутый Богами, он мечется по бурному океану жизни, утратив не только путь, но и направление. Жизнь же несет ему одни поражения. Вот в таком состоянии волны загоняют его на остров Цирцеи. Что там?
А там уготовано людям то самое испытание, о котором говорилось в зачине.
Вышла немедля она и, блестящую дверь растворивши,
В дом пригласила вступить их; забыв осторожность, вступили
Все; Еврилох лишь один назади, усомнившись, остался.
Чином гостей посадивши на кресла и стулья, Цирцея
Смесь из сыра и меду с ячменной мукой и с прамнейским
Светлым вином подала им, подсыпав волшебного зелья
В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала; когда же
Ею был подан, а ими отведан напиток, ударом
Быстрым жезла загнала чародейка в свиную закуту
Всех; очутился там каждый с щетинистой кожей, с свиною
Мордой и хрюком свиным, не утратив однако рассудка.

Плачущих всех заперла их в закуте волшебница, бросив Им желудей, и свидины, и буковых диких орехов В пищу, к которой так лакомы свиньи, любящие рылом Землю копать...
Вот и все. Похоже, спутники Одиссея получили то, что хотели: сытую и беззаботную жизнь. Надо отдать должное Цирцее — она заботливая хозяйка. Нигде не говорится, зачем она это делает, зачем ей эти зверушки, но она заботлива и дает то, что мы хотим. Кто она? Если Гомер провидец, а я ищу истину, то его рассказ — это указание на что-то действительно существующее в мире и во мне. И то, что я этого не вижу, ничего не значит, потому что именно про Кирку Гомер скажет в конце десятой песни:
Тою порою на брег привела чернорунную овцу С черным бараном Цирцея и, там их оставя, меж: нами Тихо прошла, невидимая... Смертным увидеть не можно Бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим.
Кто она, если приглядеться к тому, что окружает меня? Кто она, дающая то, о чем мы мечтаем и вожделеем? Принесшая сытость и бездумную жизнь? Заботливая и невидимая?
Наука. Я вижу так. Не наука как поиск истины. И даже не Наука как огромное всемирное сообщество, обладающее своей материальной базой, экономикой и культурой — это всего лишь ее земное тело. Она душа Науки, она ее Богиня, заботливая и бессердечная волшебница, превращающая всех, кто зарится на ее блага, в свиней... Вряд ли для Гомера это слово было то же презрительное значение, что мы сейчас в него вкладываем. Скорее, для него это был символ стремления к обильной жратвою и бездумной жизни животного.
Но разве можно такое сказать про служителя Кирки, про жреца Науки, носящего гордое имя Ученый и кичащегося своим рассудком?! А вот пусть каждый решает сам, я же вспоминаю искушение стать членом научного сообщества и вижу, какие блага я мог обрести и какую большую жертву требовалось принести за это! Смешно, поразительно, невозможно, но, входя туда, в место, именуемое Храмом Разума, я должен был бы отказаться от своего свободного разума! Бесконечное множество условностей, правил и обязательств, которые надо учитывать в каждом вздохе и в каждом выдохе, чтобы быть одним из своих, сковывают ум ученого, и он не волен...
Тогда я этого не понимал, но испугался и попятился подобно Еврилоху. А теперь хочу войти в блистающие двери как Одиссей — с мечом и жаждой самопознания!
Это было мое искушение и мой выбор. Возможно, у других все было иначе, не берусь ни судить, ни определять. Это мое личное путешествие, и это мой личный счет к Богине, которую я разглядел за величием блестящих дверей ее Храма. Возможно, очень возможно, что я ошибся. Но моя ошибка — это мой путь, и мне его идти. Куда?

Кирка подсказала — для этого потребовалось всего лишь не поддаться ее очарованию и устоять против всех искусов, оставшись верным себе:
О Лаэртид, многохитростный муж:, Одиссей благородный, В доме своем я тебя поневоле держать не желаю. Прежде, однако, ты должен, с пути уклоняся, проникнуть В область Аида, где властвует страшная с ним Персефона. Душу пророка, слепца, обладавшего разумом зорким, Душу Тиресия фивского должно тебе вопросить там.
Вот так. Пути к себе не знает ни Одиссей, ни Наука. Но она знает, где хранятся ответы на вопросы заплутавшихся людей. В царстве мертвых, там, где нет ничего живого, можно найти Душу, и она знает...
Наука, полностью бездушная, объективная Наука последних столетий, закрывшаяся от жизни машинами и технологиями, подобная бурному океану, кидающемуся на меня своими волнами, вихрями и демонами, напоминает мне Дантово чистилище. Это еще не Ад, но это уже и не мир живых. Это промежуточное пространство, в которое засосало нашу Землю и наши души. Но если пройти ее насквозь, если не побояться Аида, можно найти Душу. Души больше не живут в нашем мире, их место в Аиде...
В этом океане Науки можно заплутаться, там будет гонять кругами и прибивать все к тем же берегам. Можно завязнуть и застрять навсегда, можно купиться или продаться, но можно пройти насквозь и обрести Путь...
Я иду! Я иду...

ПРЕДИСЛОВИЕ
В своей предыдущей книге — Введение в самопознание — я довольно уверенно вывел дорожку, которой намерен идти в своем самопознании и в построении школы самопознания для желающих идти со мной.
Она начиналась с очищения, а под очищением подразумевалось убирание помех познанию себя. Помех, конечно же, не внешних, а моих собственных, то есть живущих во мне. Но где могут быть во мне те помехи, о которой идет речь? Явно ведь, что речь идет не о запоре или проглоченной вилке, хотя и они, как кажется, будут сильно мешать в этом деле. Почему как кажется? Да потому что, случившись, они могут стать помехой, а могут и заставить меня обратить внимание на себя самого, и тем самым приведут к самопознанию!..
Так что же мне мешает? Похоже, речь идет не о телесных помехах. С телесными мы или ничего не можем поделать или просто должны лечиться. Иначе говоря, они не стоят того, чтобы говорить о них в науке самопознания. Помехи самопознанию коренятся где-то в другом месте.
Предполагаю, что все коренится в нашем сознании. Ведь даже телесные недостатки становятся помехой самопознанию лишь тогда, когда их так начинает видеть наше сознание. Но стоит тому же сознанию сменить свое отношение к увиденному, и оно из проклятия превращается в благословение, из помехи в помощь...
Это кажется очевидным и настолько понятным, что вначале не вызывает вопросов. Однако именно здесь и начинаются сложности. Бытовым умом мы все прекрасно понимаем, что такое сознание. И мы всегда понимаем, о чем идет речь, когда в разговоре всплывает это слово. Но знаем ли мы, что это такое? Знаем ли мы, что такое сознание, хотя бы на том уровне, который позволит не сомневаться, что, говоря о сознании, мы действительно говорим о сознании?!
И еще один вопрос: а как соотносится с сознанием Душа? Кстати, что в действительности придется очищать при самопознании — сознание или душу? Или же тело? В той его части, что именуется, к примеру, нервной системой или мозгом?
Все эти вопросы я задаю не риторически, это не литературный прием. Я действительно хочу понять, с чем имею дело. И в первую очередь мне необходимо определить среду, которая является носителем моих помех. Ибо очищать придется ее, а как очищать то, чего нет или что ты не видишь?
Итак, в этой книге я хочу понять, что же мне придется чистить, а еще точнее, очищение чего дает самопознание.

Начать придется с того, что плещется прямо под дном моего корабля, стучась в его борта с каждого книжного прилавка, — с самых простых и доступных до навязчивости книг по прикладной медицине. Где же еще искать очищения современному человеку, как не у научной Медицины!
Но это снаружи, а внутри, в себе придется поднять весь соответствующий этой прикладной медицине слой моего бытового сознания, хранящий все самые поверхностные знания об очищении себя.
А за ним и те все более глубокие слои, что мы привыкли считать наукой или, это будет точнее, своими научными знаниями об устройстве мира.
Знания об устройстве мира принято называть картиной или Образом мира. Это чистой воды явление сознания. Образ мира хранит все мои представления о мире, включая образ земного шара с его морями и материками. Не знаю, облегчит ли этот образ мое очищение, но он дает возможность продлить путешествие Одиссея в глубь сознания. В моем сознании живут и те моря, что описывает Гомер, и те, что описывает География, и те, что опишу я, как части моего Образа мира. Например, море Науки.
Наука во мне — это, пожалуй, даже не одно море, а несколько, слагающихся из множества слоев. Наука пронизывает наше сознание насквозь потому, что является теперь нашей бытовой культурой, впитываемой с самого рождения. Человеку, приступающему к очищению и самопознанию, невозможно пройти к себе в обход того, что положила в меня Наука. Поэтому Наука — основное содержание этого тома.
Но сначала одно предуведомление. В книге я временами пишу Наука с Большой буквы, а временами — наука, с маленькой. Иногда я пишу имена Наук с Большой буквы — Медицина, Физика, Физиология — а иногда их же с маленькой. Это надо объяснить.
С Большой буквы я пишу имена, а с маленькой — названия. Слово наука может быть именем сообщества, тогда она своего рода божество, огромное живое существо, воплотившееся в тело своего сообщества. Тогда она Наука. А иногда речь идет о науке как орудии познания, способе постижения истины. Тогда это лишь название, и я пишу его с маленькой буквы. То же самое относится и ко всем частным наукам и Наукам.
Это так важно, что я вынужден сделать небольшое отступление, которое облегчит понимание всей книги.

Наука и научная революция
Как вы уже поняли, в этой книге еще нет рассказа собственно об очищении. Она до очищения и вся целиком посвящена поиску того, что мы можем очищать, что доступно в нас очищению, что является предметом очищения в человеке.
Как только ты ставишь перед собой этот вопрос, так тут же понимаешь, что все прикладное очищение предельно уязвимо и, самое главное, вызывает сомнения и даже недоверие. Оно либо чистит что-то, не дав себе труда вообще задуматься над тем, что делает, либо откровенно заимствует все объяснения из Науки, тем самым делая себя ненужным. Если рядом есть первоисточник, зачем же пить знания из вторых рук?
Зависимость всего, что в современном мире говорит об очищении, от Науки оказывается настолько яркой и сильной, что исследование очищения очень быстро оказывается исследованием научных представлений, позволяющих вести очищение. Оно скрыто присутствует даже там, где по всем признакам должна бы быть вотчина прикладного очищения. Поэтому в большей части моя книга просто посвящена Науке и ее взглядам, и это надо обговорить заранее, потому что освобождение от бездумной зависимости от научности всего, что мы делаем, и, главное, того, как мы видим мир, вероятно, является главным очистительным упражнением этой части моего исследования.
Заявление об очищении от Науки и научных представлений для многих может показаться неожиданным и даже кощунственным, и поэтому я считаю необходимым заранее дать некоторые пояснения. Тем более, что исследование научного присутствия в нашем сознании я веду уже не в первой книге и поэтому явно упускаю в этой некоторые исходные объяснения.
Говоря научно, мое исследование психологическое, а не антисциентистское, то есть не антинаучное. Это отнюдь не призыв изгнать Науку из нашей жизни. Это, скорее, призыв стать хозяином и ей, и себе. Многие вещи, появившиеся в жизни современного человека, могут быть как его благословением, так и проклятием. К примеру, химические лекарственные средства. Они могут быть последним спасением, но когда видишь бабушек с фанатичным блеском в глазах, несущих все свои сбережения в аптеки, невольно задаешься вопросом: не стали ли эти аптеки их храмами, а Медицина — богом?
Лечиться — это одно, не мочь не лечиться, хотеть лечиться — другое. Болезнь — это плохо, желание потреблять таблетки — хуже, поскольку бессмысленно и зависит только от тебя. Для него даже болезнь не нужна.
С таблетками все очевидно, с Наукой далеко не так. Наука вошла в наше сознание исподволь, и люди не замечают, что зависят от нее не только технологически, но и психологически. Из-за этого она уже давно не орудие познания мира в наших руках, а наша Богиня, которой мы служим тем, что становимся биологическими придатками, обеспечивающими работу ее машин и технологий. Мы служим ей бездумно и безумно.
Но я бы не хотел сейчас кратко пересказывать все то, что подробно и с гораздо большей доказательностью показано в самом исследовании. Поэтому я скажу лишь о том, что осталось за рамками этой книги, но необходимо для понимания.
Наука в том смысле, в котором мы знаем ее сейчас, явление относительно новое. В сущности, она является мировоззрением буржуазии, пришедшей к власти в западном мире в XVII веке с победой промышленной революции. Сами теоретики Науки считают своими отцами Коперника, Галилея и Декарта. Но это надо понимать верно.
Как вы уже видели, когда мы сейчас говорим слово наука, мы можем понимать под ним две вещи: поиск истины и сообщество, занимающееся научной деятельностью. До XVII века наука была только поиском истины. Поиск истины не означает обладания ею. Поэтому история науки — это история ошибок, которые позволяли менять направления поиска. Коперник был занят только истиной и ни на миг не задумывался о создании научного сообщества. Он даже не публиковал своих открытий при жизни. Как вы знаете, сейчас публикация работ — обязательное условие приема в высшие этажи научного сообщества. И чем большее воздействие оказала на читателей публикация, тем выше место ее автора.
Мысли Коперника об устройстве мира были противоположны представлениям Церкви, которая точно была правящим тогда сообществом. По крайней мере, основной опорой Власти. Взгляды Коперника были определеннейшей сменой направления в поиске истины, по сравнению с церковным. Но они могли так и остаться лишь поиском истины, если бы определенное сообщество людей не захотело использовать их как символ своей веры.
Пример для подражания дал Галилей. Он мог бы прожить, как и Коперник, ради истины, но предпочел сменить цель своей жизни на борьбу с Церковью. И в итоге его жизнь превратилась в символ борьбы за свет истины против церковного мракобесия. Но борьба с тьмой не есть познание истины. Тем более борьба с Церковью. Это совсем другая цель. И она определенно связана с другими людьми — и теми, с кем ты борешься, и с теми, ради кого ты борешься. В поиске истины другие люди не учитываются. Это всегда лично твои взаимоотношения с действительностью.
Вот так родилась революционная идеология, то есть мировоззрение, призывающее к перевороту устоявшегося мира. Оно-то и есть основное мировоззрение Науки как сообщества, сплотившегося вокруг идей Галилея и Декарта, продолжившего его дело. Продолжившего тем, что показало полную несостоятельность врагов. А врагами для Галилея были не все церковники, а в первую очередь те, с кем он вел спор о том, кто умнее, — профессора теологии, придерживавшиеся взглядов Аристотеля. Насколько они его, конечно, понимали.
Декарт добивает Аристотелизм и предлагает совсем новый метод исследования действительности. Сутью его, как и метода Галилея, были отказ от авторитетов, требование исходить во всем из того, что есть разум, и математический язык описаний мира.
Это и есть самая сущность научной революции, начавшейся в XVII веке. То, что мы видим сейчас — это убедительная победа Науки в борьбе за мир и наши умы, но очевидной она стала только за счет подключения технологии и получения обилия. А началась научная революция именно тогда, когда определенное, хотя еще и небольшое, сообщество людей избрало следовать в жизни символу веры, предложенному Декартом.
Сейчас Наука и любой человек научного склада ума считают само собой разумеющимся правилом научного подхода исходное сомнение. В чем? Хотя бы в полноте своих знаний. И мало кто из ученых отдает себе отчет в том, что это требование не научное, а политическое. Но если вспомнить труды Декарта, то его сомнения только внешне кажутся сомнением в себе самом, ищущем прочных оснований для начала исследования и приходящем к тому, что все сомнительно, без сомнения только само сомнение, только то, что я сомневаюсь, а значит, мыслю.
Вдумайтесь в то, что происходит, когда бывший учащийся католической школы сомневается. В чем он сомневается? В том, как ему описали мир и человека. Кто? Церковь. Это сомнение еще считалось преступным, потому что посягало на все устои церковной власти. За него просто сжигали. Поэтому Декарт сбегает из Франции и десятилетиями прячется под вымышленными именами на окраинах Амстердама.
Он точно знал, что напроказил и должен быть за это наказан! И если бы ему было дело до истины, он мог бы тихо познавать мир, но ему было дело до славы, и поэтому он одновременно прятался и блистал в светских салонах, ненавидя и ревнуя всех тех, кто его затмевал. Вот суть картезианского и научного сомнения.
Суть требования исходить из разума — это все та же война с Церковью. Отказать в праве объяснять мир всем тем авторитетам, которые его объясняли. И объяснить все заново. Главное — внести в умы людей сомнение в авторитетах и одновременно убеждение, что разум — это высший авторитет.
В сущности, Разум, как его понимали в начале научной революции, был Богом или Разумом Бога. О том, что такое человеческий разум, тогда почти ничего не знали. Да и сейчас вершинным исследованием человеческого Разума остаются труды Платона и Сократическая философия. Наука-то не очень исследует разум, и это тоже не случайно. Почему?
Мне думается, потому, что ей нужна власть, а власть — не действительное познание истины. Объявив разум высшим мерилом человеческой деятельности, она не стремилась дать определение разуму, тем самым подразумевая, что речь идет о разуме ученых. И это породило произвол. Все, что сказано учеными от лица Науки, — истинно, потому что научно.
Почему Наука до сих пор не знает, что такое разум? По той простой причине, что ею этот вопрос никогда не ставился. Задача была революционной — перевернуть мир. Но ведь переворачивать можно двумя способами — стремясь оказаться вверху или стремясь верх сделать низом. Вспоминайте Галилея, и вы поймете: тогда в самом начале, когда и делалась постановка научной задачи, ненависть к верху была так сильна, что думали только о том, как его скинуть и утопить в дерьме. Столь любимое людьми науки восклицание Галилея: И все-таки она вертится! — если перевести с языка чувств на язык разума, означает: И все-таки я вас уел! Вы — дерьмо!
Именно поэтому все революционеры будущего, вплоть до русской революции 1991 года, всегда думали о том, как захватить власть, скинув старую, и никогда о том, как править и строить жизнь после захвата. Это — пустяк, о котором еще будет время подумать! Вот суть научного метода Декарта.
Ну и последнее требование Науки — математика — определенно связано с теми же революционными задачами. Враг говорит на языке, который поражает воображение слушателей волшебными картинами божественных миров. Такой язык — это действенное орудие захвата людских душ. Значит, надо создать свой таинственный язык, чтобы увести людей как можно дальше в те миры, где нет места ни прежнему волшебству, ни прежним Богам. Если приучить людей видеть мир, к примеру, математически, они уже не смогут видеть в нем не только Богов, но и себя и свои души. Какие души в мире математических абстракций! И тем не менее, именно это и дает власть над душами людей!
Сложный фокус, который я не хочу описывать в этой краткой статье. Я уже писал о том, как захватывают душу Мечтой, и еще пишу об этом и о математике в этой книге. Но исследование этой ловушки слишком объемно, чтобы завершать его здесь. Поэтому я пока ограничиваюсь лишь указаниями на нее да сбором наблюдений. Удастся ли мне найти ее решение, я пока не знаю.
Да и не только фокус с математикой, но и многие другие действия, совершенные Наукой для захвата этого мира, так сложны и огромны, что мое сознание не охватывает их одним взглядом. Поэтому я придумал прием, позволяющий вести хоть какое-то изучение деяний такого масштаба.

Война богов
Я предполагаю, что Боги вовсе не ушли из нашего мира — они по-прежнему ведут за него борьбу и захватывают его, отвоевывая друг у друга. Но нам трудно видеть их деяния, когда они не хотят быть видимы смертными. Нам остается лишь догадываться о них по теням, что отбрасываются на стены нашей пещеры, и собирать крупицы наблюдений.
Вот и я там, где не могу найти иного объяснения происходящему, делаю предположения, что это деяния Богов. Поэтому я пишу внутри этой книги об Очищении еще одну книгу — о Битве Богов, которую и называю здесь Научной революцией. Впрочем, научной она видится только нам, Боги же по-прежнему сражаются за Олимп.
Первое описание Войны Богов за этот мир было сделано на рубеже восьмого и седьмого веков до нашей эры древнегреческим поэтом Гесиодом в эпической поэме Теогония. Теогония — это происхождение Богов. Поэма включает в себя рассказ о происхождении Богов и Героев, то есть тех, кто получил право владеть этим миром, поскольку вел свой род от Богов. В сущности, это и рассказ об утверждении Власти на Земле и над Землей.
Внутри этого рассказа есть книга в книге — рассказ о том, как Боги захватили и утвердили свою власть над миром. Он называется Титаномахия, Борьба с титанами.
Вся человеческая история развивалась по образцу этого архетипа, то есть древнейшего способа поведения. Таким образом, независимо от того, была ли хоть какая-то вещественная действительность за преданиями о Богах, эти предания, безусловно, являются действительностью нашего сознания, потому что описывают важнейшие образцы нашего поведения.
Как для психолога для меня это очевидность. Очевидность и то, что мы ведем себя строго в соответствии с этими древнейшими образцами, и то, что мы так привыкли к ним, что даже не замечаем их присутствия. Присутствия кого?
Конечно, образцов поведения, которые Юнг назвал архетипами. Но стоит чуточку ослабить узел галстука, который затянула на горле нашей души Наука, стоит просто сказать себе, как это принято в прикладной психотерапии: отпустись, позволь себе просто наблюдать за своими мыслями и душевными движениями, — как начинаешь видеть Богов. Точнее, начинаешь ощущать их присутствие и умысел во всем, что окружает тебя. Будто безмерно огромные тела ворочаются в окружающей тебя водной бездне, и хоть они сами и остаются неразличимы в этом сумраке, но вызванные ими колебания воды возбуждают внимание.
Что за среда обеспечивает сейчас жизнь Богов? Конечно, человечество. Бескрайний океан биомассы, обладающей сознанием. Боги строят свои тела из нас, сбивая нас в сообщества. Это описывал еще Платон, об этом говорил Гоббс. Мысль не нова. Но для наших мелких целей она излишня, поэтому мы однажды настолько привыкаем к этим скрытым движениям среды, что перестаем обращать на них внимание и даже придумываем им естественнонаучные объяснения, чтобы убаюкать самих себя.
Моя цель лежит за рамками этой книги, и даже Науки, и потому я не смог не замечать, что вся научная революция была переполнена движениями огромных сражающихся Божественных тел. Я не провидец, способный видеть Богов. Поэтому я лишь отмечал все странное, что являло себя в том материале, что я изучал в связи с поиском очищения или науки самопознания.
Поскольку все эти движения присутствуют лишь тенями, вкрапленными в мое поведение через мое сознание, то и в книге я предпочел лишь вставлять небольшие метки там, где такие образцы поведения оказывают воздействие на поведение ученых. Чтобы еще более усилить сходство с действительностью, я вставлял эти метки прямо в основной текст книги, как бы вплетая в осознанное действие небольшие вставки. Вставки эти невелики, но действенны, как все, что неосознанно правит нами.
Кстати, когда подобные движения в глубинах своего сознания удается подметить и описать, поражаешься, как же все очевидно и как можно было быть таким слепым. Но уже в следующем куске, где движение Бога не выделено и не описано, забываешь свое прозрение и сопереживаешь лишь деяниям людей.
Последняя мысль, которая поразила меня, — это то, что Теогония Гесиода почему-то была чрезвычайно труднодоступна. Я историк по образованию, но читал лишь ее пересказы и не держал в руках книги Гесиода. Конечно, она была переведена в России, и переведена век назад, еще Вересаевым. Но прочитать ее удавалось только тем, кто ставил это себе задачей. Все остальные ограничивались ее краткими пересказами всяческих мифологов. Да и по сей день в России нет полноценного научного перевода этой очень краткой поэмы. Почему?
Наверное, это никому не нужно... Или наоборот, кому-то нужно, чтобы этого не было...

ТИТАНОМАХИЯ
Мы изучали греческую мифологию по Куновским Легендам и мифам Древней Греции. Это было очень краткое изложение. Но еще проще изложить Титаномахию по двухтомной энциклопедии Мифы народов мира. Там она еще меньше и невнятней.
Титаны, в греческой мифологии боги первого поколения, рожденные землей Геей и небом Ураном; их шесть братьев (Океан, Кой, Крий, Типерион, Иапет, Кронос) и шесть сестер-титанид (Тефида, Феба, Мнемосина, Тейя, Фемида, Рея), вступивших в брак между собой и породивших новое поколение богов: Прометей, Гелиос, музы, Лето и других. Имя титаны, связанное, возможно, с солнечным жаром или владычеством, догреческого происхождения.
Младший из Титанов Кронос по наущению матери Геи серпом оскопил Урана, чтобы прекратить его бесконечную плодовитость, и занял место верховного бога среди Титанов.
Родившемуся от Кроноса и Реи Зевсу, в свою очередь, было суждено лишить власти отца и стать во главе нового поколения богов— олимпийцев.
Титаны (кроме Океана) выступили с Офрийской горы; боги, рожденные Кроносом и Реей,— с Олимпа (отсюда их название олимпийцы); сражение (ти-таномахия) между Титанами и олимпийцами длилось десять лет, пока на помощь Зевсу не пришли сторукие. Побежденные Титаны были низринуты в тартар, где их стражами стали сторукие.
Вот и все, что считается достаточным для нас. Гесиод гораздо подробнее. Итак, десять лет бесплодной борьбы детей против отцов подсказали революционерам, возглавляемым Зевсом, что нужно для победы придется заключать политический союз с самыми грязными силами, которые только порождала Земля. Сейчас бы их назвали подонками, в русскую революцию — люмпен-пролетариями. Тогда ими были сторукие — гекатонхейры, вызывавшие отвращение даже у Кроноса, который и заключил их в чрево Земли.
Ко Бриарею, и Котту, и Гиесу с первого взгляда
В сердце родитель почуял вражду и в оковы их ввергнул,
Мужеству гордому, виду и росту сынов удивляясь.
В недрах широкодорожной земли поселил их родитель.
Горестно жизнь проводили они глубоко под землею,
Возле границы пространной земли, у предельного края,
С долгой и тяжкою скорбью в душе, в жесточайших страданьях.
Всех их, однако, Кронид и другие бессмертные боги,
Реей прекрасноволосой рожденные на свет от Крона,
Вывели снова на землю, совета послушавшись Геи:
Тшпаномахия
Точно она предсказала, что с помощью тех великанов Полную боги победу получат и громкую славу.
Ибо уж долгое время сражалися друг против друга В ярых, могучих боях, с напряжением, ранящим душу, Боги- Титаны и боги, рожденные на свет от Крона: Славные боги-Титаны— с Офрийской горы высочайшей, Боги, рожденные Реей прекрасноволосой от Крона, Всяких податели благ,— с вершин многоснежных Олимпа. Гневом, душе причиняющим боль, пламенели друг к другу, Десять уж лет непрерывно они меж: собою сражались, А разрешенья тяжелой вражды иль ее окончанья Не приходило, и не было видно конца межусобъю.
Вызволив тех великанов могучих, подали им боги Нектар с амвросией— пищу,которой питаются сами. И преисполнилось сердце у каждого смелостью мощной. [После того как амвросией с нектаром те напитались,] Слово родитель мужей и богов обратил к великанам: Слушайте, славные чада, рожденные Геей с Ураном! Слово скажу я, какое душа мне в груди приказала. Очень уж долгое время, сражаясь друг против друга, Бьемся мы все эти дни непрерывно за власть и победу, — Боги- Титаны и мы, рожденные на свет от Крона. Встаньте навстречу Титанам, в жестоком бою покажите Страшную силу свою и свои необорные руки. Вспомните нашу любовь к вам, припомните, сколько страданий Вы претерпели, пока мы вам тягостных уз не расторгли И из подземного мрака сырого не вывели на свет. Так он сказал. И ответил тотчас ему Котт безупречный: Мало, божественный, нового нам говоришь ты: и сами Ведаем мы, что и духом и мыслью ты всех превосходишь, Злое проклятие разве не ты отвратил от бессмертных? И не твоим ли советом из тьмы преисподней обратно Возвращены мы сюда из оков беспощадных и тяжких. Вынесши столько великих мучений, владыка, сын Крона! Ныне разумною мыслью, с внимательным духом тотчас же Выступим мы на защиту владычества вашего в мире И беспощадной, ужасной войною пойдем на Титанов.
Так он сказал. И одобрили, слово его услыхавши, Боги, податели благ. И войны возжелали их души Пламенней даже, чем раньше. Убийственный бой возбудили Все они в этот же день — мужчины, равно как и жены, — Боги-Титаны и те, что от Крона родились, а также
Те, что на свет из Эреба при помощи Зевсовой вышли, —
Целою сотней чудовищных рук размахивал каждый
Около плеч многомощных, меж плеч же у тех великанов
По пятьдесят поднималось голов из туловищ крепких.
Вышли навстречу Титанам они для жестокого боя,
В каждой из рук многомощных держа по скале крутобокой.
Также Титаны с своей стороны укрепили фаланги
С бодрой душою. И подвиги силы и рук проявили
Оба врага. Заревело ужасно безбрежное море,
Глухо земля застонала, широкое ахнуло небо
И содрогнулось; великий Олимп задрожал до подножья
От ужасающей схватки. Тяжелое почвы дрожанъе,
Ног топотанье глухое и свист от могучих метаний
Недр глубочайших достигли окутанной тьмой преисподней.
Так они друг против друга метали стенящие стрелы.
Тех и других голоса доносились до звездного неба.
Криком себя ободряя, сходилися боги на битву.
Сдерживать мощного духа не стал уже Зевс, но тотчас же
Мужеством сердце его преисполнилось, всю свою силу
Он проявил. И немедленно, с неба, а также с Олимпа
Молнии сыпля, пошел Громовержец-владыка. Перуны,
Полные блеска и грома, из мощной руки полетели
Часто один за другим; и священное взвихрилось пламя.
Жаром палимая, глухо и скорбно земля загудела,
И затрещал под огнем пожирающим лес неиссчетный.
Почва кипела кругом. Океана кипели теченья
И многошумное море. Титанов подземных жестокий
Жар охватил, и дошло до эфира священного пламя
Жгучее. Как бы кто ни был силен, но глаза ослепляли
Каждому яркие взблески перунов летящих и молний.
Жаром ужасным объят был Хаос. И когда бы увидел
Все это кто-нибудь глазом иль ухом бы шум тот услышал,
Всякий, наверно, сказал бы, что небо широкое сверху
Наземь обрушилось, — ибо с подобным же грохотом страшным
Небо упало б на землю,ее на куски разбивая, —
Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки.
С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась;
Полные грома и блеска, летели на землю перуны,
Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных
Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный
От ужасающей битвы, и мощь появилась деяний.
Жребий сраженья склонился. Но раньше, сошедшись друг с другом,
Долго они и упорно сражалися в схватках могучих.
В первых рядах сокрушающе-яростный бой возбудили
Котт, Бриарей и душой ненасытный в сражениях Гиес. Триста камней из могучих их рук полетело в Титанов Быстро один за другим, и в полете своем затенили Яркое солнце они. И Титанов отправили братья В недра широкодорожной земли и на них наложили Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных. Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далеко от неба, Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар...
Каким-то необъяснимым образом история до сих пор развивается по этому сценарию. Дети упорно воюют с отцами, творцы Наук и революций охотно именуют себя титанами, а мы терпим и поклоняемся подателям благ...
Кстати, человечество было порождено Титанами. А вот те, кто им правил, — герои, ведут свой род от Зевса. Иными словами, люди, которым принадлежит власть, — это совсем иная раса. Так называемый правящий класс или люди, составляющие собой государство, — всегда иной, особой национальности по сравнению с управляемым народом.
Люди древнее Богов, которые владеют ими, но забыли и предали тех, чьими детьми являются.

ИСХОДНОЕ

Глава 1. Философские сложности очищения
Готовясь к этому исследованию, я, конечно же, просмотрел множество современных изданий по очищению. Пишут их прикладники, создавшие какие-то методики, а то и целые школы очищения. Причем, и это бесспорно, школы эти оцениваются и ощущаются как вполне действенные. И при этом ни в одной из этих книг я не нашел просто определения понятия очищение.
Наличие определения понятия, на котором строишь свою деятельность, еще не есть философия, но его отсутствие сразу же отсекает тебя от философии избранного дела. И означает это то, что все современное прикладное очищение не продумано, хотя его создатели очень много думали о том, как чистить. Как чистить что?
Наверное, человека... или человеческое тело... или, еще вернее, какие-то части тела, органы. Впрочем, чаще всего звучит такое привычное и одновременно странное слово: организм. Что такое организм? Четкого определения нет. Не потому, что никто не давал определения этого понятия, а потому, что оно невозможно.
Слово организм было придумано физиологами как некий компромисс между партийными убеждениями сообщества естественников-физиологов и действительностью. Соответственно, в зависимости от того, насколько жестко тот или иной физиолог придерживается партийных взглядов, меняется и место, где проходит граница компромисса. Объясню.
Война богов. До появления естественнонаучного сообщества человек осознавался как сложное понятие, состоящее из тела и души. Естественники избрали верить в то, что души нет, есть только тело и его физика — физиология. Соответственно, было заявлено, что в человеке все можно объяснить исключительно исходя из телесных проявлений, а душа, якобы, не нужна для объяснения ни одной из сторон человека. В соответствии с законом достаточности рассуждения, называемым в философии бритвой Оккама, все, что не требуется для объяснения явления, должно быть устранено из рассуждения.
Рассуждение не только не было проделано, оно еще даже не началось, но душу уже объявили излишней, потому что предполагалось, что Физиология объяснит все. Это было время головокружения от первых успехов естественнонаучного метода. А душа мешала Науке утвердиться в качестве главной опоры Власти вместо Религии. Все были молоды и очень спешили.
Однако, довольно скоро выяснилось, что некоторые проявления человека не объясняются лишь физиологически, точно существовало еще нечто, что вносило поправку в физиологическую механику. И тогда физиологи придумали неожиданный ход. Они не признали, что поторопились выкинуть из рассмотрения душу, но придумали некое расширение к телу, которое и назвали непонятным словом организм.
В итоге все были довольны — душа по-прежнему не мешала торжеству естественных Наук, а просчеты телесных проявлений теперь велись с поправкой на нечто, выходящее за рамки тела. Как далеко выходящее, никто не определял, вот почему границы компромисса гуляют, а четкое определение организма невозможно.

Именно организм-то и лег основным понятием в фундамент всей теории очищения, используемой сегодня в Медицине или около нее.
Итак, используемое современными прикладниками при очищении понятие организма совершенно неприемлемо для работы. Оно словно сошло со страниц русских сказок о мудрой семилетке, которой предлагается приехать к царю и по дороге и не по дороге, и в одежде и не в одежде, и с подарком и без подарка одновременно. Вот и организм — это и тело и не тело, и душа и не душа. На самом деле организм — это не то, что требует очищения, это то, что требуется, чтобы Физиология и Медицина спали спокойно.
Кстати, если вы задумаетесь о сказках про семилетку, а они известны во множестве вариантов, то поймете, что в них речь идет о втором женском посвящении. Первое происходило года в 2—3 и называлось Постригом. Тогда ребенка как бы посвящали в пол, и он из бесполого дитя превращался в девочку или мальчика. В семь лет детей проверяли на то, усвоили ли они основные понятия родной культуры и научились ли думать хотя бы в той мере, чтобы их определить на учебу. Это говорит о возрасте Науки, придумавшей загадку про организм. Организм — это из детства научного сообщества.
Но если приглядеться, то эти детские загадки требуют от ребенка распознавать, что является действительностью, хотя и непривычной. По дороге и не по дороге одновременно — это по обочине дороги. Это действительность, которую может рассмотреть только достаточно взрослый член общества. Но вот не тело и не душа — это только организм и ничего кроме организма, никакой действительности. Сказка в чистом виде, призванная искусственно удерживать людей от взросления в состоянии повышенной доверчивости. Но в итоге при чистке организма нам недоступны ни душа, ни тело. А значит, недоступна и чистка.
Благодаря этому, прикладники очищения вынуждены, говоря об организме, делать выбор и чистить либо тело, либо душу. Чаще все-таки тело.
Но что такое очищение тела? Тело ведь состоит из частей, то есть отдельных органов. Вот и чистка распадается на очищение отдельных органов. А все разговоры об очищении организма оказываются каким-то шарлатанством. Почему?
А давайте задумаемся. И это уже начинается философия. Для того, чтобы что-то чистить, нужно знать, что ты чистишь. Это означает, что нужно иметь понятие самой материи, которую очищаешь. А значит, знать то, что способно очищаться. Но способность очищаться предполагает и способность загрязняться. А что может загрязниться в такой странной вещи, как организм? И что является грязью для организма?
Возьму одно из самых простых определений организма из Толкового словаря русского языка Ожегова.
Организм — живое целое, обладающее совокупностью свойств, отличающих его от неживой материи. Он же — сложно организованное единство, целостность. Ну и: совокупность физических и духовных свойств человека.
Так сказать, цельное, без души, но с духовными свойствами и живое.
И что тут загрязняется? Да и какой грязью? Вряд ли на такой вопрос вообще можно ответить. Зато можно ответить на вопрос: что же главное, что создает этот неведомый организм из знакомых нам частей? Без чего организма не будет? Без жизни, если принять первое определение? Без целостности, единства? Или же он пропадет, если мы о теле и душе будем говорить отдельно? Последнее — шутка, удар физиологам ниже пояса. Почему? Да ведь ясно, что с возвращением душе права на существование вся теория организма разваливается и должна быть пересмотрена. Но тогда развалится и должно будет быть пересмотрено все здание Науки Физиологии.
Но ведь наши прикладники очищения работают в рамках этой Науки и, значит, исходя из ее понятий. Следовательно, мы пока не можем отменять все целиком, а должны определить, какие же понятия используются.
И вот у нас две основные черты — жизнь и единство всех частей. Это суть организма как понятия. А что в таком случае чистить? Что, следовательно, может считаться помехами организму, нечистотой, мешающей ему быть самим собой?
И получается, что помех этих опять же два вида: помехи жизни и помехи единству, целостности.
А это значит, что очищение от помех жизни — вовсе не очищение, а продление долголетия. А вот что такое помехи цельности, я даже сказать не могу. Сепаратисты, наверное... В общем, определить, что такое эти помехи, можно лишь после того, как будет дано определение понятия цельность, сделано описание частей, которые эта цельность объединяет, и найдены способы объединения. И тогда все, что разъединяет части организма, и есть предмет очищения. Что-то я ничего подобного в книгах по очищению не встретил...
Ну, да и не важно. Важнее то ощущение сложности, которое складывается, когда начинаешь вот так разбираться. Как будто кто-то намеренно все запутывал. И куда проще становится, когда смотришь на человека как на одухотворенное тело. За таким взглядом много тысяч лет накоплений наблюдений, которые все отложились в живых языках. Говорить о человеке таким образом просто и естественно, но именно это и недопустимо. Кто же будет платить Науке за простоту — просто-то мы и без нее скажем! Просто-то любой дурак скажет! А вы вот попробуйте то же самое сказать так, чтобы никто не понял! Кстати, на деле, даже говоря о некой совокупности физики и духа, Физиология духовную составляющую не исследует, а чистильщики чистят исключительно тело. Правда, иногда можно встретить поучения, реже — рассуждения о том, что чистка — это явление, в первую очередь, духовное, и надо начинать с духа. Но дальше разговора о нравственной чистке такие поучения не идут.
Нравственная чистота — это тоже чистота, и о ней надо поговорить. Но чуть позже. Пока же лишь один вопрос: вы уверены, что нравственная чистота — это чистота духа? Если уверены, значит, вы в состоянии дать определение понятия дух, причем, такой глубины, что способны показать, что же там в духе может быть носителем загрязнений. Вы уверены, что справитесь? Ладно, оставим пока этот разговор и вернемся к телу. С телом все-таки все проще, как кажется. Если принять, что тело делает живым душа, то все помехи жизни превращаются из телесной нечистоты в то, что изгоняет душу из тела. Но если этого не принимать, то можно найти и более простые предметы для очищения. Вот, например, глядим мы на состарившееся тело и видим: в нем появились камни в органах, кальций в сосудах, токсины в клетках. Убирание их из тела и есть очищение. Заметьте, из тела! Убирать токсины из организма как-то затруднительно.
Чем хорош такой подход? Он прост и очевиден. А значит, при нем не надо слишком ломать голову, не надо думать. Чистись себе и чисти других. Кто же не согласен, что камни в теле — это инородное. А от камней и песка всего один шаг до грязи.
Но все же! Откуда здесь берется ощущение загрязнения? Почему наличие инородных образований считается грязью? Или, по крайней мере, поводом к очищению?
Да потому, наверное, что мы можем наглядно сравнить два тела — молодое и старое, и увидеть, что в старом появляется то, чего не было в молодом. Следовательно, иметь в себе камни или токсины — это неестественно. Естественно их не иметь! А раз естественно, то и желательно, тем более, что наличие подобных образований часто приносит боль. Но это все так здорово с точки зрения прикладника и больного. А с философской точки зрения это не очищение, а возвращение естественности собственному телу. Возвращение естественности — это тоже хорошо, это даже очень хорошо, но это не очищение. Мы путаем и путаем понятия.
А что же такое очищение в собственном смысле?
Словарь Русского языка Ожегова не знает такого слова. Зато в нем есть чистить:
Чистить— удалять грязь, какое-то наслоение, делать чистым.
Это плохое определение — потому что оно определяет понятие через само себя: чистить — делать чистым. Поэтому я его укорочу:
Чистить— это удалять грязь. А что такое грязь"}
Там же у Ожегова даются два определения:
Грязь —размякшая от воды почва. И грязь— то, что пачкает.
Именно то, что определений два, очень важно. Грязь — мокрая земля. Тут все понятно. И грязь — то, что пачкает. Тут, наоборот, ничего не понятно. И лучше с Ожегова дальнейших пояснений не спрашивать, потому что он дальше не знает: грязнить — это пачкать, а пачкать — это грязнить. Я же для себя возьму пока понятие пачкать в несколько психологическом прочтении: пачкать — делать что-то такое неприятное, из-за чего потом придется затратить силы на устранение сделанного. Своего рода причинение неуюта, с которым нельзя мириться. Я еще вернусь к исследованию этого определения позже.
Так вот, для того, чтобы уверенно назвать нечто очищением, надо иметь определение нечистоты, то есть грязи. А грязь — это размокшая почва!.. Вчитайтесь и спросите себя: согласны ли вы? А если согласны, то поймите: мокрая почва — это всего лишь мокрая почва. Грязью она становится только для человека и только в его оценке. Кстати, а что оценивается? Что вообще оценивается в человеческой жизни? Да труд, труд! Наши усилия! Труд всегда имеет цену. А мокрая земля становится грязью лишь тогда и для того, кому и придется потрудиться, чтобы эту землю убрать.
Следовательно, для природы, для того самого естества, что мы избрали мерой, грязи нет. Она появляется лишь с человеком. А значит, человек ее и создает. Нет, он, конечно, не творит мокрую землю. Земля уже сотворена. Но он творит понимание этой земли как грязи. И творит через осознавание ее нежелательности в каких-то частях своего мира и, соответственно, через предощущение труда, который эта грязь ему обещает.
Вглядитесь, оба определения Ожегова объединились: мокрая почва — это то, что пачкает, то есть покрывает слоем, который заставит себя удалить, потому что создает ощущение неуюта. И что же такое пачкать в таком случае?
Пачкать— помечать нечто неуютом.
Но какова природа этого неуюта? Что разрушает грязь в нашем мире, чему она мешает?
Вернемся еще раз к тому рассуждению, что мокрая земля становится грязью лишь тогда, когда появляется некто, кто осознает ее как труд, который придется проделать. Мужик входит в дом в грязных сапогах. Баба криками и скалкой гонит его прочь, потому что он все полы затоптал. Щеголь перепрыгнул через лужу и тут же бежит за щетками и кремом, чтобы убрать грязь с одежды и обуви. Что является предметом труда и что оказывается нарушенным с помощью грязи?
Дом или облик человека? Это как кажется. А на самом деле — совершенство, которое удалось достигнуть долгими и продуманными усилиями. Откуда у нас понятие о совершенстве? Конечно, оно рождается исторически, путем множественных соотнесений себя с другими людьми через зависть, подражание и творческий поиск. Но это не осознается. Гораздо легче осознается то, что, совершенствуясь, мы воплощаем некий божественный идеал, мы точно вспоминаем нечто из тех миров, где путешествовала наша душа...
Те миры, где путешествуют души, называются Небесами, а Небеса исходно противоположны Земле... Нужно ли еще что-то говорить о том, почему грязью становится именно земля, обретающая способность прилипать к нашим подметкам?
Это любопытно, но это еще не философия, а, скорее, мифология. Философия рождается с вопроса: что же является носителем чистоты? Как, впрочем, и творцом грязи.
С философской точки зрения, способность человека пачкаться грязью означает, что он исходно чист. Попробуйте взять кусок грязи и испачкать его еще больше. Грязь нельзя сделать грязнее. А вот чистое можно загрязнить.

Заметьте, чистое, а не чистоту. Чистоту можно уничтожить, но нельзя сделать ни грязью, ни грязнее. Это понятия, они идеальны и всегда сохраняют свое естество.
Что это означает для нас с вами? А то, что раз человек исходно чист, значит, его суть — чистота. И в то же время он исходная грязь. Странно?
Смотрите сами. Без человека земля — всего лишь земля. Только человек превращает ее в грязь своим осознаванием. Но это значит, что он ее пачкает. А пачкать может только грязь, и уж никак не чистота. Парадокс? Да, и не простой. Понятно теперь, зачем Науке потребовалось все запутать введением понятия организм? Если нас не отвлечь, мы ведь затребуем с нее объяснить, что такое грязь, чистота и очищение!
Я не буду пока углубляться в эти вопросы. Достаточно того, что они поставлены. Гораздо важнее, что взгляд на нечистоту как на потерю совершенства позволяет прозвучать вопросу: зачем? Зачем чиститься? Чтобы вернуть совершенство. Зачем чистить тело? Чтобы вернуть ему то изначальное его состояние, которое утрачено с годами. Зачем нравственное очищение? Зачем духовная чистота? Все затем же, все ради совершенства и возвращения Небес.
Но это культура, это то, что пришло к нам из истории от бесчисленных поколений наших предков. С этим ничего нельзя поделать, только принять. Или выкинуть из своей жизни целиком.
А что же делать тому, кто хочет понять и освоить очищение? Уцепиться за вопрос: зачем? Это вопрос не культуры, а разума. Он позволяет выстраивать задачи. А задачи тем хороши, что, будучи поставлены, они сами заставляют наш разум себя решать. Иначе говоря, если ты четко осознаешь, что нечто тебе нужно и это твоя задача, ты сделаешь все для ее решения и достигнешь цели. Это прием, облегчающий движение. Заключается он в использовании некоего устройства нашего разума, которое правит всем, что мы делаем. А выражается в том, что нас все равно нельзя заставить делать то, что мы сами не осознали своей задачей.
В жизни все упирается в вопрос: а зачем это мне?! Как много людей знают, что очищение — это полезно, что надо бы сделать очищение, что однажды они обязательно почистятся... Но потом, потом!
Почему же потом? Потому что они решают более важные задачи, для которых очищение, как и самопознание, будет помехой, а значит, тем, от чего надо очиститься. И они очищаются от очищения!..
Нет, очищение нельзя начинать с камней или песка. Его надо начинать с вопроса: а зачем вычищать камни и песок? И если будет найдено нечто действительно большое, например, решение вернуть себя, то вся остальная археология проделается с легкостью, как необременительные промежуточные шаги. Все, что мы делаем, можно решать, только превратив в задачу. А превращается оно одним простым вопросом: зачем? Простым вопросом и очень непростым поиском: а зачем действительно?

Вот и мне предстоит то же самое. Я должен поставить себе задачу.
Задача Введения в науку — поставить задачу для всего исследования. Я хочу понять, как с помощью очищения познать себя. Я гляжу на то, что представляется мне в виде очищения, и понимаю: очищение — это какая-то загадка, которая в начале очищения не решается. Возможно, ответ на нее приходит лишь тогда, когда очищение завершено. С философской точки зрения, это и должно быть так: ты можешь дать ясное определение понятия, лишь завершив его. Но если это понятие исключительно человеческое, то есть мое, то и определить его можно только завершив себя. Завершив очищение себя от всего, что является нечистотой. Достигнув совершенства.
Но если я есть творец нечистоты и чистоты в этом мире, то понятие очищения полностью совпадает с самопознанием. Ведь познать себя окончательно ты можешь, лишь отделив последнее не-я, последнюю нечистоту своего я.
Это исходная гипотеза моего исследования. Она еще не так очевидна, как хотелось бы. Но я осознанно не выстраиваю неуязвимую последовательность рассуждений. Ну должна же быть хоть какая-то интрига, то есть тайна, в том, что делаешь. Иначе нечему будет двигать мой поиск и давать мне силу. Это тоже прием. И еще один прием — идти не туда и говорить не о том. Ведь мы живем в мире Зазеркалья, в мире, где времена обратили себя наничь и где, чтобы прийти к решению, надо идти не вперед, а вспять и искать сложные решения, потому что просто вообще ничего не решается.
Поэтому, я не буду решать загадки очищения. Я начну с истории, с того, что видели как очищение другие люди. В сущности, мне придется создать историю очищения. И пусть этот рассказ сам выведет меня к тем ответам, что будут естественно вытекать из исследуемого материала.
Но где, с какого мгновения, начинается история? От какой древности начинать?
Начну я с того места, где нахожусь, то есть с сейчас. И пока изучаю историю, пойду в прошлое, а при познании себя потеку в будущее вместе с этим постоянно ускользающим настоящим.
С точки зрения методологии исследования такой подход означает, что я всегда буду излагать сначала те взгляды на предмет, которые являются сегодня самыми общими и общепризнанными. Так сказать, культурой. Но для того, чтобы стать общепризнанными, им потребовалось какое-то время. Следовательно, у них есть своя история. А у нее — своя.
При этом прямо сейчас, к примеру, в Науке уже имеются взгляды, не совпадающие с общепризнанными. Это можно назвать передовым фронтом Науки. Но его я рассматривать не буду. Почему?
Потому что исследование, которое я веду — психологическое. Мне нужно понять, как сложились наши понятия об очищении, а не то, что думает об очищении Наука. Сегодня она думает одно, завтра другое, послезавтра снова себя отменяет... за ней не угнаться. А мне нужно понять себя.

Итак, то, что говорят об очищении прикладники очищения, явно сложилось в рамках медицины как отрасли знания. Но у Медицины как Науки, есть собственные представления о чистоте и очищении. И они, как кажется, относятся не только к организму, но и к тому, что Наука оставила от души — к психике.
Так что история начинается для нас с вами с современных медицинских воззрений.

Глава 2. Несколько слов о прикладниках очищения

Показав в предыдущей главе слабость философских оснований, на которых строится прикладное очищение, я тем самым как бы снизил и его достоинство.
Давайте расставим все точки над i. Говоря о философии, я говорю как бы относительно некоего абсолюта. И я надеюсь, что в этом смысле и сами прикладники очищения согласятся со мной, что они несколько ниже, чем абсолют?
Этой шуткой я хочу сказать, что любое достоинство или значимость человека в обществе существуют не как таковые, а относительно других людей. Если говорить языком общественной психологии, достоинство — это вообще лишь знак места, которое человек занимает за пиршественным столом. Иными словами — это знак его близости к Великому князю или к тому, кто правит его миром. Миры могут быть разными и люди сами избирают, кого считать ориентиром для самосовершенствования, но достоинство прикладников не может пострадать от сравнения с абсолютом.
Оно страдает от сравнения с теми, с кем они борются за свое место. А с кем они борются?
С традиционными медиками. Впрочем, я бы лучше назвал противника прикладников Академической Медициной.
Сложившееся сегодня деление медицины на традиционную и нетрадиционную — вещь дикая и извращенная. И не в том смысле, что такое деление невозможно, а в том, что в этом делении все вывернулось наничь. Академическую Медицину, которой обучают в институтах, почему-то называют традиционной, хотя она полностью искусственна и создана за последние пару веков. Нетрадиционной же назвали медицину народную, которая вся идет из традиции, то есть от древних корней народного знахарства и цели-тельства.
Это подмена, и я в дальнейшем не буду использовать сложившиеся имена. Я буду говорить академическая и народная. А если и употреблю где-то выражение традиционная, то как раз для обозначения народной медицины. К примеру, прикладники очищения, безусловно, строят свои школы на основании традиционной медицины, добавляя к ним то, что им казалось разумным в академической. Первая точка, которую мы поставили: мы договорились называть вещи своими именами.

Медицина околдовала и очаровала умы современных людей. И вовсе не тем, что она действительно все знает и может помочь. Любое дело, в которое вкладывается много труда, о котором люди много думают да еще и целенаправленно исследуют, как его улучшить, развивается и совершенствуется. Совершенствуется и Медицина. Но если бы столько же усилий вкладывали в народное целительство, оно тоже было бы сегодня совсем другим. Как все виды ци-терапий в Китае, к примеру.
Нет, Медицина взяла не тем, что она действительно была значительно лучше, чем знахарство, когда возникла. Она взяла, как это сейчас говорится, агрессивной, а я бы сказал, и бессовестной саморекламой. А также уничтожением конкурентов, просто вырезанием всех, кого можно вырезать. Кто достаточно слаб, чтобы его можно было затравить или запретить.
И вот мы имеем индустрию здоровья. Это отнюдь не промышленность, дающая здоровье, это бизнес, живущий за счет здоровья. Разница, думаю, понятна.
Конечно, есть люди в Медицине, которым удавалось освободиться от очарования, вырваться из наркотической одури и задать вопрос: что творим?! Их мало, и они не обладают даже полноценным языком для описания того, что творится в Медицине, не говоря уж о языке, на котором можно было бы хорошо рассказать об их собственных прозрениях. Они пишут об иных способах лечения и поддержания здоровья все на том же медицинском языке. И все же с них начинается возрождение науки о здоровье и освобождение от зависимостей, навязанных Медициной.
Их имена известны и их не так уж много. Все они умещаются на одном небольшом прилавке книжного магазина, посвященного целительству. Я немножко посмеиваюсь в этой книге над их языком, чтобы они начали думать о том, как высказать свои мысли по-русски. Однако я нисколько не смеюсь над их мыслями и, более того, сам во многом следую в очищении тела разработанным ими приемам. Вот мое отношение к тому, о чем идет речь в этом разделе.
Чтобы показать, что такое освобождение от медицинской зависимости, я приведу несколько строк из книги Надежды Семеновой Счастье жить в чистом теле. Я считаю эти ее мысли исходными для понимания всего русского целительства, занимающегося очищением. Иными словами, я принимаю только то целительство, которое вырастет из сказанного ею, как из корня, пусть и не упомянутого в других работах.
В России, как и в большинстве стран мира, нет науки о здоровье.
В здравоохранении— специалисты по болезням. В науке о питании отсутствует нормальная физиология пищеварительной системы человека.
Два института пищевой промышленности выдали мне свои дипломы. Я инженер-химик пищевой промышленности. Девять лет в аудиториях институтов, двадцать лет в цехах и лабораториях комбинатов пищевой промышленности убедили меня только в одном: выпускники пищевой промышленности абсолютные невежды в вопросах питания человека.

В самом деле, химик-пищевик никогда не изучает "технологию "переработки пищевых продуктов в желудочно-кишечном тракте. Химик-пищевик не знает оптимального режима переработки пищевых продуктов внутри человека, в его собственном химическом комбинате — желудке, кишечнике. Изучая процессы и аппараты вообще, химик-пищевик не имеет ни малейшего понятия об аппарате собственного пищеварения.
В пятидесятилетнем возрасте я получила диплом о медицинском образовании ,' вызубрила и "сдала " диетические лечебные столы.
Люди добрые, как человек, как химик-пищевик, как медик, как аюрведист скажу одно: диетическое питание— это еще больший абсурд. А специалистам-диетологам давно пора провалиться под землю от стыда за то, за что они еще получают деньги.
Наука о питании и промышленной переработке пищевых продуктов— это система медленного и постоянного убивания человека с беспощадным вытряхиванием карманов и у здоровых, и у больных. В нашей России есть только две линии бизнеса. Первая — изготовление и продажа пищи, делающей здорового человека больным, и вторая — лечение уже больного от пищи человека. Все остальные виды занятости обслуживают этих двух супербизнесов.
Откуда же берутся врачи, охраняющее здоровье только наукой о болезнях, откуда же берутся пищевики, создающие блюда, разрушающие пищеварительную систему человека в целом... (Семенова НА., Счастье жить..., с. 4—5).
Вот как видят Медицину думающие целители. В этих словах Надежды Алексеевны Семеновой я читаю чисто философское сомнение в правящем миром научном мировоззрении. Они гораздо более научны, чем те научные взгляды, что бездумно насаждаются и принимаются бесчисленными сторонниками Науки. С них может начаться исследование. Они позволяют поставить следующую точку над i.
Большая часть прикладников очищения — это врачи, получившие академическое образование, опробовавшие на своем опыте все, что есть в Академической Медицине на интересующие их темы, и расширившие свой арсенал за счет традиционной, народной медицины. Вначале это был лишь исследовательский интерес, и лишь все тот же опыт — единственное истинное основание науки — убедил их, условно говоря, поменять свой знак. Из академического медика, по преимуществу допускающего возможность использования народных средств, они превратились в народных целителей, не отрицающих важности находок, сделанных академической Наукой. Вот этот переход и поставил их в условия, где возник вопрос об их достоинстве и значимости в обществе. Точнее, и в обществе, и в сообществе медиков.
Война Богов. Медики, сторонники официальной Медицины, почти мгновенно почувствовали измену и начали оказывать воздействие на своих непутевых братьев и сестер. Первый уровень педагогики всегда примерно такой: да кончай ты всякой ерундой заниматься! А если это тебе лично нравится, ну, будь чудаком, но не выпячивай ты собственную глупость.

В общем, вначале любого изменника встречают легкие насмешки и пожимания плечами. Задача сообщества заставить искателя принять роль местного шута: мол, меня считают чудаком, да я и не против. Лишь бы не мешали. И не травили.
Если человек принимает положение шута, то впоследствии к нему будут ходить лечиться и его товарищи, и даже начальство. Даже медицинское начальство — это всего лишь люди, которые болеют. И отличает их от нас лишь то, что они гораздо лучше нас знают ограниченность своей Науки. И им гораздо хуже нас — мы-то можем кричать, что Медицина ничего не может и не умеет, а они вынуждены беречь лицо и всех убеждать, что их богиня всесильна. Поэтому им и лечиться надо и помалкивать. А значит, лечиться в сложных случаях они могут только у своих, кто не проболтается, а при этом умеет что-то такое, чем остальная медицина уже не владеет.
Вот для таких целей сообщество и отводит изменникам место шута. Это вполне официальное и крайне необходимое место, но... очень низкое, даже унизительное. Принимать или не принимать его — это тяжелый психологический выбор. И находится много таких врачей, кто не согласен выступать в роли местного шута.
Эти врачи делают следующий шаг — они заявляют о своем подходе, как о конкурентоспособном методе лечения. И тем самым они становятся врагами официальной Медицины. Конечно, кто-то из их бывших друзей продолжает их поддерживать, а кто-то из медицинского начальства или светил медицинской Науки даже снисходительно помогает, так сказать, благодетельствует. Но это все наличном обаянии и личных связях, а в целом официальное отношение к ним вначале было травлей.
Почему так? Да потому что бывший врач, решивший стать целителем, по сути перешел в стан врага. Ведь народная медицина веками уничтожалась, чтобы освободить место для новой Владычицы. И вдруг кто-то требует признать свои ошибки. Боги этого не любят, особенно по требованию простых людей. Да к тому же никакой ошибки и не было. Вопрос ведь не стоял о том, лечат или не лечат народные средства, вопрос стоял о том, кто будет владеть этим миром. Наивные бывшие врачи — теперешние целители — предлагают объединить все действенное под одной крышей, создать факультеты и кафедры народной медицины и придать им официальный статус. Иначе говоря, они предлагают победителю сделать уступки поверженному и растоптанному врагу. Совсем дураки!
Боги, как и политики, признают только силу и силовые требования. Зачем уступать хоть что-то тому, кого можно уничтожить, добить до конца?! И как не уступить там, где уступку все равно вырвали силой?
Народной медицине удалось добиться хоть каких-то прав только после того, как родилось собственное сообщество, в которое вошло множество людей. Сообщество — это сила, и официальная Медицина вынуждена была это признать на уровне бумаг и печатей. А если бы она этого не сделала, ей бы это указали сверху, куда через ее голову обратилось бы молодое сообщество. Власть не имеет права не учитывать жизненные потребности даже новорожденных Богов — они ее оплот. Благодаря им она удерживается.
Что это все значит для нас? Если продолжать развитие образа расставле-ния точек, то есть называния всего своими именами, то прикладникам очищения надо четко определиться, к какому сообществу они принадлежат. Отрыв от материнского сообщества — болезненная операция, — слишком много целей было построено в связи с ним. Но сидеть между двумя стульями еще хуже. Смените цели и просто займитесь своим делом и своим сообществом. Ведь если вопрос о достоинстве и уважении, то речь идет о достойном месте в сообществе. И во всем обществе. Займите достойные места в сообществе Народной медицины, и вас тут же начнут принимать и Власти и руководство медицинского сообщества — вы человек из другого государства, но важный человек, уважаемый... Вот и весь психологический фокус.
Теперь, что касается моего исследования, то есть того, что я как бы снизил значение той теории, которую кладут прикладники очищения в основание своей работы. Давайте сравним этих людей с теми, кого они покинули и кто над ними высокомерно посмеивался, как над чудаками.
Высмеивание — это древнейшее орудие народной или традиционной педагогики. Именно так общество уравнивает всех своих членов, делая их управляемыми, а жизнь справедливой. Иными словами, человек, как общественное животное, чуть ли не на биологическом уровне владеет приемами психологического воздействия, позволяющими ему жить спокойнее. По сути, это и есть присутствие сознания Божества, которым является любое сообщество. Но мы сейчас привычно называем его общественной психологией, проявляющейся в общественном мнении.
Как бы это ни называлось, но высмеивание и уравнивание под общий ранжир всех, кто высовывается, есть признак биологического сопротивления телесной жизни по отношению к Разуму. Разум полезен и опасен одновременно, ведь он заставляет менять устоявшуюся жизнь. А кто может заранее предсказать, к чему поведут перемены?! И вот, стоит вам начать думать, как ваше окружение превращается в биомассу — улей или муравейник — и начинает загонять нас в привычные рамки, делая понятными и управляемыми. В сущности, таким образом общество опускает нас, делает опущенными. Но опущенность — это сила, как пребывание в самой низкой точке. С тем, кто опустился до грязи, ничего нельзя сделать, разве что убить. Дальше фронта не пошлют, ниже грязи не засунут! И все те, кто высмеивает новое, — они есть грязь.
Но не спешите их за это презирать и ненавидеть. Наличие грязи в обществе — признак его жизнеспособности. Ведь именно грязь сохраняет привычки, обычаи, нравы — то есть те самые традиции, из которых слагается культура. Грязь нужна обществу, чтобы выживать, и нужна Разуму, чтобы испытывать новое на жизнеспособность. Если вы не смогли вырваться из окружающей вас био и социо-грязи, значит, ваши открытия не стоили того, чтобы ими жить. Да и вы лично не годитесь на роль человека, за которым стоит идти. Как идти за тем, чьи ноги залипли в грязи, и он никак не может их вытянуть, чтобы сделать шаг?!
Для нас же с вами такое видение мира очень важно. Во-первых, оно сразу расставляет все по своим местам: прикладники очищения, конечно, не дотягивают в своих построениях до философского созерцания, но они, безусловно, пошли гораздо дальше своих бездумных коллег с высшим медицинским образованием. И теперь вопрос стоит о том, чтобы сделать следующий шаг — понять и осознать, что же такое прикладное очищение с точки зрения устройства мира и человека.
А во-вторых, и здесь кроется множество ответов и подсказка, куда же им идти дальше, — приглядитесь к тому пониманию грязи, которое наметилось в этом моем рассуждении. Грязь — как приспособление человечества к выживанию в сообществах, грязь — как сознание Богов, увязывающих нас в сообщества, грязь, как среда, испытывающая Разум на жизнеспособность, и обеспечивающая наше выживание в меняющемся мире...
Если придется бороться с такой грязью, то что такое очищение? Похоже, этот вопрос заставляет понять себя.
Впрочем, не буду забегать вперед. Сначала о том, что нас еще удерживает в привычном состоянии сознания.
Например, о Медицине и ее божественных помощницах — Гигиене и Санитарии.

