Шевцов-А.-Вторая-ведогонь.-Сокровенное-тело

Формат документа: doc
Размер документа: 2.12 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.


Table of Contents
HYPER13 HYPERLINK \l "cover_14" \h HYPER14Информация от издателя
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Введение
Глава 1. Быть как все или быть собой?
Глава 2. Выбор
Глава 3. В чем ошибка?
Глава 4. Сколько ты стоишь?
Глава 5. Найти виноватого
Глава 6. Начало жизни
Глава 7. Время начал
Глава 8. Крес
Глава 9. Ярость
Глава 10. Внутренний враг
Глава 11. Кипит наш разум
Глава 12. Переживания
Глава 13. Возмущение
Глава 14. Возмущение и сдержанность
Глава 15. Сдержанность
Глава 16. Тонкий состав
Заключение. Вглядываясь в неведомое
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Что вздымается из моих глубин?
Глава 1. Глубина
Глава 2. Язык мой — враг мой
Глава 3. Язык мой — друг мой
Глава 4. Как я боюсь себя!
Глава 5. Так говорить?
Глава 6. Все-таки говорить
Глава 7. Все пустые, невольные словеса
Глава 8. Физиология говорения
Глава 9. Тело говорения
Глава 10. Заветное тело и его органы
Глава 11. Толк и Нюх
Глава 12. Слово, которое дело
Глава 13. Говорение правды и говорение истины
Глава 14. Говорение лжи
Глава 15. Слушать и слышать
Глава 16. Упражнение философского слушания
Глава 17. Философская беседа
Глава 18. Речь свободная и речи несвободы
Глава 19. Мера
Глава 20. Путь
Глава 21. Как прийти
Глава 22. Цель говорения
Глава 23. Глядеть за слова
Глава 24. Кто там за словами?
Глава 25. Сокровенный человек
Заключение. Говорение Сокровенного тела
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прикладная работа. Слово и дело
Глава 1. Паррезия или говорение истины в делах
Глава 2. Продуманность речи
Глава 4. Состояние задачности и устранение помех
Глава 5. Говорение образа
Глава 6. Понимать и понимать того, кому говорим
Глава 7. Успешность в делах
Заключение. Весь день на сцене
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Сокровенный человек
Глава 1. Исходное
Глава 2. Созерцание личности
Глава 3. Иные тела
Глава 4. Тело личности
Глава 5. Личностные черты
Глава 6. Внешнее тело личности
Глава 7. Внутренне тело личности
Глава 8. Образ себя
Глава 9. Войти в образ
Глава 10. Образ себя для себя
Глава 11. Отношения с обществом
Глава 12. Люди… Что они хотят? И чем их взять?
Глава 13. Однако где счастье?
Глава 14. Что надо для счастья?
Глава 15. Требования к Телу выживания
Глава 16. Требования к мундиру
Глава 17. Требования к телу счастья
Глава 18. Куда уходят корни?
Глава 19. Обуздание личности
Заключение
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Сокровенное тело
Раздел первый. Душевные явления
Глава 1. Скень
Глава 2. Душевные явления
Глава 3. Ощущения в психологии
Глава 4. Чувственные образы
Глава 5. Я ощущаю потребность
Глава 6. Восприятие в психологии
Глава 8. Восприятие или воспринимание?
Глава 9. Пространство восприятия
Глава 10. Память в психологии
Глава 11. Виды памяти
Глава 12. Память. Описание
Глава 13. Мышление психологии
Глава 14. Мышление и познание
Глава 15. Познание и решение задач
Глава 16. Виды мышления
Глава 17. Кто творит образы
Глава 18. Что такое телесность
Глава 19. Пространственность разума
Заключение. Тело — это оболочка
Раздел второй. Признаки телесности
Глава 1. Как подобраться?
Глава 2. Собранность и собирание себя
Глава 3. Собраться в поход
Глава 4. Собраться в комок
Глава 5. Собраться с силами
Глава 6. Напрячь волю
Глава 7. Сосредоточенность мысли
Глава 8. Собрать остаток сил
Глава 9. Собраться с духом
Заключение
Раздел третий. Взгляд
Глава 1. Иные признаки телесности
Глава 2. Прямой взгляд
Глава 3. Косой взгляд
Глава 4. Говорящее тело
Глава 5. Бросить взгляд третьим глазом
Глава 6. Охватить взглядом
Глава 7. Говорящие взгляды
Глава 8. Как взглянется
Глава 9. Телесность взгляда
Заключение
Раздел четвертый. Очарование
Глава 1. Что такое очарование?
Глава 2. Сладость
Глава 3. Сладкая моя
Глава 4. Обаяние
Глава 5. Внушение
Глава 6. Воображение
Глава 7. Тело снов
Заключение
Раздел пятый. С чего начать? Разрушительность и расточительность
Глава 1. Как разрушить свое счастье
Глава 2. Тело ярости
Глава 3. В сердцах
Глава 4. Раздражение и надрыв
Глава 5. Хвастливость
Глава 6. Щедрость, скупость и расточительность
Глава 7. Гордость и гордыня
Глава 8. Любопытство
Глава 9. Страх
Глава 10. Страх и страхи
Глава 11. Тревога
Глава 12. Паника
Глава 13. Гнев
Заключение. Узда
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ПРИЛОЖЕНИЕ. Дневники самопознания. Жизнь должна быть цельной
Наука Думать. Разум. С чего начинается разум
Разум отсюда
Эпистемология, гносеология или ведогонь?
Состав человеческий
Устройство телесного состава
Душа и ее среда
Пара
Вещество или электричество?
Прикладная психология
Сознание и его потери
Список литературыHYPER15