Глава 3. Медицина
Современный человек живет совсем не в том мире, в каком жили наши предки. Их мир был необозримо больше и богаче, хотя жизнь и была труднее и опаснее. Боги, которым они поклонялись, были словно бы меньше, ближе и доступнее, — те же люди, только с большими возможностями. Если, конечно, не считать единым и высшим Богом той поры саму всеобъемлющую Природу.
Дети Богов, пришедшие на смену Богам наших предков, оказались одновременно заботливее и бездушнее. И они потеряли человекоподобность, они попросту невидимы. Главное, что они нам дали, — это сытость и иллюзию покоя и порядка. Но при этом они затребовали пожертвовать многим из того, что мы считали собой. Это подобно путешествию в иной мир на страшной птице Маговее, о которой рассказывают русские сказки. Когда птице не хватает сил, чтобы обеспечивать движение вперед, именуемое прогрессом, она требует кусок тебя и считает его самой сладкой пищей. В действительности требуется сократить свои потребности и пожертвовать ими.
Вот и наше понимание очищения подобно обедняющемуся животному миру Земли. Постепенно мы изгоняем из своего мира все большее количество животных, тем самым сужая видовое разнообразие. И в отношении очищения мы все уже понимаем его в том значении, которое приписывает ему Гигиена как раздел Медицины. На бытовом уровне это сводится к умыванию, чистке зубов и ушей, использованию чистящих средств и стиральных порошков, а также к протиранию спиртом прыщей и кожи перед уколом.
Мы как-то не задумываемся о том, правильно это или не правильно, хорошо или не очень. Так сложилось, и пусть еще будут благодарны, что мы хоть эти-то меры гигиены соблюдаем. Ну и снисходительно смотрим на разных чудаков, которые занимаются каким-то очищением организма. Знать бы еще, что это такое! Мы тупы и бездумны, словно запутавшаяся в паутине муха, которой уже впрыснут яд. Точнее, паучий желудочный сок, чтобы приготовить из мухи живой и легко доступный запас питательных веществ. Думать трудно и не хочется. Думать почти так же тяжело, как просыпаться внутри сна и осознавать себя спящим. Для этого нужно делать слишком большое усилие... Но если все-таки попробовать?
Например, сбросить сонную одурь и задуматься о том, что такое Медицина? Что такое эта великая спасительница человечества, которую стоит именовать с большой буквы. Вас ничто не настораживает в ней? Ну, хотя бы то, как мы стали от нее зависимы, или то, как много появилось людей, особенно среди тех, что постарше, живущих лишь для того, чтобы давать работу медикам и приносить сверхприбыли индустрии лекарств. Нет, я говорю не о тех, кто вынужден лечиться, а о тех, кто хочет лечиться и ощущает себя неуютно, если не может найти у себя какой-нибудь болезни.
Вы думаете, они сами виноваты? А я подозреваю, что это искусственно созданная ловушка, вроде мифа о коммунизме. У людей долго и целенаправленно вырезали способность заботиться о себе. Их приучали нести свои болезни тем, кто этим живет. И большая часть человечества сдалась и отказалась от того стержня, который обеспечивал первобытному человеку выживание. Куда же делась эта сила? Ушла в Медицину, сделав невозможным существование этого мира без нее. Без кого?
Думаю, без одной из новых Богинь.
Война Богов. Медицина — это всего лишь имя для какого-то великого существа, которое воплощается с нашей помощью. Мы считаем, что Война Богов отошла в прошлое вместе с древнегреческой мифологией. Но это не так.
Битва Богов продолжается, она идет прямо сейчас, и мы в ней участвуем и своими душами, и сознанием, и даже телами. Но бездумно и бесчувственно. Почему? Потому что, с одной стороны, происходящее слишком величественно, слишком велико для нашего восприятия. Даже если бы эти существа были размерами с тучи, нам уже было бы сложно видеть их действия. Но они гораздо больше. А с другой, потому, что смертным увидеть не можно бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим...
К тому же они воплощаются не во что-то внешнее, а прямо в наши тела, точнее, в тела сообществ, которые собирают для своего воплощения. И чем больше Бог, тем больше ему для воплощения нужно телесной массы, тем большее сообщество он собирает.
Но и это, похоже, не все причины нашей слепоты. Я подозреваю, что захват тел возможен лишь при замутненном сознании. Человек в ясном сознании является свободным Духом, и его очень трудно подчинить даже Богу. Сначала сознание надо обработать, в него надо впрыснуть яд или наркотик. Под наркозом мы податливее! Кстати, сами и впрыснем.
Великая Битва Богов последний раз началась на этой планете как Научная революция. Новые, молодые Боги, именовавшие себя Науками, свергали старых — и в первую очередь, Религию. Еще триста лет назад Религия была основной опорой Власти, а теперь ее место занимает Наука, а точнее, сообщество Наук. Когда-то Медицина была просто Медициной, мелким божком древних греков и римлян, сильно уступающим Знахарству и Целительству. Но в хаосе революции она разыграла удачную карту, объявив себя сторонником нового режима, полностью сменила одежки и стала научной. С тех пор начался стремительный рост Медицины.
Революции, в том числе и научные, происходят не тогда, когда одним людям хуже жить, чем другим, и с ними надо поменяться местами. Революции как-то связаны с главной задачей человеческого существования, которая, как я подозреваю, проявляет себя через Разум.
Разум должен развиваться. Но на его пути постоянно встает помехой побочный продукт его собственной деятельности — мышление. Мышление — это всегда омертвелое усложнение образов разума. Оно выражается в этикете, правилах поведения, морали, нравственности и вообще в переусложнении и утонченности, из-за которых нечто становится делом лишь избранных и недоступно толпе. То есть всем разумным существам.
Эта переусложненность и утонченность называется культурой или, по-русски, обычаем. Самое страшное, что не только какие-то правила поведения закрепляются намертво, когда рождается обычай. Но к нему примертв-ляются и носители этого обычая. Причем, примертвляются приживлением, то есть через рождение. Любой сильный обычай создает вокруг себя сообщество, обладающее силой. А это власть и сытость в мире. Люди склонны закреплять за собой такие кормушки, делая их своими родовыми местами или уделами. Иначе говоря, передавая их по роду.
В итоге носители переусложнения Разума становятся от рождения особым сообществом, которое мешает развитию Разума. Если такое сообщество велико, — как, к примеру, аристократия, родовитые люди, — развивающийся Разум сносит их с помощью тупой, бездушной толпы, которую использует как волну. И это отнюдь не Разум пропагандистов революции. Они, как ни странно, столь же бездумны, как и толпа. Они тоже лишь исполнители, но более чувствительные, слышащие зов.
Таковы странные законы развития Разума. Он сносит все устарелое и омертвелое, что мешает выживанию, как весенняя вода запруды. Но под видом такого паводка слуги Разума, революционеры, сносят и то, что в старом было разумной основой. Если разумная основа не выживает, побеждает не Разум, а новая мертвечина, а Разум должен снова приниматься за работу.
Война Богов. Революционеры безжалостны и беспощадны к своим врагам. В этом смысле Медицина — не исключение. Как одна из победивших в научной революции Наук, она ведет настоящий геноцид против народной культуры, производя уничтожение всего неугодного. Об этом знают все, это общее место. Даже люди далекие от Медицины знают и поддерживают ее в этой борьбе. Иногда это доходит до смешного и жуткого одновременно, как рассказы о Павлике Морозове, которого сделали героем советской мифологии и примером для всех юных пионеров за то, что он выдал коммунарам на смерть собственного отца. Вот, к примеру, кусочек из статьи известного советского этнографа, а значит, и культуроведа С. А. Токарева.
Знахарская практика — один из самых устойчивых, мало меняющихся видов человеческой деятельности: она знакома всем народам и существует на всех ступенях общественного развития. Даже в наши дни научная медицина, еще не одержавшая окончательной победы над болезнями, не может вытеснить знахарства— особенно там,где врачей мало.
Ввиду устойчивости своей материальной основы лечебная магия и сама оказывается чрезвычайно косной: приемы знахарского лечения почти одни и те же у австралийцев и у народов Европы. Эта форма обрядов и верований на всех ступенях развития остается тесно связанной со своей основой — народной медициной — и не может от нее оторваться (Токарев, с. 134).
Этот шедевр в духе Павлика Морозова был создан в 1956 году. Во время Хрущевской оттепели. До и после были гораздо более страшные времена. Но даже тогда это звучит жутко, особенно когда видишь за этим миллионы людей, все еще сидящих по лагерям, где верная служанка Власти Медицина никак не может одержать окончательной победы над болезнями и инакомыслием!
А ведь это пишет человек, который сам живет за счет как раз этих самых традиционных форм культуры, как тогда говорили. Человек, который должен был бы обратить внимание на удивительную повторяемость приемов и объяснений знахарства по всему миру. Обратить внимание и задуматься. А потом, вероятно, начать бить тревогу по поводу того, что дорвавшаяся до власти Наука уничтожает что-то очень, очень важное! Что-то, без чего, возможно, будет разрушен если не озоновый слой и не экология, то уж по крайней мере ноосфера Земли. Ее духовная защитная оболочка, если не сама Душа.
Эта резня осуществлялась руками честных тружеников — простых и бездумных наших медиков. Рыцарей без страха и упрека. Вроде русских уездных врачей, которые шли в народ, разъезжали по деревням и искореняли суеверия. Их заманили на мечту о высоком, светлом, прекрасном, и они стали бездумно-жестокими орудиями политической бойни, которую русская интеллигенция устроила собственному народу.
При этом вряд ли кто-то из врачей или теоретиков Медицины задумывался, что они воюют не просто с суевериями и мракобесием, а с Культурой. И уж тем более мало кто из служителей Медицины, даже принося ей клятву верности, которая называется клятвой Гиппократа, видит, что служит капризной и не такой уж простой и понятной Богине. Богине, которая имеет и свои скрытые от простых почитателей цели. И цели эти явно связаны с захватом мира, по крайней мере, с отвоеванием какого-то его кусочка, который все равно не нужен Верховным Богам или Вседержителю.
Медики, бесспорно являющиеся одними из самых беспощадных и необузданных религиозных фанатиков, страшны тем, что во имя Гигиены или здоровья нации они готовы идти даже на личные жертвы. Причем, так было во все времена, даже в те, когда применялись средства и методы, однозначно признанные современной медициной ненаучными и даже вредными чуть ли не больше, чем безопасные теперь народные суеверия. Как вы понимаете, подобная историчность медицинских средств говорит не о том, что уже в ближайшем будущем все самое современное, что применяет сегодня Медицина, будет признано отсталым, а то и варварским. Нет, это говорит о другом, о гораздо более страшном явлении.
Война Богов. Медики, круша все чуждое им от лица Науки и Медицины, постоянно не правы, постоянно находятся в состоянии устаревания, но это их нисколько не отрезвляет, не заставляет задуматься и стать мягче или терпимее. Каким-то образом само право вырезать все иное, немедицинское так важно для них, что они не позволяют себе задуматься и впустить в души сомнение. Вот это и есть главный признак религиозного фанатизма или отравления сознания божественным ядом.
Но что такое этот религиозный фанатизм с точки зрения психологической? Это же не просто способ поставить на ком-то клеймо или навесить ярлык. Я говорю об этом затем, чтобы даже от зависимости от Медицины можно было освободиться, не утеряв того, что в ней является стоящим. Иными словами, выздоровление от этой своего рода наркотической зависимости является задачей, и ее как-то надо решать.
Задачи освобождения от ловушек решаются с помощью понимания устройства этих самых ловушек. Если приглядеться к тому, что делает медик, то можно увидеть, что его жизнь посвящена делу воплощения истинной Медицины на Земле. Иными словами он всегда работает на вполне определенную цель — он насаждает Медицину и Гигиену. Вот в наличии вполне определенной цели и скрывается устройство ловушки.
Конечно, не всё. Но это уже позволяет начать поиск. У Медицины есть цель захватить этот мир. Заметив, как успешно продвигается к вершине Олимпа другая божественная захватчица по имени Наука, Медицина решила воспользоваться чужой силой и очень удачно объявила себя научной. И вот миллионы фанатиков по всему миру, точно христианские миссионеры или мусульманские муджахеды, завоевывают Медицине все новых почитателей, безжалостно вырезая конкурентов. Причем, не потому что Медицина так приказала, а потому что жестокая Наука объявила конкурентов Медицины ненаучными шарлатанами! А Медицина ни при чем, она же сама доброта!
Война Богов. Итак, цель Богини — захват мира. А почему люди столь охотно и преданно ей служат? Ведь никаких действительных доказательств того, что медицинские средства отменяют народные, у них нет. Да, действительно, медицинские средства порой оказываются действеннее для решения тех задач, для которых они действеннее. Но ведь и народные были действеннее для решения своих задач! Хуже того, Наука постоянно мстит Медицине за использование в своих интересах понятия научности и показывает, что все средства Медицины — ненаучны и отсталы. И Медицина вынуждена быстро-быстро вводить у себя нововведения, чтобы угнаться за Наукой. Это называется палка о двух концах. И вводит она эти нововведения руками и умами все тех же медиков, то есть своих последователей. Как же при этом получается, что эти медики не приходят в сомнение? Ведь вот только что осуждали суеверия с одних позиций, а уже приходится осуждать с других, потому что сами эти позиции осуждены!
А они точно и не замечают, что если ты осудил как неверную какую-то собственную позицию, которую занимал в споре, то тем самым ты не просто нашел новую верную, но и признал неверным все, что утверждал ранее. Иначе говоря, как только был первый раз произведен пересмотр медицинских взглядов, все осуждение народной медицины должно было быть признано неверным. Такова логика рассуждения.
Но вот чего в Медицине нет и требовать не стоит, так это логики. Медицина — это женщина, и логика у нее простая: может, это и нелогично, но очень хочется, а потому будет так! И не сбивайте меня с мысли своими мужскими заигрываниями, я и без вас запутаюсь!
Этим я хочу указать на один парадокс: Медицина пересматривает себя с научных позиций чуть ли не каждое десятилетие. Точно женщина перед зеркалом. И что является лейтмотивом всей современной Медицины — так это постоянное нытье, что ей не хватает средств на то, чтобы соответствовать требованиям сегодняшнего дня! Или моды... Я думаю, это замечали все, даже люди совершенно далекие от медицины. Медицина — самая непостоянная из Богинь, ей все время нужно чего-то новенького, чего-то как у соседок, чтобы быть не хуже других!
Но вот что поражает, так это постоянство отрицательного отношения к врагам, то есть ко всем видам народной медицины. Как бы ни менялись взгляды медиков на свое поприще, как бы они сами не опровергали себя, свое прошлое или друг друга, стоит зайти речи о знахарстве или целительстве — и они дружны и однозначны. Это должно быть изгнано из мира, где есть Медицина! А уж если оно не изгоняется, тогда оно должно занять место в людской или в чуланчике для прислуги. Кто-то же должен обметать знатной даме сапожки...
Кстати, основное орудие уничтожения инакомыслящих в Медицине — это объявление их шарлатанами. Очевидно, потому, что самих медиков во все века считали шарлатанами. Однако любой здравомыслящий человек видит, что многие средства, применявшиеся народом, действенны. Я уж не говорю о травах, которые, безусловно, не так вредны, как химические лекарства — тяжелая артиллерия Медицины, завоевавшая ей господство, — но кроме трав было же и множество такого, что можно назвать условным именем психотерапии. Кстати, переводящимся на обычный язык как лечение души, то есть чего-то, что Медицина вместе с Наукой вытравливает из мира. Так вот, что любопытно, обвиняя врагов в шарлатанстве, Медицина тут же создает своих шарлатанов, чтобы они заняли места убитых ею вражеских умельцев.
Что мы знаем о колдунах и их способах воздействия на сознание? Да почти ничего! А что мы знаем о господине по имени Гипноз? И о том, как он работает? Да почти столько же! Медицина относится к нему с презрением, как к французскому цирюльнику при дворе знатного вельможи, но зато как удобно: стоит произойти чему-то, что Медицина не понимает, тут же все принимаются кричать: Гипноз! Гипноз! И всем становится хорошо, потому что неведомое получило имя, а имя это принадлежит придворному шуту, который совершенно неопасен. Этакий прием первобытной магии — как только увидел нечто действительно ужасное, назови его именем своей комнатной собачки, которую не боишься, и тебе сразу станет легче. Психотерапия, например. Не знахарство!
Так вот, это все было описанием явления, а теперь вопрос: разве сами медики не видят всех этих странных несоответствий? Конечно, видят, они же не дураки, они же у нас умницы, как им нравится называть друг друга. Тогда почему же они продолжают не просто служить Медицине, помогая ей достичь ее Цели, но и продолжают столь же фанатично уничтожать все чужое и инородное?! Чужое и инородное ей, этой иностранной даме, а не себе, заметьте. Ведь этот самый медик, который возглавляет гонения на народные суеверия, мог быть совсем недавним выходцем из того же народа. Да и сейчас, прежде чем поступить в медицинский институт и позволить себя

бесповоротно зазомбировать, дети эти росли в обычной семье, где никак не могли знать, что медицинские средства однозначно лучше народных. Это убеждение должно было в них как-то родиться и устояться.
Как психолог, я могу сделать лишь одно предположение: человек не видит того, что он не прав, или того, что осужденный им на смерть, может быть, и не виноват, лишь в том случае, если ему выгодно этого не видеть. Иными словами, Медицина как-то платит своим фанатикам за их фанатизм в достижении ее цели. И платит так дорого, что это окупает все, даже потерю человеческой души. А уж то, что бездушнее места, чем наши больницы, не стало, мне убеждать не надо, я думаю. Каждый так или иначе пробовал больничную душевность на собственной шкуре.
Кстати, если кому-то и удается в медиках сохранять душевность, так это, скорее, против требований Медицины, по личной предрасположенности. Медицина же сейчас — это больше технология, чем целительство. К тому же технология капиталистическая, потогонная, выматывающая и иссушающая душу медика. Уж кто умеет эксплуатировать своих слуг, так это Госпожа Медицина. Труд на Медицину — кабала и постоянная жертва в силу тех требований, которые заданы сверху. Но с какого Верху? Из министерства? Или возьмем повыше, посмотрим туда, где скрывается Хозяин самой Медицины?
Во всяком случае, медикам в Медицине вовсе не хорошо. Их уловили, улучили на какие-то обещания, ради которых они поклялись служить. Но обещания не выполняются, они обманом оказываются в рабстве, прикованными к своему рабочему месту, точно к веслу в галере, и при этом продолжают преданно верить в свою Госпожу и осуждать ее врагов. Чем она их купила? Что такого имеет медик в этом мире, чего не имею я?
Я оставлю этот вопрос для вашего решения, но сделаю свое предположение. Медицина дает своим последователям власть. Дикую, неизмеримую власть, причем, не просто над другими людьми, а над их душами!
Медик обладает правом заставлять людей повиноваться себе. Это все знают. Даже начальство, даже царь или президент не обладает такой властью. Представьте себе последнего самодержца всея Руси Николая Второго. Как, по-вашему, если бы вы пришли к нему, смог бы он заставить вас раздеться? А показать гениталии?...
А врач, причем, любой, даже полное ничтожество, может. И без труда. Ладно бы он был такой личностью, как Николай Александрович, нет, этого не требуется. Если ты присягаешь на верность Медицине, она наделяет тебя магической силой, и с помощью этого волшебства ты можешь преодолевать силу Культуры и Нравственности — Богинь, правивших Землей до Медицины. Ты одним мановением своего волшебного молоточка или стетоскопа пронзишь их силовые поля, и душа пациента пойдет за тобой, точно душа Эвридики за любимым Орфеем.
Красиво? Не обольщайтесь. Если бы это было ради красоты, мы бы имели прекрасный мир, благодаря Медицине. А пока все, что я знаю об

этом праве отменять Культуру и приличия, вопиет о множестве унижений и боли, которые причиняют бездушные медики, унижая и заставляя унижаться пациентов. Вспомните хотя бы о принудительных осмотрах девочек гинекологом. А ведь это упражнение в унижении введено как обязательная прививка для всего скота подружкой Медицины Образованием во всех наших школах.
Нет, эта способность повелевать душами дарована медикам их госпожой не ради их величия, а ради своих целей. Каких? Кто же знает душу Богини! Она — потемки. Но если благодаря этому разрушаются связи Культуры и Нравственности, то можно предположить, это и было целью. Ведь ослабление этих связей — это ослабление конкурентов, а значит, усиление себя и обретение возможности занять их места и захватить принадлежавшее им в этом мире.
Думаю, не все так однозначно с Медициной и с Гигиеной. Не так однозначно, как внушают нам они сами, и не так однозначно, как это видится с другого полюса, куда может отшвырнуть меня маятник недоверия. Но вот что однозначно, так это то, что их тоже стоит изучить, точнее, стоит разобраться в том, что же они понимают под очищением. И почему их понимание таково, почему оно обедняет нашу культуру и наше сознание, почему оно словно бы призвано лишить нас иных возможностей, иных путей и даже иных миров?..
Глава 4. О методе исследования божественных сущностей
Вся эта глава посвящена Войне Богов, и я, прежде чем перейти к дальнейшему исследованию, хочу сказать такую вещь. Ни один из Богов не мог бы выжить в мире, где Вседержителем является Разум, если бы не постарался принять разумный облик.
Иначе говоря, как бы строго я не осуждал какую-то из наук, как бы ни выставлял на всеобщее обозрение ее странности, уже одно то, что она живет, однозначно свидетельствует о том, что в ее основе имеется разумное ядро или, если поглядеть на это с другой стороны, в ней обязательно есть нечто, что соответствует действительности, а значит, позволяет ей быть действенной.
Это ядро соответствия действительности стоит обсудить особо, потому что без понимания его и того, что с ним связано, невозможно понять и мое исследование психологии этих явлений.
Так вот, на первый и поверхностный взгляд может показаться, что я противник так называемой Научной Медицины, а с ней и Гигиены с Санитарией, хранящих все знания Медицины об очищении. При этом кто-то может принять мою точку зрения, а кто-то не принять и стать ее противником. И тогда получится, что мы разделились на два противоборствующих лагеря,
Глава 4. О методе исследования божественных сущностей
например, сторонников традиционной и сторонников нетрадиционной медицины. И эти лагеря стремятся уничтожить друг друга, обеспечивая победу собственному Богу.
Эта война возможна как раз в том случае, если не понята роль того самого ядра соответствия. Оно есть в основе и Научной Медицины и Народной. И при этом, защищаясь, сторонники любой из них могут привести как довод в защиту своей госпожи именно то, что в ней же есть разумное ядро и соответствие действительности.
Давайте отбросим этот уровень рассуждения и попробуем вместе подняться над ним. Вместе потому, что мы все в одной ловушке, мы все улучены и попали в услужение какому-то сверхсуществу, именующему себя Божеством, Медициной, Наукой или как-то еще. И нам надо биться не за них, а за себя. Иначе говоря, мы вполне можем перестать быть бездумными орудиями и превратиться в хозяев этих орудий, использующих их разумно и по собственной воле.
Так вот, первое, что нужно понять, это то, что наличие ядра соответствия действительности не является заслугой ни Медицины, ни ее подручных. Это необходимое условие их выживания. Не будь такого ядра, люди бы их выкинули из своей жизни. Поэтому все Науки, чтобы не выглядеть явно враждебными человеку, создают в себе эту часть как средство управления людьми. При этом это только для нас такое ядро является сутью и основой Науки, поскольку мы смешиваем Науку как существо-сообщество с наукой как средством познания. А что является главным для нее самой, вы не задумывались?
Так давайте задумаемся. Для начала попробуйте приглядеться к любой Науке на ваш выбор, хоть к той же Медицине, и вы быстро различите, что в них всегда есть две части. Одна из них подается нам как главная — это так называемая передовая, или здравая, часть, например, Медицины. Я надеюсь, что такие привычные и естественно принимаемые нашим слухом выражения, как вся передовая медицина или отсталая медицина такой-то страны, вами узнаются. А что они значат?
Да то, что раз есть передовая и отсталая Медицина, значит, в Медицине есть две части, одна из которых постоянно обновляется, а вторая отстает. Но забудем о прогрессе как об улучшении и поймем, что исходно прогресс — это всего лишь перемещение из того места, где ты был, в новое. Иными словами, прогрессивный — это не лучше, а продвинутее, то есть не такой, как отставшие, или не такой, как был до этого.
Постоянно менять свой облик, как это делает Мода, в природе свойственно тем, кто либо охотится на других, либо прячется и хочет, чтобы его не рассмотрели. Так что прогресс, насаждаемый в Медицине или Медициной, это какая-то хитрость и соответствие то ли моде, то ли требованиям времени, то ли задачам выживания в определенной среде. А отсталость — это верность хоть каким-то устоявшимся традициям. Так что те врачи, которых обзывают ретроградами и консерваторами, возможно, всего лишь утоми-

лись от постоянной гонки за подвешенной перед носом морковкой и хотят спокойно осмыслить то, что уже имеют. А заодно — просто лечить больных проверенными средствами.
Как бы там ни было, но эти две части определенно есть в Медицине, и они не случайны. А нет ли в ней еще каких-то частей?
К примеру, той части, которая занимается ее жизнеобеспечением, что для нас означает выживанием. Вдумайтесь сами: мы глядим на Медицину или глазами больных или глазами врачей, а какими глазами глядит на себя она сама? К примеру, возможен ли взгляд на Медицину глазами чиновников? И собственных, Медицинских, вплоть до министра здравоохранения, и внешних, государственных, вплоть до президента? А если возможен, то он совпадает с нашим или он иной? А если иной, то какой иной?
Как только вы поймете, что такой взгляд не только возможен, но и существует, вам станет ясно, что существует и собственный взгляд на себя самой Медицины. И он гораздо ближе к взгляду чиновников, чем к нашему с вами — пациентов и медиков.
Кстати, есть и взгляды кровососов, паразитирующих на большом теле нашего божества, и взгляды ее врагов, которые рады были бы уничтожить ее целиком, хотя бы затем, чтобы победить нашу страну, ослабив здоровье народа. В общем, подымайтесь от взаимного противоборства и давайте думать.
А для этого еще раз приглядитесь к разумной части Медицины и поймите, что для нее эта разумная часть всего лишь хитрость, орудие приспособления к нашему миру, миру разумных людей, а значит, это всего лишь перья или шкурка, которой она очаровывает нас с вами. Само же ее тело находится там, где хранятся ее жизненно важные органы. Без больниц и врачей Медицина возродится, а вот без этих органов она развалится на множество врачей и целителей, которые будут лечить людей, но не будут составлять ее тело. Иначе говоря, уничтожь сейчас кто-то главные органы медицины, мы все равно будем лечить и лечиться. Но будет так, как было до ее появления в нашем мире, а вовсе не пусто и безнадежно.
И что особенно важно понять, так это то, что при таком уничтожении ее величества мы сами сохраним то, что в ней разумно. Почему? Да потому что оно имеет к нам отношение. Пропадет как раз то, что остается сейчас за этим ядром соответствия действительности и, кстати, чаще всего за границей нашего видения и восприятия.
И это вовсе не чиновники или управление. Нет, мы вовсе не останемся без производства, централизованного снабжения или органов общения с властями и государством. Это тут же восстановится, потому что жизненно необходимо, а значит, разумно. Просто сменятся люди.
Пропадет нечто еще, нечто гораздо менее видимое и материальное. Некая психологическая составляющая Медицины, которую вы физически ощущаете, когда входите в ее Храмы, например, в Министерство, закрытые Здравницы, кабинеты Главных врачей крупных клиник... В общем, исчезнет присоседившееся к нам сообщество, а останемся мы с вами — просто люди, разумно строящие свою жизнь.
Глава 5. Божественные помощницы — Гигиена и Санитария
Это возможно, хотя я вовсе не уверен, что изгнание даже таких Богов из нашего мира — правое дело. И я уж точно уверен, что это мало кому нужно и еще меньшему числу людей принесет пользу. Люди вовсе не рвутся жить своим умом, думая и отвечая за свою жизнь. Но это и не важно, потому что наша задача — не перестроить мир, а понять, как он устроен.
И что касается Медицины, то для ее понимания надо забыть споры о том, какая из Медицин лучше и где больше разумного и действенного, а понять и то и другое, точно обрисовав его границы. Тогда то, что останется и есть собственно божество, живущее собственной жизнью, не имеющей отношения ни к нам, ни к лечению, целительству или чистоте.
Вот подход, который я применяю в моем исследовании, и я хочу, чтобы вы его видели и читали за написанными мной строками. Пусть то, что покажется вам отрицанием Медицины, Гигиены или Санитарии не сбивает вас с толку. Я всего лишь исследую их, разделяя на обманчивое и сущностное.
Глава 5. Божественные помощницы — Гигиена и Санитария
Вот теперь можно перейти к разговору о тех помощниках и составных частях Медицины, в чье ведение во времена Научной революции было отдано дело очищения. Они называются Гигиена и Санитария, и, как вы понимаете, это все та же Война Богов. Разница между ними лишь в том, что Санитария считается воплощением на деле того, чем является Гигиена как наука. Как пишут в учебниках: Практическое претворение в жизнь гигиенических нормативов, правил и мероприятий называют санитарией (Габович, с. 12).
Это означает, что хоть в действительности эти две дисциплины и не совпадают полностью, но для понимания их сути нам достаточно изучить Гигиену. Естественно будет начать прямо с того места, где мы находимся, то есть с того понимания, что у нас уже есть, как у членов общества, насквозь пораженного Гигиеной, а потом заглянуть в источник наших знаний — учебники гигиены для медицинских институтов и училищ.
Итак, что же такое Гигиена в представлении современного человека, не испорченного медицинским образованием? Например, моем?
Для меня совершенно определенно гигиена — это поддержание чистоты и избегание заразы. Иначе говоря, это поддержание чистоты на двух уровнях: как телесной чистоты, то есть смывания и вычищения грязи и выделений, так и чистоты как защиты от инфекций. Немного подумав, я понимаю, что в гигиену должно включаться еще и обеспечение чистоты всего, что мы пьем, едим, включая очистку питьевой воды, дезинфекцию сантехники и канализации, проверку и очистку всего, чем живет как отдельная семья, так и целые города. В общем, список, если подумать еще, можно расширять, но всегда это будет обеспечение исходной чистоты или очищение чего-то от грязи, от инфекций или от вредных веществ.

А что говорят об этом профессионалы, то есть что пишут сами теоретики Медицины? Вы будете поражены тем, как обучают Гигиене наших врачей. Один из самых авторитетных и переиздаваемых учебников Гигиена В. А. Покровского рассказывает о предмете своей науки так:
Определение гигиены как науки.
Коротко формулируя понятие, можно сказать, что это наука о сохранении здоровья и трудоспособности человека, о максимальном продлении его жизни. Гигиена является важнейшим разделом современной медицины, посвященным изучению влияния на население физических, химических, биологических и социальных факторов окружающей среды. Основной целью данного изучения служит усиление положительного влияния указанных факторов и предупреждение их отрицательного, вредного воздействия.
Очень хорошо определил цель, стоящую перед гигиеной, известный английский ученый Э. А. Парксе: "Основная задача этой науки заключается в том, чтобы сделать развитие человека наиболее совершенным, упадок жизни наименее быстрым и смерть наиболее отдаленной". Этому вполне соответствует смысл,вложенный в название науки,которое восходит от имени Гигеи— дочери Эскулапа, являвшейся, по верованиям древних греков, богиней здоровья (Покровский, с. 4).
Как по-вашему, какое определение Гигиены даст студент на экзамене, прочитав этот текст? Я бы дал такое: Гигиена— это богиня,поэтому понять, что она такое трудно, но цели у нее самые лучшие.
Честно признаюсь, мое первое впечатление от такого определения предмета гигиены ее классиками было слегка шоковым: неужели я так ошибся в простоте ума и настолько не понимаю, что же такое гигиена? Неужели к чистоте и очищению она не имеет вообще никакого отношения?
Нет, очищение действительно не упоминается в учебнике. К счастью, через пару страниц, в разделе Основные методы гигиенических исследований я обнаружил несколько высказываний, очевидно, не очень значимых для автора и самой Гигиены, но все же позволяющих от возвышенного и прекрасного образа Богини перейти хоть к какому-то пониманию того, что придется делать, если заняться гигиеной?! Там появились слова о загрязнениях:
Так, например, подробное санитарно-топографическое описание водоема помогает перейти к заключению о вероятных источниках его загрязнения и мерах их ликвидации (Там же, с. 6).
Вы заметили странное высказывание о ликвидации источников загрязнения? Как будто автор очень старался не произнести слово очищение. Я не привожу остальных высказываний, потому что они еще более мутные. Но все же это хоть как-то позволило мне примириться с собственным невежеством: все-таки на деле задачи Гигиены — искать загрязнения и ликвидировать их, то есть очищать.
Глава 5. Божественные помощницы— Гигиена и Санитария
Тогда я задался вопросом: а почему же все это высказано так сложно, непонятно и не прямо? И даже отбрасывая предположения, что красивый облик Богинь — это приманка на стальном крючке, которым меня как рыбу поднимут к самым небесам, я вспомнил, что сам автор привел объяснение в предисловии еще к первому изданию своего учебника:
Преподавание курса гигиены на лечебных и педиатрических факультетах должно прежде всего способствовать формированию у будущих врачей профилактического направления в их лечебной деятельности. Трудно не согласиться с мнением Ф. Ф. Эрисмана о том, что ...не каждый врач, конечно, может быть специалистом по гигиене, но каждый, кроме известного положительного запаса знаний по этому предмету, может и должен усвоить себе, так сказать, гигиенический способ мышления (Там же, с. 3).
Привить гигиенический способ мышления — вот главная задача гигиенического учебника и обучения. Гигиена — Богиня по происхождению иностранная. Чистота и очищение были у нас и до нее. Они же могли бы сохраниться и развиться до современных требований и без Гигеи, только исходя из Разума и требований жизни. Но тогда не было бы Науки, и в академиях нечего было бы преподавать, а жрецам не за что было бы получать приношения и зарплаты. А чего тут особо сложного может быть в рассказе о том, как поддерживать чистоту? Это любой деревенский знахарь, да что там знахарь, любой мужик или баба, у кого здравый смысл есть, расскажет.
Нет, так Науку не построишь! Наука сразу, с первых строчек должна оправдывать то, что ее надо изучать не понимая, а принимая на веру. Веровать надо в богов, а не чистоту наводить!
А чтобы ничего не понимать, но учить, надо иметь тайный язык, который и будет предметом изучения. Попробуйте выучить язык, который не понимаешь? Например, латынь, на которой долгие века рассказывали о Христе. Или церковно-славянский, который ни одна русская бабушка, ходящая в церковь, не понимает. Вот так и с Гигиеной — не надо ничего понимать, нужно просто открыть свое сознание и впустить ее способ мышления в себя — и пусть он сам себя во мне мыслит. Это и называется усвоить — съесть и сделать своим на уровне клеточного обмена. Зачем понимание для клеточного обмена? — Он происходит помимо разума!
Естественно, что такой способ мышления, будучи усвоен высшей школой, насаждался и в медицинских училищах. Не менее популярный учебник Габовича для медучилищ вообще не дает определения гигиены и начинает свое шестое издание, ставшее классическим, так:
Глава I. Теоретические основы и история развития гигиены. 1. Задачи и методы гигиены. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) определяет здоровье как состояние полного физического, душевного и социального благополучия, а не только отсутствие болезней или физических дефектов, причем, под социальным благополучием подразумевается социальная дееспособность (Устав ВОЗ, Женева, 1968). Здоровье предполагает нормальное и гармоничное физичес-

кое и психическое развитие человека, нормальное функционирование всех органов и физических систем организма, способность адаптации к неблагоприятным условиям окружающей среды, не превышающим приспособительные возможности организма, и воспроизводства здорового потомства, отсутствие заболеваний и наклонности к ним, высокую физическую и умственную работоспособность, позволяющую человеку выполнять свои социальные функции.
Эффективность мер, направленных на улучшение здоровья и предупреждения заболеваний, в первую очередь определяется правильностью представлений о факторах и условиях, влияющих на состояние здоровья и заболеваемость населения. Учение И. М. Сеченова свидетельствует о неразрывной связи человеческого организма и окружающей среды: для нормальной жизнедеятельности организма необходимы, прежде всего, адекватные условия окружающей среды.
В процессе жизни организм человека подвергается воздействию множества непрерывно меняющихся факторов окружающей среды (раздражителей). Между организмом и окружающей средой устанавливается подвижное равновесие, являющееся необходимым условием его нормального функционирования. Изменения факторов, не нарушающие этого равновесия, не вызывают заболевания, так как организм человека приспосабливается к ним посредством нервной и гуморальной регуляций. Воздействие на организм необычных по силе и характеру факторов окружающей среды нарушает равновесие между организмом и средой и приводит к заболеванию человека.
Одной из центральных задач гигиены является обоснование гигиенических нормативов факторов окружающей среды. Под гигиеническим нормативом понимают минимальную и (или) предельную величину количественного показателя, характеризующего отдельный физический, химический, биологический фактор... (Габович, с. 7—8).
Я намеренно привожу выдержки из академических учебников гигиены большими и цельными кусками, чтобы вы почувствовали, как мыслит Ги-гея и какую операцию надо произвести над собственным сознанием, чтобы это впустить в себя. А теперь поймите: большая часть наших медиков эту операцию произвести над собой позволила. Да еще в том возрасте, когда сознание было мягко и податливо. Ну, а заодно вспомните то странное впечатление, которое производят врачи, когда приходишь к ним на прием.
Они переключаются в какое-то особое, явно измененное состояние сознания, где все человеческое им чуждо. И их тогда ничем не пронять, потому что они сразу становятся недоверчивы, то, что говорит больной, не слышат, а пытаются понять то, что он, как всякий профан, сам не понимает, но выдает своими жалобами. Это состояние врачебной зомбированности не относится к Гигее, это присутствие в сознании врача самой Медицины, точнее, ее способа мышления. И его пора кому-то из психологов описать и изучить. А вот мышление Гигеи начинается там, где появляется ощущение стерильности.
Стерильность — это и есть чистота, но на тайном языке Медицины и Гигиены. Почему же стерильность, а не чистота? Да потому что это вовсе
Глава 5. Божественные помощницы— Гигиена и Санитария
не одно и то же. Во-первых, само слово стерильность происходит от латинского бесплодный, то есть должно бы переводиться как обеспложивание, а переводится как убивание любого вида жизни. Это и есть Гигиеническая чистота. Но это еще не все.
Стерильность проявляется и в способе, которым медик ведет беседу с пациентом, к примеру собирая анамнез, то есть выясняя историю болезни. Его задача убить и отсечь все собственные предположения больного. Собственно больной врача вообще не должен интересовать, только — болезнь. А все остальное отсекается. Но болезнь — это как раз кусочек смерти, кусочек мертвечины в человеке, а все остальное — живое. Оно-то и отсекается... ради жизни и здоровья... Почему?
А потому что в понятии стерильность присутствует еще одно скрытое значение, которого уж точно нет в чистоте. Никогда не догадаетесь какое! А догадаться можно, только вспомнив, что мелкие демоны греческого пантеона превратились в крупных Богов современного мира, лишь поддержав научную революцию и обретя облик Наук. А что главное в Науках? Метод! Естественнонаучный, в нашем случае.
Так вот, стерильность — это иное имя главной части естественнонаучного метода — научной объективности. И если вы приглядитесь, то увидите, что требование быть объективным, которому следуют ученые всего современного мира, — это присутствие стерильности в их способе рассуждать, иначе говоря — это прием, позволяющий отсечь себя как живое и нечистое от чистого рассуждения. Ясно, что нечистота тут не телесная, а идеальная. Да и чистота должна достигаться тоже идеальная. Как и требует Гигиена:
Стерилизация— обеспложивание, полное освобождение различных предметов, жидкостей, пищевых продуктов, перевязочного и шовного материала, мед. инструментария, операционного белья, лекарственных растворов, питательных сред от живых микроорганизмов (Популярная медицинская энциклопедия, 1961).
Полное освобождение от заразы жизни стало из разумного приема способом мыслить и философским обоснованием всей деятельности гигиенистов, медиков и ученых-естественников. Вспомните предыдущую главу — я не воюю с Гигиеной, я пытаюсь разделить то, что в ней разумно, с тем, что является присутствием инородного нам существа или божества. И я не берусь судить о том, как далеко должно заходить обеззараживание в уничтожении микроорганизмов. Возможно, и до полного от них освобождения. Хотя это явно идеальное требование, как и принято у Богов.
Но зато я охотно поисследую все то, что стало мировоззрением медиков. Исследую как психолог, потому что это моя вотчина, хотя медики и склонны держать ее тайной и защищать от вторжения чужаков.
Но прежде я бы хотел сказать, что даже в самой красивой семье не без урода. Вот и среди спецов Гигеи находятся исследователи, которые достаточно просто и понятно описывают то самое ядро соответствия действи-

тельности, которое наш разум спокойно может использовать и без всяких хитростей, украшений и многообещающего словоблудия.
Например, книга Агаева и Саркисянца Гигиена с основами организации здравоохранения начинается прямо с того, что нужно, чтобы понять, что же такое эта таинственная и прекрасная незнакомка Гигиена:
Введение. 1. Предмет и задачи гигиены.
Гигиена— наука о здоровье,которая входит в комплекс медицинских наук. Она ставит своей целью предупреждение заболеваний, а не лечение больного (Агаев, Саркисянц, с. 4).
Не могу сказать, что эта книга написана совсем без влияния гигиенического способа мышления, но из нее вполне вычленяется разумное понимание того, что гигиена занимается предупреждением заболеваний с помощью поддержания чистоты.
А вот что такое чистота — это особый разговор. Для гигиены — это отсутствие в окружающей среде того, что может оказать вредное воздействие на здоровье человека, хотя точнее было бы сказать — человеческого тела.
В силу этого, гигиена получает такое определение
Гигиена — профилактическая наука, изучающая влияние факторов окружающей среды (химических, физических, социальных и др.) на состояние здоровья населения и разрабатывающая на основе полученных данных нормы и мероприятия по устранению или ослаблению взаимодействующих факторов, а также оздоровлению условий труда, жизни и укрепления здоровья (Там же, с. 5).
Я бы так перевел это определение с божественного на человеческий язык:
Гигиена — это наука, которая находит, что в окружении человека может быть вредно его здоровью, а потом устраняет это с помощью санитарии.
По крайней мере, так это должно бы быть, если бы мы использовали ее разумно. Разумна ли Гигиена и вообще может ли быть Богиня разумна — это вопрос для совсем другого исследования, которое пока мне не нужно.
А нужно мне то, чтобы у нас более или менее обозначилось понятие чистоты и нечистоты, которое завоевало наш мир к началу третьего тысячелетия. Это понятие, безусловно, научное и гигиеническое. Я не хочу его сейчас воплощать в слова. Я все равно не смогу сделать это точно. Но я хочу почувствовать границы своего понятия чистоты-нечистоты. Хочу ощутить их прямо в собственном сознании.
Не получилось бы только так, что я вдруг осознаю, что понятие чистоты-нечистоты есть лишь участок фронта, которым командует Гигея. А в целом и он, и все мы — люди — есть лишь материал, заполняющий пространство Великой Битвы Богов. А на этой площадке из человеческих тел Армия Богини Здоровья сражается с войском Богини Болезней. Кстати, в те мифологические времена, из которых происходит Гигея, все болезни имели точно такие же божественные воплощения. Русская народная мифология их тоже знала. Вспомните хотя бы Лихо и двенадцать Сестер-Лихорадок, которых знали поименно.
Выводы. В сторону все лишнее!
Выводы. В сторону все лишнее!
Похоже, что нам не дано понять никакого очищения, если мы не освободимся от правящего понятия очищения. А оно внедрено в наше сознание Наукой. И до тех пор, пока мы точно знаем, что истинным может быть только научное медицински проверенное очищение, нам просто нет смысла искать другого очищения. Оно не поможет, раз мы убеждены, что оно не истинно.
Так что дорога к себе определенно лежит через море Медицины, а за ней и остальные моря, принадлежащие Науке. И все они коварны, как коварна сама Цирцея. И все же иного пути нет. Либо медицинское очищение достаточно для моих нужд, либо я обрету сомнение в собственной Богине и пойду за пределы ее царства.
Итак, очищение в Медицине можно разделить на три вида.
1.Собственно медицинское понятие чистоты называется стерильностью. Очищение как поддержание стерильности является профессиональной зада чей медиков при осуществлении всех видов своих операций — как на теле человека, так и при изготовлении снадобий или подготовке к работе меди цинских орудий.
Этот вид очищения лежит вне моего исследования.
2.Гигиеническое понятие очищения бывает двух видов. Это или обеспе чение приемлемых условий жизни для людей в той среде, которая нас окру жает, или личная гигиена. Обеспечение жизнедеятельности, по сути, есть индустрия, то есть своего рода производство, поддерживаемое государством. Это вне моего исследования.
Личная гигиена настолько плотно вошла в современную культуру, что ощущается общеизвестным минимумом очищения, который не стоит особого разговора. Тем не менее он связывает медицинское и гигиеническое очищение с очищением, которое я бы назвал околомедицинским.
3.Околомедицинское очищение прикладников. Это гораздо более инте ресная тема, потому что заполняет ту нишу потребности в очищении, кото рая образовалась между личной гигиеной и медицинской стерильностью. Прав да, сейчас в Медицине возникают собственные отрасли, которые ставят своей задачей очищение организма, как это называют прикладники. Одна ко они значительно отстают от прикладного очищения и в популярности, и в понятности, и в доступности.
Прикладное очищение — это, безусловно, тема, которую стоит изучать. Однако что это за тема? При внимательном рассмотрении философских основ прикладного очищения становится ясно, что они лишь используют заимствованные из медицины слова, вроде организма, не имея соответствующего им понятия. Следовательно, прежде чем изучать прикладное очищение, нужно понять, что оно чистит и соответствует ли это моим действительным потребностям.

На поверку оказывается, что прикладники заняты очищением организма. А что это такое? Отличается ли это от очищения тела? И что с душой и сознанием? Что с духовным и нравственным очищением?
В сторону все лишнее! Передо мной вопрос: что чистить? И море по имени Организм.

ОСНОВНОЕ:
что чистим?

МОРЕ ОРГАНИЗМА 55 МОРЕ ПСИХИКИ 77
МОРЕ ТЕЛА 125 МОРЕ СОЗНАНИЯ МОРЕ ОРГАНИЗМА

Глава 1. Организация или творение?
Слово organismus, очевидно, появилось лишь в поздней латыни, как заимствование и переделка греческого organon — орудие, снаряд. Словари классической латыни, вроде словаря Шульца, его не знают. Но если верить Современному словарю иностранных слов, означало оно в новолатинском языке — живое тело, живое существо, сложное организованное единство, например, государство.
Узнать, что привычный нам организм — это всего лишь живое тело, наверное, вызовет удивление. Впрочем, слишком доверять Словарю иностранных слов не стоит, потому что он нигде не объясняет, откуда берет свои определения. Да к тому же переводит организм через организованное. А организованное производит от французского organiser. Латинское слово могло получить значение от французского только в ходе научной революции.
Когда возникло это латинское слово? В каких веках? Лично я подозреваю, что ближе к Возрождению, когда греческая философия стала возвращаться в Европу.
В Европе же основным разносчиком произведенной из organona organization оказалась Франция. Там оно тоже появляется в эпоху Возрождения, но особо бурно приживается в XVIII веке. Соответственно, Россия принимает это слово в конце XVIII века, очевидно, в связи с распространением идей Французского материализма и Революции. Впервые в наших словарях оно появляется в 1806 году.
Что же обеспечило успех этому слову в эпоху буржуазии? Орудие — это то, что дает победу и как инструмент и как оружие. Позднесредневековая Европа, переходя в Возрождение и капитализм, начинает бурно захватывать мир. Превратить мир, общество или государство в организацию, значит, облегчить их захват, подчинение и использование. И делает Европа это упрощение самой себя, перестраиваясь, собирая организации, которые и являются до сих пор главными орудиями захвата мира и власти. Суть же перестройки — в смене мировоззрения с религиозного, где миром правит непонятный и недоступный подчинению Бог, на научное, с помощью которого миром буду править Я!
Естественно, революционеры не могли пройти мимо этого понятия, как не могла пройти и современная оргпреступность. В этом смысле она тоже научна и детище Науки.
Энциклопедический словарь в 1954 году уже забыл или еще не знал про живое тело и определял, что такое организм, неимоверно просто. Организм— всякое живое существо (в том числе и человек).
Детская энциклопедия (1960) ушла значительно дальше: Живой организм — не простая совокупность клеток. Все клетки, ткани и органы тесно связаны между собой и составляют единое целое (Т. IV, с. 39).
Основное— Море организма
И к тому же из ее текста можно понять, что организм — это то, что сделано из органического вещества. Что же касается органического вещества, то оно выводится из понятия сложного вещества, которое организовано. Как пишет энциклопедия:
Когда растворы белков или других подобных органических соединений смешиваются между собой, из растворов выделяются особые полужидкие, студенистые образования— коацерваты <...>
При образовании коацерватов возникают зачатки организации, правда, еще очень примитивной и неустойчивой (Там же, с. 19—20).
Следовательно, организм — это вовсе не живое тело, а организация высокого уровня. Что такое организация? И почему это слово было избрано, чтобы заменить множество других слов, исконно существовавших в человеческом языке? Что было столько привлекательно в нем для естественнонаучного глаза?
Для Энциклопедического словаря 1954 года организация — это упорядочивание, налаживание, устройство, приведение в систему, а также строение отдельного организма. Это, видимо, не такое уж плохое определение, поскольку Толковый словарь Ожегова и Шведовой не идет дальше него даже через полвека.
Из Философского словаря 1986 года можно понять лишь то, что переход к понятию органические системы совершился в начале XIX века как отказ от метафизического воззрения на сложные объекты как на механические системы. Однако, начиная с 19 века в философии (Гегель); естествознании (Дарвин), общественных науках все более отчетливо формировалось убеждение в необходимости исторического подхода к природным и общественным объектам как саморазвивающимся системам (органическим системам) (ФС, Органические системы). Органическое — саморазвивающееся.
Это мнение один к одному до сих пор повторяют словари марксистской ориентации (например, Философский Словарь под редакцией Фролова).
Как ни странно, Даль в середине XIX века знает не больше, но и не меньше, за исключением каких-то политических мудрствований. Это значит, что уже в ту пору понятие организм и организация были привычны и загадочны для обычного человека в той же мере, что и сейчас. Организм как организм, чего тут вопросы задавать! Так все говорят...
Война Богов. Что же было такого чарующего в слове организация? Почему ученые, члены набирающего тогда силу научного сообщества, избрали его в качества некоего исходного понятия, определяющего всю их деятельность? Ответ можно вывести логически, как говорится. Достаточно задаться последовательно всеми необходимо следующими друг за другом вопросами. Например: кто были эти ученые в психологическом смысле? Ответ дал Тургенев романом Отцы и дети — сначала это были дети, бунтующие против отцов. Так начиналось во времена Галилея. Тогда бунт еще был ради бунта.
Но чуть позже, когда дети почувствовали, что их становится все больше, и они собирают силу, с которой отцы не справляются, они начали задумываться о том, а
Глава 1. Организация или творение?
зачем бунт? И ответили с детской глубиной: чтобы было не так, как у отцов! Это называется революцией, от английского revolt — переворот.
Тогда Достоевский дал новое имя подросшим деткам — Бесы. Почему? Вглядитесь в слово переворот, и вы все поймете. Если ты не думаешь о том, какой мир хочешь построить, и тебе достаточно его перевернуть так, чтобы было не так, как у них, то ты с неизбежностью меняешь верх и низ местами. А низ — это ад... В то время уже было очевидно, что организация нравится ученым потому, что она позволяет захватить власть в мире. Это было время первых террористических организаций.
Разглядев это, кое-кто из детей догадался, что там им и придется жить, и тогда они повзрослели еще на один класс начальной школы и заявили: Мы наш, мы лучший мир построим, кто был ничем, тот станет всем! И придумали новый рай по имени Коммунизм.
Ничто стало его наполнением, то есть всем. Мы в России это хорошо почувствовали, когда жили ради ничего. Смысл жизни и даже сама жизнь вместе с душой была отнята, и остались только тела, да и они теперь назывались организмами, потому что были частью всеобщей организации неимущих. Но что такое эта организация, в которой каждый винтик — это организм? Ответ, как это ни странно, я нашел в одной из книг по очищению организма с очень коммунистическим названием Как очистить кровь.
Некто С. Ю. Афонькин в наивно-гениальном прозрении начинает свое сочинение с манифеста победившего сообщества молодых революционных ученых:
Главная система органов.
От чего зависит наше здоровье? (Афонькин, с. 3).
Так и подмывает ответить: наше здоровье зависит исключительно от наших органов, в первую очередь, репрессивных. Они и самой жизни лишить могут! Но и органы здравоохранения живут за счет нашего здоровья, а уж сколько его попортили наши органы образования и прочие, кому имя легион, рука описать не может! Простите за эту горькую шутку, я постараюсь больше не перебивать. Итак, от чего же зависит наше здоровье?
В первую очередь, от самочувствия отдельных клеток, из которых состоит организм человека. Ведь из них состоят все ткани и органы человеческого тела.
Человек — живая империя клеток, настоящее клеточное государство, которое обладает транспортной и канализационной системами, органами управления и защиты.
Возникает странное чувство при мыслях, что миллиарды клеток могут ходить на работу, причесываться или играть в футбол. Такие совместные, слаженные действия огромного числа клеток возможны благодаря беспрерывной работе каждой из них в отдельности и разделению труда.
Если каждая клетка тела будет четко выполнять свои функции в ответ на проявляемую со стороны организма-государства заботу, клеточная империя будет процветать (Афонькин, с. 3-4).
Кем ощущает себя пишущий это автор? Лениным, Марксом, Александром Великим, просто царем или императором? Вспомните: Русь — Третий Рим, а царь русский — наместник Бога на земле. Значит, Богом? И кем хотели стать творцы научно-технической революции, когда разрушали прежний мир — мир все-таки, не меньше! — и меняли его на новый?! Творцами миров?
Значит, Наука — это не только захват власти в мире, но и игры в божественность, а организация — это иное слово для загубленного религией творения. Иначе
Основное— Море организма
говоря, она не только орудие, но и способ действия, в сущности, организация и есть научный метод. И если это так, то слово организация мистично для ученого. Оно столь же таинственно, сколь таинственно и полно возможностей творение для религиозного мистика. Ведь творением как некой силой или способностью Бог создал мир и человека. А ученый? И он тоже. Он создал свой мир и своего человека — Науку и организм. Теперь Наука завоевала Землю, создав такую империю, какая и не снилась великим императорам прошлого.
Честно признаюсь, несмотря на все мои старания, я так и не нашел, кто же первым заменил живое тело на организм, а живое существо на организацию. Мистика — она и есть мистика. Думаю, эти тайны раскрываются лишь в глубинах Храма Науки при посвящениях.
Но я боюсь того, что происходит с миром под властью Науки. И я не понимаю, когда со мной говорят об очищении организма, что это такое. Мне все время кажется, что люди говорят это ученое слово, а сами при этом видят что-то другое и простое: желудок, кишечник, печень, сосуды...
Мне страшно оттого, что кто-то огромный и могущественный приучает нас видеть мир не таким, каков он есть. И еще страшнее оттого, что он не один. Богов, делящих сейчас Землю и сражающихся за наши души, много, и далеко не все они известны нам. Хотя желающий видеть — увидит, потому что по делам их познаются они. Если уметь наблюдать за происходящим вокруг себя, то можно рассмотреть и того, кто вызывает происходящее.
К примеру, наблюдая за Медициной, Гигиеной, Санитарией, прикладным очищением замечаешь их нездоровую и навязчивую приверженность понятию организм, которое они сами объяснить не могут. Это отсутствие объяснений подсказывает, что хозяином организма является кто-то другой, кто лишь проявляется через науки о болезнях. Кто? Божество по имени Физиология. Физика живого, как она сама себя скромно нарекла.
Я очень хочу понять, как Физиология стала душой и духом всего современного очищения.
Глава 2. Человек-машина
Война Богов. Физиология — детище естественнонаучной революции, начавшейся на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков. Можно даже сказать, что она — из числа тех молодых Богов, кто тогда начал битву за захват мира и свержение старых Богов. Как вы помните, в той битве сообществу молодых Богов, назвавших себя Науками, действительно удалось очень сильно потеснить Религию как главную опору Государства и Власти. В итоге все современные западные и многие восточные государства безусловно признают авторитет Науки.
Однако внутри самой Науки есть собственный Олимп и собственная иерархия, то есть распределение мест за правящим столом сообщества. Этим местам соответствуют и уделы, на которые поделен наш с вами человеческий мир. Естественно, что подобное устроение кто-то должен был возглавить. Кто обычно возглавляет правительство после переворота? Тот, кто сильнее остальных. А как определить сильней-
Глава 2. Человек-машина
шего? Способов всего два: либо он должен побить не только врагов, но и всех своих, либо его определяют по заслугам в предыдущей битве.
Царицей Наук после победы над Религией и захвата мира была признана Физика. Почему? Потому что у нее, как в свое время у Зевса, было оружие исключительной силы, благодаря которому и была свергнута Религия. На Руси такое оружие Зевса называлось перуном, в Индии — чакрой. У каждого из народов в древности был свой образ сверхмощного оружия, которым повергаются наземь даже Боги.
Оружие Физики было точной копией оружия, которым обладала Религия. И называлось оно Образ мира. Отобрав у Религии право объяснять, как устроен мир, Физика отобрала у врага и его силу, которая хранилась в страхе Божием. В новом, физическом мире не было места Богам, а значит, и некого было бояться. Страшными могли быть только Законы мирозданья. Физические законы! Так была захвачена власть над умами, а с ней и над миром людей.
Физиология, будучи физикой живого, в своей попытке стать столь же непреложной, как и ньютоновская механика, делала бесчисленные попытки обрести ту же силу, что и Физика мертвого. Но она обладала лишь образом человека, который был все-таки не столь страшен, как образ мира. Человеку трудно бояться самого себя. Вот если изгнать из него душу и представить бездушной машиной, с которой ты должен спать в одной постели долгие ночи...
Тут было за что побороться, и Физиология начала долгую борьбу за передел власти внутри Науки. Борьбу по всем признакам революционную в прямом политическом смысле этого слова. Первым из физиологов или, по крайней мере, любителей поанатомировать трупы объявил, что человек это машина, еще Декарт в середине XVII века. Декарт, считавшийся чуть ли не отцом всей естественнонаучной революции, все же страшно ревновал Ньютона с его физической механикой к его славе. Слава почему-то всегда была очень важна для революционеров.
В середине XVIII века шумным успехом пользовался трактат Ламетри Человек-Машина. Ламетри не был физиологом, он был фанатичным разрушителем церкви и боролся против предрассудков толпы. Однако поставив себе задачей не ограничиваться изучением природы и истины, а высказывать ее в интересах кружка лиц, которые хотят и умеют мыслить (Ламетри, Человек-Машина// Избранные сочинения, с. 179), Ламетри дальше резко избирает считать истиной материализм и заявляет:
Итак, в данной работе нами должны руководить только опыт и наблюдение. Они имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами.
Первые прошли по лабиринту человека, осветив его; только они одни сняли покровы с пружин, спрятанных под оболочкой, скрывающих от наших глаз столько чудес; только они, спокойно созерцая нашу душу, тысячу раз наблюдали ее как в ее низменных проявлениях, так и в ее величии, не презирая ее в первом из этих состояний и не преклоняясь перед ней во втором.
Повторяю, вот единственные ученые, которые имеют здесь право голоса (Там же, с. 181-182).
Основное— Море организма
С этого подло-бредового заявления и начиналось победоносное шествие врачей по землям философии. Почему подло-бредового? На первый взгляд, это не явно. Вчитайтесь, особенно в последнее предложение: вот единственные ученые!.. Это политика, политическая демагогия или подловка, нацеленная на то, чтобы врачи дружно подпрыгнули и провозгласили сказавшего это своим идейным вождем. Это прозрачно. Но что достигается этой подловкой? Отбирается право голоса у тех, кто не врачи. А если истина не у врачей, а у Платона или Сократа? Или хотя бы у психологов, раз уж речь идет о душе? Подлость. Еще через век ее, как вы помните, повторит в России Сеченов, отобрав право судить о душе у психологов еще раз и отдав его физиологам. Это все подлость. А далее — бред.
Какую душу созерцали эти пускатели человеческой крови и поэты пиявок в XVIII веке? О чем это возбужденно вещает буревестник французской революции? Да и какую душу вообще может наблюдать врач, срывая с человека покровы, то есть сдирая кожу, под которой для него отражаются пружины и шестерни, как пишет сам же Ламетри? Что за ахинея и на какого недоумка она рассчитана? Впрочем, и это на поверхности.
А заглянем еще глубже. В такую близкую любому естественнику фразу: нами должен руководить только опыт и наблюдение.
Прекрасные слова. В сущности, речь идет о точных экспериментальных исследованиях. И они действительно желательны. Но со времен Ламетри прошло два с половиной века, и мы сейчас прекрасно понимаем, что до сих пор построить экспериментальное исследование действительно объективно невозможно. Экспериментатор обязательно искажает его. Особенно, если это врач-философ. Он непроизвольно притягивает исследование к своей философии. Это сейчас. О чем же нам сладко поет Ламетри, о каких таких великих исследователях той поры научной дикости?
Политика, ложь и жажда власти... Так готовилась первая научная революция во Франции.
В России было то же самое. Возбужденные успехами первой русской революции 1905—1907 годов врачи бросились делать политику, обрабатывая сознание толпы дешевыми книжонками, вроде Кризисов и проблем, написанной доктором медицины Николаем Пясковским (М., 1907).
Вот с какой стати книга по гигиене начиналась от лица европейской интеллигенции?
Современное европейское интеллигентное общество и особенно русское переживает время неудовлетворенности тем жизненным режимом, на каковой оно обречено силой обстоятельств, не гармонирующих с высшими интеллектуальными и моральными запросами жизни.
Теперь время перестройки в жизни страны. Все с жадностью ожидают в недалеком будущем таких благ, о каких едва только можно мечтать... (Пяс-ковский, с. 3).
О чем это доктор медицины? О свободе и рабстве!
Глава 2. Человек-машина
Стремление к свободе не только у нас в России, но и во Франции, и далее в Северо-Американских Штатах ведет к изумлению нашему не к желанной цели, а именно к тому рабству, которое едва ли не хуже политического рабства (Там же, с. 3—4).
Вот ведь беспокоит доктора Гондурас. Так и хочется крикнуть, а вы, доктор, не чешите его! Впрочем, он и сам через пяток страниц замечает, что заврался, и неуклюже выворачивается из привычной политической колеи на нудную и неприятную ему, видимо, дорожку гигиены:
Да, милостивые господа, моральная свобода еще труднее дается, чем политическая, потому что страсти людские сильнее колоссального физического насилия.
Но, какую же связь с гигиеной имеют все эти соображения, спросит меня, быть может, удивленная аудитория?.. Огромную! И не только все это имеет связь с гигиеной духа, но и с гигиеной тела.
Раскройте, милостивые господа, хотя бы сочинения знаменитого германского психиатра Крафт-Эбинга и вы найдете там указания на то, что современное рабство человека перед капиталом, перед роскошью и своими страстями является главнейшей причиной той лихорадочной жизни больших городов, которая порождает такое громадное количество переутомленных людей с разбитой нервной системой, с усталой душой (Там же, с. 8).
О чем речь? С чем воюем? С ростом населения? С перемещением его из сельской местности в города? С возрастающим достатком? С капитализмом? С разбитостью нервной системы? Кстати, что это такое? И имеет ли эта разбитость отношение к нервам? С чем воюем? Да какая разница, лишь бы во главе бездумной человеческой толпы. Кстати, состоящей из машин. Доктор медицины Пясковский даже самое творческое в человеке, то, что рождает жизнь, умудрился превратить в аппарат:
Ведь недаром же природа наделила организм женщины столь сложными аппаратами, которые приспособлены специально для отправлений и жизнедеятельности матерей (Там же, с. 13).
Подобных сочинений в ту предреволюционную пору было множество, они переполняли прилавки и умы. Часть из них я привожу в библиографии, но всех не перечислить. Важнее другое. Научная революция в России и за рубежом победила, и победило понимание человека как машины. Возможно, самые проникновенные строки об этом были написаны в 1925 году в России физиологом Николаем Бернштейном — одним из тех, кто вместе с Корниловым уничтожал Институт экспериментальной психологии Челпа-нова. Это, на мой взгляд, поэма о машине-человеке:
Товарищи! Биомеханика в точном переводе значит механика жизни. В сущности, это есть наука о том, как построена живая машина, то есть каждый из нас; о том, как устроены движущиеся части этой машины и как они работают. Знакомство с живой машиной необходимо для того, чтобы, путем умелого обращения с ней, добиться наилучшей и наиболее произвольной работы.
Основное— Море организма
Вы понимаете, что законы механики повсюду одни и те же, касается ли дело паровоза, станка или человеческой машины. Значит, нам не придется выводить какие-то новые, особые механические законы.
Мы должны только составить описание и характеристику живой машины так, как мы сделали бы это для автомобиля, ткацкого станка и тому подобного... (Бернштейн, с. 462).
Бернштейн оказался в числе диссидентствующих, то есть преследуемых властями ученых, и поэтому в России его очень любили. Непризнаваемый властью для русского интеллигента почти иностранец, а значит, предмет почитания, если не поклонения. Вот и Бернштейн до сих пор страстно уважается русскими психологами. Это значит, его взгляды еще долго будут определять развитие русской психологии. Наверное, немало людей положат свои жизни на решение поставленной тогда Бернштейном задачи, звучащей как призыв забить последнего дракона:
К сожалению, усовершенствовать человеческую машину, подчинить ее конструкцию своему произволу пока невозможно... (Там же).
Бедное, бедное тело, как я не хочу быть на твоем месте! Как я не хочу быть в тебе, когда ты попадаешь в руки врачей или физиологов, даже если они всего лишь хотят сделать мне очищение организма.
Глава 3. Врачи и физиологи о происхождении жизни
Война Богов. Создать страшный образ человека оказалось не так уж просто. И все же кропотливая работа сотен и тысяч подвижников естественнонаучного захвата мира постепенно давала свои плоды. Количество перерастало в качество, и однажды человечество проснулось настолько потрясенным от ужаса, который ему открылся, что Физиология поняла: свершилось! Теперь души людские в ее власти.
В пору своего Триумфального шествия по планете, Физиология ничтоже сум-ляшеся называла себя учением о жизни, насаждая механические взгляды. Этим самым она, с одной стороны, безмерно раздувала собственный масштаб, потому что превращала человека во вторую вселенную, состоящую все из той же неживой материи, управляемой законами физической механики. А с другой, говоря о живом как о предмете физики, она превращала человека не только в машину, но и в ходячего мертвеца. Живое — это мертвое, которое самоорганизовалось до сложного! Теперь ты спал в одной постели не только с машиной, но и с мертвецом...
Пора этого опьянения от успехов пришлась на конец девятнадцатого — начало двадцатого века. В России того времени, где физиологией по преимуществу занимались врачи, ходили по рукам, в основном, переводные книги по физиологии, и одной из самых читаемых была Общая физиология Макса Ферворна (1897), которая, не стесняясь, называла себя Основами учения о жизни.
Идея, которая должна была поразить воображение читателей и разрушить основы старого образа мира, была вынесена Ферворном в самые пер-
Глава 3. Врачи и физиологи о происхождении жизни
вые строки сочинения. Это очень верный подход, если замахиваешься на утверждение новых основ, — разрушить старые первым же ударом. Конечно, Ферворн тут не открыватель, а всего лишь эпигон, как говорится, то есть перепевала чужих мыслей, разносчик пыльцы для осеменения умов. И все же: Живое вещество организмов составляет часть всего вещества, образующего наш земной шар. Его отличие от вещества безжизненного не может считаться принципиальным, потому что и то, и другое состоит из одних и тех же элементов. Различие между веществом органическим и неорганическим не более различий, существующих между некоторыми неорганическими веществами, и заключается в способе и характере соединения элементарных веществ (Ферворн, с. 1-2).
Отсюда возможны два пути исследования: первый — через вопрос о том, как же при такой обычности вещественной основы рождается чудо жизни? Второй — в сущности, к средневековому алхимическому убеждению, что жизнь можно создать в пробирке, собрав из кубиков элементарных веществ. Естественно, физиологи всегда шли вторым путем, уверяя мир в том, что могут заменить Бога Наукой. Даже задавая вопрос о том, как же возможна жизнь, они на деле не задавали его себе, а только произносили для других, чтобы можно было выступить вперед с загадочным видом фокусника и сказать: а возможна она так!.. И выдать свои предположения, называемые научными гипотезами, за уже всем известную истину. Даже современные физиологи, сублимирующие живое вещество и клонирующие живые особи, на мой взгляд, лишь пользуются плодами какого-то неведомого им закона, пропуская сам миг, само движение вхождения жизни в исследуемые ими среды.
Физиологический подход — это не знание, а вера, убеждение и чародейство. Да это и открыто звучит в словах Ферворна:
Весьма важно приучить себя к мысли рассматривать живое вещество не в качестве стоящего вне всякой связи с другими и далее совершенно противоположного другим таинственного вещества, а только как часть того, из чего построена земная кора.
Тогда само собой станет понятно, что жизнь находится в зависимости от условий среды, что развитие живого вещества должно быть неразрывно связано с развитием земного шара... (Там же, с. 2).
И так далее и тому подобное. И все это очень, очень убедительно. Вот только смущает, что вдруг я убедил себя не видеть чудо, а однажды выяснится, что оно все-таки было при творении жизни!.. Но как это выяснится, если все дружно убедят себя и не будут глядеть в ту сторону?! Просто приучите себя видеть белое не белым и не черным, а таким, как говорит Наука, и дальше все сложится в стройное здание, внутри которого вы не найдете ни одной логической огрехи, позволяющей усомниться в новом образе мира. Кстати, именно так и не находят их сами ученые.
Основное— Море организма
И всего-то для счастья нужно не сомневаться в одном-двух исходных основаниях.
Утверждение, что живое является тем же веществом, только иначе собранным, довольно естественно вело физиологов к древнему уподоблению живого существа машине. Поэтому все физиологии переполнены, как и фер-ворновская, выражениями вроде О механизме жизни или Механизм клеточной жизни. И Человек-машина сплошь состоит из механизмов. Это естественно. А физиолог — это Ньютон живой Вселенной, ее Бог-механик. Такова логика рассуждения, если его последовательно разворачивать из заложенной первоосновы.
Она же естественно приводит физиолога сначала к утверждению, что психологию надо отменить, как это было сделано еще в шестидесятые годы XIX века. Зачем плодить лишние сущности, если в механической живой вселенной все можно объяснить законами механики?! Лишними сущностями оказались Душа, психология и психологи. А ко времени Ферворна, то есть к концу XIX века, Физиология начинает замахиваться и на социологию, что, впрочем, тоже естественно вытекает из последовательно разворачивающегося рассуждения: если физиолог — хозяин механики жизни отдельной живой клетки и отдельного организма, то кто, как не он, должен понимать и механику организаций?!
И вот рождается столь живучее:
Действительно, мы знаем, что все организмы большей величины суть клеточные государства. <...>
Мы находим в клеточных государствах органического ряда осуществленными еще более разнообразные формы устройства, чем те, которые мы видим в человеческом обществе, и было бы весьма благодарной темой рассмотреть современную социологию с точки зрения фактических форм устройства различных клеточных государств.
Без сомнения, многие проекты социальных реформ имели бы совершенно другой успех сравнительно с тем, как мы теперь иногда к ним относимся (Там же, с. 540-541).
В начале двадцатого века эта самоуверенность физиологов и всех, кто им поверил, например, врачей, вела к тому, что они вовсю стремились разжигать революционные пожары и громить старый мир. Благо, крови физиолог не боится, а ответственность умеет переложить на политиков. Во всяком случае, после революций они как-то поскромнели и поутихли и теперь занимаются наукой. Наверное, им снятся призраки загубленных империй и невинно убиенных детей...
Однако сами взгляды, ведшие к разрушению старого мира, до сих пор живут в умах популяризаторов физиологического очищения организма. Используя образ Владимира Высоцкого, было время, когда вся безумная больница возбуждалась мыслями о бермудском треугольнике, а было, когда она
Глава 4. Евангелие от физиолога
хотела перевернуть мир ради торжества Физиологии и механистической картины мира. Впрочем, врачи не безумны, они, скорее, бездумны, как и полагается религиозным фанатикам.
Вопрос о происхождении жизни — религиозный даже для Науки и решается только верой и приучением.
Глава 4. Евангелие от физиолога
Война Богов. Физиология долго трудилась, чтобы создать общественное мнение, построенное на основах механической Физики и отсутствия души. И когда ей это удалось в конце XIX века, она точно опьянела от успехов и попыталась переписать всю человеческую культуру, основав ее на себе самой.
В начале XX века выходят бесчисленные бульварно-физиологические книжонки, написанные врачами, учителями и университетскими преподавателями, которые используют в своих названиях все значимые для человеческой души образы. Они говорят и о духе и о душе. Приват-доцент военно-медицинской Академии К. Яцута выпускает в 1913 году брошюрку, достойную Сократа: Познай самого себя. Не хватает только Евангелия от физиолога. Впрочем, если суммировать основные положения этих книжонок, вполне можно вывести и символ веры интеллигента и даже популярную Библию Физиологии.
Я попробую сделать выборку таких расхожих понятий, за которыми ощущается чародейская сила, способная увлекать воображение людей.
Яцута начинает свою сократическую физиологию так, что сразу будит вопросы:
Привилегированное положение человека среди подвластной ему природы окружило его ореолом божественного происхождения, поднявшим на недосягаемую высоту над всеми созданиями растительного и животного мира (Яцута, с. 3).
На первый взгляд здесь идет антирелигиозная пропаганда. Мы уже знаем, что сейчас божественное происхождение человека будет развенчано вместе с Богом и будет дан очерк естественного происхождения человека. Все верно, так и будет. Но понаблюдайте за собой, как за очарованной душой.
Понаблюдайте за тем, как оказывается на нее воздействие. Как отзывается она на слова о божественном происхождении? Как на некий очень важный знак, первую кнопку кодового замка. Она нажата, и душа раскрылась для восприятия. Она знает, что все далеко не просто с ее собственным происхождением, и если ты хочешь с ней говорить, говори о божественном происхождении, это вызывает необходимое предвкушение: да, да, скажи мне об этом! Расскажи мне обо мне!
И физиолог говорит, но хитро: я расскажу, но твое происхождение не божественно, тебя обманули, оно еще выше! Так проходимцы Бендеры обрабатывали бесчисленных Эллочек-людоедок.
Не отличаясь никакими физическими преимуществами, например, силой, скоростью бега, неутомимостью — перед остальными животными и даже ус-
Основное— Море организма
тупая в этом весьма многим из них, но владея свободным умом и свободными руками, он занял положение в природе, которое даже ему, одаренному высоким умом, кажется исключительным. <...>
И только необыкновенный ум, способный к прогрессу, да и инстинкт общественности, вывели человека на тот славный путь, который увенчал его "троном природы". <...>
Чем выше становился человек в своем умственном развитии, тем острее пробуждалась в нем потребность к самоопределению. Он не довольствовался уже красивыми легендами о своем божественном происхождении и, хотя продолжал считать себя царем природы, но с настойчивостью свободного ума стремился узнать свое прошлое, познать себя! (Там же).
Как видите, человек Евангелия от физиолога очень похож на унтер-офицерскую вдову, которую никто не сек, потому что она сама себя высекла и сама себя создала. Но при этом он все равно хочет себя познать, и знаете, что для этого делает? Обращается к своему Богу-физиологу с вопросами; а физиолог уже знает все ответы и дает их.
А ответы такие: отбросим сложности. Всем ясно, что раз человеческое тело так похоже на тела животных, значит, человек — животное, обладающее сложным устройством, то есть организацией. Изучать его как человека и даже животное Физиологии не под силу, а потому есть смысл еще раз упростить понимание.
Невольно напрашиваются сравнения организма со сложной машиной, в состав которой входят различные более или менее самостоятельные части, как бы "органы ее" (Там же, с. 7).
Человеку-машине слагали целые поэмы. Потом, заболтавшись, впадали в противоречия:
Действительно, внешнее сходство здесь имеется, но в то же время есть серьезная внутренняя разница. Прежде всего, сила, приводящая в действие машину, лежит всегда вне ее (лошадь, вода, пар, электричество), между тем у организма она лежит где-то внутри его, однако же, определенного места не имеет.
Эта-то "жизненная сила ", которая составляет вечную загадку человека, и заставляет его в самом себе различать два начала: материальное тело и невидимую душу (Там же, с. 7).
Болтал, болтал и доболтался до души! Вот, казалось бы, вопрос, который нельзя обойти. Не обольщайтесь. Физиолог помянул душу случайно. Это даже не он, а язык неудачно повернулся. Он даже и не замечает, что ляпнул про душу и уже в следующей строчке принимается так же самозабвенно болтать об анатомии. А завершает всю эту песнь о самопознании совсем революционно:
Человеческий организм можно рассматривать как семью различных тканей, состоящих из колоний, клеток <... >
Земля ты ecu и в землю отыдеши (Там же, с. 32).
Глава 5. Физиология и страх смерти
В общем, не рыпайся и принимай лекарства. Они тоже из земли сделаны, значит, помогут поддержать твою жалкую жизнь подольше.
Глава 5. Физиология и страх смерти
Война Богов. Захват власти Физиологией привел к тому, что человек без души стал смертен. И вот тут-то, наконец, удалось посеять в его отсутствующую душу настоящий страх. Страх перед смертью и, главное, болезнями, подкрадывающимися к тебе из глубин этого ужасного, мертво-механического организма, который и есть ты! Он захватил умы и создал едва ли не самую большую технологию этой планеты — промышленность, заботящуюся о телесном здоровье. Естественно, промышленность эта тут же коррумпировалась, то есть развратилась и ради денег начала насаждать и продвигать определенное мировоззрение, внушающее всем нам такие взгляды на свое тело, которые ведут к увеличению оборота средств, задействованных в этой промышленности.
О том, как передовые врачи, физиологи и гигиенисты ратовали за здоровье народа, много написано. Поветрие выставлять их народными заступниками началось во второй половине XIX века. Тогда же начали появляться многочисленные популярные книжонки, разъяснявшие безграмотным и полуграмотным массам — кстати, а что разъяснявшие?
На первый взгляд, здоровый подход к жизни, основы физиологии, правильное питание, важность семьи, ценность нравственности, продажность мизантропов-миллиардеров, благодетельную роль Науки... Но как можно было уместить все это обилие в тридцати—семидесятистраничные книжонки карманного размера? Нет, объясняли они всегда одно и то же: кого надо считать учителями человечества. Все эти книги имели один заряд: поднять образ врача, гигиениста, физиолога до уровня спасителя народного и последней инстанции в любом споре о том, как надо жить. Вот так творили миф о том, что в Медицине научно лишь то, что оправдано Физиологией.
Уже в то время такого рода книжонки начали называть бульварными. В сущности, они смыкались с так называемой желтой прессой, отличаясь лишь размерами — чуточку не влезали в газеты. Но читали их точно так же — сидя на бульварной скамейке, от скуки. Не будешь же в ожидании опаздывающего на свидание человека читать солидный учебник физиологии. А так можно время провести с пользой.
В итоге, слившись с периодическими изданиями, бульварная Физиология к началу XX века стала создавать общественное мнение, которое больше не проверялось и не оспаривалось массой полуобразованных обывателей городов. А что означало наличие такого общественного мнения? Управляемость, сходную с управляемостью модой или обычаем.
Иными словами, теперь на огромное число людей можно было предсказуемо воздействовать. Конечно, этим воспользовались политические авантюристы. Но эта часть жизни меня интересует меньше. Гораздо важнее экономика. Рыночная политика множества предприятий, обслуживающих
Основное— Море организма
телесные нужды, в то время уже мало чем отличалась от современной. Как и психология членов научного сообщества.
Промышленность и Наука всегда заинтересованы друг в друге. Причем, двояко. Наука поставляет промышленности технологические разработки. Это ясно. Но очевидно и то, что промышленность заказывает Науке и продвижение своих товаров на рынок. А ученые охотно пишут для промышленности заказные работы, в которых насаждают выгодные промышленности взгляды, творя то самое общественное мнение.
Было бы интересно произвести сопоставительное исследование буль-варно-физиологической литературы с ростом соответствующих отраслей промышленности и посмотреть, как накладывались искажения на то, что принято считать чистой Наукой. А искажения эти живут в умах человечества до сих пор, поскольку действительно научную литературу читать просто невозможно. Ученые сделали из нее тайное тайных, зашифровав недоступным простому человеку языком. Так что общефизиологическая грамотность наша по преимуществу создавалась как своеобразная культура, выгодная промышленности. И чтобы убедиться в этом, достаточно поглядеть на культуру потребления лекарств во всех странах мира. Там это видно ярче всего.
Однако, Физиология не ограничилась ролью пресса для выкачивания денег из толпы. Делая нас беднее, а наши тела отравленными и болезненными, она к тому же породила страх перед смертью. Ведь для существа без души вся жизнь ограничивается жизнью тела и его болезнями. Бульварно-физио-логическое мнение, что никакой иной жизни нет, укоренилось даже в умах верующих людей. Они зачем-то еще ходят в церкви, но при этом глушат таблетки, а значит, в глубине души знают, что души нет, и надо жить телом...
Страх за тело — это магическая печать, скрепляющая союз Физиологии с другой богиней — Экономикой или Промышленностью. Пока держится он, и та и другая будут процветать. Впрочем, Промышленность приспособится к любым условиям, смена потребностей человека лишь заставит ее немного поменяться. А вот Физиологии из почти Физики человеческого тела придется превратиться в очень частную Науку между Анатомией и Медициной.
Впрочем, это, в сущности, уже произошло. Времена Физиологии уже в прошлом. И отменила ее значение не иная Наука, а ее собственное детище — бульварно-физиологическое общественное мнение. Промышленности больше не нужны физиологи для обработки мозгов. Все уже сделано, и все приемы управления разработаны — стадо бежит туда, куда надо капиталу.
А физиологи могут отдыхать, без денег и славы... Дело сделано, мавр может уходить... за ненадобностью...
Глава 6. Долг интеллигенции перед Россией
Глава 6. Долг интеллигенции перед Россией
Бульварно-физиологический беспредел, творившийся в России во второй половине XIX века, повел к тому, что мы потеряли и собственную культуру, и духовную свободу, и просто много денег. Объясню.
Интеллигенция рождается в первой половине XVIII века. Это чисто русское явление было запущено Петром Первым как своеобразный генетический эксперимент по выращиванию в человеческом муравейнике узкоспециализированной особи. Для него отбирались молодые люди, обладающие честолюбием и способностями к иностранным языкам и техническим наукам. Юноши эти должны были хотеть оторваться от старого отцовского быта и сделать карьеру в рамках того сообщества, которое Петр создавал как свой управленческий аппарат или механизм. Иначе говоря, они должны были хотеть сменить гражданство с русского на государственное.
В России человек, переходящий на государственную службу подсознательно ощущает, что теперь он другой нации — можно сказать, варяжской, и теперь он избран для того, чтобы править народом, а не быть им. Это всегда многого стоило для русского человека, всегда ставило его перед важнейшим жизненным выбором, и уходящие на государственную службу люди прощаются с родными так, будто уезжают в другую страну и могут с ними больше не увидеться. Родные же гордятся таким выдвижением своего родственника, но считают его отрезанным ломтем, не смеют относиться без настороженного уважения и вообще знают, что его редкие приезды домой — большая честь... Всё — он чужой, и вовсе не обязательно, что это принесет родственникам выгоды. Беги нас пуще всяческой напасти и барский гнев и барская любовь... Мы народ, а в государстве всё бары!
Как бы там ни было, но эксперимент удался, и в итоге мутации в России появилось странное существо, которому не было русского имени. Да и иностранного тоже. Поэтому имя ему было придумано и не имеет соответствия ни у нас, ни за рубежом. Интеллигенция. Произведено оно от новолатинского intelligentia. Новолатинского не в том смысле, что его не знала классическая латынь, а в том, что при выборе следовали за идеалами, воплощенными в это слово во времена возрождения латыни и, в данном случае, не раньше XVII века.
В сущности, intelligentia должно бы означать способность думать, рассуждать, но на деле оказалась способностью мыслить и понимать. Понимать чужое. Между думать и мыслить есть существенная разница. Даже на первый взгляд она заметна в том, что думать может каждый, а вот мыслить надо учиться. Мыслитель — это не думатель, мыслитель — это почетно и значимо. И он всегда образец для подражания. Интеллигенты должны были взять лучшие образцы европейского разума и принести их в Россию. Так задумывалось. Их задача, заложенная в само устройство сознания, всегда одна — не дать России отстать от Европы.
Основное— Море организма
Уже из этого можно понять, что интеллигенты — это существа, несущие в Россию Европейский Разум. Тогда Европейский, а сейчас и Американский и вообще зарубежный. Вот такая специализация человеческой особи.
Мутация получилась вполне стойкой, и интеллигенты оказались и востребованы и жизнеспособны. Они развили вполне узнаваемые черты, естественно вытекающие из начальных задач. Интеллигент, в отличие от простого человека, должен владеть иностранными языками и должен заниматься, как говориться, интеллектуальным трудом, то есть делать не то, что делает народ, должен следить за всеми изменениями и достижениями в умственной жизни зарубежья и быстро воплощать их в нашу жизнь. А если народ или государство, не понимая своей выгоды, сопротивляются принятию какого-либо европейского образца, интеллигент должен пожертвовать своей жизнью ради продвижения Прогресса. Такова судьба всех узкоспециализированных особей в любом улье или муравейнике — гибнуть, если их программа не срабатывает.
Что такое тот Прогресс, ради которого интеллигенты не жалеют ни своей, ни нашей жизни? Прогресс — это и есть продвижение. И не более того. Но понять, почему Прогресс стал святыней и фетишем для интеллигенции, можно лишь взяв все выражение в целом: продвижение Западного разума в Россию. Святыня — это, собственно, не сам Прогресс, а западный Разум. Все, о чем говорят как о прогрессе человечества, если приглядеться, это очередная победа Западного образа жизни. Разум воплощается именно в образе жизни. Да он и не уловим сам по себе, поскольку никакого Западного Разума нет! Вдумайтесь сами.
Разум есть лишь способность думать. Когда он что-то придумывает, это закрепляется в мышлении и в обычае, то есть культуре. Безусловно, это достижения Разума, но в самих этих достижениях никакого разума уже нет. Он ушел думать. А эти воплощения становятся примерами его думания и образцами для подражания, в том числе и в поведении. Думайте как мы, и вы станете так же богаты и сильны! Но для интеллигента думайте как мы! не означает учитесь думать! — этот призыв звучит как: сначала возьмите и освойте лучшие образцы западной мысли. А это значит, что интеллигент не учится у отдельных западных людей тому, как думать. Он берет у самого Запада лучшие образцы, а с ними сам образ жизни и привносит их в Россию и страны третьего мира. Вот это и есть Прогресс!
Война Богов. Что это означало для России? Страшную вещь. Все, что мешало Прогрессу, было личным врагом интеллигента. Ведь оно мешало ему воплотить свою программу, а значит, вело к самоуничтожению. И вот русский интеллигент, а во второй половине XIX века это по преимуществу врач, идет в народ, чтобы уничтожать предрассудки и суеверия и насаждать прогресс Западной науки. И уничтожает все старое, применяя тактику выжженной культуры. Да и до сих пор уверен, что все народное целительство заслуживает стерилизации.
Китай, Индия, даже Латинская Америка и Африка, сохранив свою народную культуру и изучив ее, не только сохраняют духовную самостоятельность, но еще и
Глава 6. Долг интеллигенции перед Россией
извлекают из нее огромные прибыли, потому что Запад все сильнее убеждается в том, что его Прогресс ведет к гибели планеты, и платит деньги за любые древние знания. А мы предпочитаем покупать любые западные отбросы, как в технике, лекарствах, так и в подходах. Все, что там устарело, для нас еще завтрашний день.
А что имели, не храним настолько, что даже не даем себе труда задуматься, а не выплеснули ли вместе с водой собственного ребенка, который мог стать будущим России.
Этнографы еще как-то пытались описать русскую народную медицину, ущербно и слабо, но и за то им низкий поклон. А вот врачи, физиологи и прочие жрецы Медицины и Науки всегда были непреклонны: сначала полное уничтожение явления. Лучше — вместе с носителями знаний. А затем на абсолютно чистой, стерилизованной площадке возведение здания совершенно новой прогрессивной Медицины. Естественно, абсолютно научной и абсолютно правильной.
Эта абсолютно правильная Медицина столько раз за последние полтора века обгаживала саму себя, что сейчас без смеха читать нельзя то, что было абсолютно научным какое-то время назад. Но в одном она права: уничтожив своего народного врага полностью, очистив Россию от него, она вычистила и наши умы от самой возможности сказать: но там, в народном целительстве, было и много полезного! Ничего полезного там не было, одно мракобесие и суеверия, уж вы поверьте Науке! Что говорит Наука, то истинно, ибо спорить некому!
И это все сделано интеллигенцией. И будет делаться до тех пор, пока жива эта программа, внедренная в сознание лучших русских людей. Почему мы просто не можем знать иностранные языки, иметь друзей за рубежом, понимать то, как они ищут и ошибаются в своем стремлении к истине?! Почему мы обречены продвигать их идеи, а не торговать своими?! И уж тем более не продвигать то истинное, что было найдено русским умом, но при этом никак не соответствует идее Прогресса? Кто сказал, что Прогресс — это стрелка в верном направлении? Какой из Богов поставил этот указатель на дороге, ведущей в ад?
Не знаю. Но он был настолько хитер, что русский интеллигент, прочитавший эти строки и согласившийся с ними, окажется в растерянности: я не хочу быть мутантом, я не хочу разрушать Россию, но разве возможен иной способ жизни для интеллигентного человека, кроме как быть интеллигентным человеком? Как это напоминает компьютерные фантазии вроде знаменитой Матрицы, где ловушкой является весь образ мира, искусственно созданный для нас.
И как это напоминает основной вопрос всего человеческого самопознания: как вырваться из иллюзии, через все органы чувств убеждающей меня, что этот сон есть действительность и иная жизнь просто невозможна?.. И этой иллюзией оказывается все та же Научная картина мира, но не в той ее части, что описывает мир, а в той, что приписывает поведение и называется мировоззрением. Именно она рождает образ жизни, в котором и выражается приспособление особи к определенным задачам клеточного государства. Здесь ловушка, но здесь же и ключ к ней, направление к свободе.
Основное— Море организма
Глава 7. Что же такое очищение организма?
Вот теперь, рассмотрев явление в его истории и развитии, можно и подумать о его действительной сути. Почему у наших очистителей привилось понятие очищение организма? Потому что это инородное и смутное выражение — организм — колоссально упрощает понимание. Как слово-новодел оно не обладает глубиной, а значит, может содержать лишь то, что мы договоримся в него вкладывать. Иными словами, в данном случае мы сами задаем глубину описания рассматриваемого явления. Какова она?
Новолатинское organismus, происходя от греческого organon, в сущности, означает система органов. А поскольку органон — это орудие или инструмент, то организм оказывается своего рода фабрикой, занятой поддержанием собственного существования. Никаких других целей у этого бессмысленного образования в рамках естественнонаучной картины мира нет. Человек — это гриб или водоросль, задача которой дорасти до половозрелого возраста, произвести потомство и незаметно сгнить за ненадобностью. Отсюда и потеря уважения к старикам и к их мудрости в современном обществе.
Когда мы рассматриваем человеческое тело как организм, то есть набор взаимосвязанных органов, нас не только подмывает видеть его фабрикой или государством, но и не видеть того, что не укладывается в образ фабрики или государства и тем делает жизнь сложнее. Ученые даже сердятся, когда им задают необязательные вопросы о каких-то странных явлениях в теле. Наука просто не может их исследовать по двум основным причинам: во-первых, у них нет предположений о том, что это и зачем может быть нужно; во-вторых же, и это главное, им надо делать свое дело и некогда отвлекаться на пустяки. А свое дело — это углубление образа тела-фабрики.
Так что, если вы спросите, к примеру, почему умывание холодной водой отгоняет сон или почему, когда ешь чеснок или хрен, потеет темечко, на вас просто посмотрят как на дурака. Когда человек занят диссертацией, ему не до детских мелочей. Ученые так приучили нас не задавать дурацких вопросов, что мы и не задаем. Но откуда мы знаем, какие вопросы дурацкие?
О, это очень просто. Наука взяла себе все, что связано с материей. И мы это распознаем как по-настоящему научное. Все же, что связано с Духом или Душой, — дурацкое, потому что их нет и нечего тратить на них драгоценное время. Простейший пример: почему так плохо работает Наука наркология, почему пьяниц не удается излечивать? Ну, уж только не потому, что ученые не изучили химическое воздействие алкоголя. Но изучали ли они духовную составляющую вина, то есть дух или спирт— spiritus? Безусловно, нет, потому что дух может воздействовать только на родственную себе среду. А от такого предположения один шаг до признания, что у человека есть духовная составляющая. А какой Наукой ее изучать, не дай бог придется? Религией, наверное. Не Физиологией же?!
Глава 7. Что же такое очищение организма?
Физиология — основная Наука об организме. Физио-логия — это наука о физике человека. Физика в данном случае — это природа, то есть тело. Задача Физиологии описывать тело, но она описывает органы организма и их взаимодействие. При этом для простого описания органов создана особая наука — анатомия. Первое анатомическое описание тогда еще тела было сделано в 1560 году под названием Anatomia de corpo humano.
Анатомия делает самое поверхностное описание человеческого тела. Хотя я бы предпочел мысль, высказанную современным русским философом Валерием Подорогой:
Рождающийся медицинский взгляд нарушает освященное религиозньш чувством единство "души и тела ". Человеческое тело теряет свою неприкосновенность, тайну и становится не внушающим более страха, мертвым остатком человеческого, или трупом (Подорога, с. 176).
Иными словами, анатомия была призвана сделать описание частей человеческого трупа. Физиология идет дальше и, соединив мертвые органы в понятие организм, проверяет, как из них собрать действующую машину. Физиолог определенно видит эти органы мертвыми, в анатомическом смысле, что не значит, разлагающимися. Просто они стандартные детали, которые можно менять местами, не спрашивая их согласия, что пришлось бы делать, будь они живыми. Физиологу было бы страшно подумать, что с этими деталями можно или нужно договариваться.
Однако, в таком подходе есть если не истина, то последовательность. Судите сами: если человека делает живым душа, а ты берешь и изгоняешь ее из его тела, например, эфиром, или просто силой своего убеждения, что никакой души нет, тогда перед тобой мертвое тело, и ты волен делать с ним, что хочешь. Кстати, так же объясняется и пристрастие физиологов к резанью лягушек, крыс, собак и обезьян. Им никогда не снится, что они причиняли боль живому существу, потому что еще Декарт отказал животным в наличии души. А Декарт был одним из первых физиологов и любил порезывать трупы у себя на кухне.
Что же мы имеем как очищение, когда глядим на него со стороны анатомов и физиологов? Что мы чистим? Все просто и определенно: организм, как биологическая фабрика, составлен из последовательной цепи цехов, потребляющих какое-то сырье, перерабатывающих его и выдающих на-гора продукт. Изучая продукт, можно видеть, какого он качества, и по нему определить в каком звене производственной цепочки наличествует сбой или повреждение. Именно поэтому все обследования, ведущиеся Медициной, начинаются с изучения мочи и кала.
Человеческий организм — это фабрика по переработке мира в дерьмо, и делаться это должно с вполне определенным качеством! Вот основание того очищения, которое мы можем сделать с помощью Медицины и ее родственников.
Основное— Море организма
Выводы: очищение от организма
Нет такой вещи как организм! И чистить в нем нечего. Даже кал и моча принадлежат телу. И чистильщики наши либо чистят тело, либо пускают пыль в глаза, засоряя умы, в попытке стать еще одной Наукой.
А организм — это не тело и не душа, это хитрое клеточное государство внутри меня, которое постоянно пугает революцией, заговорами и болезнями, но на деле занято лишь производством отходов. Очищение возможно, только если мы назовем вещи своими именами. И это значит, что мы можем начать очищение организма, тела и чего угодно другого только с очищения сознания.
Есть, правда, еще одна составная часть человека, которую я не рассмотрел. Нейрофизиологи называют ее психикой. Исследование будет не полным и не исчерпывающим, если я перелечу через это научное море.

МОРЕ ПСИХИКИ

СЛОЙ 1. ПСИХИКА МЕДИЦИНСКАЯ
Глава 1. Организм + психика = человек?
Человек — это не организм. У человека есть тело, есть сознание и есть душа. Но если мы начинаем смотреть на себя физиологически, то душа пропадает, а появляется организм. Однако даже физиологи понимают, что одними механическими взаимодействиями внутри этой фабрики человека не объяснить, да и не понять. Поэтому они допускают, что есть нечто, кроме организма. Это нечто не должно быть душой, иначе вся естественнонаучная революция насмарку. Но оно должно содержать в себе достаточно душевных проявлений, чтобы машина по имени человек была самодостаточной и в душе больше не нуждалась.
Этой составляющей организма придумали имя психика. Почти душа, но не душа. По естественнонаучным воззрениям организм плюс психика равны человеку. Так что нам сама Наука уготовила вслед за организмом понять, не психику ли придется чистить для самопознания.
Глава 2. Медицинское очищение психики. Психиатрия
Как вы уже поняли, в тех морях Медицины, которыми заправляют Санитария и Гигиена, ничего подходящего для очищения не нашлось. Их воды не омывают, а только убивают, точно мертвая вода. Я честно прошел их насквозь, оставив в стороне лишь такой странный раздел, как Социальная гигиена, потому что он явно не имеет отношения к моему самопознанию.
Зато в моем сознании живет крепкое убеждение, что, когда мне станет плохо, когда я дойду до определенной черты, я найду помощь в той части Медицины, которая называется Психиатрией. Для меня Психиатрия — это наука об очищении психики. Как, впрочем, и Психотерапия и даже медицинская или клиническая Психология в какой-то мере. Конечно, это всего лишь представление, а не знание, но оно очень крепко. Моя культура, культура человека современного общества, убеждена, что Психиатрия занимается своего рода очищением, когда лечит психических больных. А что на самом деле?
Война Богов. Начну исследование с того, что сами Психиатрия и Психотерапия понятие очищение не используют совсем. Возможно, это связано с тем, что Пси-
Основное— Море психики— Слой 1
хиатрия принимает облик Науки еще в XVIII веке, когда очищение было живым понятием народного знахарства и целительства. Соответственно, перед Психиатрией как перед одной из Наук стояла задача отчетливо отличаться от той среды, из которой она выделилась. А значит, не использовать ни под каким видом язык народного целительства и использовать лишь свои, узнаваемо научные понятия.
Естественно, что Психотерапия, появляющаяся на век позже, шла строго вслед за своей старшей сестрой и вообще зависела по языку от Психиатрии и Психологии.
Однако, все это — политические сложности Науки. Может быть, на уровне языка психиатры не используют народное слово очищение, а в действительности делают именно очищение? Пользуются им как своим скрытым инструментом? Нет, и это не так.
Лечащая психику Медицина не использует очищение даже тайно. Она исходит не из понятия загрязнения психики, а из понятия ее расстройства.
Это принципиально, потому что означает два совсем разных способа понимать, что такое сама эта психика, то есть чем является тот предмет, который изучают и лечат врачи. И это очень любопытное различие, потому что оно похоже на интригу детективного романа может быть предметом расследования.
Чтобы сделать это заявление очевидным, скажу такую вещь: современные книги по психиатрии или психотерапии избегают вообще говорить о том, что такое психика. Конечно, я не могу утверждать это в отношении всех авторов, всех не прочитаешь. Но это точно в отношении тех книг, которые создают общественные представления. То есть в отношении самых популярных книг, которые доступнее всего и вообще свободно стоят на книжных прилавках.
Поскольку я не психиатр, то в отборе источников я применил прием случайной выборки. Проще говоря, я не занимался созданием полноценной картины научной психиатрии, а взял несколько случайных книг из числа тех, что находятся на виду, а значит, чаще всего и попадают случайному читателю. Сделал я это очень просто — пошел в хороший книжный магазин, имеющий раздел книг по медицине, и купил все, что относилось к психиатрии и психотерапии.
И вот, что мне попалось.
Психотерапевтическая энциклопедия под редакцией Б. Карвасарского. Много говорит о разнообразнейших психических явлениях, но первое понятие, начинающееся с псих-, которое ей известно — это психическая проработка, а за ним психоанализ. Психики в Энциклопедии психотерапии нет.
Справочник по психологии и психиатрии под редакцией С. Циркина. Сложно устроенное сочинение, но имеющее Предметный указатель. Понятию психика в нем не только не посвящено отдельной главы, но его нет даже в предметном указателе. Возможно, оно и не встречается на протяжении семи с половиной сотен страниц.
Пограничные психические расстройства Ю. Александровского. Прекрасное исследование, вырастающее из хорошего исторического очерка. Тем
Глава 2. Медицинское очищение психики. Психиатрия
страшнее становится, когда понимаешь, что автор, употребляя слово психическое, избегает говорить о психике не случайно, а потому что так, очевидно, было принято его предшественниками.
Нет понятия психика и в учебнике Психиатрия под редакцией В. Само-хвалова. Психиатрия А. и Ан. Кирпиченко с понятием психика тоже не работает...
Кстати, это болезнь не только русской Психиатрии. За рубежом, как в Европе, так и в Америке, психика тоже не в почете. Вы не найдете ее в таком авторитетном издании, как Клиническая психология под редакцией М. Перре и У. Баумана, хотя там приводится богатейший очерк истории исследования психических болезней.
Точно так же не использует понятие психика и Карл Ясперс в своей огромной Общей психопатологии. В предметном указателе есть Психиатрия, Психическая жизнь и Психические болезни, но нет психики. Так что же в таком случае болеет? И почему психиатры избегают психики, даже когда говорят о психическом?
Война Богов. Вот это и есть детективная завязка, за которой, я подозреваю, скрывается какое-то преступление. Ну, по крайней мере, скелет в шкафу.
Думаю, дело в том, что если попытаться дать определение тому, что такое психика, то падет сама основа всей Психиатрии — понятие психического расстройства. Именно оно, вместе с понятием нормы или здоровья, и не позволяет Психиатрии говорить об очищении. Почему?
Вслушайтесь и всмотритесь в эти понятия: психика, очищение, психическое расстройство. Принимает ли ваше языковое чувство такие словосочетания: очищение психики, очищение сознания, очищение души? Поскольку психика — это всего лишь обрусевшее греческое слово душевное, то очищение психики, по сути — это то же самое, что и очищение души. Это возможно. Но недопустимо!
Потому что тогда-то и начинается самое страшное — скелет благополучно умерщвленной Наукой души снова загуляет по миру. А с возвращением души начнутся сложности со всей той механической картиной мира, что утвердилась в Науке, благодаря Механике Ньютона.
Вселенная — это огромный механизм, где все винтики и шестеренки находятся в жесткой взаимосвязи и зависимости. И если ты понимаешь его устройство, прежние боги больше не нужны — ты сам Бог!
Ну а теперь вглядитесь сами в главное понятие Психиатрии — психическое расстройство, и вы увидите, что расстраиваться может только устройство, то есть машина, созданная по принципам все той же Механики. А психиатр — это наладчик машинных устройств — Бог для любого из роботов, обращающихся к нему. Ну, как впустить на этот праздник жизни непонятную и все портящую душу?!
Долгие годы работая прикладным психологом, я так или иначе постоянно был вынужден сталкиваться со всеми теми медицинскими Науками, которые отреклись от души. А их четыре — Психиатрия, Психотерапия, Клиническая или Медицинская Психология и Неврология или Невропатология. Естественно, за эти годы я прочитал горы литературы по всем этим дисциплинам, кроме Неврологии. Сейчас, работая над этой книгой, я вдруг обна-
Основное— Море психики— Слой 1
ружил такую странность: почему-то я считаю, что Неврология тоже отреклась от души, хотя она и не имеет ее в своем имени, и почему-то я ее не читаю. Я задумался, а потом взял и полистал книги по Неврологии.
Взял, так сказать, классику, по которой десятилетия работали все советские невропатологи, — Нервные болезни Ходоса и Нервные болезни Сеппа, Цукера и Шмидта 1950 года издания и кое-что еще. И сразу все встало на свои места. Крайне политизированный учебник Сеппа, Цукера и Шмидта начинается с Очерка истории отечественной невропатологии такими словами:
Основой советской невропатологии является материалистическое учение о мозге и высшей нервной деятельности, созданное великими русскими физиологами Сеченовым и Павловым.
Гениальное учение И. П. Павлова, установившее обусловленность всех форм жизнедеятельности сложного организма, в том числе и психики, условиями существования, является твердой естественно-научной основой для перестройки медицины, начинает новую высшую эпоху в развитии творческого естествознания (Сепп, Цукер и Шмидт, с. 5).
Как видите, довольно долгое время Неврология была убеждена, что занимается той формой жизнедеятельности сложного организма, которая называется психикой. А идет это заблуждение от Сеченова, который жизнь положил, с одной стороны, на то, чтобы доказать, что психологию должны делать физиологи, а с другой — что души нет, а есть нервная система.
Как говорит про него учебник Сеппа на той же странице:
Иван Михайлович Сеченов (1829—1905), сверстник и соратник великого революционного демократа Н. Г. Чернышевского, является всеми признанным отцом русской физиологии и основоположником материалистической психологии. Своими исследованиями он открыл новый этап в мировой науке.
В 50—60-х годах (XIX века — АШ) вопросы естествознания и, в частности, физиологии привлекали к себе внимание передовой русской интеллигенции. В развитии передовой общественной мысли того времени пропаганда достижений естественных наук и трудов естествоиспытателей играли большую роль.
Сеченов был самым выдающимся представителем воинствующего естествознания этого периода (Там же, с. 5—6).
Вот и разгадана одна загадка воинствующего естествознания. Это не Неврология отреклась от души. Это первые неврологи, то есть физиологи, отрекались от души ради Науки. Отрекались громко и разрушительно, как это было принято у прогрессивной интеллигенции конца девятнадцатого—начала двадцатого века. И это отречение проклятием все еще висит над Неврологией.
Но остается вторая загадка: почему прикладной психолог не читает литературу по неврологии? А это за редкими исключениями верно для всех прикладников. Причем, задумавшись об этом, я с удивлением обнаруживаю в себе такое явление: мне никогда по-настоящему и не требовалось никаких
Глава 2. Медицинское очищение психики. Психиатрия
дополнительных знаний по неврологии, кроме общего представления, которое имеет любой психолог.
Если попытаться выразить мое внутреннее состояние словами, то прозвучит оно примерно так: а зачем мне что-то дополнительно знать по неврологии? Невропатологию у пациента я узнаю и так. А что дальше делать — ясно: есть специалисты, к ним и надо направлять больного. Вот и все хитрости с Неврологией, в отличие от Психиатрии и Психотерапии, где ничего не ясно и все время приходится фильтровать сквозь себя кубометры бумажного планктона. Любопытно.
Но в чем же фокус? Вот я беру учебник Нервных болезней X. Ходоса 1965 года издания, открываю и обнаруживаю именно то, что ожидал в строгом и даже, хочется сказать, классическом исполнении. Книга начинается с рассказа об устройстве и развитии нервной системы. Никакой политики, и даже про Павлова сказано так, что он сам остался бы доволен. Я не могу удержаться и приведу начало книги. Пусть оно позволит Неврологии очиститься от притязаний на психологию и душевную жизнь. Неврология — это наука о нарушениях в работе нервной системы, иными словами, медицинская пато-физиология нервной системы.
Биологическое значение нервной системы состоит в том, что она регулирует взаимоотношения между организмом и внешней средой, а также взаимодействие органов внутри организма. Нервная система обеспечивает целостность животного организма и единство его с окружающей средой. Основным механизмом деятельности нервной системы является механизм рефлекса.
Анатомо-физиологической базой всякого рефлекса служит рефлекторная дуга, состоящая по меньшей мере из трех частей: 1) приводящего, центростремительного колена— нервного прибора, воспринимающего раздражение и доводящего чувствительный импульс до центра рефлекторной дуги, 2) центра рефлекторной дуги и 3) центробежного, отводящего колена, передающего нервный импульс от центра дуги рабочему органу. Рефлекторные дуги сложных рефлексов имеют еще и четвертую часть — вставочную — между афферентным путем и центром дуги. Эта часть может состоять из одного или нескольких нейронов.
Рефлексы, как известно, делятся на безусловные и условные. Те и другие могут быть простыми, сложными и очень сложными. Понятно, что чем более высоко организовано животное, тем более сложные и разнообразные рефлексы способна осуществлять его нервная система. Безусловные рефлексы являются врожденными, видовыми рефлексами. Они возникли и закрепились в процессе формирования определенного вида животного и приспособления его к условиям существования. Все животные данного вида имеют одинаковое число стереотипных безусловных рефлексов. Условные рефлексы, впервые открытые и систематически изученные И. П. Павловым, являются индивидуальными, приобретенными в процессе онтогенетического развития данной животной особи. Они дают возможность животному наилучшим образом приспосабливаться к меняющимся условиям жизни, наиболее точно и тонко реагировать на многочисленные раздражения, действующие на него из окружающей обстановки.
Основное— Море психики— Слой 1
Индивидуальное приспособление, в основе которого лежит условная временная связь, представляет собой высшую и наиболее совершенную форму нервной деятельности. Индивидуальные приспособительные реакции, условные рефлексы, свойственны, по И. Л. Павлову, всем представителям животного мира. Они получают максимальное развитие, становятся особенно тонкими и многообразными у высших животных, обладающих хорошо развитой корой головного мозга, способной осуществлять наиболее совершенный анализ и синтез.
Предпосылкой для деятельности нервной системы является раздражимость нервных элементов — нервных клеток и волокон. Раздражимость — способность приходить в деятельное состояние под влиянием различного рода внешних воздействий— широко распространена в природе. Она свойственна и простейшим одноклеточным животным, лишенным нервной системы (например, амебе), и растениям, также не имеющим нервной системы. Нервная система— аппарат, специально приспособившийся к тому, чтобы осуществлять двигательную реакцию в ответ на раздражение (Там же, с. 7—8).
О чем говорит это мое недоразумение с неврологией? О том, что у неврологии есть свой предмет, который определен предельно точно. И в рамках этого предмета она почти совершенна. А если отбросить память о политических перегибах, в которые занесло некоторых ранних нейрофизиологов, опьяненных успехами естествознания, то неврология — наука, которую можно знать. Причем, наука сродни именно классической механике, если рассматривать их не как сообщества, а как отрасли знания. То есть с маленькой буквы.
Вглядитесь в описание Ходосом рефлекторной дуги, и вы заметите, что описывается прибор, своего рода электрическая машина, обслуживающая тело. То, что она электрическая, заметил еще Сеченов, от чего, очевидно, и одурел, — превратить человека в электромеханическую машину — это действительно сила! Это такое подтверждение механической картины мира, что физиолог встает прямо за физиком. Встает у трона своей повелительницы Науки, конечно. Вот за что клались жизни.
Но как бы мое видение человека ни сопротивлялось такому механическому его пониманию, я не могу не признать, что наше тело — это действительно своего рода био-электрическая машина. А значит, может быть описано и изучено в этом отношении. И даже если понятия рефлекса и рефлекторной дуги неточны или даже затемняют действительное устройство этой машины, в целом, неврология — это точная наука. А лучший для прикладного психолога способ взаимодействия с ней — доверять работающим в ней профессионалам-наладчикам. Не дело душеведа ковыряться в цепях и переключателях.
В чем же отличие Неврологии от Психо-наук? Получается, что в наличии собственного предмета. Неврология и нейрофизиология имеют вполне определенный и хорошо изученный предмет. И даже если их знания этого предмета еще не совершенны, лучше их это дело все равно никто не знает. И поэтому им можно доверять.
Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики
Науки же, взявшие в основу своего имени греческое слово Психе, тем самым обозначили и свой предмет, и то, что мы вправе от них ожидать. Но тут они и нас и себя обманули и Психе из своего исследования исключили. А тем самым они стали науками не о том! Это и фокус и пустышка сразу. Как им вообще удалось выжить?
Еще одним фокусом. Отказавшись от души как от предмета и от понятия, они начали искать нечто, способное ее заменить, и попытались привить себя к стволу успешно развивавшейся Неврологии. Но уже полтора века назад невролог Сеченов спрашивал: зачем нужна такая психология, которая хочет подменить физиологию? Все, что доступно физиологам, мы объясним и сами!
Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики
И все-таки, есть ли у Психиатрии свой предмет? Признать ее предметом нервную систему и ее деятельность я не могу не только потому, что это предмет Неврологии, но и потому, что сами психиатры постоянно бормочут что-то невнятное о душе. Отказать ей в наличии своего предмета у меня тоже не получается, потому что я отчетливо ощущаю право Психиатрии на существование. Иными словами, когда я сталкиваюсь с какими-то болезнями психического плана, я сразу вижу, что мне как психологу тут делать нечего, случай надо передавать врачам. И к тому же я четко отличаю неврологические болезни от психиатрических или психотерапевтических.
Это значит, что понятие психической болезни существует в действительности. При всей моей недоверчивости, я тоже не могу от него отказаться. Общество же не только имело отчетливое понятие о психических болезнях, но еще и так сильно боялось их, что до середины шестидесятых годов прошлого века платило психиатрам надбавку к зарплате в размере 25% за вредность. Позже, правда, снизило ее до 15%. Отпуск, кстати, у психиатров тоже всегда был длиннее, чем у других врачей. За вредность.
Значит, работать психиатром труднее, опаснее и почетнее, чем неврологом или психологом. А почему? Вот и пошел детектив. Психиатрия называет себя наукой, а я думаю, что науки о том, как лечить психические болезни, в действительности как не было, так и нет, а опасные люди — психи, которых не уймешь никаким законом, — все плодятся. И психиатр работает не врачом, а бойцом на передовой, который как герой должен своим телом закрывать общество от его разрушителей. Нас обманули, психиатр — это не ученый и даже не врач. Он очиститель общества.
И действительно, рабочий стол психиатра, ведущего прием, должен быть снабжен кнопкой экстренного вызова, по которому должны прибегать дюжие санитары и, как полагается жрецам Санитарии, очищать мир от скверны и осквернителей.
Основное— Море психики— Слой 1
Если бы Наука Психиатрия появилась и стала действенна, она создала бы определенные способы излечения психических заболеваний, значение героизма в жизни и труде психиатра тут же упало бы. А за ними упали бы и зарплаты. Но Психиатрия не может и не хочет становиться Наукой, хотя и называет себя так уже пару веков. Во Введении в Самопознание я подробно говорил о том, что Психиатрия лишь внешне выглядит Наукой и родственницей Психологии. На самом деле она — родственница Юриспруденции, потому что ее задача в обществе не искать истину, а обеспечивать общественный порядок в тех случаях, когда юристы бессильны.
Психиатрия — это дополнительная карательная система любого общества. И поэтому ее учение построено не так, чтобы обеспечивать психиатру возможность думать и исследовать, добывая истину. Она построена по образцу так называемого прецедентного права, которое, к примеру, привилось в Америке. Психиатр в сложных случаях не обращается к своей науке так, как делает ученый, рассуждая: если исходные основания нашей науки таковы, то все, что относится к ней, должно подчиняться ее законам. Следовательно, в данном случае, мы должны спокойно применить научный метод, и решение будет найдено. Нет, психиатр в сложном случае бросается листать многочисленные тома предшественников и листает их, пока не находит схожий случай. Тогда он говорит: вот в таком-то году такой-то врач применил в этом случае такое-то лечение. Оно, правда, помогло лишь относительно, но мы его все-таки применим. А вдруг поможет!.. Да и ответственность, опять же...
Война Богов. Конечно, есть и психиатры, пытающиеся думать и искать, но не забывайте, я все-таки говорю как психолог, а не историк. У меня нет задачи описать все, что водится в Психиатрии, поскольку я исследую лишь то, что является типическим для психиатров. Это во-первых. А во-вторых, я исследую Психиатрию как некий дух сообщества, Богиню, если хотите, а она насаждает определенные способы поведения своим почитателям. И то, что кто-то из психиатров не ведет себя, как полагается, это его личная человеческая заслуга. Пример силы человеческого духа, способного противостоять даже Богам.
Так вот, истинный психиатр — это не врач и не ученый, это работник органов внутренних дел, тюремщик с правами карать, обязанностью расследовать и мечтой о научности или душевности. И эта карательная составляющая — властная и жестокая — временами вылезает из любого психиатра, даже беленького и пушистенького, как говорится в анекдоте.
Второй типический слой в сознании психиатров — это искренняя вера в то, что они врачи. И таких сумасшедших, я думаю, большинство. Они, конечно, при случае, с удовольствием выпускают наружу своего тюремщика, но в целом они убеждены, что Психиатрия — это Медицина, лишь с большими правами и властью.
И лишь крайне малая часть психиатров являются исследователями и считают Психиатрию наукой. Допускаю, что они тоже не все действительно хотят найти истину и сделать свою науку действенной. Ведь большая часть ученых работает не на истину, а на место в научном сообществе. И в Психиатрии написано множество книг, про которые сами психиатры знают, что
Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики
они писались лишь ради защиты диссертации и получения степени. Тем не менее, я думаю, для настоящих ученых и для искренне верующих, что они врачи, мое исследование будет полезно.
Итак, если возвратиться к детективу, как бы ни пыталась Психиатрия заявить, что ее предметом является та же деятельность нервной системы, что и у неврологии, это не проходит. Я продолжаю ощущать, что предметы не совпадают. В них есть какое-то существенное отличие.
Если поглядеть на историю Психиатрии, то она со всей очевидностью делится на два этапа: ранняя Психиатрия лечила душу и так это и заявляла. Но по мере развития естественнонаучного подхода понятие души в Науке становилось все более запретным. За связь с душой могли подвергнуть и изгнанию или травле. Поэтому осторожные психиатры, не желая выпадать из братства врачей, предпочли от лечения души перейти к лечению душевных болезней.
Уже сам такой переход должен был бы насторожить думающих людей, потому что он свидетельствует о подмене и предмета и понятия: лечить душу, лечить человека, лечить болезнь. Предметом психиатрии стали сами психические болезни, будто бы они и есть те, кого можно вылечить, сделав здоровыми болезнями. Как возможна такая подмена?
Думаю, она легко объясняется, если вспомнить все те же заявления Сеченова и других физиологов, что душой человека является его нервная система. Нервная система — это предмет неврологии, а мы будем лечить ее болезни. Они-то и будут нашим предметом.
Не думайте, что я тут что-то передергиваю или подтаскиваю ради красного словца. То, что предметом психиатрии являются сами психические болезни — это общее место всех книг по психиатрии. Они все именно так и построены, что сразу от начала и до самого конца перечисляют, какие существуют психические болезни и методы их лечения. Книги же, претендующие на обобщающий характер, как учебники психиатрии, начинаются примерно с такого определения:
Психиатрия (от греч. psyche — душа, iatreia — лечение) представляет собой самостоятельную науку, изучающую этиологию (развитие — АШ), патогенез (происхождение — АШ), клинику (протекание — АШ), лечение и профилактику психических заболеваний (Кирпиченко, с. 17).
Иными словами, предмет Психиатрии — болезнь. И к тому же — не болезнь психики, а психическая болезнь. И никогда не психика, и даже без психики! Уж если отказываться от души, так планомерно и по всем фронтам. Никаких намеков на связи с врагами Родины или Науки! Никто не должен заподозрить Психиатрию в ненаучности, поэтому мысль о психических болезнях как болезнях людей, но не психики, поддерживалась даже на уровне самых популярных, массовых изданий.
И уж если искать те книги, которые, с точки зрения психолога, оказали наибольшее воздействие на распространение в обществе правильных
Основное— Море психики— Слой 1
представлений о Медицине и Психиатрии, так первой будет Популярная медицинская энциклопедия. Даже если сами психиатры уже не согласны с ее определениями, простые люди знают, что такое психиатрия именно из статьи в Популярной энциклопедии.
А это значит, что для них Психиатрия — это раздел медицины, изучающий психические болезни, их причины, проявления, сущность, предупреждение и лечение.
Как видите, мысль, что Психиатрия занимается психическими болезнями, а не болезнями психики, насаждалась с той же мощью и теми же методами, что и коммунистическая пропаганда.
Может прийти сомнение, а не одно ли и то же психические болезни и болезни психики? Как бы не так! О Психике или душе Медицинская энциклопедия ничего не знает, так что словосочетание психические болезни — это вовсе не простая перестановка слов по сравнению с болезнями психики. Это принципиально иные болезни, имеющие отношение не к психике, а совсем к иному носителю расстройств. К какому?
Чуть ниже это объясняется:
В развитии психиатрии, тесно связанном с развитием естествознания и материалистического мировоззрения, стало ясно, что психические болезни являются болезнями головного мозга.
Думаю, что теперь вы не будете путаться и, читая где-нибудь в медицинском сочинении психическая болезнь, не посчитаете, что это болезнь душевная. Кстати, за эти полвека во взглядах психиатров на предмет своей науки изменилось, пожалуй, только то, что они не смогли привязать все психические заболевания к мозгу и расширили носитель своих расстройств до всей ЦНС — центральной нервной системы.
С тех пор, как психическое без психики стало символом веры новой научной Психиатрии, о психике психиатры говорить избегают, доходя до анекдотов в своей изворотливости. Пример.
Перре и Бауман, Клиническую психологию которых я уже упоминал, начинают с однозначного заявления:
Клиническая психология есть частная психологическая дисциплина, предмет которой— психические расстройства (нарушения) и психические аспекты соматических расстройств/болезней (Клиническая психология, с. 30).
Заявив, что предметом некой науки является болезнь, ты должен дать определение своего предмета. Болезнь ведь есть всего лишь определенный вид разрушения предмета, например, какого-то человеческого органа. Или души. Сделать предметом беспредметность очень, очень сложно. Тут надо обладать талантом. И вот начинается литературная эквилибристика. Читая дальше, не забывайте, что перед авторами стоит сейчас задача не просто дать определение болезни, а дать ее определение как предмета Психиатрии, или клинической Психологии, как они ее называют, и дать это определение