Серия Прикладная Культурно-историческая психология

Александр Шевцов

ВТОРАЯ
ВЕДОГОНЬ

Книга первая

Сокровенное тело




Информация от издателя


Александр Шевцов
Вторая Ведогонь. Книга первая. Сокровенное тело
Иваново: Издательство Роща, 2015.

Ш 37
УДК 159.99
ББК 919.88

Возрастное ограничение 12+

Издательство Роща, оформление, 2015.
А. Шевцов, 2015.

ISBN 978-5-990-556-55-3

Издательство Роща roscha.store

Александр Шевцов ashevtsov.ru


Я несколько раз делал подступы к Ведогони. Первую книгу было написать просто – я прошел все упражнения, связанные с Первой Ведогонью, и раскрыл нужное видение мира еще до работы над ней. Но подступы ко Второй Ведогони долго мне не давались<…>
Эту книгу я посвятил больше очищению от мировоззренческих суеверий, чем прикладной работе. Но это важнее всего для начинающего — пока ты не свободен, ты не в силах. Мой пример пусть будет наукой. А помещенные в Приложениях отрывки из работ разных лет — примером того, что усилия должны быть своевременны.

В этой книге автор опирается на знания, полученные им во время этнографических сборов у потомков офеней – мазыков.

- - - - - - - - - - - - - -

Возможно, вам будет интересна книга Александра Шевцова - Первая ведогонь

В книге использованы материалы исследования, проведенного в ноябре 2004 года. Основой для исследования послужили этнографические материалы о сне, собранные автором И. Скоморохом (А.А. Шевцовым) 1985-1991 годах у мазыков (этнические русские, потомки Владимирских офеней).

Ведогонью называлась когда-то у славян наука и искусство использовать сны, хотя это очень узкое ее понимание. По большому счету, это путь или мировоззрение ведуна, путь знания, отличающийся от пути колдуна, который назывался Ерегонью.