Глава 3. Предмет психиатрии. Психическое без психики
так, чтобы обойти это неудобное существительное психика, сохранив при этом прилагательное психическое.
Понятие "болезнь"подразумевает отчасти, что существует некое единство, обладающее специфическим набором симптомов и характером течения, которые обусловлены соответствующими биологическими процессами. Это определение до известной степени подходит к соматическим нарушениям. При психических же нарушениях подобные соответствия бывают спорны, поэтому представляется целесообразным применять более открытое понятие— психическое расстройство (Там же, с. 31).
Может, вы думаете, что, давая определение психических расстройств, авторы скажут и что расстраивается? Ну, вы наивные люди! Но это еще не весь анекдот, и не все искусство психиатрического словоблудия показано. Прямо вслед за определением предмета психиатрии как болезни или расстройства идут такие странные слова:
Разделяя "психическое"и "соматическое", мы тем самым подходим к вопросу об основных категориях понимания феномена человека — разных плоскостях рассмотрения (смотри главу 7) (Посмотрел: Глава 7 — это Клинико-психологическая диагностика. Ничего об основных категориях понимания феномена человека тем нет! — АШ).
Чаще всего выделяют следующие плоскости: биологическую (соматическую), психическую, социальную и экологическую. Наличие таких понятий как психофизиология, психосоматика и т. д. говорит о том, что разные плоскости пересекаются друг с другом. Используя понятия "психическое" и "соматическое", нельзя не коснуться проблемы души и тела, для решения которой в философии предлагаются различные онтологические и эпистемиологические подходы. Упомянем здесь только две позиции, которые являются особо значимыми для клинической психологии, а именно концепцию комплементарности Фаренберга и эмерджентную концепцию Бунге (см. прим. 1.1.).
И вот это примечание:
К проблеме души и тела.
Концепция Комплементарности исходит из того, что обе плоскости данных (соматическая и психическая), основываясь на разных системах отношений, взаимно дополняют друг друга и могут быть использованы для описания жизненных процессов более высокого уровня. Обе плоскости рекуррируют к своим собственным категориальным системам и системам теоретических и методологических обоснований. Их комплементарность существует во внутренне-внешней перспективе. Феномены переживания можно упорядочить в обеих системах отношений, представив первые как два подкласса атрибутов единого класса психофизических состояний ЦНС. Такая интерпретация претендует на онтологический и эпистемиологический нейтралитет.
В концепции эмерджентного психонейронального монизма Бунге также постулируется,что психические феномены и ментальные процессы— это некие категориальные состояния, присущие организму, которые, однако, не смогли бы существовать без нейробиологических основ. Бунге рассматривает психические
Основное— Море психики— Слой 1
феномены как "эмерджентные свойства ". Они являются продуктом нейронных процессов ЦНС и несводимы к целлюлярным компонентам головного мозга. Со своей стороны эмерджентные состояния могут влиять на физические состояния. Таким образом, при этом системном подходе отбрасывается онтологический редукционизм и постулируется — как в концепции комплементарности — независимая роль отдельных плоскостей данных (Там же, с. 32).
Все! Уф! Поняли? Нет? Не поняли? Повторяю для непонятливых кратко: Используя понятия психическое и соматическое, нельзя не коснуться проблемы души и тела. Раз нельзя не коснуться, значит, коснемся! Всё, коснулись! Достаточно? Нет? Можете отправляться к Бунге и Фаренбергу, а мы займемся клинической психологией. И далее 1300 (!) — тысяча триста! — страниц разговоров о психических расстройствах без психики и души... Наверное, у меня плохо с чувством юмора. Простите.
И все же. Для исследователей и врачей. Так может, потому и не лечит Психиатрия, что ее предмет — психическая болезнь, а не болезнь психики?
И что такое психика? Может быть, это знали хотя бы отцы и столпы современной Психиатрии? К примеру, великий и всеми почитаемый психиатр Кречмер?
Глава 4. Кречмер. Психология без души
Рассказ о психологии Эрнста Кречмера (1888—1964) особенно показателен, потому что он, как пишет его русский издатель профессор В. Луков, дал образец структуры учебника, который до настоящего времени воспроизводится почти в том же виде современными авторами (Луков, с. 448).
Кречмер издал свою знаменитую Медицинскую психологию в 1922 году, значит, он писал ее тридцатилетним, полным сил и уверенности в своем пути. Жизнь, точнее, научная карьера, складывалась у него великолепно. Он как бы обрамлен в рамку из гениев. Сначала он сам стал преемником одного из первых учеников Вундта, великого психолога Эмиля Крепе-лина. А когда он, в связи с приходом к власти нацистов, уходит в 1933 году с поста президента немецкого общества психотерапии, его место занимает Карл Юнг. Но гораздо важнее то, что вся жизнь Кречмера была примером служения ученого своим Богам.
Война Богов. Книга, изданная в 1922 году должна быть этапной для Науки, потому что она написана в завершение эпохи революций, перевернувших Европу и, в частности, Германию.
Конечно, эти революции считаются политическими. Однако, если внимательно к ним присмотреться, то можно заметить поразительную черту — их делали не только народные массы, но и вожди, которые были идеологами как революций, так и Науки. Науки как сообщества, конечно. Именно они готовили долгие десятилетия общественное мнение к тому, что власть в мире надо сменить, а жизнь и мир перестроить в соответствии с научным методом.
Глава 4. Кречмер. Психология без души
В итоге там, где революция победила, было построено общество научного коммунизма, или просто научное общество. И пусть вставшие у руля государства люди не были выдающимися учеными, сами они себя считали людьми Науки и требовали от всех своих подчиненных научности в их действиях.
В общем, политической эта революция была только в том смысле, что целью ее был захват власти в государстве. Это общеизвестно. Но вот в вопросе, а кто рвался к этой власти, до сих пор нет ясности. Нас долгие десятилетия убеждали, что пролетариат или передовое человечество. Это все туман для отвода глаз. Пролетариат не может быть передовым, он может быть только крайним. Из него сделали пушечное мясо и расколотили им стены осаждаемой крепости. А кто делал, осаждал, расколачивал? (Вспомните, как олимпийцы при осаде Олимпа призывают сторуких и пяти-десятиголовых гекатонхейров, швыряющихся камнями. Как эти жуткие существа похожи на пролетариат.)
По крайней мере, одной из этих великих личностей, штурмовавших Олимп, была Наука, окрепшая к тому времени настолько, что решилась на борьбу даже с государством. Самое поразительное в этой научной революции 1917—20-го годов было то, что она победила не только в России. Даже там, где пролетариат, как в Германии, имевшуюся власть уничтожить не смог, она все равно сохранилась только внешне, а по сути стала научной. То есть признала значение Науки в современном обществе.
Следовательно, мы можем говорить об определеннейшем этапе в развитии научного мировоззрения, завершившемся во всем мире около двадцатого года прошлого века. Книги, выходящие тогда, должны были завершать предыдущее развитие либо определять пути дальнейшего. Медицинская психология Кречмера определено соответствует этой задаче.
А что было главным в предыдущем развитии психологии, кроме участия в подготовке к революции? С середины XIX века и особенно с 1879 года, то есть со времен создания Вундтом первой экспериментальной психологической лаборатории, новая психология упорно строит себя свободной от прежней идеалистической, философской Психологии, которая еще была наукой о душе и называлась Метафизикой. Эти полвека до революций были временем истощающей Метафизику партизанской борьбы по всем фронтам. Медленно, но верно естественнонаучная Наука сделала метафизику постыдным словом в глазах общественного мнения. Старые метафизики за эти годы ушли из жизни, а молодежь больше не хотела выглядеть отсталой и предпочитала бить лягушек электрическим током, а не болтать пустое о душе.
Ко времени революций победа была одержана полностью, и теперь следовало запустить триумфальное шествие победившей Науки по всему миру. Кто-то должен был это шествие начать. Вот какая задача стояла перед Креч-мером, и он ее вполне осознавал.
Осознавал и то, что плывет на волне мощного общественного движения: В последние годы обнаружилось, прежде всего в пограничных физиологических областях медицинской психологии, большое и живое движение (Кречмер, с. 3).
Осознавал и что и с кем надо делать.
В последние годы все более открыто высказываются о необходимости для студента-медика и врача изучать психологию. Но какого рода психологию ?
Основное— Море психики— Слой 1
Старую философскую психологию, базирующуюся на отвлеченных понятиях, при этом не стоит рассматривать, так как она не дает ничего, что могло бы быть использовано врачом практически. <...> Он нуждается в психологии, которая возникла бы из врачебной практики и была бы предназначена для практических задач врачебной профессии (Там же, с. 5—6).
Что это за ущербные люди, пролетарии научного труда — медики, которым даже психологию надо готовить особо — без всяких там философских отвлеченных понятий?! Вроде пойла в общем корыте: не важно, вкусно ли, главное, чтобы побыстрей и попроще набить брюхо! Им же некогда, им же людей лечить надо! Кто те люди, что позволяли Цирцее делать с собой такое?
Вероятно, это писалось как раз для бывших пролетариев, которые ради возможности вырваться из нищеты, в том числе и духовной, готовы были снести и растоптать всех, кто стоял на их пути, даже если он был хранителем настоящего знания. Весь мир прежних знаний надо разрушить до основания и заменить на свои знания...
Книга Кречмера, естественно, начинается с уничтожения прежнего. Она открывается главой с потрясающим названием: Сущность души. Наш новый мир можно построить только на чистой площадке, а для этого ее надо очистить. Так Психология изучала очищение.
Душой мы называем непосредственное переживание, — заявляет Креч-мер в первой же строчке своего психологического манифеста от лица каких-то мы. Какое, однако, партийное заявление! Не Наука считает, не исследованиями установлено, а строго и однозначно выдвигается требование от лица сообщества ко всем, кто хочет стать его членами. Если вы вспомните слова Лукова, то именно здесь и закладывается образец, который до настоящего времени воспроизводится почти в том же виде современными психологами. Образец не в том, чтобы считать душой переживание, а образец в том, что для психолога важна не истина и ее поиск, а дружное согласие о том, что и как называть и не допускать сомнения в общепартийных установках. Мы считаем!..
Что же в действительности говорит Кречмер в начале своей книги? Примерно, следующее: Сейчас, когда мы, наконец, победили, и нет больше тех, кто своими вопросами может испортить наше торжество, мы — все психологи мира — объединимся под символом веры, который звучит так: сущность души в том, что души нет, а есть то, что мы назовем этим именем. Мы теперь хозяева этого мира, а того, кто мог бы прийти и потребовать вернуть ему украденную собственность, больше нет! Мир будет жить по тем законам, которые мы ему нарисуем!
В общем, эту книгу и все созданное по ее образцу, можно было бы просто выкинуть, потому что они не соответствуют действительности, хотя и противопоставляют себя идеализму, который в их пропаганде как раз и стал символом оторванности от действительного мира. Лучший способ дис-
Глава 4. Кречмер. Психология без души
кредитировать политического врага — обвинить его в том, в чем сам грешен, а значит, разбираешься.
Но выкинуть несложно, — а вдруг то понимание души, которое предлагает Кречмер, дает возможность для очищения? Что, собственно говоря, он понимает под сущностью души?
Душой мы называем непосредственное переживание. Душа — это все то, что было ощущаемо, воспринимаемо, чувствуемо, представляемо, желаемо (Там же, с. 13).
Несколько бредовое начало: душа это не то, что делает, живет или просто есть, а то, что желаемо! С очевидностью, странно... Поэтому Кречмер сам быстро подправляет себя:
Следовательно, душа — это, например, дерево, солнце, поскольку я рассматриваю их как восприятие дерева, как представление солнца (Там же, с. 13).
Ну, совсем ополоумел мужик, а еще смеет отказываться от философской психологии. Прежде, чем от чего-то отказываться, надо бы это иметь, а то уж совсем по-пролетарски получается, словно в армейскую стенгазету написано. А ведь это оказалось образцом для поколений психологов!
Я думаю, он хотел сказать, что считает душой свои представления и восприятия внешнего мира.
Душа есть мир как переживание, сумма всех вещей, рассматриваемая с определенной точки зрения (Там же, с. 13).
Мир как переживание... Очевидно, прихватил у Ницше или Шопенгауэра. Интересно, а кто тот, кто рассматривает этот так называемый образ мира в его отношении к душе?
Внутри этой суммы всего непосредственно пережитого мы замечаем определенную принудительную тенденцию к поляризации вокруг двух точек, вокруг двух противоположных полюсов: "я"и "внешний мир" (Там же, с. 13).
Похоже, что у Кречмера, как и ожидается от изготовителя пойла для пролетариев, не все было ладно со способностью к рассуждению. Я еще склонен списать дикие выверты первых строк на волнение, что ли. Начинающему автору трудно написать первую строчку. Он в ней путается от обилия мыслей. Но вот пошло собственное рассуждение, где излагается главная мысль. И что мы видим? Вчитайтесь — где находится тот, кто смотрит на душу с определенной точки зрения? Душа есть мир как переживание, сумма всех вещей, рассматриваемая с определенной точки зрения.
Для меня эта точка зрения неизбежно внешняя по отношению к этой сумме именно потому, что слово сумма означает некое обобщение, а значит и точка зрения на нее позволяет иметь обобщающее видение тому, кто смотрит. Значит, он снаружи.
К тому же сумма здесь явно равна миру. Она есть иное имя для мира, который много созерцается и переживается. Согласны?
Основное— Море психики— Слой 1
И вдруг в следующем абзаце происходит заворот кишок внутрь самих себя: внутри этой суммы оказываются и я и внешний мир.
Я допускаю, что в каком-то смысле так все и есть. Там внутри меня есть мои представления и о себе и мире. Но сама по себе эта мысль отнюдь не откровение, чтобы за него можно было простить все. А именно, безграмотного выскочку, который умудрился самоуверенно оплевать своих великих предшественников только потому, что без них сможет выгодно и по дешевке распродавать то, что наворовал по барским усадьбам во время погромов.
Кречмер мог быть мне интересен, если бы он умел видеть лучше меня и вести рассуждения не хуже тех философов, которых попытался заместить. Но он не владеет искусством философского рассуждения. А это означает, что, допустив ошибку в исходных посылках, он вынужден будет развивать ее и дальше. Следовательно, все последующее рассуждение есть накопление ошибки. Тем более, что он тут же сам признается:
Что касается действительного содержания непосредственного переживания этого чувства "я " или сознания личности, то оно не ясно и полно внутренних противоречий (Там же).
Возможно, я еще вернусь к психологии Кречмера однажды, но только после того, как обрету ясность с тем, что понимается под сознанием. Для начала хотя бы в психологии. Пример Кречмера ясно показывает: нельзя браться за сложные предметы, не исследовав то, из чего они состоят.
Вот так писались основы Психиатрии. Я не хочу множить примеры и опускаю рассказы о Крепелине, Крафт-Эбинге и многих других. Ничего принципиально иного в их сочинениях нет. К тому же, они, так или иначе, вошли в современные учебники как их подводная часть. А учебники эти внутренне непротиворечивы в том смысле, что сами с собой не спорят, как не спорят до сих пор и с теоретиками психиатрии.
Выводы: Медицина о психике не знает
Как это ни парадоксально звучит, но Медицина не может заниматься очищением психики просто потому, что психики для Медицины нет. Медицинских Наук, которые могли бы заниматься психикой, три — Психиатрия, Психотерапия и Клиническая, или Медицинская, Психология. Но Клиническая психология — это та же Психиатрия и Психотерапия, потому что она либо занимается просто психологией медиков, и тогда она за рамки обычной Психологии не выходит, либо она занимается больными, и тогда она отличается от Психиатрии и Психотерапии только названием.
А Психотерапия и Психиатрия, по крайней мере, в общедоступных современных изданиях, психику не поминают, говоря лишь о наладке машины по имени болезнь, которая расстроилась. Это даже не расстройства орга-
Выводы: Медицина о психике не знает
низма. Просто нет ничего, но что-то постоянно и множеством способов расстраивается!
Конечно, нельзя всех психиатров огульно грести под одну гребенку. Кто-то говорит и неожиданные вещи, порой даже недопустимые, будь это сказано десяток-другой лет назад. К примеру, Психиатрия под редакцией Са-мохвалова, очевидно, под воздействием заразных психических расстройств, целое Предисловие, то есть почти страницу, бредит о душе, философии и даже шаманизме...
Психиатрия это особая философия существования, она имеет дело с душой, норма которой, правда, не всегда точно определена. Но, несмотря на это, она ставит перед собой задачу позитивного влияния на больную душу. Но что такое душа, эманация, которая связана с чувством (сердцем), сном и сновидениями, мыслью (мозгом), другими людьми, без которых нам на душе неспокойно, остается загадкой <...>
Фигура психиатра вырастает из образа и архетипа шамана, который присутствовал во всех без исключения культурах. Он мог контролировать, в отличие от своих пациентов, собственное психическое состояние, сопровождая их в "верхний "мир и возвращаясь в момент транса с ними на землю. В определенном смысле звучание этой профессии остается таинственным и теперь. Обращение к психиатру пугает, интересует и вызывает сомнение. Хотелось бы, чтобы наш учебник изменил точку зрения на психические расстройства и место психиатра в современной медицине (Психиатрия, с. 4).
Интеллигентно разговаривать с собственным учебником, высказывая ему пожелание, чтобы он изменил свою точку зрения на психические расстройства!.. Может быть, проще переписать его?
В общем, ну ее, эту пугающую и вызывающую сомнения ненаучную Науку Психиатрию. Все равно в списке ее инструментов нет ни очищения, ни самопознания. А психику я поищу в привычной, почти родной психологии.

СЛОЙ 2. ПСИХИКА ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ
Глава 1. Что же такое психика?
Так что же такое психика, в самом общем виде для начала? Я ставлю вопрос в именно в общем виде, исходя из задач моего исследования: послойно изучать то, что вошло в мое сознание, начиная именно с самых общих или популярных знаний. Естественно, что самые общие и популярные знания психологии излагаются в словарях и учебниках. Вот ими я и ограничусь в этой части исследования.
Начать же с самого общего понятия психики необходимо еще и потому, что этого непростого понятия избегают те самые Науки, которые его и создали.
Кстати, надо заметить, избегают его не только Психиатрия, Психотерапия и клиническая Психология. В последнее время наметилась, как это говорят, тенденция избегать этого понятия и в общей Психологии. Во всяком случае, мне все чаще попадаются психологические словари — русские и зарубежные — где психологическое-все-что-угодно есть, а психики нет. Видать, психологам тоже пришлось задуматься о своем предмете, и они так наломали копья, что решили составить заговор молчания, просто не упоминая и не обсуждая больше эту неуловимую психику. А Психология — это единственная Наука, которая все-таки ее исследовала.
К счастью, в мире еще есть белорусы, которые, с одной стороны, пишут много новых книг, а с другой, верно хранят все возможные традиции. О, Беларусь, мечта моей души! Как этнограф я всю жизнь хотел побывать в Полесье, заповеднике традиционной культуры, где в советское время делалась половина всех сборов по славянской этнографии. Это в том самом Полесье, которое по отношению к России — Запад и почти центр Европы!
Да и сейчас Беларусь хранит верность традициям — она единственная все еще мечтает возродить коммунизм или Советский Союз, не помню точно, что именно. А также она традиционно сохраняет в своих психологических словарях понятие психики, являющееся наследием советской психологии. Этой верностью традициям белорусская Наука коренным образом отличается от русской, которая уж чересчур американизировалась.
Вот с белорусских словарей я и начну исследование понятия психика, поскольку они самые новые, а значит, должны давать самые современные взгляды на этот предмет. Психологический словарь-справочник Дьяченко и Кандыбовича (Минск, 2001), делает такую попытку дать определение психике:
Глава 1. Что же такое психика?
Психика (от греч. душа) — свойство животных и человека, выполняющее ориентирующие, контролирующие, приспособительные, побуждающие и смысло-образующие функции в поведении и деятельности.
Я буду разбивать словарную статью на части, в соответствии с шагами мысли, чтобы было легче понять, что говорят ее авторы. Животную психику я опущу пока.
Итак, психика — это свойство человека.
Это похоже на определение, но если это определение, то такое определение, по большому счету, ничего не дает, если не знать, что такое человек. Этот словарь дает и определение понятия человек, но, как вы понимаете, определение это не может быть работающим, потому что такое понятие как человек в короткую словарную статью не вместить. Поэтому придется его отбросить и оставить краткое определение: психика — это свойство.
Такое определение является философским, а авторы словаря вряд ли собирались давать философское определение, иначе они поместили бы и статью, дающее определение понятия свойство. Но его нет. И значит, здесь свойство понимается в обычном значении. А что мы обычно понимаем под свойством? Я бы сам ответил примерно так: свойство — это то, что кому-то свойственно, то есть имеется у кого-то, является для него своим.
Иначе говоря, психика имеется у людей. А поскольку авторы словаря определяют человека как существо, то все это начальное определение психики означает всего лишь следующее: Если вы хотите понять, что такое психика, ищите ее у живых существ, у людей, в частности. Она встречается именно там. Этой шуткой я хочу показать, что определение психика есть свойство живых существ не является определением. Это всего лишь указание места существования психики.
Авторы, видимо, и сами не были удовлетворены таким началом, потому что вся их статья состоит из повторных попыток дать определение этому понятию. Но для начала они пишут следующее:
У животных проявление этого свойства имеет значительные ограничения по сравнению с человеком, который наделен речью, сознанием, самосознанием, творческими способностями и у которого это свойство предстает в выраженной субъективности (Там же).
Что здесь делают авторы? Отнюдь не определяют понятие, а производят описание тех явлений, которые может наблюдать человек, задумавший дать определение психики. Иными словами ход их мысли можно передать так: поскольку дать определение психики сходу не получается, давайте отступим к началу и перечислим те явления, что мы привычно считаем психическими.
Понятия рождаются как обобщения каких-то наблюдений. Это совершенно верный ход исследования. И естественно ожидать, что перечисление приведет к новому определению. А что перечислено как явления, через которые психика является нам?

Речь, сознание, самосознание, творческие способности, субъективность и исходная основа — животная психика, которая с очевидностью имеется и у человека. Из этого перечисления следует такое определение:
Психика — результат развития жизни, форма жизнедеятельности живых существ.
На первый взгляд, тут особой связи с предыдущим перечислением не видно. Но приглядитесь: отличие человеческой психики от животной подсказало авторам, что психика развивается, а раз она развивается от животных к человеку, то она связана с человеческой жизнью или жизнедеятельностью. Тем не менее, выделю суть:
Первое. Психика — это результат развития жизни. Это опять не определение психики. Это указание на место, где искать: ищите психику там, где есть жизнь, развивающаяся от простых видов к сложным.
Второе. Психика — форма жизнедеятельности. Что такое жизнедеятельность? Тут авторов опять занесло в неоправданную философичность. Неоправданную, потому что они над этим вопросом не думали и статьи жизнедеятельность в словаре не дали. Значит, они опять же употребили это понятие в бытовом смысле.
Правда, у них есть статья деятельность, но она с жизнедеятельностью не очень перекликается: Деятельность — мотивационный процесс использования тех или иных средств для достижения цели. И далее все о деятельности человека в обществе и как общественного существа.
А что такое жизнедеятельность в бытовом смысле? Да почти что жизнь. Но раз тут употреблено выражение форма жизнедеятельности, то мы имеем дело не с жизнью, а с наблюдением за ней, потому что форма — это вид, в переводе на русский. А раз вид, значит, что-то для кого-то видится, выглядит определенным образом, — жизнедеятельностью, например.
И если это так, то определение приобретает такое звучание: Вы можете обнаружить психику, наблюдая за жизнью живых существ. Значит, это опять не определение психики, а лишь перст, указующий на определение.
Что делать? Ничего не остается, как послушаться этой подсказки и начать наблюдение заново, посчитав первое наблюдение недостаточным. И авторы делают именно то, что предписывают им внутренние законы их собственного рассуждения. Они еще раз перечисляют явления психики, но гораздо подробнее.
Психика человека включает: процессы (познавательные, эмоциональные и волевые), состояния (подъем, сомнение, угнетенность, подавленность и т. д.), свойства (направленность, темперамент, характер, способности), опыт (знания, навыки, умения, привычки).
Процессы, состояния, свойства и опыт находятся в единстве, образуют иерархическую систему, ведущая роль в которой принадлежит психическим свойствам (Там же).
Что здесь перечислено? Процессы. Что такое процессы? Авторы, конечно, не определяют. Но слово живет в русском языке уже с середины XIX века.

Глава 1. Что же такое психика?
Во времена Даля оно означало то же, что и процедура. А процедура— шествие, ход // всякое длительное, последовательное дело.
В начале двадцатого века Словарь иностранных слов Ефремова под редакцией Бодуэна де Куртенэ определяет процесс как взаимодействие сил, выражающееся в движении, видоизменении или преобразовании вещества // вообще совокупность явлений, отправлений или действий, необходимых для достижения известной цели.
А в конце двадцатого века Толковый словарь Ожегова дает такое определение:
Процесс— ход, развитие какого-нибудь явления, последовательная смена состояний в развитии чего-нибудь.
Короче, сказать, что психика включает в себя процессы, — это все равно, что открыто признаться, что не понимаешь, что видишь: я, мол, пристально гляжу, и там все время чего-то движется, что-то меняется... Ничего не понимаю.
Тем не менее, использование термина процессы — это давняя и хорошо устоявшаяся традиция Психологии, которая убаюкивает себя подобными иллюзиями знания. Поэтому я не буду придираться к авторам и просто перечислю, что же принесло нам наблюдение в этот раз. Итак, в психику входят: состояния, свойства, опыт, иерархия, позволяющая ощутить, что психика является чем-то единым. И еще, там все время что-то движется и меняется, то есть остается пока непознанным. При всей явной недостаточности и этого наблюдения, оно все же позволяет сделать следующее определение искомого понятия.
Психика — система внутренних регуляторов активности человека в изменчивой и сложной среде обитания, когда нельзя выйти из положения (выжить) только лишь за счет реакций организма на сигналы среды, а нужно иметь устойчивую модель (картину среды) и самого субъекта (Дьяченко, Кандыбо-вич).
Как вы понимаете, определение это не совсем естественно вырастает из предыдущего наблюдения, а появляется как бы качественным скачком. Но это не вина авторов. Это свойство словарной статьи. Тут нет места для последовательного рассуждения. Кое-что приходится опускать.
Что же касается самого определения, то, несмотря на некоторую захламленность непонятными или вроде бы понятными иностранными словами, оно по-своему хорошо. Но чтобы это стало очевидно, прочитаем следующую мысль авторов:
В конечном счете, психика — это система субъективных моделей (образов в широком смысле слова) мира, находящихся за переделами субъекта. Психика — это работа нервной системы человека.
Если об этом не забывать, то можно употреблять для обозначения психики общеславянский термин "душа" (Там же).

Вот именно ради этого последнего примечания, я и привел всю статью белорусских авторов. Благодаря ему, круг замкнулся и самое последнее определение сомкнулось с самым первым, так сказать со своим корнем или источником. Сомкнулось, правда, хамски, как это вообще свойственно Науке. Судите сами.
Исходно слово психика происходит не от слова психе — душа, а от слова psychikos — душевный. Это означает, что Наука изначально сделала все, чтобы отмежеваться от души и доказать, что ее нет. С точки зрения Психологии, Наука убила душу как явление и понятие народной культуры. Затем она развила собственное понятие — душевный или психический, что означает не относящийся к душе, а относящийся к нервной системе. А теперь вдруг заявляет: Радуйтесь, о, собратья по Науке и простые смертные. Мы так наверняка убили душу, что больше нечего опасаться ее возвращения! И если раньше мы боялись употреблять ее имя, чтобы не вызвать дух убиенного и не посеять смуту в умах паствы, то теперь это больше не опасно, теперь мы даже можем ограбить могилу и забрать все, что осталось от души. Одно только имя осталось? Так используем имя, чтобы называть им то, что делаем. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Но все-таки не забывайте, что говоря душа, Психология говорит о работе нервной системы человека!
Ну, найдите другое слово вместо хамства, если я не прав. Я даже готов извиниться перед победителями. Их же не судят.
Что же касается определения, то давайте разделим наш предмет на две части. На душу и на психику. Вопрос о том, что такое душа, я пока отложу для отдельного исследования. Но под душой я понимаю именно душу, пусть даже это и неопределенное понятие. А вот под психикой —приспособление работы нервной системы человека к условиям жизни и сложностям выживания в окружающей среде.
Война Богов. Вот такое определение психики мне кажется вполне приемлемым, и я считаю его определенной заслугой Науки, в том числе и авторов словаря. Единственное, что надо обычному человеку иметь в виду, когда он читает определение психики, так это то рассуждение, которое научная Психология проделала за рамками того, что попадает нам в руки для чтения.
Когда-то в самом начале становления научного метода молодая и по молодости хамоватая Наука четко заявила: я не нуждаюсь для своих построений в гипотезе бога! Соответственно, и в гипотезе души! И поэтому я ставлю своей задачей доказать, что все, что мы знаем как сложности человеческого духа, высоты душевной жизни, прозрения и провидения, можно объяснить, не прибегая ни к каким внешним силам из одного только механизма приспособления жизни к условиям выживания в окружающей среде!
И вот уже несколько сотен лет Наука упорно бьется над этой задачей. Нет, не над задачей описать естественное устройство человека, а над задачей доказать, что все в человеке можно объяснить без гипотезы души. Ну, а последний век она бьется над тем, как окончательно не опозориться, как сохранить лицо, поскольку все нет и нет ни обещанного коммунизма, ни понимания того, как же устроен человек...
Глава 1. Что же такое психика ?
Наука, превратившись в сообщество, стала предельно ненаучной и закрепила это в своих традициях. Ими она и живет. Может быть, я тут в чем-то не прав. Судите сами. Но я понимаю научность так: поскольку ты занят поиском истины, то есть хочешь понять, какова действительность, то ты не можешь исходить из убеждений. Следовательно, ты никак не можешь быть уверен, что души нет, пока ты не произвел соответствующего исследования. И пока ты его производишь, ты должен с одинаковой вероятностью допускать, что итог исследования может оказаться как отрицательным, так и положительным.
Научна ли наука, которая изначально заявила: я убеждена, что все представления о душе — ложны, и я это докажу?! Чем она занимается? Отстаиванием партийных установок, то есть убеждений своего сообщества? А где же истина? И при чем тут действительность?
Души, может быть, и нет, а может, она есть. До тех пор, пока мы не получили действительного знания, сделаем допущение, что человечество что-то действительно видело, когда тысячелетиями говорило о душе. Одновременно с этим давайте сократим объем исследуемого материала на ту его часть, где души точно нет. А есть со всей достоверностью показанная Наукой работа приспособления живых существ, в частности, их нервной системы к условиям выживания в этом мире.
И определим для себя: мы называем психикой, точнее, сегодня Психология называет психикой именно работу нервной системы, приспосабливающейся к окружающей среде.
Такое определение с упоминанием Психологии принципиально важно, потому что вы, я надеюсь, уже поняли, что психологи очень часто употребляют какие-то слова и выражения почти бездумно в их бытовом значении. Из-за этого у читающих их складывается впечатление, что психолог говорит о том же, о чем думаю я. И в итоге выводы Психологии, которые относятся лишь к той ее части, где она — наука в истинном смысле этого слова, — расползаются и на нашу жизнь. В этом проявляется двойственность Науки, все-таки она не только поиск истины, но и сообщество, которое хочет жить сыто и уважаемо.
Мы же из-за этой путаницы начинаем думать, что выводы Науки относятся ко всем жизненным явлениям. Что научно, то истинно! Из-за этого убеждения все, что Наука нашла для своего внутреннего пользования, за счет языковой неточности становится для нас общезначимым. И если она нашла определенное поле исследований, где может объяснить часть душевных явлений исходя исключительно из понимания работы нервной системы, значит, Наука доказала, что души нет!
Не-ет, братцы! Так не пройдет. Осталось еще много полей для исследования, которые и не снились нашим мудрецам. Почему? Да потому что это поля человеческих представлений о душе, а Психология — это наука не о душе, а о психике, в смысле работы нервной системы. Ничего связанного с душой она не изучала!

Так что исследовать и исследовать. Психология еще почти ничего не сделала, а работы — непочатый край.
Что же касается моего исследования очищения, то в этом отношении я могу сделать определенный вывод: если я правильно понял Психологию, то психика в том смысле, в каком ее понимает Психология, очищению недоступна. Она, скорее, должна ремонтироваться, как это и рассматривают Психиатрия и клиническая Психология. В рамках нервной системы места загрязнению нет. Не пыль же с проводов стряхивать? Не поэтому ли и не удается избавиться от психических болезней, что их пытаются ремонтировать, а не вычищать?
Но для того чтобы очищение стало возможным, нужно, чтобы было нечто — вещь или среда, которые могут быть носителями нечистоты, а значит, доступны очищению.
Иными словами, покрывает ли психологическое понимание психики как работы нервной системы все понятие психики как душевной деятельности? И нет ли в рамках даже той же психологической теории намеков на то, что сами психологи понимают психику шире, чем это предполагается их же собственными изначальными установками? Иными словами, исследовательская добросовестность заставляет меня подробнее изучить, что Психология понимает под психикой.
Глава 2. Поиск иной психики
А где искать намеки на иное понимание психики психологами? Все в тех же словарях, потому что они отражают устоявшиеся в определенную эпоху взгляды научного сообщества или его частей. К классикам я даже не буду обращаться, потому что меня пока интересуют только те мнения Науки, которые могли воздействовать на общественные представления. А значит, были общедоступными.
Если начинать со словарей, то исходным для России будет словарь Психология под редакцией Петровского и Ярошевского. Исходным и единственным для большинства, поскольку был самым доступным и с 1985 года вносившим в умы русских людей представления советской Психологии как слово истины. Не знаю, кто именно писал для него статью Психика, и поэтому буду считать автором сам Словарь. Петровский и Ярошевский никогда бы в него не пропустили ничего, что не соответствовало устоявшимся взглядам психологического сообщества. Так что он очень представителен.
Итак, психика — системное свойство высокоорганизованной материи, заключающееся в активном отражении субъектом объективного мира, в построении субъектом неотчуждаемой от него картины этого мира и саморегуляции на этой основе своего поведения и деятельности (Психология. Словарь / Под общ. ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского).
Глава 2. Поиск иной психики
Ай да белорусы! — хочется мне воскликнуть. Ведь насколько традицион-ны и при этом насколько по-новому звучат. Взять всего лишь одну строчку из словаря Петровского и Ярошевского и развернуть на целую страницу! Право слово, молодцы! Ну что ж, по крайней мере, теперь я не сомневаюсь, что в предыдущей главе описал действительно существующее в Психологии понятие.
Но для словаря Петровского и Ярошевского определение понятия психика еще только начинается. И заметьте, оно начинается как философское: психика — свойство высокоорганизованной материи. Иными словами, психика — это свойство определенного вида материи. Материю, как вы уже догадываетесь, словарь не определяет, а значит, заимствовал из каких-то более ранних источников. Очевидно, философских.
Но если бы не заимствовал, если бы действительно думал об этом философски, то ему можно было бы задать вопрос: может ли часть материи обладать свойством, которым не обладает вся материя? Да ладно, все-таки словарь пишут психологи. Чего к ним придираться!
Тем не менее, если возвращаться к определению, высказывание: психика — это свойство материи — не может считаться определением. Это всего лишь указание, где ее искать — психика свойственна материи, значит, искать ее будем у определенного вида материи, называющегося субъектом. А что такое субъект?
Словарь объясняет: субъект (от лат. subjectum— подлежащее) — индивид или группа как источник познания и преобразования действительности; носитель активности. (Там же, с 389).
Такое ощущение, что советская Психология, завершением которой и был Словарь, воюя с западной идеалистической Наукой, поставила себе задачей доказать, что владеет западными словечками лучше Запада, и даже давно превзошла его в этом и пошла дальше. Знаете, как продолжается это определение субъекта?
Идеализм во всех его проявлениях усматривает источник активности субъекта в нем самом. Диалектический материализм как философская основа научной психологии рассматривает субъект как продукт исторического развития и связывает его активность с особенностями деятельности людей. (Там же, с. 389).
Надо же так затрахать своими языковыми вывертами, что в итоге я, когда встречаю у психологов русское слово в его обычном значении, не узнаю и не понимаю его. Субъект — есть носитель активности! Ну что это может значить?! Оказывается, все очень просто, носитель — это ведро или ишак, то есть, то в чем носят или на чем носятся. Это идеалисты дураки считают, что источник активности есть прямо в тебе. А на деле ее в тебе только носят, ты временное передаточное орудие, нужное, чтобы перенести активность от ее источника к потребителю. Да что такое эта активность? Она меня уже пугать начинает, если я живу только ради того, чтобы доставить ее кому-то, кто поджидает меня за чертой смерти или, еще страшнее, обирает
меня незаметно прямо в жизни!

Активность — всеобщая характеристика живых существ, их собственная динамика как источник преобразования или поддержания ими жизненно значимых связей с окружающим миром; присущая живому существу способность к "самостоятельной силе реагирования" (Ф. Энгельс) (Там же, с. 14).
Что-то я совсем запутался. Это тот самый Энгельс или это кто-то из неизвестных мне идеалистов?
У меня, правду сказать, давно вызревает особое мнение об Идеализме и Материализме. Много лет занимаясь изучением Науки с точки зрения ее психологии, я пришел к выводу, что материалист — это человек, который верит в идеализм. А психолог-материалист — не только верит, но как высокоорганизованная часть Науки обладает свойством ограничивать свое восприятие некой искусственной стеной, за которой для него начинаются невидимые, идеальные вещи. Идеалист же — это человек, который считает, что весь мир един, и даже идеи или эйдосы обладают определенным уровнем материальности. Их можно видеть и даже в каком-то смысле осязать. Поэтому я не буду больше обращать внимания на попытки советских психологов делить свой мир на Материализм и Идеализм, а буду судить их только по чистоте, ясности и последовательности рассуждений.
Так что получается при таком подходе?
Психику можно найти у определенной части материи. А именно у субъектов, то есть индивидов или групп, что очевидно означает: у людей, носителей активности, то есть самостоятельной силы реагирования.
Понятие реагирования, близкое к отражению, с неизбежностью выводит нас на те способы описания работы нервной системы, которые приняты в нейрофизиологии. Иными словами, это определение звучит уже знакомо нам:
Психикой мы называем работу нервной системы человека и животных по приспособлению к окружающей среде.
И действительно, перечислив те явления, через которые мы можем наблюдать психику, Словарь далее пишет:
определяющими признаками психики являются: отражение, дающее образ предметной среды, в которой действуют живые существа, их ориентация в этой среде и удовлетворение потребности в контактах с нею. Эти контакты, в свою очередь, по принципу обратной связи контролируют правильность отражения. У человека контрольной инстанцией служит социальная практика. Благодаря обратной связи производится сопоставление результата действия с образом, возникновение которого опережает этот результат, предваряя его в качестве своеобразной модели действительности. Тем самым психика выступает как единая циклическая система, имеющая историю и рефлекторная по своему типу.
Рефлекторность означает первичность объективных условий жизни организма и вторичность их воспроизведения в психике, закономерный переход воспринимающих компонентов системы в исполнительные, целесообразность двигательных эффектов и их "обратное " влияние на образ.
104
А

Глава 3. Психика диалектике-материалистическая
Такое понимание рефлекторной природы психики было впервые разработано И. М. Сеченовым в противовес как идеалистическому направлению, в течение веков считавшему психику особой бестелесной сущностью (см. Душа,), движущая сила которой скрыта в ней самой, так и механистическо-материалисти-ческому направлению, отрицавшему активность психики, сводившему ее к нервным процессам. (Там же, с. 299).
Вот те, бабушка, и раз! Все у нас по Сеченову, но к нервным процессам не сводить! Видимо, я невнимательно читал Сеченова. Придется побеспокоить дедушку классической Психологии еще разок. Тем более, что это иное понимание психики, что я и искал. Но сначала, чтобы оставаться последовательным, разберемся с философскими источниками Психологии. Тем более, что они находятся гораздо ближе к нашему времени.
Откуда Психология взяла свои взгляды на психику?
Глава 3. Психика диалектико-материалистическая
Я предполагаю, что источником для определения психики Словарем советской Психологии было определение, данное еще в сталинские времена Кратким философским словарем. Он, надо отметить, вышел уже в 1954 году, то есть после смерти Сталина, но вобрал в себя все, что было создано коммунистической идеологией за первую половину века. В этом смысле оба словаря очень похожи. Словарь Петровского и Ярошевского тоже появляется на рубеже новой эпохи в 1985 году (то есть после начала перестройки), и тоже является завершающим трудом целого исторического периода, начинавшегося как раз в 1954 году.
Правда, в Кратком философском словаре нет статьи психика. Зато в нем есть статья Психология, где о психике говорится уже в первом же предложении. И говорится не как в каких-нибудь хитрых психиатриях и психотерапиях, а по-сталински четко и без околичностей:
Психология — наука, имеющая основным предметом изучения психику человека, его сознание как свойства высокоорганизованной материи, способной отражать объективную реальность в виде ощущений и восприятий, представлений, мыслей (Краткий философский словарь, 1954).
Ай да Петровский с Ярошевским, как ловко они из одного политического предложения сделали целую страницу научного текста! Куда там белорусам!
К самому сталинскому определению у меня только один вопрос: надо ли понимать, что для него психика человека, его сознание — это одно и то же? Или же психика и сознание — разные свойства высокоорганизованной материи?
Основное— Море психики— Слой 2
Война Богов. Другой намек на то, что понималось под психикой Марксизмом, можно усмотреть в следующих словах:
Психология первоначально развивалась в недрах философии и выделилась из нее в качестве самостоятельной опытной науки только в середине XIXвека в связи с распространением экспериментального метода на изучение психических явлений. Буржуазная эмпирическая психология оставалась, однако, на позициях метафизического противопоставления психики и материи, рассматривая психические явления как явления чисто субъективные, познаваемые только посредством самонаблюдения (Там же).
Из этого заявления следует то, что психику и материю противопоставлять не надо. Однако в марксистской Науке все так не просто, что лучше не пытаться понять, что это значит, а прочитать разъяснение авторитетного источника, который знает ответ. Ответ же таков:
Психологические исследования шли по двум противоположным, борющимся между собой линиям.
Одна из этих линий, материалистическая по своей тенденции, исходила из признания того, что предметом научного исследования могут служить лишь объективные физиологические процессы, собственно же психические явления представляют собой лишь "эпифеномены", то есть побочные явления, не имеющие реального значения и не подлежащие научному исследованию.
Противоположная линия— линия идеализма в психологии— нашла свое выражение в бесплодных попытках исследовать психические явления в отрыве от явлений материальных, от мозга, как якобы имеющих особую сверхъестественную природу (Там же).
Далее Словарь принимается скучно бредить про общее загнивание капитализма и разжигание низменных инстинктов и чувств человека.
Что же касается самого определения, то, как это ни странно, яростная агитация словаря за подлинно материалистическую психологию внезапно оказалась свидетельством того, что в психике, кроме работы нервной системы, есть еще какая-то досадная дрянь, которую иначе как эпифеноменами не назовешь. Все они — побочные явления физиологических процессов, не имеющие реального значения и не подлежащие научному исследованию. Но они есть!
Затем сталинский Философский словарь четко определяет границы, в которых должна держаться советская Психология, если не хочет, чтобы ее вообще закрыли. Именно в этих рамках и написан словарь Петровского и Ярошевского, а также вся психологическая классика советского периода.
Философские основы последовательно материалистической психологии были впервые созданы в середине XIX века Марксом и Энгельсом. Психология как наука, основывающаяся на теории диалектического и исторического материализма, коренным образом отличается от психологии буржуазной и представляет собой качественно новый этап в развитии психологии. Эта психология получила свое развитие в качестве специальной отрасли знаний в Советском Союзе.
Решающую роль в ее развитии сыграли философские произведения Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а также работы великих русских физиологов —
Глава 3. Психика диалектико-материалистическая
И. М. Сеченова и особенно И. 77. Павлова, создавшего учение о высшей нервной деятельности. Объединенная сессия Академии Наук СССР и Академии Медицинских наук СССР (1950), посвященная физиологическому учению И. П. Павлова, подчеркнула его значение для психологии и этим поставила перед советской психологией задачу перестройки ее на естественнонаучном фундаменте павловского учения (Там же).
Бедный Иван Петрович! Ведь как играла судьба мужиком! Как он сам не хотел и не верил в то, что о нем писали. И как он мешал властям играть в истинных Павловцев и Павликов Морозовых. Насколько можно судить по историческим источникам, неуживчивого старика, который не стеснялся писать возмущенные письма на самый верх, все-таки убрали с помощью лечивших его врачей. Медицина — богиня очень разнообразная и иногда помогает избавиться от болезни, а иногда от больного.
Что же касается психики, то Сталинский словарь дает психологам четкое указание, как сие явление надо понимать.
Научная психология рассматривает психику как продукт развития жизни, как свойство высших организмов, возникшее в процессе взаимодействия живых существ с окружающей средой.
Особенность этих сложных процессов взаимодействия заключается в том, что они осуществляются по принципу "сигнальных " связей организма со средой, физиологической основой которых является механизм условных рефлексов. Учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности является прочным естественнонаучным фундаментом для психологии, так как раскрывает сущность нервных процессов, являющихся материальным субстратом психических явлений.
Психика присуща только животным, которые уже обладают сложным строением; на высших ступенях эволюции — у высших животных и у человека — органом психики является корка полушарий головного мозга.
Труд отличает человека от животного. Труд создал человека и его психику. Сознание человека возникло и развивалось в неразрывной связи с возникновением и развитием языка. Переход к сознанию человека был связан с качественной перестройкой коры головного мозга; это выразилось в том, что над первой системой условных нервных мозговых связей надстроилисъ состоящие во взаимодействии с ними связи "второй сигнальной системы " (Павлов), то есть связи в системе языковых по своей форме обобщений, которые вырабатываются в общественной жизни (Там же).
И опять я не могу определенно сказать, не ставит ли марксистская философия знака равенства между психикой и сознанием. Похоже, правда, что сознание понимается ею как человеческая часть психики, надстраивающаяся над животным основанием. Не хочу строить домыслы. Проще заглянуть в те психологические источники, которые объясняют, что такое сознание.
Тем более, что русский язык позволяет мне ощутить вполне естественным выражение: очищение сознания. Да, сознание, это все-таки не нервная система, хотя и эпифеномен, побочное явление, если я правильно понял.

Что же касается понятия психика, то, похоже, оно пришло в русскую Психологию из Философии, а еще точнее, из политической Философии, обслуживавшей нужды революционеров. Однако, если вспомнить, что Павлов считался чуть ли не одним из отцов американского бихевиоризма, я нисколько не удивлюсь, что в американской Психологии господствует то же самое понимание психики. Хотя, конечно, у них все должно быть гораздо круче, богаче и разнообразнее.
Тем не менее, есть смысл допроверить современные психологические словари, чтобы понять, насколько они в определении своего предмета далеко ушли от политических лозунгов времен естественнонаучной революции.
Глава 4. Психика в современных словарях
Понять, далеко ли ушла Психология от времен физиологического беспредела, не так уж просто. Как я уже говорил, последнее время в психологических словарях понятие психика пропадает. И в первую очередь, в общедоступных. Что поразительно, таких словарей вовсе не мало.
Из американских, точнее, англоязычных, словарей, я бы привел в пример Полный от А до Я психологический словарь-справочник изданный у нас в 2002 году. Его особой чертой является то, что он создавался Майком Кордуэллом для сдачи экзаменов студентами. Очевидно, психика на тех экзаменах, где полезен этот словарь, в числе вопросов не стояла.
В России, из попавшихся мне на глаза новых словарей, смогли обойтись без понятия психика Психологический словарь Копорулиной, Смирновой, Гордеевой и Балабановой, Словарь-справочник Психология личности под редакцией Горностая и Титаренко, Политико-психологический словарь Ольшанского. Последний словарь я еще как-то могу понять — он политический, а политике, в общем-то, нет дела до нерешенных и запутанных вопросов Психологии.
Но именно это как-то связывает для меня психологию с философией, которая в Советском Союзе традиционно была политизирована. Очевидно, освобождение от политических зависимостей к 2000 году стало насущным для русской философии, и она решила освобождаться от навязанных ей понятий. В итоге Новая философская энциклопедия тоже выходит в 2001 году без понятия психика, что, в общем-то, можно понять. Но и без статьи о психологии вообще!
К счастью, таких психологов, кто пока еще не считает возможным заниматься психологией, молчаливо обходя самое исходное ее понятие, очень много. Они есть и среди русских, и среди американцев, но особенно много их среди белорусских авторов.
Современный словарь по психологии В. Юрчука (Минск, 1998) дает, как это ему свойственно, я бы так сказал, музыкально-певуче-паттерно-
Глава 4. Психика в современных словарях
реактивные определения, выглядящие просто революционно с точки зрения звучания.
Психика— форма-свойство динамического отображения-отзеркаливания-копирования субъектом предметов, вещей, объектов, объективно-наличной реальности, кот. возникает в мультипроцессах взаимодействия-корреляции высокоорганизованных живых существ, живых организмов с экстеромиром, экстероан-туражем и кот. осуществляет в поведенческих паттернах-реакциях субъекта и видах деятельности контрольно-регулятивно-кибернетическую функцию-муль-тифункции (Юрчук, Современный словарь по психологии).
Как вы слышите, этот ремикс на деле есть лишь пример новой аранжировки все той же сталинской похлебки. Возможно, новым в подходе Юрчука являются упоминания подсознания как составной части психики. Но это новое настолько... неожиданно звучит, что я лучше просто дам вам это послушать.
Психика у субъекта, как правило, носит осознанно-рефлексивный характер, или же неосознанно-бессознательный характер, что и отличает его от животных, а благодаря дифференциально-активному и моделеопережающему отраже-нию-отзеркаливанию, — в кот. задействованы-алгомерацированы органы чувств, гомеостаз, головной мозг и аналитико-интегративные функции коры бол. пол. гол. мозга, — экстерообъекты, вещи,предметы, другие субъекты отражаются-копируются-отзеркаливаются в психике индивида на уровне сознания + подсознания, на уровне его продуктивно-психических реверс-мультиреакций, на уровне его деятельности- активности или же ретрадакции-пассивности... (Там же).
В общем, я еще не готов к тому, чтобы обсуждать это, да музыка алгеброй и не поверяется.
Другой белорусский словарь — Словарь практического психолога С. Головина (Минск, 2001), занимается психикой на уровне небольшого исследования и посвящает ей 7 статей.
Исходные определения, правда, предельно традиционны:
Психика— существующее в различных формах свойство высокоорганизованных живых существ и продукт их жизнедеятельности, обеспечивающие их ориентацию и деятельность. <...>
С точки зрения материализма психика— системное свойство высокоорганизованной материи, заключающееся в активном отражении субъектом объективного мира, в построении неотчуждаемой от него картины мира и саморегуляции на ее основе поведения и деятельности (Словарь практического психолога).
Иными словами, это все то же самое определение, которое, по сути, не должно считаться определением. Почему? Потому что, если подходить к понятию определения строго, то оно всегда должно быть итогом некоего исследования. Определение — это наложение пределов на неопределенное явление сознания. Заметьте, именно сознания! И всегда сознания!
Основное— Море психики— Слой 2
Мы не можем, давая определение явлению жизни, наложить на него пределы. Наша задача — при определении чего-то либо узнать это явление с помощью уже имеющегося в сознании образа этого явления, либо создать образ, которым мы будем его узнавать.
Но само понятие узнавать означает, что во время непосредственного восприятия какого-то действительного явления мы его видим, но не узнаем. И не потому, что не видим, а потому что у нас нечем его узнавать.
Иными словами, определение — это не видение, а это извлечение смысла из видения. Определение — это не работа с жизнью или явлениями действительности, а приведение в порядок той бесформенной и безымянной материи сознания, в которой эти действительные явления отразились. И пределы нужны как раз тем образам, которыми мы узнаем явления действительности.
Правильно наложенные на сознание пределы дают возможность определить явление и безошибочно его узнавать в бескрайнем потоке восприятия.
Вот именно такое понимание определения не подходит психологическому определению психики. Психологи, если вы приглядитесь, не видели никакого действительного явления, которое назвали бы психикой. Они придумали это понятие для обозначения работы нервной системы. Как вы понимаете, у работы нервной системы есть собственное имя, которое и является ее определением. Это имя — работа нервной системы. Можно добавить: обеспечивающая выживание в окружающей среде. Длинно? Не спорю. Зато точно. И работающе. Но психологи не удовлетворились этим действительным определением и заключили всеобщее согласие: давайте эту работу называть психикой.
Война Богов. Это прием. И прием возможный. Но, во-первых, это не определение, а имя уже определенного явления. Во-вторых, это вообще не определение, а договор, согласие. Ну и, в-третьих, встает вопрос: а зачем это усложнение? И у меня нет другого ответа, кроме: чтобы никто не заметил, что науку о душе подменили. Иначе говоря, чтобы сохранить видимость преемственности, а с ней и древность собственной истории. Наука с долгой историей уважаемее скороспелок. Особенно когда идет Война Богов и раздаются части мира.
Ну да и бог бы с ней, но все это исследование словарей показывает, что Психология во всех своих современных подразделениях по-прежнему едина, материалистична и не оставляет в рамках себя даже места для души или чего-то такого, что доступно очищению. Правда, есть еще современные американские и русские словари, которые я еще не исследовал.
Почему я так привязан к словарям и не беру полноценные сочинения? В этом можно усмотреть некую мою легковесность — ведь словари, как кажется, написаны попроще, и в них все облегчено. Не попадайтесь на эту ловушку бытового мышления.
Словарь — это всегда завершение определенной эпохи в развитии науки. Ни одна Наука не в состоянии создать словарь своих понятий, — а ведь словари содержат не что иное, как понятия, — пока она не опишет саму себя в языке этих самых понятий полностью. Со времен книги Куна Структура научных революций такие этапные самоописания принято называть
11О

Глава 4. Психика в современных словарях
парадигмами. Не знаю только, связывал ли кто-то парадигмы со словарями. Но словарь — это всегда явление парадигмальное, проще говоря, любой словарь — это создаваемый Наукой образ самой себя в точке своего вершинного существования. Словарь излагает самые проверенные и одновременно устаревшие взгляды Науки вчерашнего дня. Вчерашнего, потому что уже сегодня, когда пишется словарь, кто-то из исследователей оттолкнулся от этих проверенных утверждений, как от основания, и пошел дальше, тем самым отменив их и сделав устаревшими.
Словари выходили в свет тогда, когда в 1954 году сталинская парадигма, то есть мировоззрение воинствующего марксизма, пришло к своему высшему развитию. После этого коммунизм начал загнивать. Словари выходят в 1985 году, когда загнивающий коммунизм сменился новой Россией. И выходят на рубеже 3 тысячелетия. Значит, опять пришло время для обновления. Откуда оно пойдет? Может быть, нас спасет Америка?
Большой толковый психологический словарь Артура Ребера (1995 года издания) дает психике несколько определений.
1. Древние греки представляли себе психику как душу или саму суть жизни.
Это очень неудачное определение. Я бы сказал, наивная и беспомощная попытка сумничать, а не определение. Древние греки не могли представлять себе психику как душу. Это так же невозможно, как невозможно, чтобы сам Ребер представлял себе словарное как словарь или психологическое как психологию. Для этого греки должны были уж совсем не владеть греческим языком, а Ребер — английским.
Думаю, Ребер здесь говорит не о психике, а о психе. Но и психе греки не могли представлять себе как душу. Попробуйте сами представить себе душу как душу или душу как психе... Если это возможно, тогда лучше ее просто добросовестно описать, чтобы все сомневающиеся в ее существовании успокоились наконец.
В общем, до появления понятия психика, у греков было понятие души, то есть Психе. От него-то и произведено имя Психика.
2. Более традиционное значение ограничено внутренним миром человека. Хотя оба эти значения отражают своего рода дуализм, значение 2 менее проблематично и является общепринятым.
Война Богов. Опять как-то сложно сумничал имперский идеолог. Американцам очень непросто жить, ведь им же приходится вещать от имени мировой империи, а это непроизвольно ведет к казусам, подобным тем, какими изобиловала советская идеология времен империи.
Как понимание психики как внутреннего мира человека стало более традиционным, чем понятие души? Душа — уж куда традиционнее?! Ребер здесь вещает от лица научного сообщества, которому, как и Америке, всего триста лет, но оно тоже страдает имперскими потугами. Выражается это в том, что Наука, Америка и почивший в бозе Коммунизм старательно весь старый мир сносят до основания и замещают своим. В таком случае действительными традициями становятся лишь традиции

Науки или Америки. Так что читайте: более традиционное по сравнению с душой для Науки значение психики — ограничено внутренним миром человека. Именно это понимание, похоже, является принятым в Америке. Что принято в Америке, американец автоматически считает общепринятым. Других мнений просто нет в мире. Тяжела она психологически, шапка Мономаха.
Тем не менее, вчитаемся в определение, которое идет дальше.
Психика. Этот термин и то, что он обозначает, является избитым результатом объединения философии и психологии. На некотором глубинном уровне мы его нежно любим и лелеем и видим в нем большой потенциал, но из-за нашей собственной несостоятельности мы непрерывно злоупотребляем им, грубо прибегая к излишним домыслам.
Какое многообещающее начало! Ни кусочка определения, но я весь в трепетном ожидании, что сейчас мне откроют что-то сокровенное!
В употреблении этого термина обнаруживаются две противоречивые тенденции: тенденция рассматривать психику как метафизическое объяснительное явление, отдельное от механистических систем, и тенденция рассматривать его как удобную биологическую метафору, представляющую проявления все еще непонятных нейрофизиологических процессов мозга.
Если я правильно понимаю вычурный язык Ребера, он сказал следующее: психика вообще не является понятием. Это всего лишь слово, за которым нет действительного содержания. Причем, его нет, когда слово (термин) психика используется для метафизических объяснений, просто потому, что современная наука против всякой метафизики. И за ним нет содержания, когда его используют как биологическую метафору для обозначения нейрофизиологических процессов мозга. Почему? Да потому, что они все еще не поняты!
Вот это последнее признание действительно шаг вперед по сравнению с советскими и русскими словарями, которым все никак не хватает силы признаться, что нейрофизиологическое определение психики что-то не очень работает.
Однако, я могу неверно понимать Ребера. К счастью, далее он дает развернутые определения обоих пониманий.
Психика как множество гипотетических мысленных процессов и действий, которые могут служить объяснительными приемами для психологических данных.
Очевидно, это есть разворачивание определения психики как метафизического объяснительного явления. Разворачивание для меня несколько туманное и не совсем последовательное, но спишу это пока на качество перевода. Впрочем, не обидеть бы переводчика. Вообще-то Реберу надо нести ответственность за свои высказывания самому. А как мне понять, что такое гипотетические мысленные процессы? Это то, что предполагает тот, кто мыслит? Или же это сомнение Ребера в психологии, которая навыдумывала для объяснения действительности какие-то мыслительные процессы, ко-
Глава 4. Психика в современных словарях
торые якобы происходят в психике, но на деле их никто никогда не наблюдал, как звезду-спутник нашего солнца?
Сам он дальше пишет так:
За последние годы эта модель употребления термина стала доминирующей. Здесь мысленные компоненты являются гипотетическими, потому что они имеют в соответствующих теоретических рамках объяснение.
Что-то я совсем не въезжаю в американскую логику. Мысленные компоненты являются предположительными, потому что имеют объяснение... С точки зрения банальной эрудиции, оно, конечно, я тест на IQ не сдавал... А ведь при этом отчетливо ощущаю, что для Ребера вполне доступно то, что он здесь сказал. Так и тянет ощутить свою несостоятельность. Тем более, что прямо из этой, так сказать, мысли у него вытекает:
Представляет интерес нежелание, даже отказ тех, кто занимает эту позицию, размышлять о нейрофизиологических структурах, с которьши это могло бы соотноситься.
Я даже не понимаю, что может соотноситься, а он уже соотносит с нейрофизиологическими структурами! Все-таки мне Америку не догнать!
Внимание обычно сосредоточивается на эффективности гипотетической модели сознания в объяснении, а не просто описании, наблюдения эмпирических исследований.
В общем, метафизика, как и ожидалось, вещь с опытом несоотносимая, а метафизики — это упрямцы, которые не желают, даже отказываются впустить в свои исследования хоть что-то, что действительно научно, точнее, естественнонаучно. Тут я, похоже, не ошибся в Ребере.
Впрочем, если оставить шутки, то в последнем предложении промелькнула подмена психики понятием сознание. Это стоит взять на заметку. Ребер дальше поясняет, о ком именно он говорит:
Наиболее часто это значение (термина "психика" — АШ) используется теми, кто работает в области искусственного интеллекта, современными когнитивными психологами и некоторыми философскими школами, например, функционализмом .
Сделаю предположение. Если вы заметили, Ребер с некоторым удивлением созерцает всех этих странных ребят, не желающих прислушиваться к классической Психологии, построенной на нейрофизиологии. Очень возможно, что он их не так уж хорошо понимает и просто не видит, что все эти американские школы всего лишь путаются в понятиях и используют термин психика для обозначения понятия сознание. Во всяком случае мой лично вполне прикладной интерес к теме искусственного интеллекта позволяет мне утверждать, что это предположение вовсе не беспочвенно.
Естественно, что в таком случае слово психика, используемое метафизически, действительно лишено ожидаемого содержания, поскольку оно всего лишь указывает на следующее имя — сознание, которое и несет все
Основное— Море психики— Слой 2
необходимое для исследования наполнение. Но сознание — это не психика, хотя и родственное ей понятие. Поэтому о сознании я буду говорить особо. Что же касается следующего определения, то оно звучит так: 2. Психика как множество сознательных и бессознательных умственных опытов организма индивида (обычно, хотя не всегда, человеческого организма). Фактически это использование представляет собой попытку избежать вышеупомянутой метафизической проблемы, но это создает проблемы второго порядка того же типа из-за путаницы с тем, как характеризовать сознание. Часто даже сторонники бихевиористского подхода таким образом "открывают для себя черных ход " в рассуждениях о психике, но они неизменно заменяют сознание поведением и действиями.
Вот те раз! Нигде ранее Ребер в действительности не приравнивает сознание к психике, а здесь вдруг это звучит как само собой разумеющееся. Да что такое сознание в его понимании, и почему я его не понимаю? Сам Ребер объясняет, что это область психики, включающая ощущения, восприятие и представления памяти, осознаваемые человеком в определенный момент времени, то есть те аспекты психической жизни, на которые обращается внимание субъекта.
Так сознание — это область психики, или же сознание это то, что осознается направлением внимания? Или же это вообще — состояние пребывания в сознании, сознательное состояние. Именно так! А то еще есть: компонент психики, доступный для интроспекции {то есть самонаблюдения — АШ).
Ладно, проехали. Понятно одно. Психика в Америке может рассматриваться как опыты организма индивида. Этим американская психология не просто сильно отличается от европейской и русской, а отличается навсегда, потому что вы этого никогда мне не объясните! А я никогда не пойму. И в первую очередь я не пойму, кто такой этот организм, который производит сознательные и бессознательные опыты от лица индивида?! И как организм индивида может производить сознательные опыты, очевидно направляя внимание. Чье внимание? И что в это время делает собственник внимания, то есть индивид, как я предполагаю?!
Следующее определение.
3. Психика как совокупность процессов. Возможно, это следующая наиболее распространенная точка зрения. В качестве аргумента здесь выдвигается то, что некоторые процессы, обычно рассматриваемые под рубриками восприятия и познания, вместе и составляют психику. Здесь нет никаких реальных попыток дать определение, процессы только перечисляются и предпринимаются попытки их понять.
Как видите, по поводу этого направления в американской психологии сам Ребер высказывается отчетливо пренебрежительно. Мое же мнение относительно использования понятия процессы в психологии вы уже знаете. Ну и с пренебрежительным отношением к определению психики как восприятию и познанию я тоже согласен.
Глава 4. Психика в современных словарях
Четвертое направление, которое показывает Ребер, рассматривает психику как эквивалент мозга. По-русски говоря, психика — это мозг. Звучит диковато даже для американца. Ребер объясняет:
Эта позиция, которая восходит к Вильяму Джеймсу, в конечном счете должна быть истинной.
Думаю, тут все-таки погрешности перевода. Скорее всего, имеется в виду хотя бы, что психика — это работа мозга. Джеймс был слишком хорошим психологом и философом, чтобы ляпнуть такое. Собственно говоря, дальнейший текст Ребера это и подтверждает:
Основная помеха здесь заключается, конечно, в том, что мы очень немного знаем о функциях мозга. В результате это в большей степени вопрос веры, чем истинная философская позиция.
Это как раз то, о чем я высказывал подозрение в самом начале этой главы. К концу второго тысячелетия самая передовая Психология мира пришла к пониманию того, что не в состоянии объяснить работу мозга. А ведь вместе с этим рушится и понимание психики как работы нервной системы, поскольку под этой самой нервной системой всегда в первую очередь понимали именно работу мозга. Впрочем, возможно, американская Психология ошибается и в этом просто потому, что не очень поняла все эти европейские премудрости.
Далее Ребер перечисляет еще несколько способов понимать психику, существующих в американской Психологии. Я приведу их списком, и, не сдерживаясь, выскажу свое мнение: по-моему, это перечисление есть способ расписаться в собственном бессилии. Иначе говоря, все это высокомерное и самоуверенное пустозвонство, каким излагается психология в американских международных изданиях, — лишь признак глубочайшего кризиса, в котором сидит американская Наука.
5. Психика как внезапно появляющееся свойство. Аргументы здесь такие же, как и в эмерджентизме: когда биологическая система достигает точки достаточной сложности и организованной структуры, возникает психика (или сознание).
Психика как список синонимов. Например, psyche, душа, самость и т. д. Таким употреблением ничего не достигается, и здесь смешиваются различные проблемы, связанные с определением терминов.
Психика как интеллект. В действительности это только разговорная модель употребления данного термина.
А ведь это все относится к определению Предмета Науки Психологии! Как может американская Психология претендовать на какое-то уважение при таком разброде и невнятице в отношении собственного предмета?! И почему русские психологи так покорены американским образом мысли?
Нет, мы пойдем другим путем и вернемся к отсталой, но доброкачественной европейской психологии. Благо, словари еще не исчерпаны.

Глава 5. Психика в словарях нового толка
В начале я рассказал о тех словарных определениях психики, которые узнаваемо традиционны и происходят из тех советских корней, которые были обобщены в 1954 году Кратким философским словарем как официальная идеологическая установка.
Однако рубеж тысячелетия, очевидно, очень значимое время для русской психологии, потому что за последние годы психологи выпустили буквально гроздь словарей. И среди них немало таких, которые уже не считают возможным ни отмахнуться от понятия психика, ни дать его по старинке, то есть уязвимо. Я бы назвал эти словари думающими. Узнаются они хотя бы по такому простому признаку, что они чувствуют, что психика — тема вовсе не такая простая, как считалось в советское время, и требует исследований или хотя бы осмысленного разговора. И поэтому они посвящают психике несколько словарных статей.
Для начала разберу, как понимает психику Р. Немов, недавно выпустивший двухтомный словарь-справочник Психология. Начинаю с Немова, потому что для обычного читателя его имя узнаваемо. Он умудрился так плотно занять полки всех книжных магазинов России своим трехтомным учебником психологии, что теперь любой несведущий в психологии человек знает ее по Немову. Итак:
Психика (определение)— система субъективных явлений человека или животных.
Тут Роберт Семенович дал какого-то маху. Видно, не очень хорошо подумал над словами. Ведь, чтобы понять его определение, нужно сначала перевести, что такое система и субъективные. И я не просто придираюсь к иностранным словам в русском определении. Я придираюсь к использованию именно этих слов в психологическом определении. Я допускаю, что любой читающий может взять с какой-то полки словарь иностранных слов и перевести слово система или субъективность. Хотя переводить один словарь с помощью другого — это плохой тон. Особенно если пишешь, что адресуешь его всем, кто интересуется вопросами психологии. Ну да ладно.
Но что такое система относительно субъективных явлений? Является ли такое словосочетание определением, как это с претензией заявлено, или же наоборот — замутнением, словарной затычкой всем, кто может спросить: а где определение-то? Так вот же! Формально соответствует всем признакам того, как в словарях принято писать определения. Неловко как-то...
Но и это не все. Если Роберт Семенович действительно думал над своим определением, то он не мог не стараться сделать свою мысль ясной и понятной. Но если это так, то что означает выражение: субъективные явления человека? Кто здесь является? Русский язык говорит: человек. Психолог, правда, мог бы сказать: субъективность. У психологов с русским языком вообще сложные взаимоотношения. Они его стараются из своей Науки изгнать, он им нарушает структурную функциональность мысли.
Глава 5. Психика в словарях нового толка
И все же психика — это то, через что являет себя человек, или то, через что являет себя его субъективность? Какой именно смысл закладывался автором? Или же он хотел сказать, что субъективными явлениями человека и животных следует считать четыре группы явлений: психические процессы..., психические состояния, психические свойства человека и массовидные явления психики?
Так человек себя являет или являют явления? Возможно, я излишне придирчив к речи исследователей. Пишет себе человек, как принято писать в его сообществе. Поскольку никто никогда не придирался к тому, как он излагает свои мысли, он об этом не думал и над этим не работал. А я его подловил и словно врезал ниже пояса. Если бы он знал, что кто-то будет придираться к его определениям, он бы все написал так, чтобы все было неуязвимо...
В общем, я хочу извиниться за эти наскоки, потому что, во-первых, я, как кажется, понимаю, что хотел сказать автор, а во-вторых, потому что дальше он отходит от традиций и ведет собственное размышление. А приведенный мною кусок, как мне видится, просто реверанс собственному сообществу. Без него, как говорится, нельзя.
Первая мысль, которую я бы хотел позаимствовать у Немова в картину представлений современной психологии о психике, такова:
Психические явления идеальны, т. е. они существуют лишь в виде идей в сознании людей и в той части его психики, которую называют бессознательной.
Из нее вытекает, что психические явления, а они-то и составляют психику, живут в сознании и бессознательном. Это все как-то странно. Под сознанием часто понимают человеческую способность осознавать или же способность направлять внимание. А что понимает под ним Немов? Некое вместилище для идей и психики вообще?
В определении сознания Немов четко заявляет: Существует несколько ответов на вопрос о том, что такое Сознание, но до сих пор нет точного, единого понимания и даже удовлетворительного определения сознания. Самое старое определение отождествляет сознание со всеми психологическими особенностями человека и ставит знак равенства между сознанием и психикой человека.
Судя по всему, сам Немов придерживается именно этой точки зрения. Ну и, конечно, естественнонаучного подхода к идеальному. Естественнонаучно (материалистически) мыслящие ученые признают, что психика самым тесным образом связана с работой вполне материального органа — мозга, а также с происходящими вне его, например, во внешнем мире, материальными процессами. Признание психических явлений идеальными означает лишь то, что их невозможно воспринимать при помощи органов чувств и напрямую изучать с помощью методов, которые годятся для познания материальных явлений, изучаемых в естественных науках: физике, математике, биологии, химии, геологии, географии и др..
Основное— Море психики— Слой 2
Война Богов. Да, материалист — это блаженный идеалист, который еще может себе позволить верить, что мир таков, каким он его себе вообразил... Физика, Математика... Мир поделен между колониальными державами и Науками, и все они несут прогресс и счастье народам. Милое детство нового человечества...
Ну да ладно, оставим поэзию. Впрочем, в медитацию о судьбах мира меня затащили слова из следующей словарной статьи Немова.
Психика (возникновение). Есть несколько оснований для утверждения, что психика не существовала вечно, а возникла когда-то, уже после того, как возникла Вселенная и появилась жизнь на земле.
Правда, вам теперь понятно, почему я усомнился в том, что Роберт Семенович думал над своим определением? Просто поставьте рядом с только что сказанным — психика есть система субъективных явлений человека или животных. И вам станет странно, как при таком определении вообще могли возникнуть хоть какие-то сомнения в том, что психика не существовала вечно. Ну, что, какие-то животные могли возникнуть до появления Вселенной и, пережив ее начало, поселиться потом на Земле?
То ли Немов врет в первом определении, а сам считает, что психика — вовсе не так уж проста. То ли он лукавит и позерствует во втором, изображая этакого философа от психологии. А чем еще, как не позерством является такой философический заход под видом даже не спора, а как раз избегания спора с кем-то неведомым: есть несколько оснований для утверждения, что психика не существовала вечно... О чем это вы, уважаемый? С кем это вы затеяли не спорить-то?
Далее Немов подробно описывает, что входит в животную психику, а потом, опираясь на это основание, показывает, что составляет собственно человеческую часть психики. Тут есть над чем задуматься.
У человека много таких психологических свойств, которых нет у животных.
Затем идет избитое перечисление познавательных процессов, межличностных отношений, воли... Как будто кто-то доказал, что у животных этого нет. Ну да ладно! Зато дальше перечисляются такие отличия: К высшим психическим состояниям относятся такие как вдохновение, восторг, восхищение...
Осознал ли автор этих строк, что написал? Ведь он перечисляет главные составные части психики, которая является предметом его науки. И при этом его психологический словарь не содержит этих понятий. Не значит ли это, что Психология молчаливо признает, что эти состояния не являются предметом ее изучения? Но почему тогда Немов ставит их частью психики? А вспомните его примечательную оговорку о том, что психика не существует до возникновения Вселенной. Ага! Попался! Я раскусил вас, Роберт Семенович, вы скрытый идеалист, вы вообще наш человек и тайно веруете, что душа есть, что она еще живет! Вот поэтому для вас и существуют такие непсихологические вдохновение, восторг и восхищение! Непсихологичес-
Глава 5. Психика в словарях нового толка
кие, потому что описывают движения души, да еще при встрече с Богом! Но о них мы еще как-нибудь поговорим.
Ну, а что касается необычных психологов, то я бы хотел разобрать еще одно определение психики.
Оно сделано Б. Мещеряковым и В. Зинченко в Большом психологическом словаре (Москва, 2003). Как и словарь Петровского и Ярошевского, он тоже впервые вышел на вершине советской науки в 1983 году. И тогда, очевидно, полностью соответствовал правящей научной парадигме. Долгие годы он считался главным психологическим словарем России, как говорят авторы.
Но к 2003 году объем его вырос вдвое, что может означать, что он изменился качественно и стал теперь отражением не советской, а новорусской парадигмы психологии. И когда я читаю статью психика, это ощущение усиливается у меня. Странная и необычная статья, дополненная В. П. Зинченко. В ней есть стиль и даже совсем не свойственное психологам настроение. Ее будто бы писал человек, который уже не очень гнался за мнением собственного сообщества.
Кстати, сами авторы в предисловии пишут о новом в своем Словаре:
Возможно, для многих покажется необычным и оригинальным то, что некоторые статьи имеют дополнения, написанные либо редакторами, либо привлеченными авторами. На самом деле, это вполне корректная и уважительная по отношению к авторам первоначальных статей форма совершенствования их содержания...
Наконец, немаловажное преобразование следует отметить в идеологическом раскрепощении тематики и смыслового содержания статей, отражающем ситуацию в современной отечественной и мировой психологии. Лучше всего эту особенность иллюстрирует следующая тенденция. В издании "Психологического словаря" 1983 года объем статьи "Рефлекс" вдвое превышал объем статьи "Психика ", в издании 1996 года это соотношение изменилось в пользу "Психики", в новом словаре появились такие статьи как "Душа"и "Дух" (Большой психологический словарь).
Как это для меня важно! Вы вряд ли представляете, как трудно быть только разрушителем, постоянно показывать лишь недостатки тех, кто занимается тем же делом, что и ты. Постоянно жить лишь уничтожением привычного в Психологии старья без надежды на то, что кто-то просто захочет тебя понять и пойти дальше, исследуя, а не обижаясь и мстя за то, что ты его выставил дураком!.. Я понимаю, что эти слова Мещерякова и Зинченко во многом еще только благие пожелания. Но одновременно я знаю и то, что очень многие психологи действительно недовольны тем, что устоявшиеся в научной Психологии взгляды не дают возможности ни получить настоящие ответы, ни двигаться дальше. К сожалению, как это ясно видно из проработанных мною словарей, новое прививалось медленно!.. Ну, да и бог бы с ним, пусть развивается естественно, с той скоростью, на какую способно.
Основное— Море психики— Слой 2
А что там пишут в Главном словаре России о психике? Собственно начало традиционно, и если мы вспомним изначально выведенное, что психика для научной психологии — это работа нервной системы, то определение Главного словаря можно взять как итог поисков всех современных психологов:
Психика (от греч. psychikos — душевный)— форма активного отображения субъектом объективной реальности, возникающая в процессе взаимодействия высокоорганизованных живых существ с внешним миром и осуществляющая в их поведении (деятельности) регулятивную функцию.
Если в отношении такого определения задаться вопросом, что является материальным носителем этой формы отображения, то есть что отображает и развивается, то станет ясно, что речь идет о нервной системе, понимаемой широко. Именно она воспринимает окружающий мир, передает восприятие туда, где хранятся представления или знания о том, как действовать в разных ситуациях, а потом управляет поведением, чтобы действия, а точнее движения тела обеспечили наилучшую возможность выживания.
Это управление поведением, а точнее, движениями, составляющими действия и поведение, отчетливо осозналось в психологии еще в 20—30-х годах прошлого века. Но Главный словарь первым уделяет этому полноценное внимание, и не только поминает психофизиолога Н. Бернштейна, долго травившегося советской Наукой, но и выделяет целый подраздел, посвященный задаче построения движения. Мне очень нравится этот кусок, и я не могу удержаться, чтобы не привести из него выдержку:
Задача построения движения в уникальной реальной ситуации является чрезвычайной по своей сложности. Чтобы решить ее, индивид вынужден каким-то путем постичь сложнейшую физику реального пространства и согласовывать ее с собственной телесной биомеханикой. Хотя движение осуществляется во внешнем геометрическом пространстве, оно вместе с тем имеет и собственное пространство. Бернштейн на основании изучения свойств моторики в ее взаимоотношениях с внешним пространством ввел понятие "моторное поле". Моторное поле строится посредством поисковых, пробующих движений, зондирующих пространство во всех направлениях. Сделав небольшое (элементарное) движение, живой организм корректирует его, намечая дальнейший путь. На основе этого движения строится обобщенный образ...
Если вы вспомните исходное определение психики, как формы активного отображения, то в нем можете обнаружить понятийную дыру. Она именно там, где говорится об отображении. Нет, Психология не пропустила этого места и много им занималась. Но она не заметила, что в определениях не дает людям понимания, и отображение у читателя не связывается на деле с построением образов, потому что построение образов — это отнюдь не работа нервной системы, и даже не работа мозга, если мы приглядимся.
Можно ведь сказать, что образы строит психика, или сознание. Но как это может быть, если психика — это продукт работы мозга? Но и в таком
Глава 5. Психика в словарях нового толка
случае, образы хоть и будут связаны с работой мозга, но не напрямую. Доказательством этому является давно зашедший в тупик поиск энграммы — материального носителя памяти. Мозг не содержит образов ни в клетках, ни в химии, ни даже в нейронных связях. Он лишь поддерживает существование той среды, которая творит и использует образы. Пусть она называется сознанием. Но уж точно не психикой. Психика может включать в себя так понятое сознание, но она, условно, шире просто потому, что обслуживает всю нервную систему.
А вот то, что я назвал сейчас сознанием, и описано Бернштейном при изучении моторного поля. Моторное поле, если вглядеться, есть способность сознания воспринимать пространство и создавать его образ в виде внутреннего пространства, как кажется. Но точнее было бы сказать, что сознание уже содержит в себе пространство, которое остается лишь заполнить образом того мира, где ты воплотился, построить в этом пространстве образ мира.
А как строится образ мира? Точнее, из чего он строится? Из того же, из чего и мир. Из элементов! Вот только первокирпичиком, элементом образа мира оказывается не вещество, а движение, точнее, самое малое движение, наименьший объем движения, доступный данному существу как биологической машине.
Война Богов. По сути, Бернштейн говорил об этом, но такое понимание сознания каким-то образом настолько противоречило общепринятому научному подходу, что его заморозили на 70 лет. Та Наука была прямым продолжением партийной политики и покушения на власть и устои чувствовала тонко. Так что, в этом понимании сознания таится иная психология, а не просто нейропсихологическая основа для проектирования роботов? Почему? Возможно, потому, что такое видение позволяет ощутить образы и сознание как-то уж слишком материально, размывая границы Идеализма. Но это разговор, который я пока отложу.
Дальше автор исходной статьи словаря перечисляет теории психики, созданные Леонтьевым, Выготским, Ухтомским, Анохиным, Сеченовым, Павловым. Но я это все оставлю, потому что ничего нового в этом нет. И за рамки исходного определения не выходит.
Зато дополнение Зинченко я процитирую как можно полнее, хотя оно и повергает меня в грусть.
Психика— предмет изучения современной психологии, как, впрочем, и сама психология, практически не имеет отношения к этимологии (то есть происхождению — АШ) слова "психика ".
Стала хрестоматийной фраза, приписываемая историку В. О. Ключевскому: "Раньше психология была наукой о душе, а теперь стала наукой об ее отсутствии ". Действительно, психология не может похвастаться успехами в изучении души. Около 150лет тому назад психологи стали расчленять душу, выделять в ней не столько душевные силы, сколько отдельные функции, процессы, способности, акты, действия и деятельности в целях их объективного изучения. Слово психика стало для них собирательным названием, включающим ощущение, восприятие, внимание, память, воображение, мышление, эмоции и т. п. Психологи продолжают это увлекательное занятие до сих пор. Попытки собрать душу из вырванных из жизненного контекста, очищенных от него, изолированных и детально изученных психических функций редки и малоуспешны.
При таком подходе функции психики лишались психологического содержания. Вернее, оно оставалось, но только в смысле терминов, в которых описывается психика. Психологи-экспериментаторы как бы неявно (или явочно!) исходили из того, что психика как материал, как объективно существующий предмет, может исследоваться и как непсихологическое. Подобный подход к психике и поиску ее физиологических механизмов был воспроизведен, например, Павловым и его школой.
Таким образом, экспериментальная психология уже при своем начале рассталась с душой, с ее заданным в античности смыслообразом...
Далее Зинченко делает реверанс в сторону Науки, реверанс, который более всего и вызывает у меня печаль. Нет, вовсе не словами о том, что психология действительно выполнила поставленную перед ней задачу и благодаря этому стала объективной наукой. В той части, где Психология действительно исследует свой предмет, я принимаю ее безоговорочно. Мне грустно, когда я читаю:
Психологи распредметили или, точнее, "раздушевили"душу, получили и изучили психику. Зато сейчас имеется "материя ", "физика ", которая подлежит опредмечиванию и одушевлению. Если бы не была сделана первая часть работы— работа анализа, не было бы, что одушевлять.
Бедные, бедные дети! Если бы вы не расчленяли своих лягушек, не надо было бы никого одушевлять! Все были бы живы. Но как не поодушев-лять немножко, ведь одушевляя, вдыхая живую душу, я становлюсь вместо Бога!
Выводы: Психика психологическая есть работа нервной системы
Я хотел не ограничиваться словарями и поднять все материалы Психологии относительно ее собственного предмета, начиная с Сеченова, Вунд-та, Гельмгольца. Однако, это имело бы смысл, если бы общедоступное нам сегодня понятие психика Психологии, Психиатрии или Психотерапии давало хоть какую-то надежду, что там есть ответы. Или материал для исследования.
Понятие психика оказалось на поверку обманом, искусственно созданной приманкой для душ, чтобы люди не утеряли интереса к той Науке, которая заняла место Религии как посредника с миром Богов. Психология и Психиатрия, говоря о психике, намекают, что говорят о душе, но на деле называет этим словом лишь работу своеобразной биоэлектрической машины, способной обучаться и усложняться, если сталкивается с соответствующими задачами. Думаю, что для человека это что-то вроде бортового компьютера, обслуживающего работу корабля по имени организм. Впрочем, вполне можно предположить, что психика имеет отношение к телу, поскольку нервная система определенно является одной из его частей. Это раз.
Второе то, что психику невозможно чистить. Она — работа нервной системы или биоэлектрической машины. Даже если могла бы загрязняться сама машина, ее работа не загрязняется, она может только прерываться из-за расстройства самой машины. Поэтому в академической Психологии полностью отсутствует и никогда не разрабатывалось понятие очищения.
Хотя разные виды практических психологических и психотерапевтических школ постоянно проводят различные очистительные тренинги по всему миру. И хорошо на этом зарабатывают. Но это академическую Науку никак не трогает и не смущает. Она работает, вроде как бы не ради денег. Она работает ради места в обществе и права судить всех остальных от лица собственника и распорядителя истины. Истины у нее нет, но кто об этом знает?! Тем более, что есть общественное мнение, которое убеждено, что если где и есть истина, так это в Науке. Ну и в вине, наверное. Для общественного мнения это равнозначные понятия. Оно в них обоих тонет и забывается в бессознании...
Тем не менее, подробное исследование психологических словарей показало, что сами психологи путаются и частенько забывают, что они договорились называть психикой. Временами понятия мешаются в их головах и они начинают подозревать, что психика действительно произошла от души, а значит в ней скрываются еще какие-то части, кроме нервной системы.
Иногда такой частью психики называется сознание, а иногда и совсем кощунственные вдохновение, восхищение, восторг... Почему кощунственные?
А вы вглядитесь в эти слова и поймете, что они никак не соотносятся ни с материализмом, ни с естественнонаучным способом не видеть мир. Вдохновение — это сокращение от боговдохновения. Попробуйте сами найти смысл этого слова: может ли быть вдыхание или вдувание духа без того, в кого вдыхают, и того, кто вдыхает? Конечно, с научной точки зрения, было бы удобнее, чтобы это значение слова забылось и прилагательное вдохновенный превратилось в существительное без сути, как психологическое без психологии, к примеру.
Но вдохновенный художник, поэт, творец, всегда вдохновен каким-то духом. Каким? Ищите.
Восхищение — хищение вверх и восторг — трогание вверх, это тоже слова описывающие, с одной стороны, общение с божеством, а с другой, — общение божества с душой человека. Вглядитесь хоть в восторг. Ясно, что слово происходит не от торга, а от трог, дрог, вздрагивания и трога -ния. Когда мы говорим: меня душевно тронула твоя забота, — что мы описываем? Движение души по направлению к другому человеку, другой душе.
А когда нечто трогает душу так, чтобы она двинулась не в сторону, а вверх, вознеслась, хоть немного, то мы говорим об общении души с чем-то высшим. Именно такое общение и описывают религиозные мистики как душевный восторг, который охватил их.
Как же не кощунственно, с точки зрения Науки, использование таких понятий в Психологии?! Ведь Наука построила свою крепость на развалинах Церкви, которую свергала с начала XVII века.
В общем, вывод таков: в рамках Психологии места очищению нет просто потому, что Психология Наука исходно стерильная. Ее предмет загрязняться не может.
Но зато мы можем покопаться на околопсихологических свалках, где сквозь горы научного хлама продолжат расти всяческие эпифеномены, побочные явления психики. И раз они не погибают, несмотря на все усилия нашей Богини, — а Наука, это очень сильное божество, — значит, сила жизни в них поистине велика.
Ну, а раз они цветут на помойке, вероятность загрязнения и очищения у них очень велика.
Впрочем, начну я с тела, а потом перейду к сознанию, которое Психологией все-таки признается. А чтобы очищение не отодвинулось вместе с линией горизонта по мере нашего к нему движения, примите сам мой подход как очистительный. Я опять начну с того, что постараюсь отбросить в психологическом понимании тела и сознания то, что для очищения недоступно. Попросту говоря, освобожусь от всех тех знаний, что собирал в себя десятилетиями, будто я большой резиновый мешок, который никогда не лопнет от хлама.
Любопытно, как много из моего хлама вы обнаружите в собственном мешке?

МОРЕ ТЕЛА

Слой 1. Есть ли тело в телесноориентированной терапии? 127
Слой 2. Госпожа Механическая Физиология не сдается 153
Слой 3. Философия тела 171
Слой 4. пробуждающаяся телесная наука

Телом, как кажется, занимаются самые разные науки. И прикладные, и философские. Безусловно, должны заниматься Физиология с Психологией. И вообще, никак не ожидается, что со знаниями о теле в Науке может быть плохо, и уж тем более очень плохо. Когда я этим занялся, я был поражен, насколько это плохо. Такое впечатление, что тело только-только забрезжило на горизонте Науки.
Но начну по установившемуся порядку. Сначала прикладники.