Это первая часть науки, посвящена познанию себя и своей души через снотворение.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.Введение
Мой путь прикладного психолога привел меня косознанию нехватки научной теории вотношении внутренних движущих сил человека. Научная психология уделяла немало внимания теории мотивации ипотребностей. Но даже потребности рассматривались по преимуществу как некие внешние воздействия. Кпримеру, идущие из тела. Адревние, включая отца психологии Сократа, говорили отом, что вчеловеке есть источник собственного движения вдуше.
Самодвижущийся источник не стал пока предметом научного интереса. Между тем прикладная работа психолога без таких понятий оказывается скудной инеуспешной. Нам трудно наблюдать подобные вещи напрямую— не хватает культуры самоосознавания. Но мы можем начать снаблюдения за тем, как управляем этим движением, рвущимся из глубины, сдерживая иобуздывая его.
Обуздание родилось как понятие, когда человек приручил коня. Конь древних мифологий— это не домашняя лошадь, которую мы знаем вкино. Это дикий, яростный зверь, обуздать которого могут только настоящие мужчины. Итолько потому, что чувствуют родство сэтим сгустком огня. Мужчина— это не тот, укого половые признаки мужского пола. Современность разрушила эту иллюзию взрывом гомосексуализма. Мужчина— это тот, вком горит яростный огонь, такой же, как удикого коня.
И когда втебе огня больше, ты можешь победить жеребца, как бы огромен он ни был. Сильнее не тот, кто больше, атот, кто яростнее. Но однажды ты исчерпываешь возможности мира, инеприрученных коней не остается. Кого покорять? Горные вершины, быстрые реки, водопады? Но иэти противники исчерпаемы. Нет смысла покорять все горы, которые можешь найти, если ты этому уже научился. Это надоедает. Даже покорять женщин однажды становится неинтересно.
Тогда ты открываешь для себя политику или предприятие. Предприятие— это еще та бешеная жеребица, пока ты не научился. Но иэтому учатся.
Но есть соперник, который всегда стобой ине уступит тебе ни вчем. Это твоя собственная природа, твое естество. Это естество огненно ияростно. Иобуздать его сложнее, чем необъезженного жеребца. Во многом потому, что мы склонны давать себе множественные поблажки, хотя это далеко не все, что мешает. Очевидно, мы приходим вэтот мир не только за совершенствованием души или знаниями. Обуздание своего естества, похоже, одна из обязательных задач воплощения. Поэтому мы так плохо осознаем, что постоянно занимаемся самообузданием.
Однако вглядимся. Вся наша жизнь проходит как постоянный урок обуздания, который дают нам окружающие люди. Общество состоит из необузданных людей, но устроено так, что необузданность одних направлена на необузданность других. Витоге необузданности гасят друг друга. Акогда этого становится мало, мы гасим свой огонь тем, что швыряем его на горные вершины, водопады, моря, стройки века, революции, войны… Все, что может хорошенько навернуть нам по морде, оценивается как достойный противник, апотому ценится ииспользуется.
Но сила бушующего внас огня столь велика, что нужно пройти сотни, если не тысячи войн, чтобы содрогнуться однажды при виде смерти. Тем не менее сила объединенного огня общества больше силы каждого отдельного человека. Иобщество медленно, но неизбежно ломает нас, чтобы научить сдерживаться. Имы становимся внешне сдержанными, убивая всебе не огонь, аспособность его использовать. Витоге мы теряем творчество испособности, апотом мечтаем их раскрывать. Но не раскрываем, потому что для этого надо выпустить огонь. Однако огонь не выпустить, пока он под коркой сдержанности.
Чтобы раскрыть себя, чтобы раскрыть свои действительные способности, необходимо иметь вполном распоряжении всю свою силу, весь Огонь. Чаще всего сдержанность оказывается ценнее, что значит, жизнь вобществе исамо общество ценнее для нас нашей собственной божественности. Быть как все или быть собой?
Мы выбираем жить для них, апотому живем под коркой сдержанности. Но если укого-то появляется желание овладеть своей подлинной природой, ему приходится отказаться от сдержанности, что равносильно смерти, поскольку общество сначала травит таких прометеев, азатем уничтожает. Человек без сдержанности вобществе не жилец.
Следовательно, сдержанность нельзя просто снять. Ее надо заменить обузданием. Ичем ближе ты ксвоему Огню, тем важнее овладеть искусством обуздания.
Глава 1. Быть как все или быть собой?