СЛОЙ 1. ЕСТЬ ЛИ ТЕЛО В
ТЕЛЕСНООРИЕНТИРОВАННОЙ
ТЕРАПИИ?
Где еще искать очищения тела, как не в терапии, занимающейся телом?
Но тогда вопрос, который я вынес в заглавие, может показаться странным. Ведь вся телесноориентированная терапия учит отождествляться с телом и возвращать в него здоровье и грацию. Разве можно это делать без тела?
При всей своей явной несуразности, вопрос этот вовсе не так уж прост. Использовать в своей работе или своих книгах выражения, вроде: полюбите свое тело! — или: примите то, что вы телесное существо! — и даже просто: потрогайте себя руками — это тело! — еще не значит, что ты имеешь какое-то иное понятие о теле, кроме бытового.
А это знак того, что тело как таковое тебя не занимало, и ты ничего не можешь сказать о нем такого, чего не знали бы твои читатели. И уж тем более, ты не в состоянии говорить о нем как о среде, способной загрязняться и очищаться. Разве что добавишь к своему бытовому пониманию еще и понимание тела как организма.
К сожалению, все известные мне всемирно знаменитые основатели школ телесноориентированной терапии шли именно этим путем и телом в действительности не интересовались... Поэтому я расскажу только о троих, но зато кажущихся мне самыми значимыми.
Глава 1. Метод Александера
Фредерик Матиас Александер (1869—1955) был скрипачом и актером. Страсть к театру была у него настолько сильной, что он вкалывал как одержимый и заработал денег на собственную театральную компанию, ставившую спектакли для одного актера по пьесам Шекспира. Актером этим был он сам. И все бы хорошо, но тут Александер начал терять голос и охрип.
Основное— Море тела— Слой 1
Врачи оказались бессильны. Один из них посоветовал ему отдохнуть пару недель. И действительно отдых помог, но здоровья хватило лишь на полчаса. Когда врач повторно предложил Александеру продолжить то же лечение, он отказался и решил просто как следует подумать и поискать причину своей болезни. Вот так и родился Метод Александера, который чуть не на полвека предвосхитил всю европейскую телесноориентированную терапию, вырастающую из психоанализа. Мне очень нравится рассказ Ричарда Бреннана, английского последователя Александера о том, как рождался его метод, поэтому я просто перескажу его как можно ближе к оригиналу. Но сначала несколько вводных замечаний.
В рассказе этом нам стоит разделить две вещи: первое — это простое и бесхитростное повествование о том, как разумный, думающий человек решает задачу; второе — это попытки этого человека объяснить свои находки. Рассказ о решении — это школа самопознания и исследования помех своему существованию. Объяснения — это попытка соответствовать времени, а значит, говорить естественнонаучно. Как только эти украшения включаются в основной рассказ, метод становится механическим, а человек — машиной. Для того, чтобы двигаться к себе, обе эти части стоит различать.
Итак:
После беседы с врачом Александер твердо сформулировал для себя лишь два факта:
Когда он давал голосу отдых или разговаривал нормально, хрипота исче зала.
Когда он начинал напрягать голос при декламации, хрипота возобнов лялась.
Он начал экспериментировать над собой, он стал разговаривать, а затем и декламировать перед зеркалом. Вскоре Александер заметил, что при декламации он делает три вещи, которые отсутствуют при нормальном разговоре:
Он отклонял голову назад и втягивал ее в плечи с необычайным напряже нием.
Он сдавливал гортань, место расположения голосовых связок.
Он начинал втягивать воздух через рот, что сопровождалось звуками удушья.
После многомесячных тщательных наблюдений он понял, что то же самое происходит и при разговоре, только в меньшей степени— поэтому такая привычка говорить оставалась незамеченной. При декламации он без необходимости и совершенно неадекватно напрягался. Это напряжение и было главной причиной его несчастий (Бреннан, с. 29—30).
Если судить по этому отрывку, то этот метод должен бы включать в себя следующие шаги:
Сначала ты обнаруживаешь помеху своей жизни.
Затем делаешь ее описание в самых общих чертах.
И если из этого поверхностного описания нельзя понять, как убрать помеху, то ты обучаешься тщательному самонаблюдению и делаешь гораздо более подробное и точное описание проявлений этой помехи в твоей жизни.
Глава 1. Метод Апександера
4. Только после этого ты делаешь первую попытку избавиться от помехи.
Хотите знать, с чего начинается метод для Бреннана и самого Алексан-дера? Собственно о методе рассказывается у Бреннана в главе с пугающим названием Механизм воздействия метода Александера. Начинается она так:
"Мой метод основан на торможении— торможении нежелательных,ненужных ответов на раздражители; таким образом, это, прежде всего, метод развития контроля реакций человека ".
Фредерик Матиас Александер
Метод Александера — это способ повышения степени осознания как тела, так и мышления. Он основан на двух фундаментальных принципах:
торможение;
директива.
Применяя эти два принципа, вы очень быстро заметите, до чего механично поступают многие из нас в повседневной жизни (Там же, с. 51).
Да, иногда это просто бросается в глаза, и особенно механичность пугает, когда ею болеют те, кто обещает вернуть естественность, обаяние и грацию. Кстати, все основатели школ телесноориентированной терапии страдали этой болезнью. Я постараюсь это показать в последующих главах.
Как Александер сделал эту механическую инструкцию по эксплуатации биомашины, я не знаю, но сам он был живым и подвижным, когда искал. Поэтому вернемся к рассказу о его поиске. Как вы помните, в итоге углубленного самонаблюдения он понял, что, говоря, как-то странно напрягается.
Однако, когда Александер попытался исправить ситуацию, то натолкнулся на огромные трудности. При работе с зеркалом он стремился не напрягать мышцы шеи, не сдавливать гортань и не задыхаться. Он обнаружил, что ничего не удавалось сделать ни для улучшения работы голосовых связок, ни для дыхания, однако он смог избавиться от запрокидывания головы назад. Это позволило ему сделать вывод о том, что напряженность шеи порождает две первые проблемы.
В это время он писал в своем дневнике:
Значение этого открытия трудно переоценить, так как с его помощью я сумел обнаружить явление Первичного Контроля работы всех механизмов человеческого тела, и это первое значительное достижение моих исследований (Там же, с. 30).
Война Богов. Александер, как мне кажется, ничего не понял в том, что тогда увидел. Вся эта механическая белиберда о Первичном Контроле казалась ему значительным достижением только с точки зрения возможности занять достойное место среди ученых. Поэтому он и ведет исследования, а не просто возвращает голос, чтобы играть Шекспира. Я подозреваю, что к этому времени он уже поставил крест на себе, как художнике или актере, и решил стать ученым. Во всяком случае, на сцену он больше не возвращается, и всю жизнь зарабатывает деньги своим методом, пользуя нуждающихся и обучая желающих. В 1904 году он даже уезжает ради этого в Англию.
А что он обнаружил в действительности? То, что его напряжения каким- то непонятным образом были закреплены в теле. И все попытки убрать
Основное— Море тела— Слой 1
их силой, то есть не напрягаться, не сдавливать гортань, не задыхаться, проваливались. В нем было нечто, что восстанавливало эти напряжения.
Александер, очевидно, обладал слабой памятью. Он напрочь забыл об этих многомесячных муках и впоследствии говорил: Жизненные привычки можно изменить в течение нескольких минут, если подключить к этому разум (Там же, с. 18).
Но свидетельства его собственного дневника противоречат ему. В чем дело? Думаю, в том, что у позднего Александера все получалось гораздо легче, чем у раннего. И отличие в том, что вначале Александер — это обычный человек, как любой из нас с вами. А потом он создал орудие, которое позволяло ему подавлять неприятные привычки в считанные минуты. Что это за орудие?
На поверхности лежит ответ — Метод Александера. Но я уже показал, что Александер не очень хорошо осознавал, что делал. Он просто не замечал какие-то важнейшие составляющие своего поиска. И я подозреваю, что точно так же он преподавал всю жизнь не совсем тот метод, которым пользовался сам. О том, как трудно понять мастера, а Александер, безусловно, был выдающимся мастером, и о том, как трудно мастеру высказать то, что он видит, можно судить по фразе, в которой он попытался выразить суть своего метода:
Если вы перестанете делать неправильные вещи, то правильные произойдут сами собой (Там же, с. 15).
Такие прекрасные слова! Но что они значат? Я бы вполне мог приписать их теории очищения и сделать Александера одним из столпов этой науки. Ведь в сущности это может означать: очистись от помех, и то, что останется, будет естественный человек, обладающий природным изяществом. Но говорит ли Александер об очищении, говоря: перестаньте делать неправильные вещи? Говорит ли он о том, что от них надо избавиться, выкинув их из себя? Или же он говорит: подавите позывы к этим действиям, загоните их внутрь себя, и постоянно контролируйте, не давая проявляться?
Какой же смысл вкладывал Александер в термин Первичный Контроль?.. Первичный Контроль выполняет роль главного рефлекса в организме человека. Он локализован в области шеи и управляет всеми другими рефлексами шеи. (Интересно, показывал ли Александер этот физиологический бред кому-либо из физиологов? — АШ). Поэтому чрезвычайно сложные механизмы работы нашего тела организованы сравнительно просто. Поскольку в основе Первичного Контроля лежат взаимоотношения головы и тела, то часто употребляется термин "связь голова-шея-спина ".
Очень важно отметить, что функция Первичного Контроля отвечает не за положение тела, а за его свободу. Когда эта функция испытывает помехи от избыточных мышечных напряжений, то она может нарушать все другие рефлексы тела. Это, в свою очередь, приводит к потере координации и равновесия и, в результате, к неэффективности движений... (Там же, с. 30—31).
Глава 1. Метод Александера
Если отбросить всю наукообразную шелуху, включая слово рефлекс, которое тут ни к селу, ни к городу, то смысл сказанного, пожалуй, в следующем.
Наблюдая за собой, Александер понял, что основной узел напряжений у него в шее. Отсюда они разливаются по всему телу, как бы управляя им. Именно шейные напряжения он и называет Первичным Контролем, что можно перевести как центр управления телесными напряжениями.
Это наблюдение привело его к... важному выводу, а именно, что напряжение шеи вызывает напряжение во всех других частях тела (Там же, с. 31).
Примерно в это же время на другой стороне планеты Зигмунд Фрейд заметил, что напряжения у него в промежности вызывают напряжения во всех остальных частях его тела, и решил, что Первичный Контроль — это Либидо или похоть. У кого что болит, а у каждого болит свое. Главное — что делать?
Александер усилил самонаблюдение и обнаружил еще много любопытных вещей, которые я оставлю без внимания. Из них он вывел решение своей задачи.
Александер начал управлять своим действиями, когда сидел, стоял или декламировал. Для этого он изобрел свою систему приказов самому себе. Он назвал эти приказы "директивами ". Вот три главные из них:
Расслабь шею.
Перемести голову вперед и вверх.
Дай возможность спине вытянуться и расшириться.
Эти директивы полностью противоречили его старым привычкам, но Александер заметил, что при этом он сумел добиться долгожданных изменений.
В одном он, однако, все еще терпел неудачу: если он не декламировал, то напряжение шеи отсутствовало, но как только он подавал голос, все старые привычки возвращались. Ему стало казаться, что, несмотря на большие успехи в изучении своих затруднений, он не сможет ничего изменить (Там же, с. 33).
Что здесь сказано? Ну, уж точно не то, что метод Александера — очищение. Метод Александера — это описание своих неправильных движений, а потом создание образа иных движений, которые надо делать вместо привычных. Иными словами, если хочешь излечиться по методу Александера, приготовься к тому, чтобы иметь двойной комплекс всех нужных тебе движений. И при этом правильные не будут работать, если не применить дополнительный прием.
Прием этот был им открыт так. Устав мучить себя исправлениями, Александер отчаялся и бросил всю свою работу, которой занимался уже несколько лет. И тут произошло чудо, подобное тому, как к Будде пришло просветление. После шести лет непрерывных усилий Будда однажды понял, что достижение невозможно, и отказался от усилий. Оказалось, что именно усилие и было последним препятствием просветлению.
Вот и Александер к своему удивлению, бросив все, вдруг получил именно те результаты, которых ожидал в течение ряда лет. Наконец он заметил,
Основное— Море тела— Слой 1
что от старых привычек удается избавиться только тогда, когда перед выполнением движения он подает себе команду. Александер назвал этот процесс "торможением". <...>
Итак, Александер создал метод, который не только вернул ему вокальные данные, но также вылечил астму, от которой он страдал с детских лет (Там же, с. 33-34).
Следовательно, описав помеху, нужно создать директивы, то есть образ правильных действий, а затем научиться подавать себе команду, включающую эти директивы.
В этом коротком научиться давать себе команду, я думаю, и открывается подлинный метод Александера. Все, что написано о его понимании торможения, совершенно не имеет смысла читать. Это звонкие и пустые фразы. Суть же сводится к тому, что он потратил годы болезненных усилий, чтобы создать себе орудие, способное подавлять нежелательные действия и включать желательные. И заниматься по методу Александера надо не теми упражнениями, что приводятся в книгах, а постоянной тренировкой и накачкой этой, условно говоря, мышцы, запускающей правильные действия.
Очень многие люди в истории человечества создавали себя подобным способом, который обычно называется Силой воли. К примеру, наш Суворов страдал не от напряжений в теле, а от изнеженности. И он заставлял себя не двигаться по-другому, а спать на твердом полу при открытых окнах. А великий русский боец Александр Иванович Засс, чтобы развить силу, залезал на деревья и там гнул ветки, которые не поддавались. Примеров не счесть.
И все это — работа с телом. Какая? Единственное, что я знаю определенно — довольно дорогостоящая. На 1990 год тот же Бреннан приводит расценки — минимальная стоимость урока 15 фунтов стерлингов, максимальная — 30 фунтов стерлингов. Длительность урока от получаса до часа. Поэтому книга начинается с бодрого призыва:
Возраст не играет никакой роли (сейчас я обучаю восьмидесятитрехлетнюю леди), вы и сейчас способны вернуть себе ту осанку и грацию, которой обладали в детстве.
Если вы мне не верите, немедленно приходите, учитесь и испытайте на себе (Там же, с. 16).
Александер, вероятно, был очень одаренным человеком, но невеждой. Его попытки говорить научно, свели на нет все его прозрения. Ученики и последователи — явные выжиги, просто живущие за счет его метода. Я боюсь, что понятие о теле, мелькнувшее однажды в уме Александера, было утрачено в этой терапии, и у них можно научиться только тому, как делать телесноориентированный бизнес.
Глава 2. К телу через организм. Райх
Глава 2. К телу через организм. Райх
Следующей великой фигурой телесноориентированной терапии был Райх. Вильгельм Райх (1897—1957) был одним из того множества немецких евреев, что сбежали в 30-х годах прошлого века из Германии в США. Когда-то он был первым клиническим ассистентом Фрейда, но фашизм так напугал его, что он стал марксистом и умудрился соединить марксизм с психоанализом, став одним из творцов фрейдо-марксизма. Впрочем, эта часть его деятельности меня совсем не интересует. Мне гораздо важнее то, почему он отходит в конце концов и от психоанализа.
Наверное, этот отход начался уже тогда, когда Райх ассистировал Фрейду. Именно тогда он впервые обратил внимание на то, что так называемые неврозы, с которыми всю жизнь боролся Фрейд, каким-то образом отражаются в теле больного. Из этого наблюдения со временем родилась Райхианс-кая оргонная психотерапия.
Как пишет русская исследовательница Райха И. Грабская:
Психотерапия Райха базируется на идее преобразования движения оргон-ной энергии. Понятие "оргонная энергия " соответствует фрейдовскому понятию "либидо ". Происхождение слова "оргонная " связано со словами "организм " и "оргазм".
Райх считал, что оргазм регулирует энергию организма. При здоровом функционировании оргонная энергия образует свободные потоки.
Однако движение энергии может блокироваться. Это происходит тогда, когда человек не выражает свободно своих чувств и они вытесняются в бессознательное. Защитные образования формируют броню характера как специфический профиль функционирования личности, позволяющий избегать определенных потребностей и переживаний.
Физиологическое проявление этого процесса— телесная броня (напряжение мышц, обеспечивающих выражение данной эмоции) (Грабская, с. 177).
Существует ли подобная энергия в действительности; если существует, то что за движение она осуществляет в теле, откуда берется и как связана с оргазмом, как может им выводиться или перераспределяться, — ни Райха, ни его последователей по-настоящему не занимало. В сущности, они были шарлатанами, которым надо было выживать в Америке, а не исследователями. И подход у них был прост: глядим на человека и видим: что-то в нем не так. Он как-то зажат и напряжен. Это можно использовать. Но как? Конечно, создав видимость научности. Назовем это блоком энергии — и он наш! Так и делали. И если в основе всей оргонной теории и родившейся из нее биоэнергетики действительно обнаружится какая-то энергия, творцы этой теории не при чем. Они и сами будут удивлены.
Тем не менее, какая-то действительность жизни нашего тела во всем этом просматривается, и воздействие через нее на человека возможно. В итоге, райхианская терапия была отброшена уже ближайшими его учениками, но зато из нее вышли все те, кто сейчас всемирно известен как ведущие психотерапевты телесноориентированного направления: А. Лоуэн, И. Рольф,
Основное— Море тела— Слой 1
М. Фельденкрайз. Что объединяло их с Райхом? Лично для меня — отнюдь не поиск истины, а чисто американские национальные цели. Лоуэн рассказывал об этом:
Я начал свою индивидуальную терапию из Райха весной 1942 года. Во время предыдущего года я был довольно частым посетителем лаборатории Райха. Он показывал мне часть своей работы, которую проводил с биопрепаратом и опухолевой тканью...
Однажды он сказал: "Лоуэн, если Вам интересна эта работа, то существует только один способ погрузиться в нее— это через терапию ". Его утверждение поразило меня, потому что я и не думал об этом. Я сказал ему: "Я заинтересован, но то,что я хочу, — это стать знаменитым ".
Райх воспринял мой ответ серьезно, потому что ответил: "Я сделаю Вас знаменитым" (Лоуэн, Терапия, которая использует язык тела, с. 9—10).
Лоуэн и лечился, и учился, и работал с Райхом. Вряд ли кто-то лучше его понимал суть оргонной терапии. Поэтому я воспользуюсь его рассказом о Райхе. Райху Лоуэн посвящает целую главу в книге, обосновавшей понятия биоэнергетики.
Я встретил Райха в Новой школе Социальных исследований в Нью-Йорке, где он читал курс характерного анализа. Я был заинтригован кратким описанием курса, в котором делалась ссылка на функциональную идентичность характера человека с положением его тела.
При всех формах хронического мышечного напряжения формируется так называемый мышечный панцирь, который служит для защиты индивидуума от боли и угрожающих эмоциональных переживаний. Броня защищает человека как от опасных импульсов внутри самой личности, так и от нападок извне (Там же, с. 7).
Мне бы хотелось привести пояснения сказанного Лоуэном из самого Райха. Но Райх пишет сложно и путано. Его самого надо пояснять. Поэтому проще сначала целиком прочитать Лоуэна, чтобы иметь представление о том, как действительно работал Райх, тогда это облегчит понимание его собственных сочинений. В них он, подобно собственным пациентам, всегда был озабочен тем, как выглядеть. Лоуэн проще и ярче.
Райх захватил мое воображение с первой лекции. Он начал свой курс с дискуссии о проблеме истерии. Психоанализ, указывал Райх, дал возможность объяснить подлинные движущие силы в истерическом конверсионном синдроме. Это была сексуальная травма, которую человек пережил в раннем детстве и которая в последующие годы была полностью вытеснена и забыта. Вытеснение и последующие превращения вытесненных чувств в симптом, составляли движущий фактор в болезни.
Несмотря на то, что концепция вытеснения и превращения в то время была уже установившимся принципом психоаналитической теории, процесс, посредством которого вытесненная идея превращалась в физический симптом, не был понятен (Там же, с. 7—8).
Глава 2. К телу через организм. Райх
В сущности, Лоуэн показывает здесь исходный вопрос райхианского анализа, приведший к возникновению почти всех современных телесноори-ентированных терапий: как невроз или что-то там еще оказывается укорененным в теле?
Райх, как и Фрейд, очевидно, был очень сексуально озабоченным человеком, поэтому он нисколько не сомневался, что в основе всех неврозов лежали сексуальные позывы. Лоуэн впоследствии не примет этого ограничения и освободится от него. Да и любой прикладник, если только он сам не болен, прекрасно знает, что причиной болезни может быть что угодно, в том числе и секс, конечно. Если оставаться в рамках психоанализа и терапии неврозов, то главным является какое-то желание и его подавление. Желание это может быть сумасшедшим, то есть внесенным в мое сознание помимо моей воли, но это неважно. В тело эта болезнь уйдет лишь с помощью моего подавления. А что это такое?
Если мы говорим о теле, то тут поможет образ, применявшийся Рай-хом, — коня и всадника. Я — всадник, а тело мой конь. И когда тело чего-то хочет, я его сдерживаю невидимой уздой. Вот этот порыв к желаемому и давление узды превращает свободное и прекрасное животное в тот комок напряжений, который мы обычно видим, глядя на тела людей. А это к тому же накладывается на тела в несколько слоев, потому что подавлений или сдерживаний много. Все равно, как если детский воздушный шарик много раз обмотать прозрачным скотчем.
Прочитать тот образ, что я сейчас нарисовал, в работах Лоуэна и Райха не очень просто, но можно. Просто вчитывайтесь в то, что они говорят, и он проступит.
Недостатком психоаналитической теории, по Райху, было неверное понимание фактора времени. "Почему, — спрашивал Райх, — симптом развивается именно в это время, а не раньше и не позже?" Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, что происходило в жизни пациента на протяжении этого промежутка времени. Как он справлялся со своими сексуальными чувствами в этот период?
Райх верил, что при вытеснении первоначальной причины травмы происходило подавление сексуальных чувств. Это подавление создавало предрасположенность к истерическому симптому, который вырывался наружу благодаря позднему сексуальному инциденту. Для Райха подавление сексуальных чувств вместе с характерной позой, которая сопровождала их, составляло истинный невроз; невроз сам по себе был только его внешним проявлением (Там же, с. 8).
Далее Лоуэн несколько невнятно упоминает Райхово понимание целесообразности и выгоды в связи неврозами. Но мне гораздо важнее его переход к понятию энергии. У Лоуэна он совершается как-то резко и без вопросов. Просто вдруг начинается разговор об энергии:
Я обнаружил, что фактор целесообразности был важным ключом к пониманию личности, так как он соотносился с тем, как человек расходует свою сексуальную энергию или свою энергию в целом.
Основное— Море тела— Слой 1
Сколько у человека энергии и сколько энергии он высвобождает во время сексуальной активности? Энергетическая или сексуальная структура имеет отношение к балансу, который поддерживается между накоплением энергии и ее разрядкой или между сексуальным возбуждением и спадом напряжения.
Симптомы истерической конверсии начинают развиваться только тогда, когда нарушается структура или баланс. Мышечный панцирь, или хроническое мышечное напряжение, служит для поддержания этой сбалансированной структуры, связывая энергию, которая не может быть высвобождена (Там же).
Это важнейший образ для понимания всего телесноориентированного подхода от Райха до современных массовых биоэнергетических игр. Причем, сам Лоуэн вряд ли понял, что он здесь показал, как не понимают и все последующие поколения прикладников. Не понимал, точнее, не осознавал, что делает, и сам Райх, когда творил это основание своей новой науки.
Впрочем, эти бессознательные действия психоаналитиков такая же шутка, как бессознательное сопротивление их пациентов. Я, честно сказать, подозреваю, что все психоаналитики, начиная с Фрейда, описывали каждый свой личный случай и ничего более. И раз они его описывали, значит, все про себя знали, а раз при этом не говорили, что это автобиография, значит, не неосознавали, а привирали, чтобы сохранить лицо.
На Фрейде особенно заметно, как с годами сексуальный невроз меняется на страх смерти. Фрейд действительно классика психоанализа. Но остальные тоже описали что-то важное. Юнг был когда-то поражен мечтой о сказке, и весь его анализ свелся к открытию мифологических архетипов в основе всего человеческого поведения. Но это было его личное поведение. Райх ушел из психоанализа, потому что был поражен совсем иной мечтой. Какой?
Это прозрачно сказано им в 1944 году в предисловии ко второму изданию Анализа личности, которым он занимался с 1925 года. Здесь целесообразность и выгода, которые всегда правили его жизнью, слились с потребностями выживания в Америке. И он раз за разом переиздает устаревшую книгу без изменений, просто потому, что чувствует, что она все еще покупается и не насытила спрос. А почему она его не насытила? Во всех его предисловиях к новым изданиям, как это полагается в Америке, звучит рекламная нотка, цепляющая за душу покупателя. Здесь вскользь упоминаются и функция оргазма, и связь с уже утвердившимся в США фрейдистским психоанализом. Все это очень действенно, поскольку книга адресована студентам и действующим психоаналитикам.
Но главное дальше. Там, где заявляется, что учение Райха есть следующий шаг в этой Науке:
Со временем психоаналитическое представление о структуре характера человеческой личности (и особенно характерной защитной оболочки личности, столь важной в патологическом и терапевтическом отношении) продолжало развиваться. "Защитный панцирь личности "стал отправной точкой для современной оргонной биофизики... (Райх, Анализ личности, с. 7).
Глава 2. К телу через организм. Райх
Война Богов. Оргонная биофизика! Вот движущая сила и цель Райха, она же — основной крючок для рынка покупателей его товаров. Что это такое?
Оргонная биофизика вовсе не отвергает принципы анализа личности, изложенные в этой книге, а наоборот, обеспечивает их твердым естественно-научным обоснованием (Там же).
В какой-то миг Райх осознал, что война Фрейда с Наукой, а Фрейд, безусловно, пытался выделиться из Науки, обидевшись на отношение к себе психиатров, — эта война невыгодна в условиях, когда естественная Наука победила и захватила весь Мир. Чтобы выжить, из психоанализа надо сделать одну из естественных наук, а поскольку дело это новое и конкурентов нет, то лучше всего создать основную Науку для всей прикладной Психотерапии. А именно Ньютоновскую Механику Медицины — Биофизику.
Я нисколько не шучу, подозревая Райха в том, что ему не давала покоя слава Ньютона. Конечно, это он скрывает, но строго в соответствии с психоаналитической теорией постоянно проговаривается о своей скрытой страсти. Например: Теория сексуальной структуры соперничает с психоанализом не больше, чем закон всемирного тяготения Ньютона соперничает с законом гармонии Кеплера (Там же, с. 8).
Сексуальная структура — райхианское выражение, как пишет Лоуэн: В то время Райх говорил о сексуальной структуре больше, чем об энергии; однако он считал эти термины синонимами (Лоуэн, Терапия, с. 8). Иными словами Райх открыто сравнивает себя с Ньютоном. Но что дает ему такое право? Открытие чего-то чрезвычайно важного, позволяющего говорить о рождении новой Физики — биофизики или физики жизни. А именно открытие энергии, которую он назовет оргоном. Только это объясняет сложности жизни Вильгельма Райха.
Райх очень ценил свое открытие. Где только можно, он подчеркивает его значение:
Именно при изучении сексуальной структуры личности был открыт оргон— биологическая энергия, подчиняющаяся определенным физическим законам (Райх, Анализ личности, с. 8).
Каким именно законам и кем определенным, никогда не будет сказано. Это рекламная фраза, а не научное утверждение. Но переиздавая Анализ личности через четыре года в 1948 опять без изменений, Райх пойдет еще дальше в обосновании новой Науки:
Мы больше не практикуем анализ личности в том виде, как он описан в этой книге... Но в оргонной терапии мы действуем, исходя скорей из биоэнергетики, чем из психологии. <...>
После открытия космической оргонной энергии нам пришлось пересмотреть наши основные понятия— как физические, так и психологические. Этот вопрос в данной книге рассматриваться не будет. Понадобится много лет усердной работы, чтобы разъяснить основные тенденции, которые развились со времени открытия оргона. После открытий, сделанных в ходе оргономических экспериментов, очень многое предстало в совершенно новом свете. Но это не должно отвлекать психотерапевта и оргонного терапевта от текущего лечения Эмоциональных болезней.
Основное— Море тела— Слой 1
Естественным наукам и философии— вот кому предстоит больше всего заниматься проблемами, связанными с открытием универсальной первозданной энергии: оргонной энергии (Там же, с. 10).
Мы точно знаем, что ни Философия, ни естественные Науки не стали этим заниматься. Значит, никакого открытия в действительности не было. Было лишь предположение. Предположение о том, что то, что управляет поведением человека и лежит в основе его странностей, может быть энергией. Вот почему я с удивлением говорил, что Лоуэн слишком внезапно вводит в свой рассказ понятие энергии, вводит без вопросов и без тени сомнений. Помните:
Я обнаружил, что фактор целесообразности был важным ключом к пониманию личности, так как он соотносился с тем, как человек расходует свою сексуальную энергию или свою энергию в целом...
Война Богов. К чему я, собственно говоря, придрался в этой привычной и вполне понятной фразе? Почему я позволил себе утверждать, что ни Лоуэн, ни все последующие поколения биоэнергентов не понимают, что говорят? А давайте задумаемся.
Когда я что-то делаю, я устаю. Скажем, после бурной телесной близости я чувствую, что у меня нет сил. Мне надо отдохнуть и набраться их снова. Это естественный язык. Но я могу сказать: слишком большой расход энергии! И меня поймут, хотя это неестественно. Почему? Потому что я сказал о том же самом, но на другом языке, на языке естественной Науки, точнее, Физики. Что это значит?
То, что в действительности для человека нет никакой энергии, но она есть для Физики. Существует ли энергия на самом деле? Это вопрос спорный даже для физиков. Дело в том, что понятие энергия, в сущности, не физическое, а философское. Физика лишь заимствует его для обозначения некоторых странных явлений действительности, например, электрического тока или земного притяжения. Но сами физики дают не менее полутора десятков принципиально различающихся определений энергии. Это означает, что в мире существует нечто огромное, что являет себя нам таким количеством граней, что сознание исследователей не в состоянии охватить все эти явления как нечто единое, и пока видит его как несколько сильно различающихся явлений. Объединить их единым именем энергия — это допущение. Допущение возможное, но из-за своей условности имя энергия не превращается в понятие энергия. Понятие об энергии — дело будущего для Физики.
На деле же существует пока неопределенный разрыв между чрезвычайно общим понятием энергия в философии и чрезвычайно конкретными понятиями об определенных видах энергии в физике. Если, конечно, это виды энергии, а не чего-то иного. Но это внутри физики, то есть в научной физике.
В простонаучной физике, то есть, как говорится, в вульгарном представлении о ней, с энергией все просто. Здесь люди давно сдались Науке и не хотят ломать себе головы над научно-философскими тонкостями, а хотят просто использовать научные достижения и зарабатывать себе денежки. Им нет дела до того, как Физика болеет энергией. Им есть дело только до того, как обработать сознание покупателей.
На деле это означает следующее. Сомневающаяся в себе научная физика строго описывает каждое проявление того, что считает энергией и создает приборы для экспериментального исследования этих проявлений. И для нее все четко: нет возможности приборно исследовать какой-то вид энергии — нет этой энергии! Физике говорят: существует биоэнергия. Физика отвечает: покажите! Ей показывают, она применяет к явлению все имеющиеся средства и говорит: это не биоэнергия, это
Глава 2. К телу через организм. Райх
биоэлектричество, — и создает множество приборов для работы с биоэлектрическими токами. Это просто и понятно и давно является приборной основой физиологии, меряющей электрическую активность тела и ее частей.
Что такое оргон? Что такое универсальная первозданная оргонная энергия? Это явно не электричество.
Вчитайтесь еще раз в слова Лоуэна, вчитайтесь, как естественно и без вопросов он принимает раихианское понятие энергии в отношении человека. Для психолога именно эта бездумность и отсутствие сомнений важнее всего. В теле человека нет биоэнергии, если верить Физике. Почему Лоуэн и биоэнергенты верят не Физике, а Райху?
Потому что им выгодно, и они вслед за Райхом, говоря о теле и телесном лечении, глядят на тело не из мира настоящего, а из мира желаемого. В настоящем мире — в мире тел — нет энергии, есть сила и есть ее отсутствие — слабость или усталость. В настоящем мире — мире научной физики — нет биоэнергии, есть электрические токи тела. Но Райх, Лоуэн и все остальные не справляются со сложностями настоящего, они хотят упростить задачу, они вслед за Физиологией видят человека организмом, а человеческое тело — машиной. Только если глядеть из того пространства, где тело — био-машина, становится понятной эта подозрительная естественность в том, как Лоуэн принимает разговор Райха об энергии. Машина не может действовать не по законам механики или механической физики. Ей для этого нужна энергия. И если рассматривать тело и его человека, простите за шутку, из механистической системы координат, то человеческая машина действительно накапливает энергию и расходует ее при своем функционировании. Это абсолютно верно, но в этом мире! В этом языке!
Можно сказать: но это значит, что если это верно в одном мире, то это верно везде! Тогда сделайте допущение, что везде верно и обратное: человек везде дух, и везде может обходиться без машины и энергии! Впрочем, это уже философский спор, который связан с выбором мировоззрения. Моя же задача проще: показать, как райхианский психоанализ и вырастающая из него телесноориентированная терапия представляли себе тело. И вывод таков: тело они именно представляли, а не видели. Представляли в виде биологической машины, заключенной в корпус из мышечных напряжений. Соответственно, и воздействие на него должно было быть механическим, а значит, весьма ограниченным с точки зрения цельности моего существования.
Правда, ограниченность эта не означает отсутствия действенности. Телесно ориентированная терапия, безусловно, действенна в своих рамках, как действенен был и райхианский анализ.
Завершение жизни Вильгельма Райха было поразительным и в каком-то смысле чрезвычайно важным для философии Науки. Примерно как смерть Сократа для Философии. Американцы доказали ему, что он не прав, не в научном споре, а на суде. Просто засадив его в тюрьму за то, что они не смогли имеющимися у них научными средствами подтвердить его выходящее за рамки их Науки открытие!.. Это очень важное событие для понимания
Основное— Море тела— Слой 1
того, что же такое Наука в действительности. Случилось это в середине пятидесятых.
В это время у Райха начались неприятности с законом. Как будто для того, чтобы оправдать атмосферу гонения, Департамент по делам питания и медикаментов (FDA) возбудил дело в федеральном суде, чтобы запретить Райху продавать и поставлять оргонные аккумуляторы в государственную торговлю на основании того, что нет такой вещи как оргонная энергия, и поэтому продажа ее была мошенничеством.
Райх отказался оспаривать или защищать свои действия, утверждая, что его научную теорию нельзя доказать в суде. FDA добилась уничтожающего судебного постановления из-за неявки Райха в суд. Райху посоветовали проигнорировать это постановление, но это нарушение было скоро раскрыто агентами FDA. Райха судили за неуважение к суду, признали виновным и приговорили к двум годам федеральной тюрьмы. Он умер в Левисбургской тюрьме в ноябре 1957 года (Лоуэн, Терапия, с. 27).
Как мог суд или контора чиновников определить, что оргонной энергии нет? У них нет для этого собственных орудий, они просто не имели права судить о таких вещах. Значит, они были лишь исполнителями воли тех, кто имел такое право. А кто его имел? Конечно, Наука, научное сообщество!
Война Богов. Как Наука присвоила себе право убивать инакомыслящих? Где в образе Науки спрятана такая черта? Где она заявлена? Нигде, и никто из молодых людей, избравших стать учеными, не предполагает быть научным судьей или палачом. Все идут делать Науку, а некоторые даже искать истину и изучать действительность. Но те, кто делают Науку, вынуждены будут принять на себя все задачи, которые должны решаться полноценным сообществом — от хозяйственного обслуживания до обеспечения безопасности и устранения неугодных. Это неотъемлемая черта и право любого человеческого сообщества, начиная с первобытных времен. Только право убивать не таких, как все, позволяет сообществам выживать в мире, где речь идет о выживании. В мягком виде убийство — это изгнание или отказ разговаривать. Но всегда сообщества, всегда люди, объединенные общим делом, убивают инакомыслящих и просто мыслящих.
Лоуэн свидетельствует:
После завершения интернатуры в 1952 году, последовавшей за моим возвращением из Европы годом раньше, я заметил ряд изменений, которые произошли в отношении Райха и его последователей. Энтузиазм и воодушевление, присутствовавшие с 1945 по 1947годы, уступили место атмосфере преследования и подавленности. Райх прекратил работу с пациентами и переехал в Рангелей, штат Мэн, где посвятил себя оргонной физике. Термин "характерно-аналитическая вегетотерапия" был заменен термином "оргонная терапия". Это привело к потере интереса к искусству характерного анализа и увеличению внимания к применению оргонной энергии посредством использования аккумулятора.
Атмосфера преследования была вызвана отчасти критическим отношением медицинского и научного сообщества к идеям Райха; отчасти открытой враждебностью многих психоаналитиков (Там же, с. 25).
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
Эта враждебность всего сообщества, кормящегося в Америке возле психики, до сих пор ощущается даже в Психологических словарях. Изрядная часть из них вообще ничего не знает о Райхе. Не было такого! А те, что знают, вроде Биографического словаря Психология Шихи, Чепмана и Конроя, до сих пор пытаются убедить общественное мнение, что Райх сам во всем виноват, и Наука правильно его убила:
Райх сам профанировал собственные открытия тем, что излагал их квазинаучным языком, пытался проиллюстрировать психологические феномены примерами из физики (самый известный и широко высмеивавшийся — "оргонная энергия ") и приводил "доказательства ", которые пародировали научную методологию. В конечном итоге, его собственные ошибки, негодование критиков и безумие привели его к гибели.
Война Богов. Нельзя пародировать научную методологию и игнорировать негодование критиков. Это безумие. Райха заказали, как заказали в свое время Сократа. Наука — как и Медицина — это бизнес и весьма денежный, конкуренты тут не желательны, как в борьбе за власть.
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
Я всю жизнь считал, что биоэнергетика — это что-то такое само собой разумеющееся, вроде энергии, что просто существует в мире, как существуют народные песни. У них нет авторов, нет времени возникновения, их просто можно изучить. У кого-то это получается лучше, у кого-то хуже. Причем, биоэнергетика еще и не имела для меня какой-то национальности. Как может иметь национальность физика или энергия? Ведь это же просто свойства мира, проявления действительности?!
Но если биоэнергетика — она ведь тоже всего лишь свойство биофизики, то есть тел, — не имеет национальности, то почему мы так определенно соотносим прану с индийской философией, а ци с Китаем? Биоэнергетика, которой так безоглядно пользуются в России, — имеет национальность. Это искусственное орудие, далеко не превосходящее Прану или Ци, было создано американской индустрией здоровья и, в сущности, является ответом Запада восточному засилью во всем, что касается работы с телом.
Понятие биоэнергетика, как вы поняли из предыдущей главы, было изобретено Вильгельмом Райхом незадолго до Второй мировой войны. Изобретено как продление естественнонаучного мировоззрения в сторону Наук о человеке. Науки эти назывались прикладными, но наделе были околонауками, то есть, скорее, наукообразными технологиями по возвращению здоровья. Начало им положил психоанализ и прикладные Физиология и Гигиена рубежа XIX—XX веков, распространявшиеся в бульварных изданиях как оздоровительные системы.
Возвращали ли эти прикладные технологии здоровье в действительности, вопрос тоже спорный. Если исходить из такого наблюдения, что любому
Основное— Море тела— Слой 1
человеку сидячего образа жизни полезно подвигаться, то модная в начале двадцатого века система Мюллера, заставлявшая его подвигаться хоть 5 минут в день, уже полезна. Если исходить из другого наблюдения — что отпуск, позволяя человеку переключиться на другую деятельность, делает его психически устойчивее, то любое переключение на другую деятельность уже полезно. А если вспомнить народную мудрость: утро вечера мудренее, — то станет понятнее, что после отдыха ты способен решить те же самые задачи легче и лучше. А если кто-то видел, как благотворно действует на женское общество наличие зеркал прямо на производстве, то он может сделать вывод и о том, что обращение в себя меняет направление внимания, уводя от мелочных дрязг с окружающими, и позволяет быть гораздо более спокойным, будто вылечил нервы.
Нервы не имеют отношения к нервным срывам и тем более неврозам. При этих болезнях их лечить не надо. Их надо лечить, когда у вас дрожат пальцы или подергивается щека. Но все человечество ищет средство для успокоения нервов, потому что нервничает и не любит себя за это. Это огромный рынок индустрии здоровья, своим спросом рождающий предложение. Наука не знает, как лечить нервозность, и ей на помощь приходит технология, работающая просто: я не знаю, как это лечить, но я беру и делаю, к примеру, вот так. Человек отвлекается и забывает нервничать. Помогает? Не знаю, но деньги платят. Возвращают ли прикладные технологии здоровье, вопрос неоднозначный, но то, что они в целом оздоровляют саму человеческую среду, это бесспорно. Они работают как громоотводы и мусоросборники, и значение их для общества безмерно.
Так что, если бы разговор о биоэнергетике шел с точки зрения государства, решение было бы только одним: биоэнергентам надо всячески содействовать, благодаря им общество хоть как-то сохраняет управляемость и дееспособность. Но речь идет о самопознании. А здесь мне самого себя гипнотизировать не надо, мне надо знать, что действительно работает, а значит, что из найденных человечеством орудий я могу использовать для себя.
Если подходить к биоэнергетике, как она известна сейчас, то есть в народном бытовании, то я определенно могу сказать по своему опыту: что-то там есть. И что-то определенно у экстрасенсов, как называют себя практикующие биоэнергенты, получается. Но мое мнение — получается не всегда, и как это действует, они по-настоящему объяснить не могут да и не знают. Почему?
Война Богов. Думаю, причина уже понятна. Биоэнергетика рассмотрела что-то очень и очень настоящее в устройстве человеческого тела. Что-то очень действенное, если его использовать. Но, рассмотрев, тут же разменялась на цель примазаться к сильным мира сего, и вместо того, чтобы сказать все это своим языком, попыталась сделать описание явления на языке, заимствованном у Физики. В итоге описание оказалось механическим и неполным, а значит, и неверным! И, самое плохое, не дающим возможности продвигаться к полному описанию и пониманию. Ведь очевидно же, что сколько ни описывай слона как механический бревнопогрузчик, слон никогда не будет понят лучше, чем поняли его те мудрецы, что держали один за хвост, другой за ногу, а третий за хобот. Кое-что в человеке можно описать на языке
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
машины. Но только для упрощения начального понимания. Как только это понимание достигнуто, от символического описания надо отказаться и перейти к языку действительности. Или к языку, приближающемуся к действительности. Например, к языкам магии, народного колдовства, шаманства, кому что ближе. Это путь познания истины.
Но даже для этого промежуточного шага нужно суметь очиститься от шелухи предыдущих шагов познания. Надо понять, как вы обрели прежний язык и как он устроен. Так что, даже если биоэнергетика не занимается собственно очищением, очиститься от ее механистичности — большой шаг к себе.
Как вы уже поняли, биоэнергетика, как одно из направлений современной прикладной медицины, было заявлено Райхом, но создал его американский психотерапевт Александр Лоуэн (родился в 1910 г.).
Пройдя в 40-х годах лечение и учебу у Райха, в 50-х он создает Институт Биоэнергетического Анализа в Нью-Йорке. Идея оказалась плодотворной, и за время его жизни от этого института отпочковалось несколько десятков подобных учреждений по всему миру. Так что биоэнергетика Лоуэна, безусловно, является одним из корней широко распространенных сейчас в народе биоэнергетики и экстрасенсорики, которые берут на себя множество видов очищения. Например, очень завлекательно звучащие энергетическое очищение чакр или очищение жилища.
Лоуэн воплотил свою мечту и стал знаменитым. Значит, все, что он делал в жизни, включая его книги, было очень точно направлено на достижение этой цели и является орудиями ее достижения. Все остальное, что есть в его действиях и книгах, достигается только попутно, а значит, не очень точно. Это исходное предположение, так сказать, логика разума.
Но когда читаешь книги Лоуэна, это предположение подтверждается неукоснительно. Лично у меня постоянно остается от чтения его книг ощущение, что их писал прекрасно спрограммированный очень умным человеком искусственный интеллект. Человек, скрывающийся за Лоуэном, очень мне нравится. Он говорит о том, что болит, и говорит так, как надо. Честно говоря, книги Лоуэна, возможно, лучшее, что есть в мире по вопросам отношения к телу. Я в него почти влюбился.
Но каждый раз, высказав мысль, полную очарования, машина дает сбой и добавляет что-то такое механическое, что возникает вопрос: да он сам-то хоть раз глядел на себя со стороны?! Потом я вспоминаю, что искусственный интеллект может говорить лишь то, что в него заложили, а думать и развивать свою мысль не в состоянии. И я как-то успокаиваюсь. Шутка.
На деле же это явно проявляется работа целей, которые преследовал Лоуэн. Его цель — стать знаменитым с помощью биоэнергетического подхода — требует два основных действия. Первое — делать все, что привлечет внимание людей. Второе — идти через биофизику, а значит, быть чем-то особенным в Медицине, для чего необходимо оставаться в рамках естественнонаучного подхода.
В итоге Лоуэн все время говорит вещи, которые выделяют его из рядов обычных медиков, и эти вещи гораздо ближе к действительности, чем обыч-
Основное— Море тела— Слой 1
ная Медицина. Но высказав их, он тут же подправляет себя естественнонаучно, будто одергивает, и это делает его сочинения механистичными. При этом сам Лоуэн постоянно говорит слова о том, что современная Медицина механистична. Почитаем Лоуэна.
Взгляды его менялись за долгую жизнь, и если рассказывать по порядку, то смысл его ранних воззрений выражен в книге с названием Предательство тела (Betrayal of the Body). При первом взгляде на название кажется, что это тело предало меня, однако при чтении закрадывается мысль, что речь идет о том, как мы предали свои тела, потому что основное обвинение, которое выдвигает Лоуэн современным людям и своим пациентам — вы разотождествились со своим телом.
Книга эта яркий пример той механистичности искусственного интеллекта в сочетании с предельным очарованием творческого поиска. Она начинается с пронзительного обвинения:
Люди обычно не спрашивают себя "кто я?" (Лоуэн, Предательство тела, с. 7).
Уточню. Лоуэн пишет строго в расчете на свой американский рынок. И все дальнейшее надо читать с поправкой не только на естественнонаучность, но и на заложенное воздействие на американские мозги. Это первое. Второе, то, что я уже говорил: у него задача стать знаменитым, а не найти себя, к примеру. Поэтому он использует подобные вопросы вовсе не затем, чтобы дать на них ответы. Он точно так же не спрашивает себя кто я? — как и все американцы. Он всего лишь стремится поразить их воображение, а ответ у него давно готов: приходите, единственный способ погрузиться в этот вопрос — это пройти сеансы биоэнергетического анализа. Итак, кто я?
Человек принимает свою личность как нечто само собой разумеющееся. У каждого есть удостоверение личности, по которому его можно идентифицировать. Сознанием человек знает, кто он, но существует более глубокая проблема отождествления. На грани сознания человека тревожит неудовлетворенность, он испытывает беспокойство по поводу принятия решений и мучается чувством, что жизнь "упущена". Он конфликтует сам с собой, сомневается в своих чувствах, ощущает небезопасность, связанную с проблемой отождествления (Там же).
Классический пример того, как в Америке до сих пор штатные писатели научно-промышленного комплекса готовят рынок к потреблению нового лекарства, изобретенного фармацевтическими концернами. Для того, чтобы продажи пошли, надо создать больных, кому они нужны. Строго в соответствии с рекомендациями Джерома К. Джерома из бессмертного рассказа Трое в лодке, не считая собаки. Человек, листающий медицинскую энциклопедию и читающий описания заболеваний, тут же находит их признаки у себя и бежит к врачу или в аптеку. Ранний Лоуэн начинает с описания болезни, которой до него не было. Называется она ужас разотождествления. Звучит действительно пугающе. И самое любопытное, что вопрос: Кто я? оказывается не началом самопознания, а симптомом болезни!
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
Когда неудовлетворенность перерастает в отчаяние, а небезопасность становится паникой, человек начинает задавать себе вопрос: "Кто я?" (Там же).
Ясно, почему американцы не знают и не принимают самопознание. Благодаря Лоуэну и его последователям они твердо знают: ни в коем случае не доводите себя до таких крайностей, когда у вас появляется вопрос: кто я?!
Этот вопрос указывает на то, что "фасад ", с которым, человек был отождествлен, разрушен (Там же).
Хотел ли сам Лоуэн достичь такого эффекта, я не знаю, скорее всего, он старался скрыть то рекламное воздействие, которое закладывал в свои книги. Но закладывал он его туда определенно, поскольку действительно делал бизнес, а не самопознание. Мне же этот пример нужен лишь затем, чтобы показать, как проявляются внутри любого текста скрытые цели автора. И если рекламные добавки мы распознаем с большей или меньшей легкостью, то естественнонаучные и простонаучные искажения истины увидеть гораздо сложнее. Но видеть их надо, потому что, если при самопознании ты всего лишь задумал совершенно искренне и чисто сделать науку в самом высоком смысле этого слова, ты все равно отклонился от самопознания, а значит, то, что ты делаешь ложно.
Что же видит Лоуэн под самопознанием?
Пользоваться фасадом или принимать на себя роль, чтобы достичь отождествления, значит, расщеплять Я и тело. Именно это расщепление я называю шизоидным отклонением, и именно оно лежит в основе проблемы отождествления.
К примеру, ко мне пришел известный художник и заявил: "Я в смущении и отчаянии. Я не знаю, кто я. Иду по улице и спрашиваю себя: Кто ты?"
Говорить ему: "Вы известный художник, ваши работы выставлены во многих галереях ", конечно, было бесполезно. Он знал это. На самом деле его жалоба возникла из-за отсутствия чувства самости, себя, отсутствия контакта с витальным аспектом существования, придающего жизни смысл.
Этому человеку не хватало отождествленности с собственным телом, то есть фундамента, на котором выстроена человеческая жизнь (Там же).
Честно говоря, я очень плохо понимаю Лоуэна, когда он начинает теоретизировать о разотождествленности. Но на примерах его понять легче. Здесь очень ясно видно, чего он хочет, а значит, и зачем ему разотождествлен-ность эта. Если я — биоэнергент, лечащий тела, то я вас вылечу через тела, а значит, ваше здоровье в том, чтобы отождествиться с телом. Как это сделать, я вас научу, приходите.
Художник, который пришел к Лоуэну, — не сумасшедший. Он вполне здраво судит о себе и знает про себя все, что надо. Он не знает, кто он. Он дорос в своем творческом поиске до самопознания. Я, кстати, тоже не знаю, кто я. Потому что сказать себе, что я писатель и мои книги продаются во всех книжных магазинах страны, мне очень, очень мало. И даже хуже — это ложь, потому что это было вчера. А кто я после того, как познал в себе писателя?
Основное— Море тела— Слой 1
Кто я глубже, за художником? Кто я, для познания которого мне пришлось стать художником?
Самый лучший способ избавиться от такого пациента — это дать ему дубиной по голове или оглушить транквилизаторами, как делают психиатры. Прикладная Медицина и идет примерно этим путем и, в сущности, оглушает пациента телесноориентированной дубиной. Но это ведь можно понять и как подсказку: начни познание себя с тела. Художник, наверное, сбежал от Лоуэна, как от любого другого психоаналитика, потому что почувствовал, что аналитик не пытается его понять, а навязывает свое толкование. Но я вполне могу начхать на то, что аналитики плохие врачи. Я могу учиться даже у фонарного столба. Для этого всего лишь надо не забывать себя, не забывать, зачем я к нему обратился.
Начало активному сознаванию недостаточной отождествленности моего художника положило драматическое переживание. Вот что он рассказал: "Как-то я взглянул в зеркало и испугался, когда понял, что это — л. Там было то, что видели люди, когда смотрели на меня. Облик был странным. Мое лицо и тело, казалось, не принадлежали мне... Я чувствовал себя совершенно нереально ".
В переживании отсутствовало чувство собственного тела... (Там же, с. 8).
Кому до чего, а вшивому до бани. Художник дорос, как дозревает любой человек, который живет яростно и неистово, до того, чтобы взглянуть в зеркало и понять: я сделал себя машиной по достижению целей, машиной по преодолению помех на пути к этим целям, а значит, по преодолению мешающих мне людей. Ведь все наши цели в обществе связаны с какими-то людьми, если задуматься. И преодолеть их — не значит уничтожить. Это значит — сделать их управляемыми. Наши облики — это орудия управления другими людьми. А наша внешность, которая и создается обликами, выращивается и строится нами — для других людей! Вот где ужас!
Когда ты достигаешь тех целей, которые однажды в юности поставил перед собой, а известный художник явно достиг их, ты оказываешься в пустоте, потому что старые цели исчерпались, а новых еще нет. Со стороны может выглядеть как потеря смысла жизни, но это всего лишь потеря целей. В этой пустоте ты можешь, впервые в жизни, просто постоять перед зеркалом и поглядеть на себя. И что ты там видишь?
То, что ты из себя сделал. И это все для других. Для того, чтобы достичь своих целей, ты предал себя, накрутив поверх какой-то крошечной сердцевины слой за слоем орудия выживания в мире людей. Ты глядишь на себя из того состояния, в котором ставил свои цели. Точнее, из состояния за миг до этого. И видишь историю своей битвы за воплощение целей, записанную прямо на твое тело. Все, что тебе потребовалось в ходе ее, отложилось на теле, как слои татуировок, косметики и штукатурки. И ты не узнаешь себя, каким ты был когда-то. В сущности, тебе бы надо задавать не вопрос: кто я? — а вопрос: что я с собой сделал? Но ты так хорошо спрятался, что вообще не видишь себя за камуфляжем и приходишь в ужас перед тем объемом работы, который теперь придется проделать, чтобы раскопать себя. Ты даже сомневаешься, что это вообще возможно. Тебя под этой массой так мало, что по-
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
является сомнение, есть ли ты вообще. А если есть, то не есть ли ты то, что видишь в зеркале?! Тогда лучше не жить.
И ты бежишь за помощью к биоэнергенту. А биоэнергент знает все ответы!
У здорового человека такого конфликта нет, поскольку его Я идентифицировано с телом, а его знание об этом отождествлении следует из чувствования тела (Там же, с. 9).
А что такое это тело? Лоуэн не очень-то утруждает себя размышлениями об отвлеченных вопросах. Ему главное как можно быстрее перейти к практике, то есть к чему-то, про что можно сказать: тело — это то, что отзывается на упражнения, которые я разработал! Правда, круто?!
Единственный кусочек созерцательного размышления, что я у него нашел, исходит из весьма неудачного высказывания Фрейда:
По словам Фрейда, "Я есть прежде всего телесное выражение Я".
Однако по мере развития Я противопоставляется телу, то есть его значимость противопоставляется значимости тела.
На уровне тела человек— это животное, самонацеленное и ориентированное на удовольствие и удовлетворение своих потребностей. На уровне Я существование человека рационально и созидательно, он— социальное создание, действующее в соответствии с восприимчивостью к силе и в соответствии с трансформаций среды.
В норме Я и тело работают в теснейшей связи. Функционирование Я здорового человека— это продолжение принципа удовольствия тела. При эмоциональном отклонении Я доминирует над телом и утверждает, что его ценность превышает ценность тела. В результате единство организма расщепляется, а тесное взаимодействие переходит в открытый конфликт (Там же, с. 14).
Искусственный интеллект рассуждает о чем-то очень важном для человека, собирая предложения из кусков, про которые знает, что они отзовутся в наших душах. И если даже между ними не будет осмысленной связи, была бы грамматическая, а люди сами достроят для себя смысл. Они так истосковались по душевному разговору, что простят автору любые огрехи, даже то, что автор — машина.
Лоуэн был великим спекулянтом. Как великий спекулянт и торгаш, то есть бизнесмен, он всегда тонко чуял, какой товар запрашивает рынок. Накануне 60-х, с их сексуальными революциями, он поставлял на рынок телесное и сексуальное. А к 90-м, когда сексом ищущие люди наелись, он вдруг стал писать о духовном.
В сущности, его поздние книги, как, например, Психология тела, отрицают ранние. Он, конечно, что есть силы пытается сохранить лицо, тот самый облик телесноориентированного терапевта, который создал у людей и для людей множеством публикаций. Но из-за этого его повествование становится еще более диким, будто он отрицает сам себя прямо в одном предложении.
Сначала он выходит на сцену как борец за естественность, природу, то есть исходит из приведенного выше утверждения, что телесно человек есть животное.
Основное— Море тела— Слой 1
Прежде чем съесть запретный плод с древа познания добра и зла, как мы читаем в Библии, человек жил в раю без самосознания, как и другие животные. Он был невинен и знал радость жизни в образе добра (Лоуэн, Психология тела, с. 8).
Соответственно, он был гармоничен, а тело его излучало обаяние. Обаяние тела — ключевое понятие Лоуэна.
Однако, это противное Христианство все испортило, потому что из-за него, если верить Джозефу Кэмпбелу, с цитаты из которого Лоуэн начинает, мы утратили гармонию:
"Христианское деление материи и духа, динамики жизни и духовных ценностей, естественного обаяния и божественной благодати, в сущности, уничтожило природу".
За христианской традицией стоит греко-семитская вера в преобладание ума над телом. При отделении сознания от тела духовность становится чем-то интеллектуальным, а не витальной силой, в то время как тело превращается в мясо на скелете или, с точки зрения современной медицины, в биохимическую лабораторию. Тело без духа обладает низким уровнем жизненной силы, и оно полностью лишено обаяния. Его движения механические, так как в большей мере ими руководит сознание или воля.
Когда дух вселяется в тело, оно дрожит от возбуждения, становится похожим на поток, стекающий со склона горы, или движется медленно, как глубокая река разлитая по равнине.
Жизнь не всегда идет гладко, но когда человек целыми днями вынужден заставлять свое тело двигаться силой воли, это означает, что его телесная динамика серьезно нарушена, и есть опасность возникновения болезней (Там же, с. 8-9).
Бр-р-р! Как ему удалось все это впихнуть в один текст?! Где он доставал куски, из которых собирал с помощью ножниц и клея свои тексты? При чем тут греко-семитская вера, если вопрос в том, чтобы не заставлять целыми днями свое тело двигаться силой воли? Что такое телесная динамика? Как это дрожащий от возбуждения дух входит в тело, и как он из него пропадает?
Да ладно! Ясно одно. Христианство разделило Материю и Дух. Как оно их делило, оно же не Господь Бог? Просто сказало об этом, а они во мне взяли и разделились, послушные его слову. Вот не скажи христиане, и жил бы я цельным. И если быть последовательным, то Материя, наверное, приравнивается к телу. А Дух, если взглянуть на выражение о греко-семитской вере (тот еще парадокс!), равен уму? Или это только ради красного словца прозвучало у Лоуэна? Ведь дальше он, похоже, и ум и тело отделяет от Духа, потому что жить, руководимым сознанием и волей, это скорее жить умом, чем Духом. А что такое Дух в таком случае? Третья величина, скрывающаяся за тайным именем витальной силы? Может быть, это объясняется дальше? Приложу все усилия, чтобы понять Лоуэна.
Настоящая грация тела не есть нечто искусственное— это часть естественного человека, одного из божественных существ. Однако, если она однажды утеряна, ее можно обрести вновь, только вернув телу его духовность. Для
Глава 3. Биоэнергетика и телесноориентированная терапия. Лоуэн
того, чтобы это сделать, нужно понять, почему и каким образом его обаяние было потеряно (Там же, с. 9).
Здесь необходимо прерваться и задуматься над призывом вернуть духовность. Лоуэн вроде бы начал с возложения на Христианство ответственности за отделение души от тела. А что он делает сейчас? Использует христианские понятия для своей работы. Чуть раньше он порицает Медицину за естествен-нонаучность, а сам пользуется ее понятиями. Это тот же самый прием, а точнее, та же самая непродуманность.
Лоуэн нигде до конца не довел ни одной мысли, он поверхностен, но очень хочет выглядеть глубоким. Вот он и хватает все, что хоть как-то отвечает его собственным взглядам и запросам рынка и быстро примазывает к собственному дому, как ручейник — водяной червячок, строящий вокруг себя домик из подворачивающегося хлама. Но если бы он задумался, то задался бы вопросом: Христианство отделило душу от тела? Или же оно описало это явление? И тем дало язык для разговора о человеке, который ощущает себя разделенным? И значит, Лоуэн зря воюет здесь с Христианством вместо того, чтобы быть ему благодарным. Ведь он просто пользуется языком Христианства, говоря о возвращении духовности. Причем, не языком слов, а языком понятий. Это очень важно! Вглядитесь.
У Лоуэна нет собственного понятия о духовности. Он явно говорит о нем либо естественнонаучно — как о витальной силе, либо христиански, как о Духовности, либо в ключе греческой философии, как об Уме. Но он тут же отрицает все эти понятия, приписывая им бытовое понимание и жизненной силы, и духа, и ума. А где же он сам? Где его понимание? Боюсь, оно ему в действительности и не нужно, ведь читатель достаточно заинтригован, чтобы платить деньги. Вот только вчитайтесь в нагромождение диких противоречий, к которому он вел, говоря о том, что у человека утеряно естественное обаяние:
Но, поскольку нельзя найти потерянную вещь, если не знаешь, что конкретно потерял, мы должны начать с изучения естественного тела, в котором движения, чувства и мысли сплавляются в нечто единое и полное обаяния.
Мы будем изучать тело как отдельную, саморегулирующуюся энергетическую систему, которая тесно связана с окружающей средой и от которой зависит ее существование.
Взгляд на тело с энергетической перспективы позволит нам понять сущность телесного обаяния и духовности тела без мистицизма (Там же, с. 9).
Естественное тело — это энергосистема. А изучать духовность без мистицизма — это естественнонаучно. Вся эта дичь очевидна. Но есть более тонкие противоречия. Например, предложение начать с изучения естественного тела под тем предлогом, что естественность потеряна.
Вдумайтесь, если ты сначала всех убедил, что они болеют потерей естественности, то как начать с изучения естественного тела? Где его взять для изучения?
Вчитайтесь в исходное рассуждение Лоуэна, и вы поймете, что он не умеет рассуждать и соединяет все свои образы в искусственные последова-
Основное— Море тела— Слой 1
тельности, лишь бы они состыковывались грамматически: поскольку нельзя найти потерянную вещь, если не знаешь, что потерял, мы должны начать с изучения естественного тела.
Или ты знаешь свое тело, тогда зачем тебе его изучать? Или не знаешь, тогда как тебе его изучать? Такова логика, скрывающаяся в этом на вид очень последовательном предложении. Суть противоречия в том, что Лоуэн рассматривает здесь естественность как вещь, которую потерял, но знаешь, что означает всего лишь, что ты знаешь, что искать. Естественность тела не терялась, раз ты знаешь, что ее потерял. Если бы она потерялась, ты никогда бы не начал поиск, как если бы утерялось понятие о синем цвете, например. Как искать синий цвет человеку, который его никогда не видел? А утерявший понятие полностью им не обладает. Такой поиск — это только игры в слова. Поэтому, когда я читаю у Лоуэна обещание, что он вернет мне естественность, в которой движения, чувства и мысли сплавляются в нечто единое и полное обаяния, я понимаю, его естественное тело столь же фальшиво, как и его мысли. Это тоже логика, заложенная им самим. Или же из биоэнергетической естественности надо убрать естественность мысли.
Биоэнергетика была отражением великого прорыва человечества к естественности и к естественному телу. Но сама по себе она лишь по-американски воспользовалась этим жизненным порывом, как нефтью, газом или программированием, чтобы сделать еще один бизнес. Теперь из духовности и телесности.
Телесность телесноориентированной терапии, похоже, не есть та среда, которую я могу очищать ради самопознания. Хотя прохождение любых подобных курсов и использование дающихся там упражнений, безусловно, даст познание себя. Впрочем, и здесь, я подозреваю, все будет зависеть от того человека, который будет эти курсы проводить. Если для него самопознание существенно, вся телесноориентированная терапия может превратиться в глубочайший прорыв в себя через познание собственного тела.
Глава 4. Прикладная наука
Я не стану делать полного исследования того, что делают прикладники. Но даже выборочного описания их работ достаточно для того, чтобы стало очевидно, что так называемая Прикладная оздоровительная наука — это в изрядной мере шарлатанство.
Война Богов. И вовсе не в том смысле, в каком частенько их обвиняет Академическая Наука, утверждающая, что прикладники строят свою работу на обмане и за ними нет никакой действительности. Академической Науке, или просто Науке с большой буквы, это нужно затем, чтобы иметь право уничтожать конкурентов. Так она затравливала Месмера с его магнетическим флюидом, Дианетику и все виды экстрасенсорики и парапсихологии. Затравливала просто потому, что не хотела, чтобы они ей мешали, а не потому, что исследовала их предметы и убедилась, что их нет или что они вредны. Наука такие вещи не исследует, как не исследует народное
Глава 4. Прикладная наука
целительство. А чего их исследовать, и так ясно, что любой конкурент вреден! Все-таки бизнес делаем!
Прикладная Наука шарлатанит не в том смысле, что за ней ничего нет в действительности. Я много лет изучаю различные виды прикладных наук и могу с уверенностью сказать: там определенно есть то, что стоит и даже следует изучать и использовать. Она шарлатанит как раз в обратном смысле тому, который обычно подозревается. Обычный шарлатан придумывает какую-то яркую ложь и начинает убеждать людей в ее существовании, обставляя множеством мелких и утонченных деталей, чтобы придать всему делу видимость основательности.
Прикладники оздоровления как раз наоборот, по дару или в силу стечения каких-то необычайных обстоятельств, нащупывают некое необычайное проявление действительности, на которое не обратила внимания Наука. Это откровение так увлекает их, что они тут же бросаются его использовать, придумав, как дикарь микроскопу, первое пришедшее на ум применение. Например, забивать гвозди или лечить людей. Микроскоп одинаково хорошо подходит и для того, и для другого, как вы знаете. А вот для вопроса: а что же в действительности я нашел? — у них не остается ни сил ни времени.
Тем не менее, все они, будучи людьми в какой-то мере современными, то есть научно мировоззрящими, чувствуют, что к их откровению надо бы приписать какое-то научное обоснование. И приписывают, что могут. Поскольку в действительности они не ученые ни по факту принадлежности к научному сообществу, то есть по культуре, ни по складу ума, то приписывают они не научное, а простонаучное обоснование. То есть попросту приляпывают то, что им кажется научным из их детства, чаще всего устаревшие взгляды Физиологии времен ее существования в рамках механической Физики. То есть тех времен, когда Физиология осознавала себя как сильное и беспощадное сообщество революционеров, но еще не осознала саму себя как науку, ищущую не власти, а истины. Тогда Механическая Физиология пыталась выступать основополагающей Наукой для всех Наук о человеке. Этакой диктаторшей и хозяйкой всех законов человеческого существования. Вот это научное обоснование и пытаются притянуть к своим прозрениям прикладники.
Война Богов. Использование Механической Физиологии автоматически отсекает возможность дать действительное физиологическое объяснение обнаруженного явления там, где это требуется. Это с одной стороны. С другой, оно же не впускает другие науки, например, психологию, потому что все Науки заключены в Механической Физиологии, а значит, не нужны! Иными словами, Сверхнаука Мехфизио-логия — это чистой воды мракобесие времен научной революции. И современные физиологи, наверное, только трясут в недоумении головами, когда читают ранних физиологов имперского пошиба.
Но то, что происходило в Физиологии, — не так уж страшно, — обычный рост и становление Науки как общественного явления. Страшно то, что этот рост сделал с культурой, то есть общественным сознанием. Прикладник оздоровления, нащупав свое призвание в какой-то необычной способности, очень быстро понимает: культура нашего общества такова, что ему не позволят помогать другим и зарабатывать себе на жизнь использованием этой способности, если он ее научно не обоснует. Он бы-
Основное— Море тела— Слой 1
стро перебирает то, что имеется у него на складах памяти, и обнаруживает, что самыми подходящими для обоснования являются осколки школьных знаний по физиологии. И тут же применяет их.
Но это осколки знаний по Механической Физиологии. И самое плохое в них то, что прикладник не помнит по-настоящему физиологии, но помнит, как ее надо подавать. В итоге он уже на основе этих знаний выстраивает общий образ своего обоснования, и только добирает в него уточнения из дополнительной литературы по физиологии.
Изучай он физиологию сегодня, возможно, весь образ сложился бы совсем иначе, и он начал бы рассказ совсем с другого. Но он же знает, как говорить сильно: сильно — это когда начинают в физике с Ньютоновской механики, а в психологии — с нервной системы!
Например, с чего надо начать книгу с многообещающим названием Психология телесного сознания? На мой взгляд, с определения понятий психология, тело и сознание. А она начинается с Базовых свойств нервной системы в категориях дифференциальной психофизиологии. И нет ни одной главы, прямо посвященной хоть одному понятию, используемому в названии. Это очень, очень сильная книга очень талантливого человека, но не о том.
Вот так рождается шарлатанство прикладников. Они постоянно заняты тем, чтобы обмануть Науку и показать ей, что их не надо уничтожать за то, что они делают. Мол, мы свои, околонаучные, не бейте нас! В итоге наука о теле так и не возникает, потому что нет настоящего исследования — ведь ты если и исследуешь, так не то, что нашел, а то, как к этому применить чужую науку. А она к твоему предмету пристегивается с трудом, она же разрабатывалась для другого предмета. Но вот люди оказываются обманутыми в полной мере и с полным правом могут считать тебя шарлатаном и обманщиком.
Самое же страшное здесь то, что множество действительных находок теряются из-за этого прогибания перед Страшной Наукой прошлого. Они не только не исследуются, они даже не описываются, как следует. И если кто-то читал всерьез литературу по целительству и экстрасенсорике, то не мог не заметить, что она вся бедна, примитивна и повторяет несколько исходно заимствованных друг у друга мыслей. Это не потому, что не о чем рассказать, — это потому, что все прикладники люди хитрые и знают, что говорить надо то, что уже прошло цензуру и дозволено. И им не важно, где истина, им главное, чтобы им позволили работать. А для работы хватает и того, что сказано.
На деле же жизнь таких прикладников полна искрометных находок и озарений. Если однажды они найдут свой язык и позволят себе заговорить о том, что им удается, мы увидим, что наш мир совсем иной, он прекрасный и яростный, и кто-то прямо рядом со мной живет в нем, пока я делаю Науку...
Кстати, и для Науки это тоже будет полезно, если она хочет проснуться.
СЛОЙ 2. ГОСПОЖА МЕХАНИЧЕСКАЯ ФИЗИОЛОГИЯ НЕ СДАЕТСЯ
Война Богов. Физиологическое понимание тела как организма было модным и правящим целое столетие. Такие раны быстро не заживают, и даже сейчас, когда Физиология стала равна самой себе, а значит, стала вполне уважаемой и, главное, точной и нужной наукой, все еще находятся мечтатели, которым не дает покоя былая слава Мехфизиологии. Большей частью это люди недалекие в научном смысле, и их теории устаревают еще до рождения. Да и нельзя бесконечно объявлять себя объясняющей наукой и при этом, по сути, не давать действительных объяснений. Без них люди и в самом деле начинают ощущать себя шарлатанами, что, кстати, объясняет спад интереса к Физиологии у студентов. Физиология теперь Наука второго сорта.
Причина этого, я думаю, в первую очередь, в том, что обещанных успехов слишком долго не было. Сознательно или подсознательно люди почувствовали, что Физиология отнюдь не столь магична, как она саму себя расхваливала. Кроме того, объяснения, заимствованные модными современными прикладными науками из Механической Физиологии, слишком отчетливо ощущались наукообразными затычками.
Все это повело к тому, что Физиология успокоилась и начала заново и основательно изучать саму себя. В этом явно ощущается прирост качества. Это с одной стороны. А с другой, и это тоже качественное движение, появились попытки создать гораздо более глубокую теорию Физиологии. Теорию, увязывающую Физиологию уже не с Механической Физикой, а с Физикой современной, Квантовой, в первую очередь. Я называю такие теории Метафизикой Физиологии. В них Физиология обретает столь недостававшую ей философичность и с ней облик настоящей и надежной Науки.
Облик надежности не есть надежность. Попробую это показать на примере.
Глава 1. Метафизика физиологии. Карманов
Сейчас все чаще появляются работы, которые как бы сожалеют о том, что Физиология шла на захват научного Олимпа слишком грубо, не заботясь о неуязвимости и тонком философском обосновании своих заявок. Именно такой Метафизикой Физиологии представляется мне работа талантливого русского философа, двигающего прогресс из Амстердама, Константина Кар-манова. Работа эта называется сложно — Логика идеального — и сама по себе является непростой. В сущности, это вершинное и очень глубокое произведение. К тому же написанное одаренным автором, так что рассуждения его убеждают и вызывают доверие.
Основное— Море тела— Слой 2
Для начала — краткий обзор книги, чтобы дать о ней самое общее представление.
Война Богов. Начинается она с главы Человека нельзя увидеть и с рассуждений об идеальном. Но это литературный прием, которым в начало поставлено интригующее место из середины. Исходные рассуждения, из которых развивается вся мысль Карманова, основание всего его исследования дается в начале второй главы, называемой Основной вопрос философии в контексте современных физических представлений о материи, в 37-ом параграфе. Параграфы у Карманова считаются от начала первой главы.
Начинается 37 параграф утверждением:
Представления о материи в процессе развития человечества менялись. Земля, стоящая на трех китах, является почти хрестоматийным примером. Лет пятьдесят назад о материи говорили, что это вещество и поле. Теперь уже так не говорят. Стало ясно, что материя — это просто поле, а вещество является частным видом его организации (Карманов, с. 125).
Это простейшее утверждение к концу параграфа разрастается вот в такое обоснование нового подхода к Науке, по сути, в философию или Метафизику Физиологии.
Своим знанием о материи мы целиком обязаны физике. Никакого другого знания нет; никакого большего знания просто негде получить. В каждый данный момент "материей " будет то, что говорит о ней современная данной эпохе физика.
Философия должна соотносить свои взгляды с этими вечно-меняющимися воззрениями физики, если хочет остаться частью научного процесса. Каждая новая естественнонаучная парадигма (набор согласованных точек зрения — АШ) задает новый контекст решению основного вопроса философии. (Напомним, что это вопрос о взаимодействии материи и сознания.)
Если сегодня физика говорит, что материя - это кванты поля, что электромагнитная среда мозга состоит из электронов и кварков, значит, эта точка зрения справедлива, и мы должны ею руководствоваться. Когда полвека тому назад говорили, что протон неделим, что позднее оказалось ошибкой, та точка зрения была справедлива для своей эпохи, и философия, опиравшаяся на нее, была корректна (Там же, с. 128).
Это пример научного хамства, и его можно считать манифестом естественника, который хочет остаться частью научного процесса. Подозреваю, что большинство из тех ученых, которые избрали биться за места в научном сообществе, именно так и считают, да еще и ненавидят тех, кто пытается вселить в них сомнение. Мне выгодно видеть мир таким, каким он мне удобен, и не надо меня разубеждать, что вы не дерьмо, вы сделаете мне неприятно!
Что ж, Философия когда-то уже была дерьмом, когда ее превращали в служанку теологии. Кстати, это имя — служанка теологии — придумали ей естественники, чтобы вырвать Философию из-под власти Церкви. Зачем? Чтобы сделать тряпкой для вытирания научных ботинок.
Давайте все же разберем сказанное Кармановым. В этом крошечном отрывке отразилось все его сочинение и видны все приемы.
Первое, что бросается в глаза, это убедительность. Действительно, кто изучает материю? Физика. Значит, никакого больше знания о материи нет!
Глава 1. Метафизика физиологии. Карманов
Тогда философы действительно должны поспевать подхватывать куски и объедки с великого стола царицы. Что называется, логично. Но это внутри рассуждения и для людей без достаточного образования, для невежд. Или для людей интеллигентных, которым неудобно говорить человеку неприятные вещи, и поэтому, только бы не обижать автора, они готовы принять даже ложные основания.
Можно и не обижать, но и не принимать то, что вызывает сомнения. Вот автор заявляет: Своим знанием о материи мы целиком обязаны физике.
Грязное рассуждение, в философском смысле, конечно. Грязное потому, что строится на множестве неточностей. Чисто оно прозвучит, если внести уточнения. Примерно так:
Своим современным естественнонаучным знанием о материи, как ее понимает физика, мы целиком обязаны Физике, потому что она придумала свое понятие о материи и никто, кроме нее, ее понятие не описывал.
Тогда возникает вопрос: а помимо Физики кто-то что-то знает о материи? Конечно. Само это понятие вообще не является физическим, оно целиком философское. Если уж быть строгим, то как раз Физика-то и не знает, что такое материя. Она занимается приборным изучением ее проявлений. Хуже того, понятие материя до сих пор целиком идеально, то есть существует лишь как очень отвлеченное понятие в умах философов.
Когда физики заимствуют его у философов, они не в состоянии его заимствовать как таковое, потому что философское понятие о материи приборному исследованию не поддается. Поэтому физики заимствуют это понятие у философии как гипотезу, как предположение, что где-то там, за проявлениями, существует нечто, что все эти проявления должно порождать. Если верить философам — это материя. Или Дух. Поскольку естественная Наука не может ни доказать ни опровергнуть существование Бога, Духа или Материи, но и не может игнорировать то, что во многих явлениях действительности есть нечто общее, она позволяет себе использовать имя Материя. Просто имя, без понятия!
Понятие, правда, под это имя тоже постепенно набирается, складываясь из множества исследований. Но это уже совсем не то же самое понятие, что в философии. Это рабочее понятие, так сказать, стремящееся когда-то слиться с философским. Но вот как раз оно-то и есть то самое знание о материи, о котором говорит Карманов. В общем, это использование того же имени для обозначения совсем иной вещи. Маленький обман Науки, когда-то пообещавшей избирателям заменить собою Богов.
Но не единственный. Другой обман — это, в первую очередь, обман учеными самих себя. Чем, собственно говоря, ученый физик отличается от обычного человека? Всего двумя не очень значительными вещами: для того, чтобы знать действительность, он усиливает свое восприятие приборами, и, самое главное, он ставит себе сознательную задачу исследовать и познавать эту действительность физическим способом. Вот и все.
Но такую задачу может поставить себе кто угодно. Означает это то, что, кроме Физики и Философии, другое знание о материи есть у обычных лю-
Основное— Море тела— Слой 2
дей, у всех нас, включая самих физиков. Ведь физики под слоем научности — обычные люди, которые обладают исходными общечеловеческими знаниями о материи, на которые накладывают слой научных искажений. Именно искажений. Я не оговорился. Вдумайтесь.
С одной стороны, человек, как и все животные земли, должен знать материю в совершенстве, раз он сумел выжить в материальных условиях. Причем, эти знания абсолютно точны. Искажение или неточность означают уничтожение. Это и есть основа. А к ней Наука, в частности, Физика добавляет что-то несущественное. Это показывает сам Карманов, говоря, что научные взгляды постоянно признаются Наукой устаревающими и ошибочными. Я уж не говорю о проблеме наблюдателя, который искажает показания любых приборов. Значит, эти взгляды несущественны, они — всего лишь баловство сытых детишек, которое иногда затрагивает действительность. Но тогда это ведет к Хиросимам.
Вот что касается исходного утверждения, так сказать, основания всего исследования. Но это не все. Задав требование логичности уже в названии своей работы, Карманов играет в логичность, но как бы не чувствует, что это такое. Он словно бы постоянно сидит на двух стульях или находится в состоянии кванта, о котором много говорит в этом сочинении. Квант то частица, то энергия, но важнее то, что его никогда нет там, где он есть. Вот и Карманов болеет квантовым состоянием. Читайте:
В каждый данный момент "материей " будет то, что говорит о ней современная данной эпохе физика.
В каждый данный момент материей будет то, что есть материя. А Физика может лепетать о материи все, что ей вздумается. Материю ли, Бога ли это не трогает!
Но в каждый данный момент любой человек может оказаться тем, кто знает о материи больше, чем все физики вместе взятые. Как, к примеру, Кулагина в России или Саид-Баба в Индии. Любой из людей, способный творить чудеса с физической точки зрения, есть полное отрицание всех Физик всех народов и академий. И физикам надо бы бросить все и обратиться если не в веру этого человека, то уж точно в исследование того, как его способности разрушают их представления, а значит, в то, какова же материя в действительности. Но Физика — это большой, очень большой бизнес. А в бизнесе принято скупать изобретения и открытия конкурентов и прятать их в сейфы, пока не распродадутся предыдущие. Физики не дураки, чтобы бегать за материей или философией. В конце концов, философски мысля, гораздо проще заткнуть рот философии, заставив ее гоняться за своим детским недержанием. А материя? Еще чего придумаете?!
Что вытекает из такой постановки основного вопроса? Естественная зависимость и вторичность — сознания от материи, а Философии от Физиологии.
Под сознанием в основном вопросе философии понимают иногда специфически человеческую способность мышления— разум, иногда— психическое вообще. И то, и другое традиционно объединяют термином "идеальное ".
Глава 2. Человека за телом не видать
Есть основания полагать, что сознание бодрствующего субъекта связано с деятельностью живых клеток мозга. В начале века об их материи думали, что это органические молекулы, вещество. Теперь понимают, что уровень реальности лежит глубже, что на самом деле — это поля (Карманов, с. 128—129).
Война Богов. О чем он? Да о том, что если мы заглянем физическим взглядом в плотное, как кажется, вещество, то не обнаружим там ничего, кроме пустоты и крошечного объема атомов. Но если присмотреться к атомам, то окажется, что они тоже не вещественны, а состоят из элементарных частиц, подобных электрону. Они же, в свою очередь, на поверку оказываются квантами, то есть то частицами, то энергией, а значит, как это называется, полем. И при чем тут идеальное?
Да при том, что теперь даже его можно объяснить естественнонаучно. Но ведь идеальное, если вспомнить историю понятия, это, в сущности, Небеса, где, как считал Платон, хранятся исходные Идеи или Эйдосы всего, что есть в мире. Небеса — это Олимп, это место, где обитают Боги и куда уходят души, оставив земное существование. В общем, это наша Прародина, и там хранятся ответы на все вечные человеческие вопросы...
Война против Небес началась еще при жизни Платона. Его ученик Аристотель сделал все возможное и невозможное, чтобы превзойти учителя. Он-то и создал первую Метафизику, как философию изначально противоплатоническую, а значит, противоидеальную.
Сейчас, устами творцов физиометафизики повторяется штурм Олимпа. Физика и Метафизика пытаются еще раз ворваться на Небеса и еще раз сбросить прежних Богов и занять их место. Для этого и нужно-то совсем не много, как кажется, — доказать, что идеальное материально...
А что будет, если им это удастся? Исчезнут Небеса, и наступит царство мрака на земле? Или же наоборот разрушенная когда-то в первобытной древности лестница, соединявшая наши миры, восстановится, и Небеса прольются на землю?
Честно говоря, я очень хочу посмотреть, что выйдет, если Карманов доведет свою метафизику до завершения, то есть до такого состояния, которое позволит ее использовать. Более того, я даже готов поработать на него и показать уязвимости, в надежде, что тем самым начну строить навстречу, от идеального к материи.
Глава 2. Человека за телом не видать
Все тот же Константин Карманов пишет:
Рассуждение об идеальном лучше всего начать с простого, но вместе с тем парадоксально звучащего тезиса, что человека нельзя увидеть.
Казалось бы, это противоречит здравому смыслу, — суждение звучит абсурдно, мы все ведь уверены, что человека видеть можно. Однако это не совсем так. Судите сами: я человек, я могу пошевелить рукой, могу привести свое тело в движение. Вы видите эту руку и это тело; видите, как они двигаются по моей команде.
Однако, того, кто отдает команду, субъекта, инициатора действия, вы при этом видеть не можете, я остаюсь все время за кадром, все время скрытым от
Основное— Море тела— Слой 2
вашего взора. Вы видите тело — объект моих манипуляций, но не меня самого (Карманов, с. 13).
В этом парадоксальном утверждении, в общем-то, нет ничего действительно нового, хотя это принципиально важное и правильное начало разговора об идеальном. Древние, в отличие от нас, взращенных в материализме научной картины мира, не спешили судить, кого они видят в приближающемся теле — человека, демона или бога. В любом случае это какой-то Дух.
Война Богов. Но мировоззрение древних было признано неверным победившей Наукой. Считается, что духов видеть нельзя. Именно поэтому Карманов и говорит о парадоксальности своего заявления. Однако парадоксальность эта мнимая — она существует только для человека, убежденного естественнонаучностью, что он действительно не видит ничего, кроме тел, потому что кроме них ничего и нет. И Карманов точно так же убежден в собственной слепоте.
Чуть раньше он намекает на нее, определяя условия своего рассуждения:
Есть несколько способов повысить эффективность рассуждений на эту тему (о природе мысли — АШ).
Во-первых, надо избегать использования смутных понятий типа "бог", "душа ". Лишенные однозначной трактовки, они сами по себе нуждаются в определении. Их применение только затемняет суть.
Во-вторых, нужно строго придерживаться тех общечеловеческих принципов и правил, которые обеспечивают дисциплину слова: следить за тем, чтобы в рассуждения не проникала противоречивость; пользоваться в логических построениях минимальным числом сущностей, не увеличивая их сверх необходимого (это так называемый принцип "бритва Оккама") (Там же, с. 12).
С учетом этого обоснования метода исследования, я бы назвал сочинение Карманова попыткой прорыва Науки на землю Идеализма, точнее, на Небеса. Судите сами, судите по тем противоречиям и оговоркам, которые имеются в его рассуждениях.
Начать хоть с того, что бритва Оккама никогда не была и не будет общечеловеческим принципом или правилом, обеспечивающим дисциплину слова. Это строго научное правило и, кстати, вовсе не такое уж безвредное. Это видно прямо в этом примере. Если ученому удается более или менее непротиворечиво объяснить идеальное в человеке без лишней сущности по имени душа, то он на данное время сделает мостик над тем местом, где эта душа будет похоронена. А если она есть? Хорошо еще если над могилкой будут расти дудки и петь о том, как сестрички или братики ее убили... Может, тогда случайный прохожий свернет с проторенного Наукой столбового пути, прислушается и даже задумается.
Следующая нелогичность — это само словосочетание логика идеального. У идеального не может быть логики. Логика была придумана Аристотелем в пику идеализму Платона и самопознанию Сократа. Логика — это способ победить и уничтожить идеальное. Логика в строгом смысле этого слова — это как раз то, что научило нас не видеть человека в его теле.
Глава 2. Человека за телом не видать
Но ведь мы видим, видим его! Мы знаем, что не видим, но видим! Нас убеждают со всех сторон, что, глядя на человека, мы видим тело. Но мы глядим на двух человек и видим, что один идет красиво, а второй нет. Тела одинаковы, а люди ходят по-разному. Можно сказать естественнонаучно — по-разному водят свои тела. Но мы видим.
Хуже того, мы глядим на два одинаковых тела и при этом видим, что один человек красив, а второй — нет, один душевен, а другой зол. И сколько раз мы слышали за свою жизнь про кого-нибудь: не понимаю, что он в ней нашел! Ни кожи, ни рожи.
Верно, у ее тела нет ни красивой кожи, ни красивой рожи. Но она красива, и он с ней.
Мы видим человека, но сказать, что мы его не видим, звучит парадоксально. А зачем человеку говорить парадоксами, то есть поражающими воображение противоречиями? Зачем вообще кому-то может потребоваться поражать воображение других людей? Очевидно, это что-то дает.
Очевидно — видно очами, — что это чародейство, а поражать воображение — это условие чародейства, — очевидно, что оно есть, работает и воздействует на людей, которых я не вижу, потому что они не тела.
Как сложно и как противоречиво оказывается рассуждение, если применить те исходные принципы, которыми ограничил себя Константин Карманов, следуя за требованиями Науки! Вот только действительно он так видит мир, или это какая-то игра? Игра по правилам, которые диктует победившая Наука. Лично мне постоянно хочется сказать Науке и ее жрецам:
Хорошо! Вы победили, вы захватили власть и теперь принуждаете нас говорить на вашем языке, видеть мир вашими глазами, считать, что истинно то, что сказали вы от имени Науки! Вы требуете считать научные правила и принципы рассуждения — общечеловеческими, вы привили всем поголовно привычку использовать слово логика вместо когда-то естественных слов родного языка. И теперь в разговоре самых необразованных людей, которые и понятия не имеют, откуда пошла Наука, звучит логика: логично или нелогично! Хотя сказать они хотят всего лишь, что согласны или не согласны с другим.
Ладно, вы приучили и к тому, что Бог и Душа стали смутными понятиями, которые лучше не использовать, чтобы не осмеяли, забрызгивая ядовитой наукообразной слюной... Хорошо, пусть все будет так!
Но вот я сейчас возьму ваши же требования к рассуждению, вашу же картину мира и достижения ваших Физики и Логики и просто чисто проведу рассуждение о самых исходных понятиях. Я даже не буду обращать внимание на то, что уже одно использование ваших принципов исходно приводит к противоречиям, которых вы почему-то не хотите замечать. Будем считать, что я доверчив и искренне верую в научную истину и научный метод. И просто наивно делаю то, что вы предлагаете считать научным рассуждением.
Знаете, что при этом получается? Странная вещь: и человек и Вселенная оказываются необъяснимы до конца физически!.. И как только это понимаешь, тут же становится очевидно, что вы это знаете, но скрываете. Почему? И что скрываете?
Основное— Море тела— Слой 2
Глава 3. Я живу в этом волшебном месте по имени тело
У человека нет организма. У социального винтика, атома империи, есть, а у человека нет. У него есть тело, сознание и душа. И тело — это очень, очень таинственная вещь, настолько таинственная, что понять его Наука не смогла, а потому упростила до понятия организм. Если вы вдумаетесь, то организм окажется не живым существом, а способом описывать ту часть телесного состава, которую удается разглядеть естественнонаучным умом.
Но чтобы понять, что тело необозримо больше и глубже этого ущербного описания, вспомните о том, что оно — это место вашего существования. Иначе говоря, то, что является живым существом, существует в теле, воплощаясь в него, то есть делая себя достаточно плотным для жизни в этом мире. Без воплощения тело мертво, но оно есть нечто чудесное и полное возможностей, раз меня помещают в него, подобно зародышу в утробу.
Почему у наших очистителей привилось понятие очищение организма? Потому что это инородное и смутное выражение — организм — колоссально упрощает понимание. Как слово-новодел оно не обладает глубиной, а значит, может содержать лишь то, что мы договоримся в него вкладывать. Иными словами, в данном случае мы сами задаем себе глубину описания рассматриваемого явления. Так ученому проще жить.
Однако, если мы поглядим на человека, не упрощая собственных задач, скажем, как на живое существо, мы заметим множество странностей, которые одновременно и очевидны и неожиданны. Так, к примеру, мы все знаем, что не любим боли. Но под наркозом или без сознания мы ее не чувствуем. Точнее, наше бездушное тело не чувствует боли. Значит, боль чувствует не оно, а я. Но это боль телесная, ее источником является какое-то место в теле, и мне она дана, чтобы я устранил ее причину, а тем самым освободился от помехи, которой вдруг стало мое собственное тело.
Значит, мы можем видеть очищение как устранение телесных помех своему покою. Или как освобождение от тела. Это совсем иной подход к очищению того же самого тела, по сравнению с очищением его как организма. И он допускает вопрос: зачем нужно такое очищение?
Первый уровень ответа уже дан: чтобы пребывать в покое. А что это такое? Это когда я не чувствую боли или других неприятных ощущений. И что? Крепко сплю? Или же покой мне нужен, чтобы делать то, что я хочу? А что я хочу? Есть, пить, наслаждаться, спать, испражняться... побеждать других... быть самым умным...
Приглядитесь, большая часть моих желаний — вовсе не мои желания, а мои обязанности по отношению все к тому же телу. Если я хочу спокойно жить в этом теле, то я должен устранять помехи его покою. Я должен кормить, поить и холить его. Иначе оно все равно заставит меня заниматься
Глава 3. Я живу в этом волшебном месте по имени тело
собой, и значит, покой нужен ему. И по наличию телесного покоя можно судить о том, хорошо ли я за ним ухаживаю.
А нужен ли покой мне? Я не знаю. Похоже, мне иногда нужен отдых, но в остальном я деятелен, как сам источник движения. Что называется, голова ногам и рукам покоя не дает. Я все время стремлюсь чего-то достичь, как-то изменить свою жизнь и все время бьюсь с моим слабым и ленивым телом. И это означает только одно: у меня есть какая-то цель, ради которой я меняю себя и окружающий мир. Причем, похоже, что каждый человек очень хорошо знает, зачем он здесь. Это видно по тому, как он деятелен. И при этом никто не помнит больших целей, заставляющих его действовать, будто они были заложены еще до рождения.
Однако, выяснение этих сверхцелей — это вопрос личный. Я их разбирать не буду. Главное, что Я, который не тело, деятелен и целеустремлен. А тело мне мешает, создавая множество помех, от которых приходится избавляться. А поскольку это освобождение от помех все равно неизбежно, есть смысл продумать его как очищение. И это иной уровень очищения тела, если задуматься.
Итак, тело можно рассматривать как набор мертвых, но работающих станков, которые составляют завершенную поточную линию по переработке пищи. И тогда ты очищаешь этот сложный химико-механический трубопровод от помех производству.
Можно рассматривать тело как средство достижения каких-то своих целей на Земле, таящее в себе возможность боли и несовершенства. Тогда нужно понять свою цель и, с одной стороны, убирать помехи в ее достижении, а с другой, менять тело, обучая и совершенствуя его. И тогда очищение становится освобождением от боли и ученичеством. Ведь твои несовершенства — это помехи в достижении твоей цели, и хранит их тело.
Но можно поглядеть на тело и с иной точки. Многие философы писали, что, заглядывая в себя, ты обнаруживаешь свое я в каком-то окружении. Это окружение для разных философов оказывалось разным. Но в любом случае, приступая к самопознанию или без него, обратившись к себе, ты обнаруживаешь себя в теле. И тело оказывается чем-то очень важным, поскольку ты в него поселен, и можешь проявиться в этом мире только сквозь него.
Если вглядеться в эту мысль, то тело ощущается чем-то чрезвычайно мистичным и даже волшебным. Ведь если ты сквозь него глядишь в этот мир, лишенный волшебства, из какого-то далекого далека, где все возможно, значит, ты и есть носитель чуда. А ты там в себе, если тебе не мешает тело, внутренний тот, ты точно знаешь, что чудеса — это просто и естественно. Они просто твоя жизнь. Их только почему-то не удается протащить в этот мир сквозь тело. Но в том, где ты без тела, там сама жизнь построена на чуде.
Но как бы сильно тело ни мешало тебе творить чудеса в этом мире, оно само чудо, поскольку смогло принять тебя здесь. Не просто кого-то, а существо из мира без тел, существо то ли духовное, то ли мысленное... Как этот кусок плоти мог принять в себя мысль, логос, да еще и оказаться вполне управляемым этой мыслью?! И управляемым и обучаемым.
Основное— Море тела— Слой 2
Мы считаем, что в мыслях нам ничего не стоит сотворить чудо, а вот телом его сделать невозможно. Задаюсь вопросом: невозможно или не получается?
А если не получается, то почему? Разве мы до конца изведали возможности этого тела? Разве обучили его всему, на что оно способно? Если уж речь идет об очищении, то начать надо с освобождения от старого понятия о теле.
Глава 4. Тело и сознание
Однако возможности для очищения на том, что было описано в предыдущей главе, не завершаются. Давайте вглядимся в разные виды того, что называют потерей сознания.
Вот человек потерял сознание: уснул, или находится под наркозом. Что мы видим? Лежащее и обездвиженное тело, которое при этом живо и дышит, но не может: 1) двигаться; 2) смотреть; 3) говорить; 4) и, вероятно, думать. Во всяком случае, у нас принято считать, что с потерей сознания пропадает и способность думать, хотя наверняка мы этого знать не можем, потому что это скрыто внутри лежащего тела.
Получается, что потеряны способности действовать и думать, но мы говорим, что утеряно сознание. Что такое сознание, надо исследовать особо и тщательно. Но пока можно сказать в самом первом приближении, что под сознанием мы понимаем нечто, состоящее из двух частей.
Первая из них — это та способность, которая позволяет нам выглядеть сознательным существом, то есть смотреть и действовать целенамеренно. Именно по взгляду и ощущению осмысленности, то есть целеположенности действий, мы делаем вывод, что человек в сознании. Эту часть можно назвать осознанностью.
Но она обеспечивается собственно сознанием, то есть тем, что хранится в нашей памяти как образы действий, образ себя и образ мира. Только наличие всех этих образов и позволяет нашим действиям выглядеть целенаправленными, а нашему взгляду осмысленным. Осмысленным взгляд становится тогда, когда мы видим, что человек узнает мир и знает, чего хочет. Иначе говоря, когда сквозь его глаза мы видим, что он обладает знанием.
На самом деле эта составляющая сознания, очевидно, вторична. Она есть лишь выражение способности сознания создавать и хранить образы — сознавать и помнить. Новорожденный ребенок явно находящийся в сознании при этом обладает бессмысленным взглядом, поскольку в его сознании еще нет знаний, и он ничего не узнает.
Значит, исходно сознание — это однородная среда, способная принимать в себя все впечатления, какие закладывает в нее мир, превращая их в знания. Способная, но исходно не имеющая этого содержания. Ведь мы отчетливо осознаем, что накапливаем содержание сознания за свою жизнь. Со временем такое исходно пустое или чистое состояние сознания становится
Глава 4. Тело и сознание
почти недоступным для нашего наблюдения. Мы глядим на человека и, если он в сознании, видим, что он обладает знаниями о мире и постоянно соотносит себя с ним. А если его взгляд мутен и бессмысленней, то мы делаем вывод, что он без сознания, как бывает с людьми, получившими сильный удар. Однако, если вспомнить ребенка, является ли отсутствие знаний признаком отсутствия сознания? Или же тут язык сыграл с нами шутку и подменил понятие сознания на понятие то ли содержания сознания, то ли на понятие осознавания?
Давайте вспомним собственные потери сознания. Хотя бы те, которые происходят с нами во сне. Константин Карманов, глядя на то, что происходит во сне, ужаснулся и придумал физиологическое объяснение происходящему. Вероятно, Физиология была ему нужна, чтобы объяснение выглядело научно, а Наука — это единственно приемлемый сейчас способ говорить так, чтобы тебя услышали. Картинка получается действительно жуткая:
Бодрствующий субъект (то есть я — АШ) есть реальность, возникающая периодически. Это звучит очень странно — немедленно возникает вопрос: как возможны реальности такого рода? Готовый ответ дать трудно, но наш собственный опыт показывает, что феномен имеет место. Во время сна нас объективно нет. Способность воспринимать окружающий мир исчезает; накопление памяти прекращается. Память останавливается на том моменте, когда мы заснули. При летаргическом сне это может быть двадцать—тридцать лет тому назад.
Проснувшись, человек понятия не имеет о том, что происходило вокруг. Как способности воспринимать его все эти годы не существовало.
Между тем, с организмом продолжал оставаться соотнесенным некий процесс, который делал "включение " бодрствования возможным. Вновь обретя бытие спустя много лет, человек с изумлением убеждается, что все вокруг переменилось. Естественно, он не сам перевел себя из потенциального состояния в активное, не сам себя "включил ". Над феноменом собственного пробуждения мы не властны.
Утром нас могут "запустить ", а могут и нет, или могут вновь это сделать через двадцать лет. Своим пробуждением мы целиком обязаны кому-то другому (Карманов, с. 71—72).
Встает вопрос: кому же? В рамках естественнонаучного подхода ответ предсказуем:
Процесс, из которого мы проистекаем, независим от нас. Функционально он нам в организме предшествует. Этот процесс сохраняет свою соотнесенность с организмом так же и по ночам, когда объективно нас нет. Утром мы возникаем как некое продолжение этого процесса, его эманации на дневные часы. Временно возникающий субъект бодрствования берет на себя взаимодействие со средой обитания.
Ночью, когда перед организмом встают другие задачи, генерация нас прекращается.
Основное— Море тела— Слой 2
Ночью организму требуется восстановить физиологию, отладить все тонкие межклеточные балансы, навести, одним словом, у себя порядок.
Этой типично управленческой задачей занимается метафизическая структура, о которой уже шла речь. Мы назвали ее надклеточным управленческим процессом, субъектом-координатором физиологии (Там же, с. 73).
Война Богов. Организм — это страшная вещь в руках естественника. Он выше всех Богов, потому что он генерирует их как мою мысль, когда генерирует меня. А потом выключает нас всех вместе, когда передача ему надоела.
Но это не случайно страшно и не просто так страшно, это намеренно страшно. Это Карманов нас стращает, чтобы поразить воображение и улучить души. Зачем? Наверное, ему что-то нужно от этого мира. Но раз он стращает, значит, преувеличивает. А на деле нас вовсе не так уж глухо отключают, потому что вечером мы не исчезаем, а засыпаем и видим сны. И даже можем осознать себя спящим и долгое время пребывать внутри сна, зная, что это сон. И память об этом у нас сохраняется, как сохраняется она и во время наркоза, например. Это все общеизвестно, и значит, картина Карманова — черно-белый эскиз, где пока всего лишь расставлены значки, указывающие на распределение силовых фигур на шахматной доске. Шахматы — это, конечно, образ мира, но уж очень символический, очень неточный. За точностью образов надо поохотиться, побегать. Это труд.
Вот, например, засыпание. Когда глядишь на него шахматно, то вот ты был на белой клетке дня и вдруг перешел на черную клетку ночи. В промежутке ничего нет. Это любимый образ Карманова.
Каждую секунду нам открывается конкретная мысль. В результате мы именно этой конкретной мыслью и становимся. Через секунду ее сменяет другая мысль, и так без конца. Человек есть череда мыслей, череда законченных дискретных состояний. У него нет формы существования в промежутке (Там же, с. 116).
Он повторяет эту мысль на разные лады. Вот и засыпание для него, как вы поняли, именно такой промежуток между двумя мыслями или мыслящими состояниями. Мы как свет в лампочке, говорит он. Свет может думать про себя: Я мыслю, значит, я существую, — но приходит хозяин и нажимает на выключатель. А хозяин этот — организм или Субъект управления физиологией организма.
Все это — физиологические шахматы. То, что набрасывается на полотно играючи и без труда. Так сказать, основными мазками. Но жизнь полна полутеней, и мы их сейчас наложим на эту картину, чтобы сделать ее похожей на действительность.
Итак, человек наукообразный, то есть конкретный и не обременяющий себя всякими мистиками и метафизиками, о том, что он такое, знает из учебников. В учебниках сказано: при засыпании мы объективно исчезаем, выключаемся, потому что перестаем воспринимать внешний мир. Почему способность воспринимать внешний мир стала признаком нашего существования, оставлю на совести автора. Но из такого утверждения действительно
Глава 4. Тело и сознание
можно сделать вывод: нас выключают и включают. Это учебники. А что в жизни?
В жизни не так.
Даже те же учебники пишут о том, что, засыпая, мы можем сохранять некий сторожевой пост сознания, как, к примеру, это происходит у часовых, или у матерей, слышащих во сне детей. Эта поправка общеизвестна даже тем, кто жизнь знает только по книжкам. Но некоторые идут дальше, даже в осмеянное и считающееся неприличным для истинного ученого самонаблюдение. Неприлично оно потому, что субъективно, — то есть со стороны да еще приборами самонаблюдение затруднительно.
Так что мы видим, когда наблюдаем за собственным засыпанием?
О, тут много любопытного открывается! Этим стоит заняться, несмотря на то, что это так трудно, что ученые таких нагрузок не выдерживают.
Сначала ты вдруг вспоминаешь наутро, что собирался за собой наблюдать, а тебя выключили. Был и нету! Прав Карманов!
Война Богов. Тогда ты берешься за карандаш и описываешь все, что заставляет тебя верно служить делу всеобщего высыпания, и очень быстро понимаешь, что мгновенное засыпание очень долго насаждалось в нас как часть общегосударственной программы по превращению людей в производственные юниты, а страны — в режимную организацию. Настоящий строитель коммунизма — это вам не гнилой интеллигент-метафизик, а ударник-рабочий, бывший пролетарий, ограбивший своего хозяина. Поэтому ему есть теперь, что защищать от прочих воров и разбойников. А значит, он должен быть бодр, свеж и полон боевого задора. А для этого надо высыпаться. Ложиться в десять вечера, вставать к зарядке по радио. Кстати, и электроэнергия экономится, если спать всю темную часть суток.
А как можно было мне привить болезненную потребность во сне? Да с детства вколотить в меня убеждения, что недосыпание опасно для здоровья. Тут уж поратовала за общее дело госпожа Медицина, а наши родители постарались ей подмузы-кать: им ведь выгодно, чтобы дети рано спали и не мешали ночью заниматься их взрослыми делами. В общем, заговор усыпления. Но он убирается, хотя и непросто.
А после этого ты вдруг замечаешь, что тебя не так уж пугает то, что ты завтра будешь невыспавшимся, а значит, и то, что ты потратишь часть драгоценного времени, отведенного на сон, на то, чтобы за собой понаблюдать. И ты наблюдаешь теперь легче и дольше. И что ты видишь?
Сначала ты замечаешь, что выключаешься не сразу. Я имею в виду не то, что ты долго лежишь и ворочаешься. Я говорю строго лишь о засыпании. И засыпание, после которого происходит проваливание в сон, имеет протяженность. Оно всегда начинается с дремы, и это особое состояние сознания, которое может и не перейти в засыпание. Но о нем надо говорить долго и отдельно. А из дремы ты переходишь в особое состояние созерцания, когда на тебя накатывает череда образов Сна. Вот это и есть засыпание в собственном смысле слова.
У этой череды образов есть свой вкус, так сказать. Раз почувствовав его, ты начинаешь их узнавать, понимая, что вошел в Засыпание. Мазыки называли это состояние Укемь. А сами образы — Кемы. Соответственно, сон на-
Основное— Море тела— Слой 2
зывался Кемарь. Но сказать видел сон нужно как видел кем, а не кемарь. Кемарь — это обобщающее имя для пребывания вне бодрствования.
Итак, в какой-то миг самонаблюдения ты вдруг начинаешь узнавать, что у тебя не мысли в голове крутятся, а пошли Кемы. И ты понимаешь, что перешел из Дремы в Засыпание. И тогда ты можешь продлить это состояние, обучаясь самонаблюдению.
Еще долго Засыпание будет переходить в сон внезапно, будто тебя действительно выключили. Но за это время ты успеешь рассмотреть еще одну любопытную вещь. Оказывается, твое тело с тобой говорит. Оно умеет сказать немного, но говорит это вполне понятно. Например, утомившись от твоего самонаблюдения, оно время от времени будет тебе предлагать: Я устал, давай спать! И первое время ты будешь тут же поворачиваться на бок и покорно засыпать, потому что все, что прозвучало у тебя в голове с местоимением Я, воспринимается как твоя собственная мысль. Раз звучит: Я устал, — значит, ты и устал! И что делать? Так ты же сказал спать? Спать!
Э, нет! — однажды скажете вы с Петром Иванычем, — устало — отдыхай. Я же тебе не мешаю. Твое дело — трудиться и спать, мое бодрствовать. Я никогда не сплю. Только часть времени я не сплю в твоем бодрствовании, а часть в твоем Кемаре. Ты-то, когда спишь, — спишь, а я там во снах бодрствую и наблюдаю. Поэтому я не делаю сейчас ничего особенного, чего бы не делало и к чему бы ты не было привычно. Я всего лишь наблюдаю.
И тогда однажды может случиться так, что ты проскочишь из Засыпания в Сон, не потеряв осознавания себя самого. Ты просто вдруг поймешь, что уже не просто смотришь в какие-то затягивающие образы, а находишься внутри них, и у тебя потерялось ощущение того тела, а это тело, в котором ты во сне, — ведогонное, то есть тело сна и для сна. Конечно, такое осозна-вание может так тебя встряхнуть, что ты выскочишь из сна обратно в бодрствование. Но это уже и не важно. Важно, что ты понял, что никто тебя не выключает. Это первое.
Второе то, что образы снов, Кемы, и образы бодрствования, мысли, — имеют разную природу. И даже если для Кемов используется материал обычных образов, они все равно чем-то принципиально отличаются от мыслей. Чем, надо говорить особо. Да это и не важно сейчас. Главное, что между теми и другими лежит какая-то качественная граница, и мы вполне можем понять, какая.
Мысли, а значит, все бодрствующее сознание, привязаны к телу. Как говорили мазыки, притворожены к нему. И когда тело устает, оно прямо говорит тебе: больше не могу, нужен отдых, уйди. И ты уходишь из его сознания в сознание сна и пребываешь там до тех пор, пока тело не отдохнет или пока что-то не случится, что потребует твоего присутствия.
Возможен вопрос: а почему мы не помним своего пребывания в иных пространствах? Во-первых, помним и его. Во-вторых, надо понять, что значит помнить? Ведь память есть хранение образов. Значит, помнить мы можем в образах. А это, в свою очередь, означает, что когда у нас сохраняются
Глава 5. Трудно рассмотреть тело за человеком
образы от пребывания в иных мирах, мы их помним, то есть имеем. А что можно иметь, если мы были в месте без образов? Но даже в этом случае при определенной работе над собой ты научаешься хранить воспоминания о том, что где-то был, где ничего не было или даже умудряешься создать какие-то образы подобных ничего. Но это я забегаю вперед собственного исследования.
Что же касается очищения, то его образ и понятие совсем меняются, если мы вдруг осознаем, что являемся лишь зрачком осознавания, созерцающим пространство, куда испоселены. Ведь тело оказывается тем самым чудом, которое снаружи кажется маленьким и твердым, а изнутри огромным и проницаемым. И если мы способны покидать его, забывая все, что знали, будучи в нем, значит, тело не ограничивается лишь органами. Оно состоит из них и сознания.
А под сознанием здесь понимаются знания и память, хранящиеся в образах, через которые ты управляешь этим телом, а значит, мыслью повелеваешь материей.
И если это так, то успешность твоего управления, иначе говоря, успешность достижения тобой тех целей, которые ты поставил перед собой, воплощаясь в тело, будет зависеть от того, насколько хорошо проходит твое мысленное управление сквозь телесное сознание. И получается, что ни одно действие, совершаемое тобою в теле, телесно не может быть совершенным, если между тобой и твоим Телом стоит мутная передаточная цепь образов.
Соответственно, очищение тела не может быть совершено без очищения притвороженного к нему сознания. Ведь Я могу управлять телом только одним способом: создавая образы действий, передавая их на использование телу и отслеживая, насколько оно хорошо их понимает и исполняет. Но как отследить исполнение и понимание, если в мутном сознании Я не вижу собственного тела? Я, сущность которого — Видение, возведенное до Ведения!
Я явно предаю себя, свою задачу и мечту, приведшую меня в этот мир, если не возвращаю ясность сознания. Но что такое сознание? И как вернуть ему ясность? Это вопрос для особого и хорошего исследования, которым я займусь, как только распрощаюсь с телом.
Глава 5. Трудно рассмотреть тело за человеком
В заключение я бы хотел еще раз вернуться к тому, что тело чудесно и неведомо. В сущности, я хочу попытаться понять, почему же так трудно познавать и его и себя через него. И наоборот: тело — это чуть ли не единственное место, где мы можем выставить себя для обозрения и изучения.
Даже при поверхностном рассмотрении заметно, что высказывание: человека нельзя увидеть из-за тела, — не совсем верно. Если же начинаешь приглядываться, то вдруг обнаруживаешь, что это изречение сущностно подходит физиологическим воззрениям и очень мало соответствует действительности. Судите сами.
Основное— Море тела— Слой 2
Для того, чтобы рассмотреть человека как тело, а точнее, чтобы рассмотреть тело человека, его нужно либо убить, либо обмануть, скажем, Медициной, как на приеме у врача, либо купить, как это делают художники с обнаженной натурой. Проверьте, просто подойдите к любому человеку и попробуйте рассмотреть его тело без его согласия. Это именно то, о чем женщины возмущенно восклицают: Подонок! Он словно взглядом раздевает!
Вам и самому будет неловко это делать, да и человек тут же выкажет вам свое отношение к такому хамству и унижению. Отчего появляется неловкость? Да от того, что для рассматривания человеческого тела его нужно раздеть, обнажить. Хотя бы мысленно, в воображении. Иначе его закрывает одежда. Раздеть этого человека физически, то есть сорвать с него одежду в самом деле, я даже не предлагаю. Очевидно, что это дорогое удовольствие. Люди этого не любят. Но даже воображаемое раздевание и рассматривание того, что под одеждой, — это покушение на что-то святое. На что?
Да как раз на то, чтобы видеть тело вместо человека. Ведь одежда призвана скрыть тело, но зачем? Почему? Да как раз потому, что нам не нравится, когда вместо нас видят наши тела. Тела вообще редко ощущаются их владельцами достаточно красивыми. Достаточно для чего? Для того, чтобы передавать верное впечатление о самом человеке.
Поэтому тела украшают. Украшают по-разному. И доделывая их до какого-то совершенства пластическими операциями и бодибилдингом; разукрашивая их рисунками, татуировками и пирсингом; наряжая в одежды, создавая прически, накладывая макияж и грим; вешая на него драгоценности и бижутерию, чтобы оно блестело и светилось.
Все это очень значимые действия, и все они чрезвычайно духовны, хотя люди об этом не помнят. Не помнят, но зато ощущают, что доводят свое тело до того вида, до того образа, который хоть как-то соответствует их собственным представлениям о себе. А эти представления всегда исходят из ощущения себя Душой и Духом. Значит, все порой жутковатые эксперименты людей над своими телами, создающие их вид, всегда есть привнесение духовности в тело. Всегда есть покорение и одухотворение тела, а также указание на то великое существо, которое в нем скрывается.
Окиньте взглядом окружающих людей, и вы увидите, что их тела хорошо спрятаны. А вместо них выставлены некие образы, которые требуют определенного отношения к этому человеку. И уж точно отношения, учитывающего, что перед тобой не тело. Даже когда человек лишь в купальнике, он поразительно выставлен наружу, а тело скрыто. Это гораздо сложнее сделать, чем в одежде, и поэтому требуется гораздо больше усилий, чтобы телесность, когда ты почти полностью обнажен, не выпирала. Особенно это сложно для нудистов.
И между тем они все это делают прямо на глазах у вас и друг друга. Достигается это определенными мышечными напряжениями, которыми телесность сдерживается и увязывается в некую одежду из напряжений. И значит, даже голый человек остается в одежде из доступных ему средств — пусть телесных. Кроме того, обнаженность требует особой продуманности
Глава 5. Трудно рассмотреть тело за человеком
поведения. И человек раздевшийся до купальника одет в дополнительные облики. Либо же там, где принято купаться голыми и всем вместе, он одевается в определенное общественное мнение, которое все свои обязаны удерживать как способ смотрения друг на друга. И мнение это, чаще всего, таково: обнажение естественно, в нем нет ничего неприличного и вызывающего либо провоцирующего. Поэтому, когда я гляжу на тебя, я вижу лишь то, что ты естественен и в силу этого духовен. И я не позволяю себе смотреть на тебя плотски, то есть возбуждаясь. Что я для этого делаю?
Да очень простое и одновременно мистическое действие. Я расслаиваю свое восприятие и сохраняю ту его часть, которая есть видение души и духовности, и не позволяю себе использовать ту, которая у меня видит боль, точнее страстную боль, обычно ощущаемую как охота. Я просто не вижу, что ты сексуален, и поэтому скрываю собственное желание. Не видеть это и не показывать.
Соответственно, человек, избравший не видеть духовность, и не показывает своей духовности. В итоге он виден разгулявшимся, распутным телом, продавшим душу. Не надо принимать мои слова за проявление Христианской нравственности. Это не нравственное, а магическое утверждение. Христианство лишь тонко почувствовало эту нашу способность быть на выбор телом либо духом и эксплуатирует ее. Я же описываю действительность и говорю не о том, что избрать быть в теле плохо, а о том, что это для человека трудно.
Вот почему на деле оказывается, что трудно и увидеть тело. Человеческие тела по миру свободно не гуляют. Их водят на поводке поведения, хорошо усмиренными и носящими на себе щиты наружной рекламы, описывающей их хозяев наилучшим образом с человеческой стороны.
Иногда кажется, что люди сами склонны выставлять свое тело на обозрение, как это случается при больших декольте или в обтягивающих слаксах. Но что в действительности выставляют на показ женщины: груди и ягодицы? А почему груди и ягодицы? Почему именно их? Потому что они привлекательны для мужчин?
Но уже одно это подсказывает, что выставляется не тело, а нечто привлекательное. И это меняется еще больше, если задаться вопросом: а почему женские груди, бедра и ягодицы привлекают внимание? Как это работает?
А работает это, как мы знаем, за счет того, что все упруго выдающиеся части человеческого тела становятся упругими и выдающимися, когда в них накапливается боль, ведущая к потребности продолжать род. И значит, если сквозь одежду чувствуется тело или из-под одежды выглядывает, значит, этим женщина кричит мужчинам: спасайте, мне нужна помощь. И этот призыв опять же делает видимые участки тела не телесными. О случаях, когда подобные состояния тела осознанно эксплуатируются, я сейчас не говорю.
Война Богов. Тело так несущественно для нас, что мы даже ощущаем себя униженными, когда с нами обращаются, как с телами. Особенно часто это происходит в больницах, где врачи демонстрируют свою власть над душами людей, заставляя их
Основное— Море тела— Слой 2
изображать из себя тела. Впрочем, похоже, битва за то, чтобы быть только телами, развивается успешно, и мы смиряемся все больше... Великая Битва по имени Усмирение, вроде той, которую вел Зевс с титаном Прометеем.
Выводы: Метафизика Физиологии может стать и философией
Метафизика Аристотеля когда-то создавалась им для того, чтобы заменить философию Платона и Сократа. Но в итоге метафизике во времена естественнонаучной революции пришлось играть роль защитницы всей философии. О том, как она была уничтожена, я расскажу чуть позже.
Попытка современной Физиологии может означать, что Наука начинает новый штурм Философии, который завершится полным ее уничтожением. Этот штурм мне кажется очередной попыткой Материализма прорваться на Небеса и скинуть оттуда Богов...
Впрочем, он может перерасти и в подлинную философию науки. Жизнь такая непредсказуемая вещь, а крайности так любят превращаться в собственные противоположности! Особенно, когда пытаешься играть с Богами на равных...
Поэтому я не могу вынести оценку всей физиологической Метафизике. Но вот что я пока в ней не нашел, так это возможности для очищения тела и уж тем более себя. Да и с самопознанием все сильно усложнилось, потому что Метафизика эта не оставляет для него места. Нечего познавать, все ответы уже даны. Это можно только принять и смириться! Как в гостях у Цирцеи.
Или не смириться!..
СЛОЙ 3. ФИЛОСОФИЯ ТЕЛА
Современная Философия много пишет о теле. Поэтому этот раздел мог бы быть большим.
Но он будет всего из одной главы, из одного небольшого рассказа. Все-таки у меня нет задачи подробно рассказать обо всем, что хоть как-то затрагивает интересующие меня вещи.
Моя задача проста и однозначна: найти то, что является предметом очищения при самопознании. Как бы много ни было написано, как бы умно оно ни было, я пропущу его, если не почувствую себя в силах извлечь из этого пользу.
Философия тела гораздо приятнее его Физиологии. Но она так малопонятна, что до сих пор не стала одним из слоев сознания обычного человека. Лишь редкие профессионалы могут пожаловаться на то, что болеют философией тела. Этим она в корне отличается от Физиологии, которая въелась в нас, словно свинцовая пыль.
Поэтому мне лично хватит одной зарисовки, чтобы очиститься от всей телесной Философии.
Глава 1 и последняя. Сумерки смыслов. Философия тела Нанси и Подороги
Современные философы время от времени обращаются в своих размышлениях к телу, а не к организму. Но то, во что превратилась современная Философия, так сложно, что чтение их работ становится мучением. Для примера я возьму лишь одну статью французского философа Жан-Люка Нанси, называемую Corpus. Corpus — это по латыни тело.
Статья эта писалась для коллоквиума Bodies, Technologies (Тела, Технологии) происходившем в 1990 году в США. За несколько лет до этого Нанси пересадили сердце, и он отразил свои переживания в этой книге. Очевидно, пересадка сердца была очень сильным переживанием, хотя Нанси в этом и не признается. Во всяком случае, вместо философского размышления родилась своеобразная поэма о теле. Понять ее почти невозможно, как невозможно и читать. Но при этом постоянно налетаешь на потрясающие прозрения, которые оправдывают все муки.
Очевидно, именно из-за этих искр смысла во мраке заумного текста наши философы Валерий Подорога и Елена Петровская постарались и издать, и объяснить Нанси, вложив в объяснение едва ли не больше труда, чем сам Нанси в творение. Благодарность им была весьма условной: отвечая
Основное— Море тела— Слой 3
на статью Подороги, посвященную Corpus'y, Нанси интеллигентно сдерживается, но говорит только одну вещь: Я вам, конечно, признателен, но вы меня совсем не понимаете! Это все совсем не так и не то!
У меня сразу же возникает вопрос: зачем писать так, чтобы тебя никто не понимал? Причем, чтобы не понимали даже другие философы, осознанно вложившиеся в работу по пониманию? Это не риторический вопрос, а вопрос психолога. Я действительно хочу знать ответ и предполагаю, что целью Нанси не была понятность. Скорее всего, он хотел показать свою исключительность: ведь так немногие из философов живут с чужими сердцами! Поэтому он имеет и всегда будет иметь право любому человеку, пытающемуся говорить с ним на равных, сказать: вы меня не понимаете! У вас собственное сердце.
Так что я сразу признаюсь, я не понимаю и не в состоянии понять Нанси. Да и вообще современных философов. Их задача сложнее, чем сделать себя понятным. Для них это творчество — форма экзистенции, если использовать хайдеггеровские понятия. Кстати, именно Нанси его и использует, правда, переведя на нансийско-французский, как экспозиция.
Слово "экспозиция " (по которому у нас с Валерием [Подорогой] нет взаимопонимания) для меня идет от Хайдеггера— у Хайдеггера это "Ausgestell" как способ полагания, то есть по сути способ записи "эк-зистенции", существования вовне, полагаемого вне своих пределов (Петровская, с. 233).
При этом экспозиция, которую Подорога понял, как способ себя выставить, показать, оказывается для Нанси игрой слов.
Ябыл неверно понят и в том, что касается кожи. "Экс-реаи-зиция "вовсе не означает,что кожа— это "монотонная органическая поверхность", как ты подумал! Совсем наоборот. Кожа— отнюдь не орган (как и в более общем плане им не является тело, о котором я стремлюсь говорить или, скорее, которому стараюсь говорить, зная, что оно не слышит ничего — ничего, кроме звука и шума) (Нанси, с. 224).
Экс-реаи-зиция тут составлена из двух языков. Peau — по-французски кожа и читается как по. Экс-коже-зиция — вот так написана вся книга. Зачем ее понимать?! Достаточно просто читать.
Другой пример игры смыслами:
Сказанное выше, быть может, наглядно показало, что некоторые положения моей книги были тобою поняты превратно. Так, когда ты ставишь под сомнение слово "анатомия ", ты не вполне осознаешь, что речь идет о "не-фило-софско-медицинской анатомии ": это не рассечение органов по схеме познания объекта, но материальный раскрой ( - "томия " значит "крой ") поверхностей, объемов, плоскостей и масс, которые образуют "тело" (Там же, с. 223).
Вот примерно так общаются между собой современные философы. Так что я просто читаю и записываю собственные мысли по поводу тех слов, которые привлекли мое внимание.
Глава 1 и последняя. Философия тела Нанси и Подороги
В Начале второй главы поминается очищение. Я не могу это пропустить: Кто другой на этом свете знает, что такое "тело "? Это позднейший продукт нашей древней культуры, дольше всех он подвергался осветлению, очистке, разборке и последующей сборке. Если Запад, в соответствии со своим именем, — падение, то тело— последний, самый тяжелый груз, который в нем опрокидывается (Там же, с 28—29).
Без понимания. Понимайте сами. Просто штрих к портрету тела. И еще штрих, который нельзя не учитывать:
"Исписанные тела" — с надрезами,рисунком, татуировкой, рубцами — это тела драгоценные, оберегаемые, хранимые как коды, чьими достославными следами они выступают (Там же, с. 34).
Действительно, тело очень ценно для нас как способ без слов сказать что-то другому человеку. Тело позволяет сократить общение до одного взгляда, в этом его ценность.
Тела суть места существования, и нет существования без места, без тут, без некоего "здесь ", "вот " в качестве сего (Там же, с. 37).
На протяжении всей своей жизни тело — это также мертвое тело, тело мертвеца, того мертвеца, каким я являюсь при жизни (Там же, с. 39).
И, пожалуй, последняя мысль, на которую у меня хватит сил:
В нижеследующей заметке Фрейда, опубликованной после его смерти, заключено самое чарующее и, возможно (Я говорю это без преувеличения), самое решающее его высказывание: "Psyche ist ausgedehnt: weiss nichts davon ". "Психика протяженна: но ничего не знает об этом ".
То есть "психика"— тело, и это то, что как раз и ускользает от нее; такие выходки или выходы (надо полагать) и создают ее в качестве "психики ", находящейся в измерении не-(возможности / желания)-само-познания.
Тело или тела, к которым мы хотим прикоснуться мыслью, этим и являются: они суть тело "психики ", бытие-протяженным и вне-себя, связанные с при-сутствием-в-мире (Там же, с. 45).
Начну с того, что Psyche это все-таки не психика, а душа. Тут либо Нанси, либо его переводчики сами усложнили и без того сложное. Как только мы говорим Душа протяженна, мы тут же попадаем в круг вопросов, поставленных Декартом. Нанси, кстати, считает себя знатоком Декарта.
Декарт делил тела и души именно по признаку протяженности. Душа отличается от всех остальных вещей именно тем, что она не протяженна. Заявить, что душа протяженна — это действительно чарует, потому что из этого вытекает, что душа — это тело.
Но именно это всегда ускользает от души, она постоянно ощущает себя нетелесной и непротяженной. Это и делает обычно самопознание невозможным хотя бы потому, что оно идет неверным путем.
Основное— Море тела— Слой 3
И хоть Нанси всеми силами сопротивляется попыткам перевести себя на более понятный язык, я все же приведу пример того, как Валерий Подо-рога пытается сделать его понятнее:
Составление анатомического атласа— один из древних, но и сегодня действенных способов описания человеческого тела. Первая анатомия, "Anatomia del corpo humano ", появляется в 1560 году.
Рождающийся медицинский взгляд нарушает освященное религиозным чувством единство "души и тела ", Человеческое тело теряет свою неприкосновенность, тайну и становится не внушающим более страха мертвым остатком человеческого, или трупом; первые вскрытия переводят его в класс медицинских объектов. Медицинский взгляд получает новую остроту видения. Теперь это взгляд расчленяющий, проникающий в тело настолько глубоко, насколько допускает хирургический нож.
Из этого медицинского взгляда на тело как тело-труп и появляется сомнение Декарта. Да, именно так все и происходит! Сначала — тело-труп и лишь потом "сомнение ", которое есть просто метафизическое освидетельствование мертвого человеческого тела (Подорога, с. 176).
Честное слово, наши философы все-таки проще и понятнее. А что касается глубины, то прочитайте еще несколько мнений Подороги и решите сами.
Почему мне нравится анатомический атлас? Потому что по нему я узнаю географию тела Бога, поскольку мое тело дано, только когда оно как-то относится к Телу, телу универсальному, копируемому, и в этом случае я сумею, если захочу, описать строение всех тел, которые обладают знаком существования (Там же, с. 179).
И последнее — чтобы прервать этот нескончаемый, как приступ заикания, список — есть, существует "мое тело ", из которого я говорю, пишу, где боюсь боли и никогда не умираю, которым я вижу другие тела и которым они меня видят. Его первоприсутствие я не в силах отрицать, хотя именно мне в первую очередь "мое тело " и недоступно, несмотря на то, что я его "чувствую ", "знаю ", "присваиваю ", считаю своим собственным.
Я не могу увидеть себя в собственном теле, не могу понять, как я размещаюсь в самом себе, и почему одно мое Я называют "телом ", а другое — "душой " (Там же, с. 180).
Интеллигент — понимающий, по выражению другого русского философа Владимира Бибихина. Интеллигент должен понять западного философа и принести его в Россию, русским читателям. А западный философ, как капризный ребенок, занят тем, что обижается и топает ножкой: нет, вам меня не понять!
Как бы мне хотелось, чтобы Подорога поменьше тратил жизнь на погоню за сумеречными смыслами французов, а сел и написал собственную фи-лософик. тела. Возможно, тогда мне удалось бы понять, что доступно в нем очищению. И даже если философия тела в этом деле никогда не будет помощником, очищение можно и опустить, лишь бы это вело к самопознанию.
СЛОЙ 4. ПРОБУЖДАЮЩАЯСЯ ТЕЛЕСНАЯ НАУКА
Наука ни плоха, ни хороша. Она такая, какой ее делаем мы. Она дает нам лишь возможности, а мы делаем свой выбор. Как говорится, неча на зеркало пенять... Иными словами, если появляются другие ученые, — ученые, озабоченные не тем, как делать Науку, а, скажем, просто хотящие разобраться в чем-то, что кажется сложным, — Наука тут же поменяется. Единственное, что есть у нее своего, — это заботливость. Злой и кровожадной делаем ее мы.
Глава 1. Психология телесности Тхостова
Недавно вышла книга Александра Тхостова Психология телесности.
Я считаю, что это первая ласточка иного выбора — начало новой науки о теле. По крайней мере, нового направления в психологии. Что есть в этой книге?
Самое малое, — а это уже основание для движения дальше, — четкое и определенное описание дел в изучении телесности и постановка задачи о необходимости создать психологию телесности. Расскажу по порядку.
Все знают, что тело есть. Некоторые, как Медицина, например, его даже лечат. О теле кричат философы, кричат прикладники, вроде психоаналитиков, — только психологи хранят целомудренную девственную клятву никогда не говорить о теле! Тело для психолога выражается в его нервной системе — это верх допустимой телесности. Все остальное просто бесстыдство!
Если в современной философии тело понимается как "решающий момент в генезисе объективного мира " (Мерло-Понти), а в современном психоанализе оно представляет собой первичную, "ядерную " форму существования субъекта, то для психологии его как бы не существует.
Не существует не только в том смысле, что современная психология остается в значительной степени бесполой, но и в том, что если попытаться на основании психологических публикаций создать некий схематический образ человека, учитывая внимание, уделенное отдельным областям физического тела, то мы получим "гомункулуса ", состоящего из огромного мозга, не очень больших половых органов и еще, может быть, лица.
Не существует и никакой собственно психологической концепции телесности; тело понимается как область, абсолютно рядоположная организму, как некий материальный субстрат или, скорее, "место обитания" психического,
Основное— Море тела— Слой 4
и несмотря на свою самоочевидную важность телесность оказалась "теоретически невидимой"для психологии (Тхостов, с. 3—4).
Мое наблюдение над Психологией позволяет добавить к образу, созданному Тхостовым, разве что то, что этот гомункулус из половых органов и мозга с лицом, подвешен на ниточках препарированной нервной системы, а на месте рук у него висит лозунг: классики марксизма-ленинизма уверяли, что это очень важно и когда-то было нужно обезьяне, чтобы трудиться орудиями...
Постановку задачи, которую ставит перед собой и психологией Тхостов, я хочу привести целиком:
Решение этой проблемы весьма актуально и в практическом смысле. Игнорирование наукой какого-либо феномена еще не означает его отмены, и он заставляет с собой считаться, проявляясь зачастую в патологической форме.
"Бестелесная " психология и педагогика упускают целые пласты важнейшей реальности человеческого существования, сталкиваясь с ней лишь в форме "ущербности", искаженного развития или патологии, а "организменная" медицина демонстрирует свою нарастающую дегуманизацию, кризис доверия, беспомощность теоретического понимания и лечения расстройств, патогенез которых выходит за рамки физиологических изменений.
Актуальность этой проблемы усиливается с ростом числа психосоматических заболеваний, неврозов, трудностями проведения эффективной реабилитации, с расширением парамедицинской альтернативной практики. По мнению экспертов Всемирной Организации здравоохранения, одной из самых важных медицинских проблем ближайших десятилетий будет невозможность эффективного лечения большого числа больных, обращающихся в учреждения медико-санитарной помощи с постоянными жалобами, которые трудно соотнести с тем или иным органическим поражением (Там же, с. 6).
Далее Тхостов дает историю болезни. Вначале было понято, что тело есть механизм, потом родилась Психология. Что из этого следует? Прелюбопытнейшие вещи. Я много ругался в предыдущих главах на Механическую Физиологию, мнящую себя ньютоновской Механикой Наук о человеке, и на использование бритвы Оккама Наукой для того, чтобы исключить из рассмотрения все, что она считает лишним. К чему это привело, пишет и Тхостов, используя цитату из П. Д. Тищенко.
Кроме "экономии мышления ", онтологическое исключение субъекта (то есть живого существа — АШ) из научного исследования обусловлено еще и тем, что объективизм принципиально не может разрешить субъекту какой-либо активности. <... > То, что исследуется, не может рассматриваться в качестве причины самого себя (субъекта). Иными словами, любое событие, происходящее с объектом, должно рассматриваться как обусловленное внешней причиной.
Без действия внешних причин объект должен находиться в "покое" или "равномерном прямолинейном движении ". Этот чисто механический принцип "инерции" универсально действует в любом научном исследовании— физическом, химическом, биологическом, психологическом, социологическом и т. д. (Там же, с. 10).
Глава 1. Психология телесности Тхостова
А далее у Тищенко и Тхостова идет объяснение, которое я хочу выделить, потому что это, так сказать, психологический механизм, вмонтированный в голову любого естественника. Я бы даже сказал, который он должен имплантировать себе, словно в фантастическом фильме, чтобы стать одним из наших. Именно его наличие объясняет, почему естественнонаучное мировоззрение столь живуче.
В самом деле, мы только в том случае можем установить причинную связь между действующим фактором и изменением объекта исследования, если будем уверены, что реально сущее (объект) не произвел эти изменения в силу собственной (внутренней) необходимости" (Тищенко). Интуитивная очевидность "принципа инерции " базируется на свойственной человеческому мышлению иллюзии "понятности ": явление понятно, если мы можем найти его внутреннюю логику, то есть линейную последовательность событий (Там же, с. 10-11).
И что из этого следует? Немало:
Поэтому субъекту (то есть мне или душе — АШ) нет места в онтологии (читай, в науке — АШЛ' ни в качестве сущности, ни в качестве объекта научного исследования. Реальные "истинные"события происходят вне него, нужда в нем отпадает и он может без ущерба быть заменен на настоящий объект — организм в виде трупа или сложного, работающего по физическим законам механизма (в них эта линейная последовательность кажется очевидной).
Главная задача — это выяснение устройства этого механизма, его сенсорной, воспринимающей части, проводниковых путей, первичных структур и пространственной организации, биофизических и биохимических основ их работы. Нарушения могут происходить лишь в физическом пространстве тела: психика успешно заменяется нервной системой, а психология — физиологией и анатомией ЦНС (Там же, с. 11).
Вот положение дел в Науке. Так она обошлась с телом. Далее Тхостов делает большое и глубокое исследование сложностей Медицины и Физиологии, не учитывающих психологию. Я его опущу и ограничусь лишь одним образом, который позволит понять суть этого исследования.
Как писал по сходному поводу 3. Фрейд, "...продолговатый мозг— очень серьезный и красивый объект. Припоминаю точно, сколько времени и труда много лет тому назад я посвятил его изучению. Но теперь я должен сказать, что мне неизвестно ничего, что было бы безразличней для психологического понимания страха, чем значение нервного пути, по которому проходит его возбуждение".
В этой цитате, которая неоднократно приводилась физиологами павловской школы в качестве образца отсутствия логики и предела падения в идеализм, на самом деле речь идет не об игнорировании значения материального субстрата (этого было бы странно ожидать от профессионального невролога), а о невозможности прямой редукции психического и бессмысленности его познания изучением исключительно мозгового субстрата (Там же, с.38).
На этом рассказ об исходных условиях исследования я прекращу. Но что нашел сам Александр Тхостов?
Основное— Море тела— Слой 4
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело
Мысли Тхостова настолько созвучны моим собственным, что я хочу посвятить ему несколько очерков. И первый я посвящу тому, почему ученые не изучают тело, а уж если и глядят в эту сторону, то предпочитают упростить собственную задачу до изучения трупа анатомическим способом, либо изучения машины организмическим. Либо же изучают философски, сбегая в намеренную переусложненность. Но для того, чтобы понять явление, его надо описать. Создать образ.
У Жан-Люка Нанси есть глава Допустим, мы будем писать тело. Начинается она с обычной для современной посмодернистской философии зауми. Но что касается тела — мимо носа носят чачу, мимо рота — алычу, — как пел Владимир Высоцкий. Читайте сами:
Допустим, мы будем писать не о теле, а само тело. Не телесность, но тело. Не знаки, не образы, не шифры тела, но опять-таки тело. Это была и, вероятно, уже перестала быть таковою, одна из программ современности.
Отныне речь идет только о том, чтобы быть безусловно современным, это уже не программа, а необходимость, насущная потребность (Нанси, с. 31-32).
Может, Нанси над всем этим издевался? Впрочем, какая разница, я все равно не понимаю и путаюсь в обилии намеков, которые раскиданы дальше в его тексте. Поэтому скажу проще, из-за чего я тут ломаю копья.
Психологи избегают говорить о теле потому, что они не могут дать ему определение. Они очень рады, что Физиология взяла на себя задачу говорить о теле и описывать его. Именно поэтому она и стала основной Наукой для Наук о человеке. Она описывает основу того мира, которым является человек. Значит, психология не имеет своего языка описания тела.
Кстати, лингвисты тоже ценят эту заботу Физиологии. Словарь русского языка из 6 значений слова тело четыре, так или иначе, связывает с телом человеческим. Звучит это описание так: Тело— 2. организм человека или животного в его внешних физиологических формах и проявлениях; 3. Останки умершего человека; 4. Часть человеческой фигуры от шеи до ног; туловище, корпус; 5. Мясо, мышцы.
Академическая философия, в частности, Новая философская энциклопедия, предлагает говорить о теле таким образом: Тело— понятие философского дискурса, характеризующее 1) физически органическую часть вещественной материи, устойчивый комплекс качеств, сил, энергий, 2) живой организм в его соотнесенности или сопряженности с душой. Уже в античной философии проведено различие между... физическим телом и одушевленным телом.
Философы много писали о теле, но меня сейчас интересует лишь сам язык, сам способ описания, который они использовали. Я ищу определение тела и мне важно понять, какое понятие тела лежит в основе всех философских сочинений, посвященных телу, которых так много, что все всё равно не прочитать. И обнаруживаю пугающую вещь. У философов на деле вовсе
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело
нет возможности говорить о теле и писать тело. Все многообразие их сочинений, в сущности, сводится к двум языкам.
Первый, по признанию П. Д. Тищенко, вырастает из картезианского мировоззрения:
В различных религиозных, философских или научных системах понятие "тело "может иметь различные, не совпадающие друг с другом значения, которые обычно задаются через оппозицию к значениям таких понятий как "дух", "ум", "разум", "душа", "сознание", "самость", "я", "психика", "мышление", или через соотнесение с такими понятиями как "вещь ", "предмет ", "объект ", "плоть ". Наличие в культуре этого понятия свидетельствует о состоявшейся категоризации бытия на "внешнее " и "внутреннее "— то, что открыто взгляду (явлено) в вещах и человеке, и невидимое — потустороннее, сферу идеальных сущностей и так далее.
В новоевропейской культуре понятие "тело "задается ближайшим образом через идущую от Декарта оппозицию res cogitans и res corporea, то есть мыслящих и телесных вещей, обладающих различной субстанциональностью (Тищенко, Тело, НФЭ).
Прямо из этого понимания Декарта и рождается физиологические понимание тела как машины, организма, состоящего из органов. В итоге мы имеем два языка: положительный — это язык Физиологии, и отрицательный, язык мистики.
Положительный язык описывает то, что видит в теле, и само тело, создавая вполне вещественные образы. Тот же Тищенко привел пример такого физиолого-анатомического описания, говоря о Медицине:
Однако здесь базисное значение имело понятие тела как некоторой пространственной фигуры. Не случайно, что в новоевропейской медицине анатомия является фундаментальной дисциплиной, а умение рисовать — необходимым умением медика-теоретика, ставшим неуместным лишь во второй половине 20 века с развитием современной фотографии (Там же).
В сущности, физиологический способ говорить о теле является усложнением бытового, народного способа говорить о нем. Как ребенка обучают узнавать тело и говорить о нем? Ему указывают на тело или его части и говорят: запомни, это называется тело, а эта часть тела называется... И когда тебе что-то будет нужно, связанное с телом, скажи это слово, произнеси "те-ло ", и тебя поймут и помогут.
И никто не дает никакого определения. Физиология тоже не дала определения. Она просто заменила родное имя на незнакомое и тем создала видимость определения. Тело есть организм. А организм — это организация органов (по-русски это звучало как телесный состав). Вместо же действительных определений частей тела были даны их рисунки. Все это подмена.
Но все это — огромный шаг вперед, позволивший множеству людей одинаково видеть тела на следующем уровне глубины понимания. Пусть далеко не последнем уровне, но все же следующем. Так родилось анатомическое понятие тела, которое еще можно считать первобытным, потому что
Основное— Море тела— Слой 4
оно использует картинки и не имеет искусности, чтобы описать то, что видит, словами. Понятными словами. Общение с помощью картинок — это еще очень дикарский способ общения, но это определенное движение вперед, в сторону создания полноценного языка, говорящего о теле.
Второй путь — отрицательного описания тела, когда оно противопоставляется духу, душе или сознанию, — это очень уязвимый и слабый путь. И не только потому, что когда ты говоришь: тело — это совсем не то же, что сознание, — ты неопределенен и даешь каждому видеть свой образ. Но и потому, что никто по-настоящему не знает, и что такое сознание или дух. Это тоже не определено.
Вот из этого способа и рождается современная неуловимость смысла в постмодернистской философии. Такие философы как Нанси, Мерло-понти, Фуко, Валери все время говорят не о том, на что намекнули, все время неуловимы, точно тени смыслов в сумерках. Но в этом есть величие перста, указующего на Луну.
Попытка сказать о таком странном явлении, как тело, попросту нарисовав все его части на бумажках и разложив их в общую картинку, приводят к тому, что по картинкам действительно можно резать трупы. Но за этой детской радостью теряется вопрос: а как я оказываюсь погружен в то, что режет трупы, и что это такое, во что я погружен?
Вот с этого-то места начинаются размышления Тхостова:
Ответ на вопрос, что такое "мое тело ", с одной стороны, кажется самоочевидным, поскольку каждый может довольно непротиворечиво определить, что является "моим " телом, а что им не является. Но с другой стороны, пытаясь это сделать, я сразу же сталкиваюсь с довольно сложными вопросами.
Как я определяю, что относится ко мне, а что принадлежит миру? Я совпадаю со своим телом, но порой оно отказывается мне подчиняться. Мои волосы и ногти — это часть моего тела ? А ампутированная рука ? А протез руки ? Как ответить на вопрос Н. Винера: является ли искусственная рука механика, пытающегося починить автомобиль, частью механизма, с которым возится механик, или частью механика, занятого починкой? (Тхостов, с. 62).
Как я могу определить, что является моим телом? Любопытнейшая игра смыслов. Я требовал определения как образа, выраженного в словах и содержащего в себе понятие о теле. Но обычно человек определяет тело, похлопав по нему руками. Это совсем иное определение — нащупывание пределов. Но это все то же определение, потому что словами, как и руками я нащупываю пределы тела, именуемого образом. Образ — это обрез, граница, содержащая внутри понятие, а снаружи то, что я могу пощупать, как тело понятия. Я говорю тело понятия, и это выражение принимается естественно. Значит, тело — это хитрее, чем то, что я ощупываю руками. И все же я обретаю начальное понятие о теле, именно ощупывая то, с чем сталкиваюсь вокруг себя. И мое тело тоже вокруг меня...
Но как другим удается понять меня, когда я говорю им о теле, если их не было со мной при этом ощупывании. Ведь ощупывание происходит
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело
в космическом одиночестве, никто не в состоянии почувствовать то, что я чувствую, когда изучаю окружающее меня.
И во мне до сих пор хранятся воспоминания таких ощущений, которые потрясли меня, но мне нечем о них рассказать, как вам нечем меня понять.
Вот здесь заканчивается тот уровень понятия, которое создала о теле Физиология, и начинает рождаться следующее, более глубокое понятие — психологическое.
Так как соматические, телесные ощущения являются отражением "объекта ", находящегося внутри каждого индивида, само качество, модальность этих ощущений не могут быть прямо соотнесены с ощущениями "другого ". Встает вопрос, что же тогда позволяет отдельным индивидам сравнивать эти ощущения и понимать друг друга. Ведь их не объединяет предметно-практическая деятельность с одним и тем же объектом (как это происходит при познании объектов внешнего мира).
Выход из этой ситуации, возможность усвоения культурных эталонов связаны, по-видимому, с соотнесением интрацептивных ощущений с экстрацептив-ными (Там же, с. 51).
Язык Тхостова наукообразен и в силу этого сложен для восприятия. Однако это определяется задачей, которую он решает: создать науку, психологию телесности. И я надеюсь, что в России скоро родится такая школа психологии, поскольку за этой сложной формой есть по-настоящему глубокое содержание. Просто вчитайтесь.
Мы не имеем для передачи внутренних ощущений иного языка, кроме языка общепринятых, то есть внешних ощущений. Никто не знает, что я там внутри, в теле чувствую. Но каждый чувствовал то же самое, что и я, когда мы попадали в одинаковые внешние условия. Значит, единственный способ, хоть как-то сделать себя понятным, говоря о теле, это напомнить о каком-то одинаковом внешнем ощущении.
В том, что оно одинаково, тоже можно сомневаться, но тут уж приходится делать вполне очевидное допущение, что внешний мир есть, ион -действительность, имеющая в своей основе определенные законы, по которым части этой действительности взаимодействуют друг с другом. Я же — часть этой действительности, по крайней мере, в том, что относится к телу. И значит, мое тело взаимодействует с миром по законам, определяющим взаимодействие с ним всех подобных тел. Следовательно, в самом общем смысле, все тела должны иметь от внешнего мира одинаковые ощущения.
Это тоже не обязательно, потому что мы из опыта знаем, что жизнь накладывает на нашу способность воспринимать и ощущать искажения. Поэтому я и говорю, что в самом общем смысле мы все ощущаем то же самое от одинаковых внешних воздействий. Но что такое этот самый общий смысл?
Выживание.
Выживание в мире. Сначала — в мире как природе. Если ты выжил в мире, значит, ты верно понимаешь значение каждого ощущения и, к примеру, не лезешь в огонь, когда горячо. Это первый уровень простейших понятий о мире. По-русски такие простейшие понятия назывались истотами.
Основное— Море тела— Слой 4
На втором уровне ты учишься выживать в мире с помощью других людей и не лезешь в огонь не тогда, когда горячо, а тогда, когда тебе говорят: горячо! На этом уровне у истот появляются имена.
А на третьем уровне ты учишься выживать в мире людей, который называется общество. Здесь к первым истотам, природным, добавляются новые, связанные с искусством выживания, более сложным и утонченным, чем выживание в природе. И здесь особенно важно уметь понимать, что ощущает другой, и уметь передавать ему свои ощущения. Европейский брак — это идеальная школа обретения следующего уровня понятий о собственном теле.
Итак, поглядим на это глазами психолога:
Так, боль называется "режущей", "колющей", "острой", "тупой" и так далее, таковы ощущения "жжения ", "распирания ", "горит ", "давит ", "саднит ", "морозит " и прочие.
Специальный лингвистический анализ показывает, что народные названия болезней в русском языке передают их внешние признаки, а наименования болезненных ощущений происходят от обозначения либо конкретных действий острым орудием, либо разного рода механических воздействий (и в том, и в другом случае— экстрацептивных) (Меркулова).
Дж. Энджел высказывает предположение, что человек, описывая интрацеп-тивные ощущения (в его случае — боль), использует понятия, относящиеся не к "языку боли ", а к обстоятельствам, в которых эта боль была когда-то испытана, или к воображаемой ситуации, в которой он мог бы ее испытывать.
Так, пациент говорит, что испытывает острую боль, представляя порез, тупую— как ощущения при надавливании,жгучую— ожог и так далее (Там же, с. 51).
Это явление — использование внешнего языка для описания внутренних состояний — наблюдали многие. Да что многие! Мы все его наблюдаем постоянно. Но Наука, особенно Психология, почему-то до сих пор не заметила, что видит его. Психологи бьются за решение академических задач, набор которых когда-то был жестко определен как набор допустимых тем для защиты диссертаций. Тело не входило в набор диссертабельных предметов. Кстати — дарю это наблюдение психологам — в число позволенного им не входит и брань. Психологи очень стыдливые люди, они стесняются изучать неприличные вещи, тем более, что их уже изучают другие — физиологи и лингвисты. А лезть на чужую территорию тоже неприлично.
Очевидно Тхостов не очень приличный или не очень интеллигентный человек, он делает следующий шаг прямо в вотчину лингвистов:
Г. Е. Рупчев, выделивший психологическую специфику "внутреннего тела ", подчеркивает, что кроме того, что внутренние, телесные ощущения имеют генетическую связь с экстрацепцией, их структура соответствует структуре метафоры.
Метафора — один из видов тропа, оборотов речи, где общий признак двух сравниваемых слов (объектов) переносится на один из них, который при этом получает "переносный " смысл.
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело
Многие названия телесных ощущений, будучи метафорическими по происхождению, из-за своего частого употребления давно уже так не воспринимаются. Например, "сердце колет ", "голова раскалывается ", — эти ощущения в обычном языке имеют характер конкретных телесных ощущений (Там же, с. 51—52).
Я не чувствую себя столь уверенно в лингвистике, поэтому переведу это для себя так, как понимаю. Перед психологами стоит задача создать следующий уровень понятий о теле, позволяющий описывать его и происходящее с ним. Описывать просто и понятно. Сейчас, говоря о том, что с нами происходит, мы говорим в переносном смысле, что называется, метафорами. Но путь к созданию нового языка лежит здесь, потому что при этом мы понимаем друг друга, точнее, понимаем, что делать.
Следовательно, психологам надо понять, что значит переносить смысл. Ведь мы явно его переносим своими иносказаниями. Вот, например, какой смысл мы переносим, когда говорим: сердце колет? Смысл выявляется отнюдь не в лингвистическом анализе этого выражения, а в чисто бытовом ответе, который ожидается от того, кому это сказано. Услышавший, должен проявить заботу. Конечно, он видит, что нет никого, кто колет мне сердце, и все же он либо поможет мне этого никого убрать, предложив таблетку, либо позволит самому с ним справиться, оставив в покое.
Иными словами, будь этот некто в действительности и коли он меня, другой человек наглядно бы видел, что надо сделать, чтобы мне помочь. В этом был бы прямой смысл нашего общения. Когда я говорю: сердце колет, прямой смысл пропадает, зато появляется скрытый, он же психологический, как говорится. И он определяет, что делать. Иначе говоря, смысл переносится тем, что на совсем другое явление действительности накладываются знакомые действия. И получается, что переносится даже не смысл, а образ действий, которые надо совершить, если произнесено правильное имя. Это путь психологического исследования тела.
Тхостов называет его исследованием метафоры. И это очень верно, потому что метафора — это не то, что заумно и навыдумывали лингвисты, а то, что позволяет нам выживать в мире по имени общество, понимая, что надо делать, когда люди говорят нам не о том.
Вся жизнь в обществе, вся жизнь человека как человека — это постоянное не о том! Каким-то образом не о том — и есть самое точное определение тела. Но я не могу этого объяснить. У меня нет языка. Поэтому я просто приведу целиком очаровавший меня рассказ Тхостова об играх и шутках восприятия. Здесь ключ ко всем сложностям экстрасенсорики, которая говорит о том, что видит наши тела насквозь, но при этом вызывает лишь насмешки и травлю Медицины, которая признает только видение с помощью ножа. Все ошибки экстрасенсорного видения тела подаются как доказательство шарлатанства, а точное видение — как случайное совпадение. Единственное видение тела, которое допустимо для ученого, должно строиться по образцу Физики. Из нее и родилась физио-логия. А все остальное — не о том.
Основное— Море тела— Слой 4
А знаете ли вы, как рождалась физическая наука видения? Она рождалась великим шарлатаном Галилеем, которого в свое время травили озверелые церковники, как теперь озверелые ученые травят экстрасенсов. Пусть расскажет психолог:
Адекватность восприятия в значительной степени определяется качеством его проверки, возможностями манипулирования, сопоставления, практической деятельности, изменения позиции. Сужение возможностей такой проверки может приводить к стойким иллюзиям и неадекватности восприятия. Поскольку мир дан нам не непосредственно, а через инструмент наших ощущений, то при невозможности проверки мы будем относить искажения, рожденные самим инструментам, к качествам реальности.
П. Фейерабенд приводит очень интересный случай феномена, который стоит разобрать подробнее. Это неадекватность восприятия космических объектов при помощи телескопа, обнаруженная сразу же после его изобретения и служившая сильным аргументом противников Галилея.
Смысл этого феномена заключается в том, что если при рассматривании земных объектов телескоп демонстрировал хорошие результаты, то наблюдения неба были смутными, неопределенными и противоречили тому, что каждый мог видеть собственными глазами. "Некоторые из этих трудностей уже заявили о себе в отчете современника Avvisi, который заканчивается замечанием о том, что "хотя они (участники описанной встречи — ПФ) специально вышли для проведения этого наблюдения... они все-таки не пришли к соглашению о том, что видели "<...> "Это могут засвидетельствовать самые выдающиеся люди и благородные ученые... все они подтвердили, что инструмент обманывает..."" (Фейерабенд).
Самим Галилеем были описаны явления, совершенно противоречившие как современным ему, так и более поздним наблюдениям. На рисунке Луны, сделанном им с помощью телескопа, нельзя обнаружить ни одной черты, которую можно было бы с уверенностью отождествить с какими-либо известными деталями лунного ландшафта (Там же, с. 57—58).
Война Богов. Это означает простую и страшную вещь. Когда в XVII веке зарождающееся сообщество ученых поднимало на знамя Галилея, оно поднимало шарлатана. Ничто из найденного им не было бесспорно и не было проверено. Они делали это исключительно на вере, точнее, на убедительности некоторых аналогий. Например, такой: раз телескоп точен на Земле, значит, он должен — должен! — быть точен и в небе! Рискуем братцы, но кто не рискует, тот не пьет шампанского!
Страшно в этом то, что научная революция была битвой не за истину, точнее, не была познанием истины вообще, а использовала это познание как орудие для захвата власти в мире. Наука размахивала познанием истины как мертвой куклой, сама же постоянно опиралась на убеждения и ярость. Например, яростную убежденность в том, что Бога нет, а если он и есть, то его надо свергнуть.
И особенно страшно становится, если понять, что это была лишь Наука, описывающая природу, физику и обучающая, как выживать в ней. Затем пришла Наука, обучающая, как выживать в обществе. И она была столь убеждена в своих иллюзиях, например, в материализме, что воевала, с одной стороны, с любым идеализмом даже в Физике, а с другой, прямо шла на захват власти в мире и захватила ведь на половине земли!
Глава 2. Допустим, я собрался писать тело
И что потом? Полное разрушение и истощение этих захваченных земель. Шарлатанство общественной Науки выявилось быстро, меньше чем за век. Поэтому все очевидно и вызывает отклик понимания, когда кто-то ругает коммунизм. А вот с Наукой о природе все длится уже четыре сотни лет и кажется иным. Боюсь, что и с физической Наукой будет то же самое: скоро, очень скоро этот эксперимент завершится тем, что все западное общество начнет разрушаться. А начавшаяся в последнее время война с Исламом сильно этому поможет. Наши правнуки будут жить в средневековье. В этот раз война Ислама с Западом будет не войной с Христианством, а войной с самим западным образом жизни, а значит, войной с Наукой, потому что именно научным превосходством Запад держит исламские народы на коленях. Собственно говоря, Запад это и есть Наука.
Но это другая тема для другого психологического исследования. Единственное, что ее объединяет с разговором о теле — то, что мы так же не видим тела Богов и сообществ, как не видим и свое тело, и тело Вселенной. И, похоже, главной причиной является именно то, что мы в них вселены. Но вселение это похоже на матрешку — мы вселены тело в тело, а то в следующее. И это дает основания полагать, что, поняв, что искажает наше восприятие самого большого и самого малого из наших тел, мы сможем спасти и все остальные, имя которым — наш мир.
Итак, об искажениях.
Объяснение таких явлений заключается, в частности, в том, что, как это отмечал уже Аристотель, органы чувств, работающие в необычных условиях, способны давать необычную информацию. Человек знаком с близлежащими земными объектами и поэтому воспринимает их ясно, даже если их телескопический образ значительно искажен. При рассмотрении же небесных объектов невозможно опереться на нашу память для отделения черт объекта от помех. Все знакомые ориентиры (задний план, перекрытие, параллакс, знание размеров предметов) отсутствуют, когда мы смотрим на небо, поэтому и появляются новые неожиданные феномены. Добавим, что при рассматривании небесных объектов трудно проверить на практике получаемые знания.
Кроме того, наблюдатель может находиться под влиянием устойчивых позитивных иллюзий, связанных с его представлением об устройстве неба. Так, например, кольцо Сатурна в то время "видели "как 2 спутника. "Луну описывают согласно тем объектам, которые как считают, можно воспринять на ее поверхности " (Kastner), "Мэстлин увидел на Луне даже ручей " (Kepler); смотри так же записные книжки Леонардо да Винчи... "Если вы помните подробности наблюдаемых на Луне пятен, вы часто обнаружите в них большие изменения— в этом я убедился, зарисовывая их. Это происходит под действием облаков, поднимающихся от лунных вод... "<...>
Для того, чтобы значительное число телескопических иллюзий исчезло, потребовалось создание Н. Кеплером теории телескопического видения (Там же, с. 58).
Для того, чтобы исчезло большинство иллюзий, связанных с видением тела, необходимо создание теории телесного видения, начало которой и закладывается сейчас в психологии.
Основное— Море тела— Слой 4
Что такое анатомо-физиологический способ описывать тело, если сравнивать его с физикой небесных тел? Это высадка астронавтов на Луну. Вряд ли кто-то сравнивал ту посадку со взмахом хирургического скальпеля. Но после нее все предположения, сделанные с помощью телескопов и математики, обрели определенность. В астрономии родилась своя анатомия звездных тел. Если, конечно, эта высадка действительно была и все это не научная фальшивка, сфабрикованная НАСА в 1969 году, когда еще никакой полет на Луну просто не был возможен технически. В борьбе за власть в мире любые средства хороши, потому что победителей не судят.
Впрочем, даже если американцы и обманули весь мир, сделав себе рекламу самого развитого государства планеты, чтобы всего лишь усилить свое имперское положение, анатомия звездных тел все равно появилась с запуском первых русских спутников. И важно здесь то, что до этого вся астрономия была шарлатанством, вроде экстрасенсорики. И важно, что если мы перестанем затравливать иных ради власти и денег, то скоро из экстрасенсорики и психологии может родиться наука, делающая следующий шаг к истине тела. Их объединяет то, что они обе работают с телом без ножа. Но чем нож анатома лучше того, которым кроят тела народов? Простотой и надежностью решений. Каменный топор тоже надежное орудие утверждения истины...
Ладно, шутки в сторону. Но я собрался писать тело. Тело, образом которого люди описывают что угодно в мире, и даже сам мир... и оказывается, мне нечем его писать. У человечества нет языка для описания самого тела.
Глава 3. Где это, внутри чего я?
Когда о теле задумываешься мимоходом, кажется очевидным, что находишься внутри него. Это одна из физиологических иллюзий. Даже если я действительно нахожусь внутри своего тела, то, как я это ощущаю, связано не с тем, что я действительно знаю себя находящимся в теле. Это связано с тем, что органы восприятия направлены как бы из головы наружу, из чего у меня рождается ощущение, что я — за ними, то есть внутри головы или внутри тела.
Ощущение, что я воспринимаю внешний мир изнутри тела, на самом деле надо осознать как ощущение того, что я воспринимаю мир воспринимающей способностью своего тела. Она является принадлежностью тела и в каком-то смысле находится внутри него, хотя почти все воспринимающие поверхности вынесены на его поверхность. Впрочем, не все. Как вы знаете, у нас есть способность воспринимать и внутрителесные ощущения — инте-роцепция, как говорят психологи. Так вот, если обратиться к ней, то станет столь же очевидно то, что я воспринимаю внешнее изнутри тела, и то, что я воспринимаю внутреннее — снаружи!
Внешнее я воспринимаю множеством органов, поэтому оно хорошо изучено и понятно. По крайней мере, то, что меня обычно окружает. А вот то,
Глава 3. Где это, внутри чего я ?
что внутри тела — это сплошной ужас! Там где-то в темных и неизведанных глубинах может жить что угодно, и большая часть этого мрачного мира либо неприлична, либо опасна. И там, внутри, у современного человека гораздо больше смертельных врагов, чем снаружи. И самое страшное, они мне невидимы, но я вынужден с ними жить, да еще и носить их в себе! В битве с этими врагами изнутри я одинок.
И только медики, как пограничные войска, готовы встать на стражу и отделить меня от того, что внутри. Медики — это что-то вроде глубоководных ныряльщиков, обученных биться с тварями из тьмы. Это не всегда у них получается, но они не боятся, они всегда отважно бросаются в схватку. Наверное, потому, что ощущают себя неуязвимыми — ведь рискую-то я, и расплатятся они за свой риск моей жизнью. Впрочем, иногда мрак достает и их, и они подхватывают болезни своих пациентов. Но это опять же внешнее, это инфекции, которые снаружи.
Мои внутренние чудовища не переходят в других людей. И на медиков нападает не мое чудовище, а их собственное оживающее нутро.
Ужасом перед мраком внутреннего мира, который мы носим в своем теле, полно современное искусство. Если древние додумались самое большее до естественного порождения женщинами неведомых зверушек и полубожественных сущностей, то теперь мы сплошь и рядом порождаем опаснейших для всего человечества монстров неестественным способом — по типу паразитов.
В чем здесь Прогресс? Иначе говоря, куда мы продвинулись? В понимание, что тело стало нам совсем неведомо, а значит, может носить в себе любую угрозу нашей жизни и жизни вообще.
Что это значит? То ли древние лучше знали, что такое тело, то ли мы продвинулись от иллюзии, что знаем его, к пониманию его полной непоз-нанности. Но если я внутри, то почему то, что внутри, снаружи от меня? Готовых ответов у человечества нет. И их, похоже, не удастся получить от какого-то благожелательного демиурга, заботящегося о своих тварях. Придется искать самим, а значит, исследовать и открывать действительность понемножку, удовлетворяясь маленькими вопросами и маленькими ответами. Поэтому вернусь к психологии телесности.
Александр Тхостов тоже сужает поле исследования от общего вопроса, что такое мое тело, до узких, но дающих возможность поиска вопросов.
Я достаточно легко и просто могу сказать, относится какой-либо феномен к иному или не-иному, то есть другими словами, это Я или не-Я.
Каждое совершающееся со мной событие, я могу непроблематично квалифицировать как случившееся со мной или сделанное мной. В первом случае я сталкиваюсь с независимыми от меня силами объективного мира, во втором — выступаю автором своего поступка. Граница, проходящая между этими событиями, и есть граница, отделяющая объект от субъекта (Тхостов, с. 62—63).
Вот такова ясная и, на первый взгляд, простая интуиция, как говорит Тхостов, которая лежит в основе нашего обычного способа думать о теле.
Основное— Море тела— Слой 4
Иначе говоря, думая о том, как определить свое тело, мы начинаем думать о границе между телом и внешним миром, а она тут же перебрасывает нас в ощущение границы между мной и внутренним миром. Иначе говоря, привычное отождествление с телом играет с нами шутку и заставляет слипнуться два сходных понятия. Мазыки называли такое слипание козой, слипнуться — сказиться.
Коза — это одна из тех мифических зверушек вроде кентавра, которых порождает человек. В козе всегда срослись два понятия или два образа. Очень часто, когда мы в спешке хотим сказать два сложных предложения, мы начинаем с первой части первого, а заканчиваем, прилепив к ней концовку второго. Это и есть коза в мыслях. Соответственно, и в речи все исказилось. Или сказилось, как говорили старики. Но в речи-то это всего лишь оговорка и невнятица. А вот в сознании за этим стоят два слипшихся образа. И у того, что они слиплись, есть причина, например, спешка. Если найти причину, можно понять, почему твой язык так ошибается, и убрать ее, тем самым познав себя и очистив. Это относится и к простым оговоркам и к слипаниям понятий.
Когда мы проводим границу тела как границу себя, мы не можем двигаться в познании, потому что не можем последовательно продолжить одно рассуждение. Коза все время подменяет нам рог на копыто. Мазыки видели козу своего рода слипшимся крестиком из рогов и ног — X. Линия от рога в ногу кажется очень естественной и ты, начиная с рогов, вдруг застаешь себя говорящим о копытах. Рога и копыта надо разделить, хотя бы в целях чистоты рассуждения. Поэтому сделаем допущение, что я — это не тело, а Я. А тело — это мое тело. Пока мы рассуждаем, мы рассуждаем теми понятиями, что у нас есть. Значит, такое разделение вполне естественно. С ним разрушается и очевидность того допущения, которое Тхостов называет интуицией о границах меня. Он тоже ее разрушает как психолог.
Эта простая и очевидная интуиция сразу же становится запутанной, если мы зададимся несколькими простыми вопросами. Что служит критерием различения этих событий ? Устойчива ли эта граница, что ее определяет и как она устанавливается ?
Неоднозначность местоположения такой границы может быть продемонстрирована в классическом психологическом феномене зонда. Его смысл заключается в том, что человек, использующий для ощупывания объекта зонд, парадоксальным образом локализует свои ощущения не на границе руки и зонда (объективно разделяющей его тело и не его зонд), а на границе зонда и объекта.
Ощущение оказывается смещенным, вынесенным за пределы естественного тела в мир внешних вещей. Зонд, включенный в схему тела и подчиненный движению, воспринимается как его продолжение и не объективируется (Там же, с. 63).
Читая сейчас то, что я говорю, вы позволяете моим мыслям как бы прозвучать в вас, но при этом четко осознаете, что это в вас звучат мои
Глава 3. Где это, внутри чего я ?
мысли, а не ваши. А вот если вы ощупываете нечто с помощью щупа, щуп теряется и перестает иметь собственное значение. Мы словно включаем его в себя. Это значит, что при ощупывании, то есть при изучении или познании чего-то внешнего, я использую любые орудия, которые для этого подходят, включая тело. И если тело недостаточно приспособлено, например, для изучения устройства замка, то я составляю сложное орудие ощупывания, добавляя к телу отмычки, и не вижу разницы между частями этого орудия. Вот что важно!
Феномен зонда позволяет продемонстрировать как минимум два момента субъект-объектной диссоциации. Во-первых, факт подвижности границ субъекта, а во-вторых, универсальный принцип объективации: свое феноменологическое существование явление получает постольку, поскольку обнаруживает свою непрозрачность и упругость (Там же, с. 63—64).
Это высказывание Тхостова стоит разделить, потому что первая его часть не бесспорна, хотя и верна. К сожалению, он слишком замаскировал смысл наукообразностью. Факт подвижности границ субъекта — высказывание вполне верное, пока имеется в виду некий субъект в философском смысле. Иначе говоря, пока субъект — это то, что ощущает свою границу там, где кончается зонд, — все верно. Ну а если перевести это на понятный язык? Что такое субъект?
Если это я, то я, ощупывая нечто щупом, действительно мог на миг утратить осознавание себя и ощущать свою границу там, где происходит ощупывание, то есть как границу тела или как границу сложносоставного щупа. Но это до разделения сказившихся понятий. А если присмотреться, то и во время слипания понятий Я все время был вне, все время был наблюдателем, и мои границы не сдвигались. Следовательно, субъект в данном случае — некое особое понятие, которое требует описания и исследования. Очевидно, что имеется некое промежуточное состояние между Я и Телом. Между я есть я и я есть тело есть еще и я есть тот, кто действует, используя все возможные орудия. Тхостов применяет для его обозначения слово субъект.
Вторая же часть просто должна быть вынесена в отдельное исследование, настолько она, на мой взгляд, важна.
Свое феноменологическое существование явление получает постольку, поскольку обнаруживает свою непрозрачность и упругость.
Сознание проявляет себя лишь в столкновении с иным, получая от него "возражение "в попытке его "поглотить "("иное "не может быть предсказано, и именно граница этой независимости есть граница субъект-объектного членения). Все, что оказывается по одну сторону этой границы, есть Я, а то, что лежит по другую, — иное (Там же, с. 64).
В сущности, разговор о теле незаметно перешел в разговор о сознании. Высказывание о феноменологическом существовании явлений есть разговор о том, как существуют понятия или образы вещей в нашем сознании. Да и та путаница нашего Я, то находящегося в Я, то в деятеле, а то в орудии,
Основное— Море тела— Слой 4
объяснима лишь если будет предположена некая промежуточная среда, своего рода зеркало, в котором отражаются то Я, то внешние вещи, из-за чего все двоится и теряет определенность. Да и какие же это пределы, если вещь постоянно оказывается то по ту сторону границы, то по эту?!
Объяснюсь. Допустим, что наше сознание вовсе не электрические разряды в нервной системе, а тонкоматериальная среда, заполняющая мир. Ну, если и не заполняющая его целиком, то хотя бы выходящая за границы тела в окружающее его, подобно электромагнитным полям. Среда, способная воспринимать и творящая образы воспринятого. Причем, обладающая способностью творить образы, то есть, в сущности, двоить все, с чем сталкивается. От Я до вещей. Что происходит, когда я ощупываю внешний предмет?
У предмета есть граница, значит он, как и мое тело, весь за этой границей, по ту ее сторону. Но как только я прикасаюсь к этой границе своим сознанием, то есть восприятием, как сознание тут же начинает творить в себе образ этого предмета. Но поскольку сознание между нами, между Я и предметом, образ предмета оказывается в сознании, то есть по эту сторону его собственной границы. При этом сам-то предмет мне неведом — все, что я смог о нем узнать, собрано в образе. Следовательно, предмет без этого образа для меня просто не существует, и уж точно он ощущается ничуть не более настоящим, чем образ. Он просто тьма, вроде моего нутра. Так сказать, нечто мерещится. А вот образ — это что-то важное, поскольку благодаря ему я знаю, что делать и как выживать.
Значит, даже если я всеми силами стараюсь себя убедить, что вещи важнее образов, как это делает материализм, мое сознание все равно ничего не может сделать с вещами и не то, что не ценит их, оно просто не направляет на них внимания, после того, как образ создан. Это его устройство, вещь интересна ему, лишь пока с нее делается образ. Потом работает только образ, потому что в нем собрано знание. Его надо беречь и использовать. Имея образ вещи, обращать внимание в обход него на вещь почти невозможно и требует огромных усилий. К тому же сознание, направленное на вещь, найдет какую-то доселе неведомую ей черту и вместе со своей находкой соскользнет обратно в образ, чтобы его доработать. И его снова придется силой гнать в созерцание.
В итоге, вещь, находящаяся за своей границей, наиболее значимое для моего сознания существование ведет по эту сторону границы, в среде, которой и является сознание. В своем, так сказать, отражении.
Но ведь то же самое относится и к Я. Я тоже отражается в сознании. Причем, многократно. Стоит Я захотеть исследовать что-то, как Сознание создает в себе образ Я-исследователя, стоит ему захотеть что-то ощупать — и сознание создает образ Я-ощупывателя. Так, на мой взгляд и складывается тот самый субъект, которого описывает Тхостов. Именно его границы постоянно плывут и меняются, потому что он не есть Я, а есть образ я, живущий в сознании, то есть тоже по ту сторону границы, которую я ощущаю своей.
Глава 3. Где это, внутри чего я ?
При этом с тела тоже снимается отпечаток и включается в образ Себя. Если тело берет в руку щуп или одевает протез, с них тоже делается образ. А поскольку образы всех этих разных вещей — Я, тела и предмета — изготавливаются из одного и того же материала — сознания, они сплавляются в удивительное однородное образование, которое не различает, где кончается рука, а начинается зонд.
Образование это — образ себя — является самым главным орудием Познания мира, имеющимся у человека. Он и есть универсальный зонд, который мы чаще всего не учитываем и даже не замечаем. Понятие образа себя было очень подробно разработано мазыками, но я о нем сейчас рассказывать не буду, потому что это относится к сознанию.
Хотя тело мазыки тоже называли створожившимся сознанием. И все же для меня сейчас гораздо важнее упомянутые Тхостовым непрозрачность и упругость познаваемых вещей внешнего мира.
Мазыки считали, что детское тело, тело новорожденного, качественно отличается от взрослого. Это совсем еще не человеческое тело! Ребенок может стать кем угодно, хоть Богом во плоти, если обретет нужную плотность. У Даля есть намек на это понимание телесной плотности. Он приводит пару народных поговорок, которые я слышал и от мазыков: Девичье тельцо — натрушено сенцо. Мертвым (мерзлым) телом хоть забор подпирай. Народ отчетливо видел, как по мере жизни меняется плотность тела. И именно обретением плотности мы познаем мир.
Объективный мир существует для моего сознания именно постольку, поскольку не может быть раз и навсегда учтен и требует постоянного приспособления, осуществляющегося "здесь и сейчас ".
Плотность внешнего мира определяется степенью его "предсказуемости ", придающей его элементам оттенок "моего ", то есть понятного и знакомого, или, напротив, "чуждого ", то есть неясного, "непрозрачного ".
Становясь "своим ", внешний мир начинает терять свою плотность, растворяясь в субъекте, продвигающем свою границу вовне. Близкий мне мир внешних вещей постепенно начинает исчезать, я перестаю замечать, слышать и ощущать конструкцию моего жилища, родного города, знакомые запахи и звуки, удобную и привычную одежду и даже других, но знакомых и привычных мне людей (Тхостов, с. 64—65).
Говоря о том, как, становясь своим, внешний мир теряет свою плотность, Тхостов, по сути, говорит о том, о чем мы говорили чуть выше — о том, как создав образы вещей мира, сознание теряет к миру интерес. Но это разговор со стороны сознания. А что происходит с телами?
Много лет на семинарах по прикладной этнопсихологии мы начинали знакомство с тем, как рождается человек, с того, что вставали на колени, ползали по залу и бились лбами обо все возможные встречающиеся углы и лбы, как это делают дети. Вот так все мы начинаем изучать этот мир. На самом деле, познание начинается раньше, и если опустить утробный пери-
Основное— Море тела— Слой 4
од, то уже выход через родовые пути является первым столкновением с плотностью этого мира. И закладывает этот отпечаток в наше тело мать. Поэтому мазыки называли слой ощущений, запечатлевающихся в наших телах как соприкосновения с плотностями, материком.
Из материка рождается первый образ мира, которым мы владеем. Он так и называется Материк. Основа его — Родовая петля, те скользящие ощущения сдавливания, которые остаются в теле, когда мы выходим в мир. Затем отгрызание или обрезание пуповины, касания и сжимания рук, мытье, пеленание. Особенно Пеленание и долгое лежание на спине. Все это, от Петли до Пелен и есть первое изучение мира. Родись мы водными животными, у нас были бы совсем иные тела и иной разум. Но теперь мы обречены все время думать, творя образы из тех истот, тех простейших впечатлений, что заложились в материк. И это очень, очень философский способ думать!
Судите сами. Психологи считают, что человеческий разум рождается поступательно от простейших понятий к сложным, а от них — к отвлеченным. Вершиной же современные люди считают овладение философскими, абстрактными понятиями, вроде материи, энергии, движения, пустоты...
Движение, пустота, плотность — это то, с чего в действительности мы начинаем, а философия — это всего лишь довольно жалкая попытка дотянуться до собственного понимания.
Ребенок, начиная ползать и биться об углы, не бьется о стулья и столы, он ничего не хочет о них знать. Он познает скрытую в разных вещах способность причинять боль и учится видеть некую скрытую сущность вещей, именуемую плотностью. Сначала изучается плотность как таковая, и только потом виды, в которых она доступна восприятию, то есть видима! Это значит, что мы движемся в своем познании мира сначала от общего к частному, а потом наоборот, от простых вещей к обобщениям и философии.
Задача познать мир возможна, но сначала надо дорасти до самого себя. Прямо в нашем теле весь мир записан плотностями. Окружающий мир теряет свою плотность, по мере его освоения нами, пишет Тхостов. Но он теряет ее, не только пропадая из внимания. Он теряет ее и в прямом смысле, просто потому, что, познавая его своим телом, мы подымаем, увеличиваем плотность тела. Сравниваясь в плотности с вещами мира, вещество тела обретает равную миру плотность. В итоге и теряется ее ощущение.
Но каждый слой плотности — это пелена, в которую оборачивают тот исходный комок тели, как это называлось, которым является тельце новорожденного ребенка. Как раз про тель мазыки говорили, что она — тоже сознание, только створожившееся. Очевидно, эта детская тель и послужила прообразом для выражения tabula rasa — чистая доска, способная принимать в себя любые отпечатки. Она же, сделаю еще одно предположение, в каком-то смысле есть душа человека. Во всяком случае, душа новорожденного, как считали те же мазыки, полностью совпадает с его телом и живет в нем от пяток до головы. Затем, по мере накладывания пелен, плотности начинают выдавливать душу из тела, пока она окончательно не убежит.
Выводы и заключения: тело— страна неведомая
В любом случае, мое тело — это книга моей судьбы, моего воплощения в этом мире, пленения плотностями, а значит, это и Книга мира. И когда я задаю вопрос: каким образом я могу быть внутри своего тела, — вопрос этот распадается на несколько частей. И все они связаны с тем, знаю ли я, о чем спрашиваю: без разделения понятий о самом себе все эти вопросы будут лишь искажать действительность. Почему?
Потому что Я вообще не в теле. Похоже я вообще не в этом пространстве. Но я, воплотившийся в этом мире с помощью тела и сквозь тело, имею свою историю пребывания здесь. Если я спрашиваю о себе, жившем в этом мире, то вся история моей жизни записана в тело плотностями. Этот я действительно внутри тела. Но этот я только память о жизни моего тела, значит, только ловушка, не пускающая меня к себе. От него надо просто очиститься.
Выводы и заключения: тело — страна неведомая
Исследуя тело как предмет очищения, я постарался показать несколько способов понимания тела — философский, психологический и физиологический. Думаю, теперь ясно, почему существует только организмическое, то есть физиологическое его очищение.
И совершенно не имеет значения, что это понятие не полное и вообще искаженное. Тело — это не машина и не организация. Но если его представить так, то это уже позволяет хоть что-то с ним делать, как-то улучшать его работу. При всех своих недостатках Физиология хотя бы действует, в то время как Философия болтает, а Психология спит.
Неполный или искаженный образ тела, которым пользуется Физиология, довольно опасная вещь. Мы, конечно, молимся на современную Медицину, потому что, когда приходит настоящая боль, за помощью больше некуда обратиться. Но при этом мы все время гоним от себя постоянно посещающее нас подозрение, что не будь Медицины и вообще Науки с ее технологией, возможно, у нас не было бы подавляющей части тех болезней, с которыми мы сейчас боремся.
Предположение это верное и одновременно порочное само в себе. Верно оно в том, что изряднейшая часть того, с чем современный человек обращается к врачу, можно назвать болезнями цивилизации. Они вызваны либо современным питанием, либо экологическими загрязнениями, приемом медикаментов, воздействием окружающего на сознание и так далее.
Но, во-первых, развитие цивилизации — это итог нашего размножения, а не Науки. Наука лишь придала этому технологический вид и, возможно, сделала жизнь более-менее приемлемой. Во-вторых, не будь болезней цивилизации, живи мы по-средневековому, обходясь только помощью знахарей, нас косили бы эпидемии.
Это тоже вопрос не однозначный. Не были ли эти эпидемии средством самозащиты Земли, так сказать, орудием поддержания нас в рамках есте-
Основное— Море тела— Слой 4
ственно вписанного в свою экологическую нишу вида? И не сломала ли Наука какое-то важнейшее защитное устройство Земли, победив эпидемии и позволив человечеству безгранично размножаться и пожирать планету? Вопросы, вопросы...
Я не берусь судить. Все равно жить придется в тех условиях, которые есть, и их невозможно сменить. Остается только думать, как их улучшить или как улучшить собственную жизнь. Очищение организма — это явное улучшение и им надо пользоваться.
Можно ли с помощью физиологического очищения двигаться к самопознанию? Не знаю. Разве что к лучшему познанию себя как машины или фабрики. Но это не совсем то познание, ради которого я отправился в путь. Это какая-то из иллюзий самопознания.
А вот тело остается полностью неведомой частью меня. И даже если это тоже иллюзия, морок, это туманное место стоит на пути и оставляет подозрение, что, проскочив его, я не заметил входа в пространство, где хранятся ответы. Однако дальнейшее исследование пока оказалось невозможным. Ни философские сумерки, ни психологический рассвет не позволили мне получить действительно определенных ответов.
Ясно лишь одно: сюда еще придется возвращаться, и бешеные ветры самопознания все равно пригонят меня в море Телесности еще не раз. Но я надеюсь, что тогда я буду гораздо лучше вооружен для встречи с телом. По крайней мере, я уже буду знать то, с чем оно граничит, а значит, буду уверен, что занимаюсь именно им.
Эта часть моего путешествия по морям Науки была очень бурной. Я дописался до того, что уже почти отчетливо слышу голоса Сирен или каких-то иных обольстительниц.
Я пишу заключения, а они мне нашептывают, что надо еще написать о заключении меня в теле. Пишу выводы, а они кричат, что это о выводе Я из тела...
Нельзя объять необъятного. Ясно вижу, что у этой части океана есть берега и острова, куда мне не надо. Один из них — физиологическое познание тела как организма. Это очень важный шаг в познании себя, но он ограничен теми насущными потребностями, которые имеет каждый живой человек. Если я хочу быть врачом, то мне надо изучать физиологическое понятие о теле гораздо глубже. Как и прикладнику организмического очищения. Если же я хочу познать себя, то мне, похоже, достаточно тех анатомо-физиологичес-ких знаний, что давали в школе. В остальном я вполне могу доверять врачам.
Если же я хочу пойти через познание тела к познанию себя, то все предыдущее путешествие с очевидностью показало: познающее очищение невозможно без очищения сознания.
Вот и прояснилось небо. Дальше мой путь — в море Сознания.
МОРЕ СОЗНАНИЯ