Обуздание— исконная потребность любого общественного существа. Без обуздания общество невозможно, потому что без него мы лишь одиночки, неспособные быть вместе. До обуздания мы можем быть рядом, но не вместе. Необузданность хороша, когда ты один на один сдикой природой. Но даже самые сильные одиночки гибнут раньше срока, потому что им некому помочь. Вобществе легче выжить даже слабым. Поэтому мы очень рано встаем перед выбором: личная сила или общество.
Отказ от яростной силы впользу общества непроизвольно воспринимается как слом. Общество должно либо сломать сильную особь, либо отторгнуть. Общество— это Бог, обладающий огромным телом Левиафана, состоящим из наших тел иличностей. Икак любой бог, оно требует, чтобы человек подчинился ему ислужил. Иесли он не подчиняется, общество воспринимает такого человека равным себе. Аравные должны уничтожаться. Ионо уничтожает, если только ты не успеваешь сбежать.
Поэтому выживание требует подчиниться ипредать собственную природу, поставив свой дух на колени. Адуша не хочет этого иищет пути, как сохранить огонь исилу. Так рождается отшельничество как бегство из общества, монастыри как создание особых сообществ иразличные школы духовного поиска, позволяющие обществу примириться ствоей силой. Чтобы это получилось, необходимо убедить общество, что такие люди ему полезны. Например, вкачестве жрецов или партийных вождей. Вобщем, личную силу надо сделать частью общественного устройства.
Далеко не все хотят служить обществу. Многие люди вполне самодостаточны ипредпочитают заниматься собой или тем, что им по душе. Таким людям приходится совершать выбор: заявить во всеуслышание, что они идут своим путем, или тихо приспособиться, чтобы общество их не заметило. Особенно ярко этот выбор встает перед художниками. По крайней мере, на их примере мы видим его ярче.
В действительности, этот выбор одинаков для всех, кто не видит себя частью общественной машины или хотя бы одной из стай, делящих мир. Для человека стаи все просто: он служит, ион готов уничтожать инакомыслие. Для одиночки всегда стоит вопрос: сможет ли он выжить, если пойдет не путем стаи? Иточно так же— сможет ли выжить его душа, если он сдастся?
По большому счету, это выбор из сказки, укамня на перепутье: направо пойдешь— коня потеряешь, налево пойдешь— живу не быти. Что-то будет уничтожено— либо тело, либо душа.
Путь не встае, путь ксебе— это всегда риск затравливания иуничтожения. Язнаю, очем яговорю. Либо тебя заставят отказаться от своего пути иты гибнешь как художник, либо тебя уничтожат телесно. Зато ты проживешь по душе.
Если же ты оказываешься не дураком ипритворяешься своим, ты проживешь долго, но твоя душа всегда будет знать, что ты предал свою Мечту.
Поверьте, это испытание выбором проходят все. Кроме тех, конечно, кто рождается человеком стаи. Иу всех есть вглубинах сознания воспоминания отом, как принималось решение сломать себя иподчиниться. Или яркая память отом, как ты решил не оглядываться на общественное мнение ижить так, как это хочешь ты.
Это надо вспомнить иизвлечь из памяти. Самое малое, вы обнаружите, что принимали свои решения тем разумом, которым обладали тогда. Ктому же окажется, что на вас оказывалось давление со стороны всяческих обстоятельств илюдей, но иони были только тогда. Асегодня все иное, все иначе.
И вы имеете право пересмотреть свой выбор исходя из новых обстоятельств исовременного состояния своего разума, внадежде, что стали умней или мудрей.
Глава 2. Выбор

Что за выбор стоит перед нами вдействительности? Точнее, что скрывается за выбором жить так, как все, то есть неприметно, ижить для себя, так что на тебя начинают обращать внимание?
Мы все любим внимание— оно очень ценится идаже живительно: ребенок, обделенный вниманием, развивается неполноценным. Будто он рос без любви. Ачасто это вообще одно ито же: без внимания, потому что без любви. Это подсказка.
Любовь нужна человеку, как солнце растениям. Жить как все— это жить втени. Решиться жить так, как тебе хочется,— значит выйти из тени на свет иразвиваться полноценно. Та часть общества, которая жила свободно, встарину так иназывалась— светом. Выйти всвет себе позволяли лишь немногие. Вдействительности итот свет был местом множества условностей, итам люди испытывали страшное давление общественного мнения. Вспомните хотя бы судьбу Пушкина.
Почему поэты ихудожники чаще других подвергаются гонениям идавлению общества? Именно потому, что они вышли из тени: они— общественные фигуры, иживут не просто свободными, аеще исобирая славу ивнимание. Человека, ушедшего влес, не преследуют, как бы он ни жил. Художники, актеры, поэты не хотят просто жить свободными, они хотят жить так, как им нравится, посреди общества, собирая внимание. Авнимание это бывает весьма разнообразным. Но они изначально хотят именно этого. Поэтому не стоит спешить осуждать общество за то, что оно так жестоко обращается споэтами: Восстал он против мнений света, Один, как прежде… иубит…
Есть множество менее ярких примеров, которые не стали достоянием общественного мнения. Итам гораздо чаще встречаются примеры именно желания жить по душе, ане ради славы, кпримеру. Более того, эти примеры можно найти настолько близко ксебе, что можно будет понять, что двигало человеком итогда, когда он пытался выйти из тени, итогда, когда он решил спрятаться обратно. Вы вполне можете расспросить об этом своих друзей иблизких. Ивы можете поискать прямо всебе.
То, что было свами, самое ценное, потому что оно изменило вас ивашу жизнь. Ионо же причина того, что вы имеете сейчас. Иесли вы допускаете, что ваша жизнь может быть лучше, или хотите, чтобы она была лучше, это исследование стоит проделать.
Чтобы оно стало успешным, вначале надо накопить некий опыт. Азатем вывести или выпахтать, как говорили мазыки, необходимые понятия. Вэтом очень помогут обсуждения случаев из жизни ивоспоминаний. Входе их важно найти, что лично увас был сходный опыт. Это первое.
Затем чрезвычайно важно понять, что же было наказанием для смельчака, что именно заставило его спрятаться обратно втень. Ичто заставляло высунуться, сделаться видимым.
А когда вы найдете, что заставляло высовываться, вы можете заглянуть вглубины сознания ипоискать: исчезло ли оно? Или же продолжает жить, сногой, стоящей на горле, ине умирает?
Тогда можно задаться вопросом: что было неверно ввашей попытке? Это ибудет ваш выбор!
Глава 3. Вчем ошибка?

Ошибки могут быть как утех, кто решил жить так, как хочет, так иу тех, кто избрал прятаться втолпе. Но суть их одна— она вболи, которую приходится терпеть или переносить. Поэтому мы можем рассматривать оба состояния как две стадии одного итого же: тот, кто живет на виду, живет всостоянии первой стадии, то есть просто еще не спрятался. Атот, кто спрятался, живет после того, как высовывался, получил ичто-то понял.
И что же он понял?
Прежде всего то, что за желание жить по душе надо платить, иплатят почему-то болью, которую приходится терпеть. Ивторое: спрятавшийся понимает, что не хочет ни платить, ни терпеть боль, что может звучать как: да не стоит оно того!
Что ичего не стоит?
Можно сказать, что та жизнь, окоторой мечтал, не стоит тех мук, которые ради нее приходится переносить. Но это не совсем точный ответ, потому что мы не знаем точку отсчета, относительно которой оцениваются или измеряются муки. Если отказ от мечты означает, что надо отказаться от привычной жизни ипойти вОсвенцим или Гулаг, то разница вболи будет настолько значительной, что лучше тогда помучаться, борясь собщественным мнением. Авот если на чаше весов жизнь по душе, за которую бьют, итихое, спокойное исытое житье втолпе, то для многих преимущества жизни на свету становятся сомнительными.
Тут же возникает вопрос: асчастье что? Иприходят соблазнительные ответы: счастье— это когда понимают! Иесли найдется человек, который меня понимает, яради него брошу свет. Ибуду жить только светом ее глаз. Или: счастье— это когда куча маленьких, радостных комочков жизни катаются по комнате скриками исмехом, аяна них любуюсь, дую на ушибы иутираю их слезы…
Даже это описание возможного счастья затягивает иможет стать смыслом жизни надолго, на всю жизнь. Поэтому вопрос лишь втом, живешь ли ты при этом, как хотела твоя душа, или же это цена, за которую ты продал свою мечту. Заметьте: итот человек, ради которого ты, якобы, предал самого себя, ималенькие живые комочки, вкоторых ты вкладываешь свою душу, могли быть при любом выборе. Более того, никто не застрахован от того, что итвой избранник, итвои дети однажды осудят тебя за предательство иотвернутся.
Предавший себя становится другой личностью— совсем не той, вкоторую влюбляются. Его характер меняется, иэто нельзя не учитывать. Очень многие могут сказать про себя: ябыла такой порывистой, неистовой искательницей приключений, авантюристкой, романтиком или борцом за справедливость, апотом жизнь заставила измениться. Иесли это ввас есть, продолжите мысль изапишите: япревратилась в… Идалее, не приукрашивая ине щадя себя, опишите, во что вы превратились.
А затем прочитайте это своим близким ипопросите их высказаться беспощадно. Иесли при их словах нечто ввас начнет обижаться ивыскочит нечто вроде: ну, не так уж яиплох! Или: ты несправедлив, ведь яэто делал ради…— значит, вы нащупали свою двойственность. Вы нашли того, каким все еще помните себя, итого, каким стали. Это хорошо! Это значит, что ваша сокровенная часть все еще жива.
Более того, это значит, что, даже продавшись миру, вы все еще живете своим сокровенным человеком иза счет своего сокровенного человека. Иесли его окончательно предать, то жизнь станет невыносима.
Но при этом увас раздвоение сознания: вы где-то всвоей глубине знаете про себя нечто одно иоцениваете свои поступки исходя из этого. Аснаружи люди знают другое иуже давно не связывают ваши поступки ни счем душевным. Они вынуждены жить стой личностью, которой вы теперь являетесь по преимуществу. Аэто личность, заготовленная для общества.
Но стех пор— иэто очень важно понять,— как вы решили спрятаться втени, стать таким, как все, общество вас потеряло, ивы остались внутри того окружения, скоторым хотели жить по душе. Но живете сними как собществом. Они иесть ваше единственное общество. Ипотому ваш общественный мундир все больше становится вашей повседневной одеждой. Витоге вашего сокровенного человека видят все меньше именьше…
Вы были готовы ктакому, когда совершали свой выбор?
Если нет, то не стоит ли пересмотреть что-то всвоей жизни? Например, цену, за которую вы продались, ивыставить новую. Если уж продаетесь, то хотя бы за достойные условия существования!
Вот иоцените, вкаких условиях вам хотелось жить. Иесли вы их не имеете, задумайтесь: стоило ли продаваться?
Глава 4. Сколько ты стоишь?