Слой 1. Бытовое понимание сознания 197 Слой 2. Сознание в психологии 215
Слои философии
Слой 1. Общая философия 295
Слой 2. Советская философия о сознании 306
Слой 3. Общедоступная современная западная философия 339
Слой 4. Ранняя Метафизика сознания 424
Слой 5. Война с метафизикой— Война Богов 484
Слой 6. Основания психологической Метафизики 520
Слой 7. Психологическая метафизика 548 Слой 8. Новая русская философия сознания 611 Слой 9. Новая русская философия сознания 688
Прибрежные воды. Иные и измененные состояния сознания 744
На берегу этнографии В философии, как и в политике, существуют вопросы, которые можно назвать закрытыми. Над ними долго и упорно бились, иногда в течение целых веков, и разошлись, не примирившись и не достигнув соглашения. Но чтобы не возобновлять бесплодной и утомительной борьбы, противники как бы вступают в безмолвное соглашение— молчать о главном, об общей вине своей.
Подразделяя вопрос на множество частных пунктов, они сражаются на этих пунктах, обходя первоначальную причину спора. От времени до времени бывает, однако, полезно припомнить ее, сдунуть пепел с тлеющего угля. Ибо лучше, чтобы он догорел до конца, вместо того, чтобы тлеть и чадить под обманчивым пыльным слоем.
Князь С. Н. Трубецкой
СЛОЙ 1. БЫТОВОЕ ПОНИМАНИЕ СОЗНАНИЯ
Нельзя начать разговор о сознании, к примеру, с рассказа о том, как его понимает Наука, потому что Наука состоит из отдельных людей, избравших стать учеными. Но до того, как этот выбор произошел, они были обычными людьми, то есть людьми, воспитанными в обычае. И если считать знания обычаев одним из слоев, составляющих меня, то этот слой предшествует слою, в котором во мне записана Наука.
Обычай — это то, что принято в определенном обществе. Причем, принято как осознанно, так и не осознанно. По сути, весь наш быт состоит из обычаев, хотя некоторые обычаи мы осознанно вьщеляем и даже называем их сейчас иностранным словом ритуалы. Но это лишь затем, чтобы обозначить наше осознавание этих обычаев. Так сказать, необычные обычаи должны иметь необычное имя.
Остальные обычаи в русском языке называют сейчас привычками, в старину называли свычками. Свычай, свычка отличается от обычая тем, что это личная привычка, ею может не владеть никто, кроме тебя или твоих близких. Обычай же — это общая привычка: все наши поступают так.
Хочет того ученый или не хочет, но обычай, обычное мышление составляет основу, над которой он надстраивает этаж научного мышления. И этот айсберг не очень управляемая вещь. Ученый хочет говорить чисто и научно, а говорит постоянно так, как это привычно. Хочется сказать грязно в противоположность чисто-научному способу оценивать свой язык. Но народная, обычная речь не грязна. А научная речь не чиста. Она стерильна в своем идеале. То есть, предположительно, должна быть лишена всех признаков обычности. Но стерильно — это не чисто. Это безжизненно.
Основное— Море сознания— Слой 1
Сама же потребность в необычной речи — это мечта о магии, о языке Богов, на котором можно повелевать Миром. Мифология, как и обычное мышление, сквозь любые щелки просачивается в естественнонаучный метод, как в ржавый корабль, покоряющий Вселенную. Научное мышление насквозь обычно и насквозь мифологично. Но о мифологии позже.
Пока же приглядимся к бытовому. Я вовсе не хочу освободить Науку от вкраплений бытового понимания. Скорее, наоборот, я хочу, чтобы вы отчетливо видели, где, говоря о сознании, ученый добавляет к обычному пониманию искусственные построения своей Науки. В некоторых вопросах доля научности в научных построениях гораздо выше, но на том участке фронта, где Науке противостояло сознание, ей почти не удалось продвинуться.
Итак, каково наше бытовое понимание сознания? Я не буду напрягаться, а воспользуюсь Толковыми словарями. Они хороши тем, что кроме определений еще и приводят множество примеров из бытовой речи. Вот они-то и позволят рассмотреть все стороны нашего обычного понимания сознания.
Глава 1. Современные словари русского языка
Самый доступный из них словарь Ожегова и Шведовой дает такое определение:
Сознание. 1. Сознать. То же, что осознать. Сознать свой долг, сознать свою ошибку. Сознавать.
Осознать — полностью довести до своего сознания,понять. Осознать свое положение. Осознать необходимость решения.
Это первое определение слова сознание и оно, как видите, немножко странное, особенно в устах языковедов. То же самое происходит и с психологами, как вы увидите впоследствии. Они тоже как будто забывают про требования языка, когда прикасаются к слову сознание. Судите сами, разве по-русски звучит определение, которое, если его выковырять из-под циферок, выглядит так: сознание— это сознать или осознать?
Понятно, что если я понимаю, что значит сознавать, то я пойму, что в сознании то же самое. Это как в старом итальянском анекдоте:
Один сицилиец, вернувшись из Италии, пытается рассказать другому сицилийцу, на что похож паровоз. Тот никак не может представить себе образ этого чудовища. В конце концов, рассказчик не выдерживает и кричит:
Апельсин! Апельсин, знаешь?
Знаю!
Так вот, совсем не похож на апельсин!
В каком-то смысле все ученые, которые пытаются дать определение сознанию, резко скидываются в сицилийцев: что такое сознание, не знаю, но совсем не апельсин! При этом они еще и прячутся друг за друга. Психологи
Глава 1. Современные словари русского языка
глядят, как определяют это понятие языковеды, и пользуются им. А языковедам неоткуда взять настоящего определения, пока его не создадут психологи.
Но вдумайтесь сами, эта связка — сознание-сознавать — явно хранит какую-то тайну. И если язык имеет два слова, значит, сознание и сознавать— это два разных понятия, два имени для разных, хотя и родственных, явлений. При этом, если исходить из тех же языковых требований, сознание является здесь чем-то, оно нечто — предмет, вещь, явление, а сознавать — это его свойство. Или способность. Следовательно, определение: Осознать— полностью довести до своего сознания — не может считаться определением. Это обман, фальшивка, а не работа языковеда. Это ответ на вопрос: что делать? Что надо сделать, чтобы осознать что-то? Ответ: полностью довести до своего сознания. Но где определения понятий сознать и осознать? Самое малое, что должно прозвучать в таком определении, это: сознать, точнее, сознавать — некая способность сознания. Или человека.
Кто-то из нас двоих — я или мое сознание — способен осознавать или обладает способностью к осознанию. Но если вы приглядитесь к Словарю, то в нем есть слово осознать, но нет слова осознавание. И это очень важно, потому что здесь скрывается корень непонимания и путаницы.
Осознавание — это не просто существительное от глагола осознавать. Это такое же существительное, как и сознание. Они должны стоять рядом — сознание и осознавание. И тогда все глаголы и прилагательные распределяться соответственно своим местам. Для нас же полностью пропадет первое значение слова сознание, которое используют словари: Сознание — это сознать.
Осознавание — вот что творится с помощью сознавания. Вслушайтесь в звучание, и вы увидите, что сознавать — это делать нечто какое-то время. И в итоге этого делания появляется нечто этим сделанное. Когда это сделанное — осознание или осознавание, то все естественно. Я какое-то время сознавал, что натворил, а потом ко мне пришло осознавание моей вины... Но можем ли мы сказать, что сознание есть плод осознания? Вряд ли.
Это сопоставление понятий ставит перед нами вопрос: что первично? Сознание рождается из сознавания или способность сознавать есть проявление деятельности сознания? Это не пустой вопрос. Если первична способность сознавать, то сознание — всего лишь накопившаяся память о работе осознавания. А сознавание должно иметь какой-то психологический механизм, который его описывает. К примеру, это деятельность внимания.
Если же сознавать можно лишь обладая сознанием, если это свойство или способность сознания, тогда придется описывать природу сознания. Психологи тут обычно сбегают в разговор о психике, а психику сводят к нейрологии. Но при этом, как мы уже видели, это описание всего явления сознания не покрывает даже в их представлениях.
И как бы там ни было, но и в том и в другом случае сознание не равно работе сознавания. Иначе не было бы разных имен, не было бы нашего бытового ощущения, что это разные вещи, не было бы и бесконечно тянущейся неразберихи в определениях. Сознание — либо вид памяти об осознава-нии, либо исходное нечто, что рождает или творит осознавание. И в том,
Основное— Море сознания— Слой 1
и в ином случае, определение сознания должно быть похоже на определение некой, условно говоря, вещи.
Но словари стараются избегать такого определения. Второе значение слова сознание для Ожегова такое:
2.Человеческая способность к воспроизведению действительности в мыш лении: техническая деятельность как отражение действительности. Бытие определяет общественное сознание (Там же).
Как видите, это определение заимствовано из философии. Здесь сознание оказалось способностью. Это выглядит почти приемлемо, потому что ощущается, что сознание действительно как-то позволяет создать образ мира. Но можем ли мы считать, что слова, созданные по типу сознание могут быть именами способностей? Например, чтение? Чтение — способность воспринимать образы через знаки. Что здесь есть способность — само чтение? Или же для чтения нужна способность воспринимать и понимать знаки? А чтение есть деятельность?
Это плохой пример. Понимание — гораздо лучше. Это и способность понимать, и некое состояние, которое приходит после работы понимания. Так же и внимание — это и способность, и состояние, которое можно удерживать. А сознание — это лишь способность к воспроизведению действительности? А если это сопоставить с третьим значением, которое приводит словарь:
3.Состояние человека в здравом уме и памяти, способность отдавать себе отчет в своих поступках, чувствах. Потерять сознание. Лишиться сознания. Прийти в сознание. Больной без сознания. До потери сознания (до полного изне можения) (Там же).
Может ли явление одновременно быть состоянием и способностью? Если верить этому определению, то да. Но это противоречие. Приемлемым было бы определение: Сознание — состояние человека, в котором он обладает способностью отдавать себе отчет в своих поступках. Или: состояние, обеспечивающее способность отдавать отчет.
Кстати, есть и еще одно значение, которое приводит словарь:
4.Мысль, чувство, ясное понимание чего-нибудь. Его мучило сознание, что он ошибся. Сознание собственной вины (Там же).
Как видите, определение сознания как состояния и способности одновременно отчетливо противоречат друг другу. Складывается ощущение, что сознание является очень большой вещью, которая являет себя то одной гранью, то другой. При этом все описываемое в отдельном определении полностью соответствует одной из граней, а через нее самому понятию сознания, но не совмещается с другими гранями. Очень похоже, что пока определение сознания идет как определение слона в темноте. Все, что описывается, относится к слону, но никак не совмещается между собой. Что делать?
Как мне кажется, беда лишь в том, что нами описано слишком мало граней. Из-за этого у нас не складывается само понятие сознания. Остается лишь набирать и набирать описательный материал.
Глава 1. Современные словари русского языка
Но сначала подведу первые итоги. Согласно словарю Ожегова, обозначились такие проявления этой огромной вещи, которую принято называть сознанием.
Сознание — это то, что дает человеку возможность осознавания и способность сознавать и осознавать.
Сознание — это то, что обеспечивает воспроизведение действитель ности в мышлении, то есть позволяет создать и хранить в себе образ мира.
Сознание — это здоровое и естественное состояние человека. В частно сти, замечается в сравнении с людьми не в своем уме или без памяти, не способными отдавать отчет в собственных поступках.
Сознание так же ощущается, как то, что обеспечивает ясность мыслей или понимания. Скорее всего, это всего лишь качество сознания, называе мое способностью быть ясным, как говорится — ясное сознание или замут ненное.
Этого пока достаточно, чтобы перейти к следующему словарю.
Академический Словарь русского языка пишет о сознании гораздо подробнее.
Сознание. 1. Восприятие и понимание окружающей действительности, свойственное человеку, способность осмысленно воспринимать окружающее. Потерять сознание. Быть без сознания (Словарь русского языка, 1988, т. 4).
Как вы понимаете, это всего лишь попытка передать тот смутный образ, который рождается, когда ты задумываешься, что значит потерять сознание? Попробуйте сами, и вы поймете, что создать даже такое определение очень и очень трудно.
При этом речь здесь идет о самом простом и доступном наблюдении: вот перед тобой обычный человек, вот какая-то грань, а вот за ней живое, но пустое тело без сознания. А где сознание? И что, собственно говоря, потеряно? Что было отнято у целого человека, раз в итоге осталось лишь тело? Человек — X = тело без сознания.
Соответственно, если из цельного человека вычесть то, что называется тело без сознания, то мы получаем сознание. А что это?
Вот по такому пути двигается мысль создателей словарей в первом определении сознания. И, как видите, до этого места все четко и почти матема-тично. А вот дальше, там, где начинается описание X, появляется зыбь, потому что теперь нужно перечислить все, что было потеряно. А что в действительности потеряно при потере сознания? Например, восприятие и понимание окружающей действительности. И еще способность к осмыслению.
Верно ли это? Безусловно, верно. Значит, определение верное? Ни в коем случае, потому что можно было найти еще множество вещей, которые потеряны с потерей сознания. Вот такой парадокс. И все же это, хоть какой-то, но путь — перечислить все, что отсутствует у бессознательного тела по сравнению с обычным человеком. Кстати, нервная система на месте и даже работает. Во всяком случае, столь излюбленные физиологами лягушки даже обезглавленные дергаются от тока, стирают со своей кожи кислоту, а в про-
Основное— Море сознания— Слой 1
межутках пытаются снять себя лапками с булавки. Их ведь прикрепляют к подставке, проколов булавкой нижнюю челюсть.
Как бы то ни было, понятие потери сознания позволяет нам сделать перечисление того, чего телу не хватает, чтобы быть человеком. И это будет описание сознания. Но это странное описание будет состоять из перечисления составных частей сознания. И тем самым сознание превращается в нечто, в некую сложносоставную вещь.
Но при этом мы отчетливо ощущаем, что как раз эти составные части сознания и не утрачены. Ни мышление, ни память, ни что там еще можно перечислить. Стоит сознанию вернуться и все окажется на месте.
С потерей сознания ничто в сознании не теряется. Даже хуже, можно сказать, что теряется лишь одна вещь — это тело! Иначе говоря, теряя сознание, человек сохраняет сознание, но теряет тело, через которое оно до этого проявлялось.
Странно? И противоречит тому же самому языку, с которым мы сейчас работаем. Например, выражению: у меня была потеря сознания. Ведь в этом высказывании явно видно, что человек ощущает, что это у него была потеря сознания, когда он потерял сознание. Это так очевидно, что никто, как кажется, не задался вопросом: а у какого него? Кто этот он, кто потерял сознание?
Почему этим вопросом не задавались? Да потому, что он всегда перед глазами. Он — это то самое тело, которое только что было сознательным и вдруг лежит без чувств. Тело не потерялось, значит, оно постоянно присутствующая часть уравнения. Значит, теряется что угодно, но только не тело. А это значит, что теряется что-то из тела. Вот такая псевдоматематическая логика.
Суть этой ошибки в том, что тело не теряется у вас, то есть у зрителей, у свидетелей потери сознания. И означает эта ошибка страшную вещь. Означает она то, что люди современной культуры вообще не видят человека за чужим телом. Даже когда он в сознании и в теле одновременно. Что уж говорить про случаи, когда он в сознании, но не в теле, или даже без сознания.
Тут, правда, может быть приведено возражение, что потерявший сознание и сам ничего не помнит об этом состоянии. Иначе говоря, пока мы в теле, мы себя помним, а потеряв сознание, не помним ничего. Следовательно, в теле мы можем быть, причем, в сознании и без сознания. А вот без тела — вряд ли.
Война Богов. Это возражение возможное и даже довольно избитое. Но что лично меня в нем поражает, так это его партийность. Если до торжества Науки люди поголовно верили в духовную жизнь, то теперь они поголовно в нее не верят. И совсем плохо то, что у людей Науки есть клятва юного пионера научного союза — никогда не верить в духовное существование. Это совсем не научно. А что уж совсем гадко, так это то, что за эту веру научное сообщество готово травить всех инакомыслящих. И травили насмерть, — были времена.
Глава 1. Современные словари русского языка
Сейчас, правда, стало попроще. Всего лишь высмеивают. Но не потому, что стали мягче, а потому, что люди уже боятся говорить, так всех запугали.
Научно — это когда беспартийно и беспристрастно. Есть свидетельства или наблюдения каких-то странных явлений действительности — спокойно собрать их и исследовать. Так обычно и делается там, где дозволено. Но стоит только кому-то заявить, что во время клинической смерти он видел свое тело со стороны, а еще хуже, что просто во время упражнений с сознанием выходит из тела, как на лицах ученых появляется кривая ухмылочка. Все это, уважаемый, очень, очень интересно. Но вы обратились не по адресу. В соответствующем ведомстве вас, безусловно, выслушают. А мы, к сожалению, простите, конкретные труженики Науки, нам некогда!..
Война Богов. И ведь мало кто из ученых отдает себе отчет в том, что за эти 2—3 сотни лет Наука поломала сознание людей настолько, что им во всем нужно научное заключение. И если такое заключение будет утверждать, что по новым данным науки Солнце вращается вокруг Земли, люди поверят, как поверили, что Земля вращается вокруг Солнца. Так же поверят они и тому, что души нет, раз Наука ее до сих пор не обнаружила. И даже если сами они наблюдают явления, которые противоречат всем научным убеждениям, они скорее задушат это, чем позволят ему разрушить научные построения.
Вот и с состояниями без тела и без сознания. Если вы так уверенно утверждаете, что можно потерять сознание, но нельзя потерять тело, и это научно, то приведите мне свидетельства хоть каких-то научных исследований, которые проводились на эту тему? Я их давно ищу и не нахожу. Но зато как историк я раскопал множество свидетельств той эпохи, когда молодая Физиология сделала телесность символом своей веры, а духовность объявила опознавательным знаком врагов. А затем было: если враг не сдается, его уничтожают.
Я не буду утверждать ничего определенного, я не отстаиваю Идеализм в пику Материализму и веру не ставлю выше Науки. Я хочу исследовать. Просто исследовать то, что меня занимает. И я вижу: что-то теряется при потере сознания. Может, сознание, может, тело. Но когда тело возвращается в сознание, или когда сознание находит свое потерянное тело, сознание не разрушено, все его составные части на месте.
Значит, теряется не сознание как способность сознавать. Теряется все сознание как нечто, содержащее множество способностей, в том числе и способность сознавать.
Конечно, стоило бы теперь задуматься над тем, а что такое эта способность сознавать. Но всему свое время. Мы еще не закончили со Словарем.
Второе значение сознания Словарь определяет как философское и психологическое:
2.Высшая, свойственная лишь человеку форма отражения объективной дей ствительности (Там же).
Это я пока опущу. Мы им еще займемся, и очень подробно. Третье значение:
3.Понимание, осознание общественной жизни человеком или группой людей. Рост политического сознания (Там же).
Основное— Море сознания— Слой 1
Это наследие предыдущей эпохи, когда люди много говорили о политике и мало думали. В сущности, здесь сказано следующее: поскольку от нас постоянно требуют заниматься политической пропагандой и агитацией, мы хотим выделить отдельным пунктом, что в сознание входит еще и такая составная часть, которая отражает общественную составляющую объективной действительности.
Тем не менее, даже такое пустое дополнение полезно, потому что оно показывает, что отражается, а значит, что отражение это содержит в себе то ли знания, то ли, говоря психологически, образы всего мира и таких абстрактных явлений, как общественная жизнь. Иными словами, эти разговоры об отражении действительности ставят вопрос: в чем хранится отраженное? И если в образах, то появляется возможность перейти к определению сознания как среды или вместилища, способного хранить образы. Как вы понимаете, такое определение никак не согласуется с определением сознания как способности сознавать. Но это не страшно и не важно пока.
Гораздо важнее, что из этого вырастает следующий вопрос: если сознание, чтобы отражать действительность, должно иметь ее образы, то должно ли оно и создавать их? И если да, то как и из чего?
У нейропсихологии есть ответ — из чего-то в мозгу. То ли из нейронов, то ли из их связей, а может, и из глии — межклеточной жидкости. Вопрос этот нейрофизиологией не решен, и энграмма, то есть материальный носитель образов или памяти, не найдена. Это может означать, что у сознания вовсе не идеальная природа, иначе говоря, оно вовсе не является нам как шум электрических разрядов, пробегающих по клеткам серого вещества. Возможно, сознание в состоянии хранить образы прямо в себе и даже создавать их из себя.
Четвертое значение: 4. Ясное понимание чего-либо. Сознание долга. Сознание своей правоты (Там же).
Похоже, здесь то же, что и у Ожегова. Речь идет не о сознании, а о его качестве — о ясности. Но теперь это может относиться к предыдущему рассуждению, где сознание выглядело как некая среда, в которой хранятся образы. Если у такого предположения есть хоть какое-то право на жизнь, то и понятие ясности обретает совсем иное качество. Среда, сквозь которую видны образы, действительно может быть помехой видению. Ведь в приведенных примерах явно ощущается, что ясности видения и понимания что-то мешало, а потом помехи были убраны, и пришло сознание долга, сознание своей правоты. Каким-то образом это определение имеет отношение к понятию суметь разглядеть, а через него связывается с пятым значением:
5. Признание в своей вине, проступке. Одно откровенное сознание может смягчить вашу участь (Там же).
Если есть слово признаться, то зачем потом еще и слово сознаться? Два слова для обозначения одного и того же нужны только тогда, когда они показывают разные стороны явления. Пусть немножко, но разные.
Глава 2. История сознания
Я не возьмусь пока описать это различие, но оно, как кажется, связано с видением, с ясностью видения образа, который скрывается. Сознаться, вероятно, вырастает из сознать, осознать, то есть увидеть ясно и отчетливо. Что? То, что все так же отчетливо видят, как и тот, кто совершил нарушение. Сознать себя, сделать себя знамым, известным всем. Тут идет явная перекличка с понятием совесть.
Co-весть — совместное знание, со-ведание. В точности то же, что и сознание. Какой смысл скрывать то, что ведомо всем?
Кстати, значение сознания как понятия близкого к совести, очевидно, свойственно многим языкам. Но об этом особо.
Можно ли добавить что-то в картину сознания из этой части исследования?
Например, то, что некоторые определения сознания возможны толь ко в том случае, если описываемое явление является не способностью, а вещью. К примеру, хранилищем.
Но при этом оно еще и должно обладать качествами не только про странства, но и какой-то среды, потому что оно производит из себя образы, необходимые для отражения действительности.
Соответственно, ясность сознания оказывается не способностью мыс лить последовательно и в соответствии с правилами, а отсутствием помех мышлению. Помехи же эти, если они мешают ясности, должны быть сами воплощены во что-то. Вероятно, в те же образы. Если, конечно, в сознании не может плавать космическая пыль или накапливаться статическое элект ричество.
И к тому же мы вышли на такое значение слова сознание, как совме стное знание. Но такое прямое извлечение смысла из внешнего вида слов не приветствуется Наукой и называется презрительным именем народная эти мология. Да и действительно, нет смысла производить наши варежки от варягов — варяжки. Но языковеды почему-то неохотно занимаются историей слова сознание. Видимо, оно слишком просто.
Я же, к сожалению, смогу сделать лишь самое поверхностное исследование его истории... Но кто-то должен начать.
Вот для этого я и сделал описание понятия сознание в бытовом языке. Восемь черт этого описания отзовутся в последующих главах, потому что, как это ни странно, но это описание почти исчерпывает то, что сделала Наука, если смотреть с точки зрения очищения. Но не принимать же такие предположения на веру? Буду проверять со всей доступной мне тщательностью.
Глава 2. История сознания
Любопытное состояние: я отчетливо осознаю, что у меня нет ни настоящих знаний, ни источников для исследования истории слова сознание, — и у меня рождается желание не делать это исследование. При этом желание это кажется мне естественным! Вот что поразительно! Я подозреваю, что
Основное— Море сознания— Слой 1
именно этим психологическим явлением объясняется отсутствие полноценных исследований сознания.
Как бы это объяснить? Посмотрите: я хочу знать, какова история этого слова, но, поскольку никто до меня не проделал каких-то исследований, я понимаю, что моему исследованию не на что будет опираться, и я не сделаю никаких открытий. Самое большее, на что я могу рассчитывать — это разгрести самый верхний слой того, что связано с этим словом, и сделать несколько предположений, которые при углубленном исследовании будут признаны неверными. Но на такое я не согласен, ощущаю его бессмысленным, и вообще не начинаю искать. А как же мое желание знать?
А никак. Я про него забываю и не забываю. Я отодвигаю его в сторону, но зато всю жизнь теперь буду помнить, что хочу знать, и кусок моего сознания будет занят этой памятью вместо того, чтобы работать... А при этом другие, скорее всего, тоже не начнут этого исследования, потому что им не на что опереться. Или же я налечу на действительно глубокое исследование и не пойму его, потому что мною не пройдено место, где у меня самая начальная путаница... Наверное, эта болезнь и не дает человечеству обретать познание, которое можно обрести через исследование сложных понятий.
Ну что ж! Слово сознание, совершенно очевидно, очень древнее. Вероятно, оно относится к числу основных слов любого языка, в том числе и русского. Именно поэтому его так трудно объяснять. Это первое.
Определенно и то, что сознание — это имя, обозначающее понятие. Это надо четко осознать, и именно исторический подход облегчает осозна-вание того, что привычное слово на самом деле вещь сложная. Слово никогда не равно самому себе, оно всегда называет что-то.
Причем, кажется, что оно называет вещь. Мы глядим на стул и называем его: стул! И все так очевидно: вот он, стул, и вот я его называю, произнося звуки. Но если мы вглядимся в то, что в действительности происходит, то простота и очевидность пропадут. И это гораздо легче рассмотреть на примере такого отвлеченного понятия как сознание. На что вы глядите, когда произносите: сознание? Где этот стул, на который указывает ваш палец?
Его нет, но есть где-то прячущееся понятие. Так же и с любой вещью. Сначала мы называем имя, которое звучит или пишется. Но это имя не вещи — это имя понятия. И лишь вызванное им понятие называет саму вещь. Лишь понятие есть имя вещи, потому что у вещей неимоверно сложные имена, состоящие из всех наших впечатлений от взаимодействия с этими вещами, накопленных за жизнь.
И чем дольше мы живем и больше общаемся с вещью, тем полнее становится наше понятие об этой вещи. Это понятно даже на примере со стулом. И однажды полнота восприятия вещи становится такой всеобъемлющей, что понятие начинает не вмещаться в наши мозги и кажется сложным.
Я пока говорю условно, хотя для этих мозгов есть свое имя, по крайней мере, оно было, и я с ним столкнулся во время этнографических поездок. Называлось оно — печище, и я о нем буду подробно рассказывать позже. Сейчас будет достаточно сказать, что у нас есть определенная способность
Глава 2. История сознания
воспринимать за раз какой-то объем образов или понятий. Когда большой объем не вмещается, это и есть пределы нашего печища.
Существенно здесь лишь то, что простые понятия воспринимаются этой нашей способностью целиком. И, соответственно, понимаются и ощущаются как вполне доступные. Но если только понятие оказывается больше, чем печище, то есть превышает нашу способность воспринимать что-то за раз, мы словно бы начинаем видеть лишь части этого понятия. При этом что-то остается за гранью понимания. Попытаешься вместить и его — вместишь, но с противоположной стороны вывалится что-то другое. И так всегда — если видишь хвост и ногу слона одновременно — из видения выпадает хобот, а стоит схватиться за хобот и ногу — пропадает хвост. А слон остается непонятым.
Вот так и с сознанием. Это настолько привычное, обычное и всегда присутствующее явление, которым мы, к тому же, постоянно пользуемся, что у нас за жизнь накапливается переизбыток впечатлений о сознании. В итоге мы — обладатели сознания — не в состоянии ни понимать его, ни ясно о нем говорить. Что делать?
Конечно, самое правильное — расширять печище, увеличивать свою способность воспринимать понятия. И это задача того самого очищения, о котором я пишу эту книгу. Но это трудно, да и не скоро. А как быть с сознанием?
У меня лично нет другого выбора, как начать записывать все мысли о предмете исследования на бумагу, а потом попытаться свести их к более простым связкам, которые сумеют уложиться в моей голове. Это подобно пахтанию сметаны, когда сбивается масло, — надо барахтаться и не сдаваться, и однажды все станет ясно, потому что из жизни явлений и впечатлений родится понятие.
Итак, слово сознание есть имя понятия сознание. Исторически имя это, очевидно, существовало очень давно, думаю со времен индоевропейского языкового единства. Но вот существовало ли соответствующее понятие?
Безусловно, какое-то понятие сознания возникло одновременно с именем или чуть раньше, позволив людям искать для себя имя.
Те же старые мазыки, у кого я вел этнографические сборы, говорили, что сознание — это совместное знание — со-знание. А значит, происходит от слова знание. Вряд ли у кого-то может быть мнение, что такие слова, как знание и со, совместимость, — могут быть не древними или заимствованными. Это древнейший слой языка, потому что без них невозможно развитие ни самого языка — воплощенного знания племени о мире, ни племени — сообщества говорящих на этом языке людей.
Кстати, эта этимология, то есть произведение сознания от знания, точнее, совместного знания, мне вначале показалась очень наивной. Я подумал, что сочетание со-знание, скорее, случайно, а говоривший мне об этом дед просто играет словами. Словами он, конечно, играл. Но ошибался ли он при этом?
Прежде чем заняться этим вопросом, я хочу вернуться к тому, что какова бы ни была древность появления слова сознание, в русском языке исторически оно существовало и как слово, и как называемое им понятие.
Основное— Море сознания— Слой 1
И если слово оставалось неизменным во времена своего существования, то понятие явно развивалось. Это означает, что развивалась сама способность осознавать еще какие-то грани явления. Соответственно, им давались имена, и они закрепляли способность видеть ту вещь, что скрывается за понятием, в общенародной копилке.
Этим я хочу сказать, что, будучи носителями сознания, мы все видим его, но видим как единую творожную или сметанную массу, в которой ничего не различаем. И лишь немногим удается понять, что такое сознание и как его использовать. К примеру, колдун мог владеть способами воздействия на сознание. Но для этого он должен был в этой общей и нерасторжимой массе видеть нечто, что можно назвать рычагами или веревочками, и дергать за них. И если он видел действительно, воздействие передавалось.
Такое видение могло быть очень глубоким, но оно было личным и никак не доступным другим, пока не передавалось даром, то есть по прямой передаче. И даже если у этих рычагов были имена, они были тайными. Даже не потому, что скрывались, а потому что обычный человек мог их слышать, но не мог видеть скрывающиеся за ними понятия. И даже не так. Он мог слышать звучание и мог видеть понятие. Но имя не связывалось у него с понятием. А разные колдуны, чаще всего, имели для этих понятий разные имена.
Но однажды количество тех, кто различал какую-то черту сознания и имя для нее, становилось достаточно большим, чтобы это знание вдруг разливалось по всему племени или обществу и все поняли: когда произносят вот это слово, оно означает вот то-то.
Так понятие и закрепляется языком в общем сознании. По сути, оно просто начинает узнаваться всеми людьми, говорящими на едином языке.
В отношении Сознания словари однозначно показывают, что понятие сознания развивалось. Я уже приводил определения словарей конца двадцатого века. Если бы мы нашли какой-нибудь словарь конца века девятнадцатого, то в нем не было бы тех определений, что заимствованы из психологии и философии. Во всяком случае, в середине XIX века в словаре Даля их нет. И вообще количество значений в нем меньше. Но еще уже понятие сознание понималось в средневековье.
И. Срезневский в Словаре древнерусского языка приводит лишь два упоминания сознания. Первое относится к 1396 году:
Сознавати, сознаваю — признавать. Сознаваю сим моим листом.
И второе XV века:
Сознатися— сговориться.
Но второе относится к знанию — признать, распознать своего, а не к сознанию. Впрочем, это в любом случае расширяет наше понимание сознания и говорит, что его вряд ли можно определить, не обращаясь к знанию, как к его природе. А что такое знание?
Пока оставим этот вопрос, и посмотрим, какие определения дает Даль. К его времени понятие, безусловно, развилось, и общедоступным стало большее число черт. Он четко выделяет двойственность этого понятия. Первое:
Глава 2. История сознания
Сознаванъе— состояние сознающего что-либо или действие сознающегося в чем-либо.
Второе:
Сознанье— состояние сознающего что или действие сознающегося в чем-либо. Сознанье половина исправы, раскаяние.
Сознанье, сознание себя, полная память, состоянье человека в здравом смысле своем, могущего отдать отчет в своих действиях. Больной наш уже без сознания, в беспамятстве, в бреду. Она упала без сознания, обмерла, упала в обморок.
Далее идет сознательность.
Сознательность— слово или состоянье по прилагательному сознательный. Сознательный грешник, кающийся, во всем сознающийся, сознательный поступок, вменяемый, умышленный, сделанный с полным пониманием дела; несознательный, бессознательный, которого силу и значенье виновник его и сам не постигал, или не мог обсудить и понять.
Сознательное состоянье больного, полная память, смысл и свобода отчетливой воли.
Ну и, конечно, есть понятие сознать.
Сознать, сознавать что, убедившись в истине, признать или понять ее, изменить прежнее мнение свое. Он, очевидно, сознает ошибку свою (в себе), но признаться в этом не хочет. Он и сам не сознает, что делает, не понимает.
Сознаться— признаться, не отрекаться, не отпираться, повиниться; высказать, по убежденью своему истину. Сознаюсь, что я поступил опрометчиво. Он во всем сознался. Сознав сам ошибку свою, он однако в том не сознается.
Как видите, бытовое понимание сознания очень мало изменилось за полтора века. В словарях прибавились такие грани, как научное понимание сознания и понятие политического сознания. Это очень важное наблюдение. Оно говорит, во-первых, что в языке отражается то, чем живет народ. Я хочу сказать, что имена появляются в языке только для тех частей понятия сознание, которые стали доступны общему видению всего народа. А что становится доступно общему видению многомиллионного народа? Только то, что захватило его целиком и заставило собой жить и переживать себя. Например, коммунизм, точнее, политика. Или Наука. О чем это говорит?
О довольно пугающем явлении — чем больше народ, тем труднее развиваться языку в сторону углубления понятий. Заимствовать чужое слово просто — оно же всего лишь ложится на уже существующее понятие. К тому же оно несется изо всех вещателей, то есть окружает тебя, точно среда. Но вот принять углубление понятия можно лишь тогда, когда надо не слушать, а думать и искать. Как заставить такого великана сделать это? Какие силы надо вложить?
Как видите, у нас даже появилась возможность говорить о мере силы, необходимой для углубления языкового сознания. И это второе важное наблюдение, вытекающее из сравнения Даля с современными словарями. Для того, чтобы привились два дополнительных значения понятия сознание, потребовалось чуть не полтора века намеренных усилий огромных сообществ людей. Неужели все так страшно с нашим языком?
Основное— Море сознания— Слой 1
Думаю, что нет. Если вы приглядитесь и сравните Словари между собой, отбросив новое и оставив лишь обычное понимание сознания, то без труда заметите, что авторы новых словарей не слишком себя утруждали. Они просто заимствовали, что можно, у Даля. В итоге Даль выглядит сочнее, ярче. Это очевидно, это на поверхности.
Но если приглядеться, то можно увидеть и то, что наши языковеды могли бы дать себе труд, чтобы описать не только яркие и громогласные изменения понятия, но и обычную работу языка. Вглядитесь в пример, который Даль приводит как естественный для середины XIX века.
Сознаюсь, что я поступил опрометчиво.
Современный человек так не скажет. Мы говорим: признаюсь, я поступил опрометчиво.
Сознаваться теперь означает делать признание в проступке, который скрывал, то есть в чем-то, что навредило другим и является предметом разбирательства. И мы не сознаемся, а делаем признания. Это взрослый способ общения, возможно, тоже связанный с нашей политической историей, то есть историей демократии, основанной на общественном воздействии на сознание и умы людей. Сознаваться — теперь стало уделом маленьких детей, которые глупо и мелко врут там, где все очевидно.
Если вы просмотрите современные словари бегло, то не заметите, что подобные отличия в них отразились. Они, конечно, как-то отразились, но не потому что авторы были озабочены тем, чтобы показывать, как развивается понятие сознания. Впрочем, вряд ли это их вина. Они делали свое дело.
Тем не менее, понятия меняются. И, я думаю, в разных направлениях. Что-то приходит, а что-то и теряется с ходом истории. Вот, например, прозвучит ли для вас естественным, если я скажу, что сознание почти то же самое, что и совесть? А между тем, если заглянуть в более отдаленную историю, туда, где все индоевропейские языки были едины, можно найти связь сознания не только со знанием, но и с совестью.
Заглядывать туда должны этимологические словари, то есть словари, описывающие происхождение слов. Но большая их часть молчит и сознания не поминает. Лишь у Фасмера есть коротенькая статья:
Сознание— калька латинского conscientia; едва ли прав Унбегаун, объясняя это слово из немецкого Gewissen совесть.
Чтобы было понятно, Фасмер возражает не против связывания Унбега-уном русского слова сознание с немецким Gewissen, а против выведения русского сознания из немецкого Gewissen. Саму же смысловую связь этих двух слов он не мог оспаривать, поскольку сам увязывает сознание с conscientia. А что такое conscientia?
Словарь латинского языка Г. Щульца (1912 г.) дает:
Conscientia — 1) сведение, знание (о чем),
сознание,
совесть.
Очевидно, немецкое wissen — знание, в сочетании с приставкой ge-обретает в точности то же самое значение, что и наши со-знание, со-весть.
Глава 3. Сознание на слуху
И все они вместе означают некое совместное ведение, являющееся достоянием сразу нескольких человек, возможно, всех.
Кстати, английский полностью подтверждает, что было время, когда все родственные народы имели единое понятие общего ведения, возможно, связанное с Ведами, в каком-то доведическом смысле. По Мюллеру:
Conscious —-1) сознающий;
ощущающий;
сознательный, здравый;
сознательный, понимающий. Consciousness — 1) сознание;
2) сознательный.
Conscience — совесть.
Conscientious — 1) совестливый;
2) добросовестный, сознательный.
Это значит, что латинская частица со-, сохранившаяся в наших современных кооператив или кооперация и английском consciousness, — означает все то же со-, совместность.
Но английское -ness — это суффикс, который на русский переводится суффиксом -ость. И получается, что английское consciousness, обычно переводимое как сознание, — это со-знание-ость, то есть сознательность. А в английском нет слова, которое бы соответствовало бы русскому слову сознание, и вы отчетливо это заметите, когда я перейду к рассказу об американской Психологии.
Каждый язык сохранил что-то свое, при этом обретя что-то недоступное другим языкам, но заплатив за это утратой какой-то части понимания.
Понимание сознания, которое позволяет существовать этому слову в русском языке, сильно отличает нас от многих других народов и должно быть бережно сохранено и изучено. Возможно, что за ним — весь смысл человеческого поиска себя.
Глава 3. Сознание на слуху
Как понимают сознание Толковые словари, мы посмотрели. Но это не совсем бытовое понимание. Это попытка понять и осмыслить, хотя бы на уровне членораздельной речи. А что мы знаем о сознании на совсем бытовом уровне, так сказать, что у нас на слуху?
Совсем бытовой уровень знания редко когда и где записывается. Разве что в словарях в виде примеров к определениям, да в книгах и газетах. Там он записывается не намеренно, а между делом, потому что к слову пришлось. Поэтому найти подобные записи — это неподъемное и неблагодарное дело. Проще сесть и описать собственные представления, осознанно отодвигая в сторону то, что выходит за рамки бытового понимания.
Как при этом удержаться в поставленных рамках? Нужно поставить себе правильный вопрос. Думаю, подойдет примерно такой: что было известно о сознании тем сообществам людей, в которых проходили разные периоды
Основное— Море сознания— Слой 1
моей жизни? Ясно, что если в мои воспоминания вклинится Наука, к примеру, я ее отодвину и сохраню видение той среды, которую можно назвать русским народом.
Но народ вещь сложная, как и сознание. Это значит, он сложен или состоит из множества различных сообществ, обладающих своим мировоззрением и пониманием разных вещей. В том числе и сознания. Следовательно, я могу описывать, как на протяжении моей жизни менялось мое понимание сознания. А могу описывать различные сообщества, в которых бывал, и рассказывать об их понимании сознания. Такой подход сразу покажет мою ограниченность — я не мог побывать во всех сообществах, но зато он позво: лит любому человеку включиться в это исследование и добавить в него свой штрих, в котором рассказывается, как еще понимают сознание русские люди.
Итак, сквозь какие сообщества я проходил? В детстве я рос в деревне, потом мы переехали в село, а потом, годам к шести, в город. Но и в деревню свою, и в село я ездил каждое лето, так что ничего не утерял. К тому же мы потом, когда мне было 11 и 12 лет, снова жили в этом селе. Так что до семнадцати лет я исходно был человеком трех культур: деревенской, сельской и городской улочки. В городе я жил на краю микрорайона многоэтажных домов, но на старой улице обычных домов деревенского типа. Так что культуру городского двора я не знаю.
К этому можно прибавить культуру школы. Я учился в трех разных школах — начальной, в городе, сельской и обычной снова в городе. Ну и несколько кружков по интересам и спортивных секций. Вот и все, что я знал до поступления в университет. И если не считать школ, а их можно не считать, все понимание сознания, с которым я в то время сталкивался, было бытовым. Даже в школе.
Правда, была моя собственная бабушка-знахарка, да еще в селе мы целый год жили на квартире у деревенской колдуньи. Но бабушка скорее могла делать, чем говорить. А про колдунью я узнал много после. Когда мы у нее жили, она никак себя не выдавала для меня. И про сознание не говорила. Хотя кое-что и делала. Но это было так безвредно, что осозналось лишь после, а тогда внимания не привлекало.
И что же я могу сказать о сознании в той среде? Да, как кажется, почти ничего. Там как будто о нем и не говорили вовсе. Но это кажется. На самом деле это не так.
Совершенно определенно существовало излюбленное словарями понятие — человек без сознания, потеря сознания. И оно было довольно сильно развито, к примеру, в школе бокса, где я занимался, и у уличных бойцов, с которыми я немало общался.
Соответственно, стоит помянуть такие выражения, прямо связанные с потерей сознания, как вырубить и выключился. Оба они, похоже, имеют отношение к электричеству, точнее, к свету. Вот только кто у кого заимствовал — бойцы у электриков или электрики у бойцов, когда думали, как назвать свои орудия и приемы. Ведь никаких понятий, связанных с электричеством, на Руси до двадцатого века не было. А слово включать было. К чему оно
Глава 3. Сознание на слуху
относилось? К ключу? Возможно и так. А рубильник? К какому рубилу? К тому, которым вырубают нечто. Что?
Как бы там ни было, но понятие выключить человека снаружи — существовало однозначно, как и понятие выключиться изнутри. К тому же явно имелось понятие некоего промежуточного состояния, условно говоря, сумеречного — поплыл после сильного удара. Это не полная потеря сознания, но отнюдь и не обычное состояние.
Это понятие сходится с явно бытовавшим понятием мутного сознания. Про пьяного определенно говорят, что он мутный. Иногда это говорят и про трезвого, но втянувшегося в пьянку. Он постоянно остается мутным. Соответственно, кто-то считается мутным независимо от пьянок, а просто по жизни, поскольку его трудно понимать и все время остаешься в подозрении, что с ним опасно и нужно держать ухо востро.
И еще одно понятие — неосознанность. Я делал это неосознанно. Оно тоже присутствует в моей памяти, хотя я и не могу увидеть, как его использовали тогда. Но сейчас, встречаясь с людьми из прошлого, все еще живущими именно в той культуре, я время от времени задаю вопрос: ты понимаешь, что ты сейчас сказал? И в ответ получаю иногда: честно говоря, я это сказал как-то неосознанно... Значит, такое понятие было или, по крайней мере, есть в той среде сейчас.
Следующая среда — это университет. Безусловно, там понятие сознания звучало иначе. Во-первых, добавились философия, психология и прочие политические науки. Во-вторых, поскольку это была еще советская эпоха, то зазвучала по-новому для меня комсомольская и партийная демагогия.
Но если не брать в рассмотрение научное понимание сознания, а его можно не брать, потому что Наука той поры никакого понятия сознания мне не давала, то добавилось, в сущности, лишь политическое понимание. То есть то самое общественное сознание марксизма.
Добавились и как какие-то цитаты из классиков и как понимание того, что на сознание масс надо воздействовать. А с людьми надо работать, чтобы они были сознательными. Выражение быть сознательными здесь не завершено, как бы оборвано, потому что все и так понимают, что от них требуется. А требуется вовсе не пребывание в сознании, а осознанное или хотя бы крепкое решение — быть своим, тем, кого называют сознательным строителем коммунизма.
Здесь сознательность означает не осознанность, а выбор, определенное решение, которое надо принять по собственной воле. Я подумал и избрал быть в этом лагере, а не в том. Значит, я сознательный борец. Конечно, у этой сознательности есть связь с сознанием, но весьма отдаленная и такая сложная, что я ее сейчас разбирать не хочу.
Еще один вид сознания, которое понимается тогда, — это Бендеровс-кое: почем опиум для народа? Искажение классического религия опиум народа. С университетским курсом научного атеизма пришло понимание, что сознание может как-то обрабатываться и на него может оказываться одурманивающее воздействие, к примеру, сектантами или манипуляторами, вроде сценических магов и гипнотизеров.
Основное— Море сознания— Слой 1
Следовательно, на сознание можно воздействовать словом, пассами, то есть движениями, обрядами или ритуалами и химическими средствами. К тому же сознание можно промывать. Что такое промывка сознания, я по-настоящему не понимаю до сих пор. Но это явно изменение личности, после которого у прежнего человека уходят какие-то знакомые тебе черты, а приходят новые, делающие его другим человеком.
Вот примерно это принесла мне университетско-академическая среда семидесятых годов прошлого века.
В восьмидесятые годы у меня была новая учеба и новая среда. Я жил в Москве и там столкнулся с эзотериками и тайноведами. Тогда появилось понятие измененных состояний сознания, что сразу же обозначало, что у сознания есть обычное состояние.
Так же обозначалось и то, что определенными упражнениями можно воздействовать на свое сознание. Например, уходить в глубокую релаксацию или входить в медитативное сосредоточение. При чем тут сознание, не говорилось. Просто заведомо предполагалось, что это и есть сознание.
Даже когда шли разговоры о возможности прямого воздействия каким-то усилием воли или собственными сознанием на чужое сознание, никто из знакомых мне экстрасенсов никогда не задавался вопросом: а что такое сознание? Впрочем, чаще всего они ставили знак равенства между сознанием и энергетикой. Хотя при этом считали, что энергетика — это не энергетика, а вид энергии, которым обладает и может управлять человек, воздействуя на нее своим сознанием.
Тогда же я впервые столкнулся с понятием очищения сознания, кажется, через Агни-йогу...
Впрочем, я не хочу углубляться в это понятие, потому что чрезвычайно благодарен той поре и тем людям, которые помогли мне задуматься о том, что же такое сознание и прочее. И я еще вернусь к их пониманию сознания, когда буду разбирать сочинения, посвященные измененным состояниям сознания.
После этого, с 1985 года, я учился у мазыков, можно сказать, у деревенских колдунов, которые не только что-то делали, но и могли объяснить это именно на языке понятий, включающем понятие сознания. Конечно, вначале это была довольно условная учеба — какую может себе позволить этнограф, чтобы глубже войти в изучаемую среду. Но я довольно быстро втянулся в нее, как в настоящую учебу, и после 1985 года возможность бытового понимания сознания для меня пропала. Единожды увидев сознание, пощупав его руками, ты уже не можешь принимать за него что-то другое. Это, как говорится, физически невозможно.
Но об этом в особом месте.
Что же касается бытового понимания, то картина, безусловно, не полна. Но даже ее будет достаточно, чтобы увидеть, где кончается обычное понимание и добавляется научное. Поэтому использую эту начальную часть как пример самопознания и перейду к пониманию сознания Наукой. Точнее, Психологией.
СЛОЙ 2. СОЗНАНИЕ В ПСИХОЛОГИИ
Введение: психика и сознание
В предыдущем разделе я постарался показать, что психологи часто откровенно смешивают и не различают понятия психика и сознание. Дальше это будет проявляться еще больше, поэтому с этими понятиями стоит разобраться.
Хочу сразу сказать, что такое смешение в каком-то смысле естественно, хотя при этом и выдает откровенную бездумность Психологии и делающих ее людей. Это еще как-то можно принять и простить, пока речь идет о молодой Науке, которая только создает свои понятия, но почему психологи до сих пор с удовлетворением принимают такое положение дел, для меня загадка. Могу лишь строить предположения, например, такое: до сих пор проходило и так, никто не цеплялся! От добра добра не ищут.
Война Богов. Если подход к понятиям у психологов действительно таков, то это означает одно — Психология не наука в смысле поиска истины и изучения действительности. Ей нет дела до точного соответствия ее понятий действительности. Психология — это научное сообщество и поэтому ей есть дело до взаимоотношений с людьми. Отсюда и главный способ оценю! своих понятий — если люди их принимают, к словам не цепляются, значит, понятия работают как надо, как ожидалось, — людей обрабатывают. В Науке все хорошо.
Возможно, я и не прав, а в Психологии все совсем иначе. Просто я не нашел пока иного объяснения, почему психологи путаются в своих основных понятиях.
Между тем, если мы забудем о том, как сами психологи требуют понимать психику или душу, а поглядим на это из широты общечеловеческой культуры, то обнаружим, что то, что для Науки является ее терминами и понятиями, для всех людей есть лишь слова их родного языка. Это значит, что для любого русского человека ряд слов — тело, душа, сознание, психика, нервы, нервная система — существуют независимо от того, придают ли им психологи психологическое значение. Эти слова просто есть в языке.
И как только вы это увидите, вы тут же заметите, что между ними есть разница, и она историческая. Иначе говоря, у всех этих слов есть своя история или, точнее, история бытования в языке. С этой точки зрения, слова тело, душа и сознание — исконные для русского языка. А слова психика, нервы и нервная система — заимствованные или искусственно созданные на основе иноязычных заимствований. И заимствованы сравнительно недавно. Этимологические словари Фасмера и Преображенского показывают, что слово
Основное— Море сознания— Слой 2
нерв встречается в русских словарях с 1731 года. Фасмер делает предположение, что оно заимствовано из латыни через немецкий язык, но Преображенский оспаривает это, потому что нет никаких оснований не допускать возможности прямого заимствования из латинского или греческого.
Как бы там ни было, понятия нервы и нервничать приходят в русский язык благодаря Петровскому повороту русской культуры на Запад, но в нервную систему оно развивается лишь в XIX веке, очевидно, одновременно с появлением и понятия психика, которым обозначается работа нервной системы. Явно, что оба эти понятия были привезены теми физиологами, которые, как Сеченов, обучались в европейских физиологических лабораториях, вроде лаборатории Гельмгольца. Впрочем, даже если они приходят и раньше, это не имеет значения, поскольку мы говорим не об узком употреблении этих понятий в среде специалистов, а об их проникновении в русский язык, что и делает возможным понятийную путаницу.
Очевидно одно, с середины XIX века искусственные понятия психика и нервная система начинают насаждаться молодыми профессорами русской Науки. Это, как говорится, агрессивное насаждение имело одно неожиданное последствие. Слишком большое желание заменить исконные русские слова иностранными привело к тому, что они смешались в умах тех, кто их принял, и началось обратное проникновение, но уже не на уровне слов, а на уровне понятий.
То, что жило в глубине сознания людей, решивших сменить культуру с русской на научную, теперь, в точности по фрейдизму, оказалось вытесненным, но действенным за счет своей неосознанности. И если где-то в понимании научных понятий было сходство с понятиями прежней культуры, к новому пониманию тут же примешивалось прежнее. Оно буквально проливалось внутрь научных понятий, точно цветная жидкость из одного сообщающегося сосуда в другой. В итоге все чистые, можно сказать, стерильные понятия Науки оказались порчеными грязью народной культуры. И эта порча не только живет до сих пор, но она-то и стала основным языком Психологии. По крайней мере, стоит психологу хоть на миг забыться, как из него, точно воробей или жаба из одержимого, выскакивает порченое слово. Жизнь современного психолога — это дикое напряжение, это такая боль, какую может понять только человек, у которого внезапно схватило живот, а он не знает, где в этом общественном месте ближайший кустик.
Ладно, шутки дурного тона в сторону! Вернемся к понятиям. Итак, все эти понятия существуют в живом русском языке. Что это значит? Язык, живой язык, мертвечины не хранит. Значит, все они — действенные понятия, описывающие нечто настоящее. В чем их разница? В том, что все они описывают разные явления действительности. Иначе бы какие-то из них отмерли или убили другие. Поглотили бы их. Именно это психологи пытались сделать с душой, заменяя ее психикой. Не получается.
Что касается нервов, то это понятие частично существовало в русском языке, под именем жил. Собственно говоря, латинское нерв и означало жилы и нервы. Но то понимание нервов, которое мы имеем сейчас, появи-
Введение: психика и сознание
лось только с исследованиями их биоэлектрической природы. Так что это новое понятие определенно имеет свой предмет. По-русски его можно бы обозначить так: нервы — это те жилы, что проводят биоэлектрический ток.
Из этого понятия естественно рождается понятие нервной системы. Система — это целое во взаимосвязях. Нервная система — это то, как нервы устроены и выложены в теле. Это предмет нейрофизиологии.
А дальше идет психика как работа нервной системы, обеспечивающая выживание человека в мире или окружающей среде. Это, как говорят в Науке, корректное разделение предметов. Работа нервной системы — действительно может изучаться по-разному, а значит, разными науками, потому что каждая из них видит ее со своей стороны. Иначе у всех был бы один предмет, что сделало бы какую-то из Наук излишней.
Физиолога интересует, как устроен нерв, как он работает, как работают все нервы вместе, но его не интересует, для чего они используются. Как автомеханика не интересует, куда вы собираетесь ездить на вашей машине и кого на ней возить.
Понятая таким образом психика действительно самостоятельный предмет и, что очень важно, предмет делающий Психологию естественной Наукой, что и было исходным условием, которое она перед собой ставила.
Я думаю, что для обычного человека в связке нервная система — выживание в среде наглядно ощущается перевес в сторону второй части. Описать работу нервной системы по обеспечению выживания, по обслуживанию его — это значит, описать и среду, и выживание как вид деятельности. Сюда укладывается все, что сделала естественнонаучная Психология за полтора века своего существования. И никакого сомнения в том, что она зависима от Физиологии не более, чем сама Физиология от Физики или физических приборов, которые использует в своей работе.
Но теперь вернемся к народной культуре. Тело, душа и сознание не просто существовали как понятия до появления психологических и физиологических понятий. А значит, несли независимое от Науки содержание. Это ясно, но гораздо важнее, что этих понятий было три, и они не поглощали друг друга. Что означает, что все они отчетливо различались языковым сознанием. О чем это говорит?
Вспомните, с чего начался разговор: психологи путают и смешивают понятия психики и сознания. С чего пошла эта путаница? С допущения, живущего в сознании психологов, что словом психика они заменили понятие психе, то есть души. А теперь увидьте — даже если психика и может смешиваться с понятием душа, само народное понятие души изначально отчетливо различалось с понятием сознания. А это означает, что народ видел за этими двумя понятиями два разных предмета, условно говоря.
Сознание и душа каким-то образом соотносятся в народном понимании так, что не перекрывают друг друга. Эти слова есть имена для соответствующих понятий, которые продолжают жить в народном сознании. А это значит, что они описывают самостоятельные явления действительности. Хотя бы действительности сознания. Это нужно понимать и изучать.
Осн