Думается мне, задать себе такой вопрос однажды просто необходимо. Аесли его еще иусилить вопросом, аза сколько продался?— то можно ижизнь поменять. Втакой постановке вопроса есть только одна слабина: не все, за что мы продаемся, можно сосчитать. Поэтому его надо задать иначе: за что продался? Ичувствуешь ли, что получил сполна?
После этого возникают новые вопросы. Чем пожертвовал? Ичто получил? То есть что на что променял? Как только вэто удается вчувствоваться, вспоминается сказка, вкоторой водяной царь, поймав купца за бороду, требует отдать то, что дома не знает. Итот отдает родившегося вего отсутствие сына.
Этот младенец, которым по незнанию жертвует герой, символичен иочень важен для внутренней работы. Всущности, он тот Золотой зародыш, из которого могло вырасти твое будущее ибессмертие. Именно его ты ипродал, отказавшись от борьбы ипредпочтя спокойную жизнь. Таким образом, когда ты взвешиваешь на весах судьбы то, чем мог стать, ито, как живешь сейчас, судить приходится относительно неизвестного. Мог стать, амог ине стать. Причем последнее более чем вероятно, поскольку один раз уже не стал, ктому же слегкостью.
Следовательно, чтобы оценить потери, нужно не просто вспомнить то, очем мечтал, но еще исделать поправку содной стороны на невежество, ас другой, на собственную готовность предавать. Она называется здравый смысл. Вот язадал вопрос: за что продался, вы вспомнили то прекрасное юное существо, перед которым были открыты все дороги: поглядели на то, что имеете сейчас, изапечалились: такое предательство! Но это неверный способ оценки. Вы мечтали ио том, чтобы научиться летать, посылать огненные шары из ладони или стать Мисс вселенная. Однако это не значит, что увас была такая возможность.
Если оценивать то, что вы имеете, относительно самых высоких своих мечтаний, то вы предали ипотеряли очень много. Но вы внесите поправки на то, каким вы были вдействительности, ивам сразу станет легче. Или совсем плохо. Потому что вдействительности вы были тем, кто влучшем случае заслуживает то, что имеет сейчас. Аможет статься, что имеет даже больше. Сдругой стороны, вы не знаете себя, азначит, не разглядите даже ангела, если он ввас был…
Искусство делать поправку на ветер, молодость, самовлюбленность ипереоценку самого себя— это иесть здравый смысл. Пока мы молоды, наш разум проходит всвоем развитии стадию магического мышления. Нам кажется, что образы нашего сознания соответствуют действительности просто по факту своего существования. Как говорил один хороший человек, моривший семью голодом: яже решил зарабатывать! Араз ярешил, значит, яуже зарабатываю. Иникак не мог понять, чего от него еще хотят.
Жизнь разбивает такое отношение ксамому себе исвоим возможностям впыль. Иты, даже продолжая хвастать имечтать, где-то вглубине души вынашиваешь действительную оценку самого себя. Идаже изображая из себя героя, незаметно готовишь сдачу на самых выгодных для себя условиях. Чаще всего ищешь место, где кто-то возьмет на себя заботы, атебя будет просто кормить, скажем, платя посредственную зарплату.
Но чтобы твоя запродажа врабство не выглядела полным поражением, ты заранее готовишь спасительную ложь. Ипридумываешь либо оправдания этой работе, нечто вроде: зато яделаю то, очем мечтал. Либо учишься плакаться иделать виноватыми тех, кто тебя, бедняжку, так обманул.
Вот это иесть твоя цена. Это иесть то, за что ты продался.
Поэтому, когда будете выполнять эту психологическую работу, необходимо увидеть, что жизнь состоит как бы из трех частей. Ее основной поток— это черта, соединяющая тебя настоящего ствоими условиями жизни. Иприми: жизнь удивительно справедлива— мы всегда имеем то, что хотели изаслужили. Иплюс кэтому возможность сражаться.
По эту сторону Черты остается твой здравый смысл. По ту— мечты. Черта же есть граница твоей настоящей жизни. На ней ты иумрешь, так ничего ине свершив.
Свершать можно, только шагнув за Черту. Это главная тайна жизни человеческой.
Глава 5. Найти виноватого

Если вам удастся пройти свою внутреннюю ревизию искренне, вы сочень большой вероятностью обнаружите неприятную картину: жизнь прошла мельче, чем вам рисовалось вюности. Вы прожили ниже собственной самооценки ивсегда знали, что не дотягиваете до того, что изображаете. Как это говорится вразговорной речи: что ты из себя строишь!?
Это болезненное состояние— психологи описывают его мудреным выражением кризис самоидентификации. Впрочем, они пытались это состояние раскусить ссамых разных сторон, поэтому литературы, посвященной таким сложностям, не счесть. Но она не имеет значения, поскольку не работает. Психология вэтом деле помочь не может, потому что помочь можно, лишь если для вас существует душа. Рефлексов для решения такой задачки маловато…
Поэтому люди ине идут за помощью кпсихологам. Они решают подобные сложности сами. Исуществует целая культура того, как решать такие задачи. Одна из важнейших находок человечества, так сказать, вершинное его достижение— найти виноватого всвоих неудачах. Причем, виноватым он должен быть не только вбедах, апросто втом, что ты не состоялся.
Подойдем кэтому здраво: если свами случаются беды, то очень возможно, что виноватый действительно есть. То есть живет какой-то человек, который намеренно делает вам пакости или пытается извести вас со свету. Вдействительности ив этом случае вопрос не однозначен, иочень возможно, что впроисходящем есть доля ивашей вины.
Не втом смысле, что вы действительно навредили этому человеку идали повод вам мстить. Но как-то тоньше, кпримеру, были недостаточно осторожны, зная, что имеете дело сподлецом. Как говорят русские былины: богатый хвастается золотой казной, дурак— молодой женой, аумный— старой матушкой.
Последнего можно назвать мудрым. Были ли вы всегда достаточно мудры всвоей жизни? Ялично не могу этим похвастаться…
Но сейчас речь оболее простых ибытовых вещах, без врагов ибез вредительства. Кого-то отец мало порол вдетстве, ион из-за отца не усвоил какие-то правильные вещи. Другого недостаточно любила мать. Третьей всю жизнь заела сестра. Причем одной младшая, адругой— старшая. Учителя очень часто бывают плохими, из-за чего мы не получаем хороших знаний, не можем сразу поступить винституты, апотом вся жизнь идет наперекосяк.
Матери тоже очень часто знают, что их детишки сбились спути из-за плохих дружков, да исами детишки впоследствии объясняют свою несостоявшуюся жизнь тем, что связались сне той или плохой компанией. Даже просто не та компания, всущности, означает не те интересы ине те пути. Так что вэтом есть доля истины. Вопрос только втом, почему наши пути определяют наши компании?
Почему попадание не вту компанию оказывается для нас судьбоносным? Почему это не просто еще одна проба или попытка, которая оказалась неточной, азначит, показала, где лежит неверный путь? Если вы вдумаетесь, то знание того, что вам нужно, лежит не на путях, ав вашей душе. Яуж не говорю про такие понятия, как Скума умазыков. Просто увас есть мечты, иэто ваши мечты. Почему вас ведут по жизни не они, апути икомпании?
Вот теперь мы подобрались кочень важному вопросу, скоторого может начаться работа над собой. Ты знал себя каким-то особенным, таким, как мечтал. Почему попадание вкомпанию могло отодвинуть мечту, иты не просто использовал компанию для достижения мечты, аона, то есть компания, использовала тебя? Почему ты менялся так, как нужно твоей компании, ане искал сообщество для достижения своей мечты?
Ответ может быть только один: тебе были нужны именно те сообщества, вкоторых ты оказывался? Ис ними ты достигал именно того, что тебе ибыло нужно. Это стоит принять иосознать. То есть превратить взнание осамом себе.
Возможное вданном случае упражнение из прикладной психологии заключается втом, чтобы вспомнить сейчас, лучше на бумаге, всех виноватых втом, как складывалась твоя жизнь. Вспомнить изаписать их втой последовательности, вкакой они появлялись втвоей жизни, как этапы твоего действительного пути. Для этого придется принять, что путей было два: один— Путь мечты, авторой— Путь жизни.
Ты мечтал об одном, ажил иначе. Ижил ты так, чтобы оказаться там, где ты есть сегодня. Итак, чтобы оказаться тем, кто ты есть сегодня. Авиноватые привели тебя сюда.
Но надо обладать вполне определенной искусностью впоиске виноватых, чтобы попасть так точно. Ведь это место, что есть утебя сегодня, очень точно соответствует тебе. Более того, иэто самое главное: именно оно иесть то Основание, скоторого ты начинаешь свою следующую битву за себя, свою жизнь исвое величие.
Осмыслите последнее, ивы поймете, что никакие скидки на то, что кто-то вмешался ивсе испортил, несущественны, поскольку главная битва вашей жизни впереди, идля нее вы заготовили именно то, что имеете. Иможет статься, что ваш запас, скоторым вы добрались до этого места икоторый вы оцениваете не очень высоко,— очень точно подобран для вашей Главной битвы.
Главные игры не сыграны… Но все, кто виноват ввашей жизни, сложились влествицу достижения стартовой площадки. Азначит, именно вних записаны условия вашей жизненной задачи. Ими нельзя пренебрегать, их надо понять, приложив ксебе ик своим мечтам.
Глава 6. Начало жизни

Вот еще одно понятие, вкотором человечество запуталось, как вдвух деревьях! Одно из этих деревьев называется Началом, авторое— Концом жизни. Имы, похоже, не всилах вырваться из этой ловушки. Арешаем мы эту загадку просто: сначала долго оней не думаем, апотом вдруг становимся грустными иначинаем вздыхать по поводу жизни, которая подошла кКонцу…
Да, Конец мы склонны замечать, идаже знаем, что он заполнен весьма определенными переживаниями, которые исоставляют его содержание. Конец жизни— это время жалеть обезвозвратно утраченных возможностях. Откуда берутся эти возможности? Как кажется, из мудрости, накопленной сгодами. Окидывая свою жизнь придирчивым взглядом, мы заново переоцениваем свои действия ивыборы. Инам кажется, что, исходя из обретенных знаний ожизни, вто время стоило бы сделать иные выборы. Итогда…
И что тогда? Наверное, жизнь пошла бы иначе. Как? Наверное, лучше. Илегче.
Задумайтесь: что является вершинной целью для подобных оценок? Ваше сегодняшнее состояние— вы же сегодняшней мудростью все пересматриваете! Ивы ведь правы: сделай вы иные выборы впрошлом, вы бы гораздо легче достигли того, что имеете сегодня! Ипришли бы кэтому месту богаче ине потеряв многое, что потеряли.
А вот такая мысль вам не приходила: сделай вы иные выборы тогда, вы бы оказались втой же заднице, только иным путем?! Как говорится, от судьбы не убежишь. Исоломку не подстелешь. Шишки исиняки— необходимая часть божественного замысла вотношении обучающегося разума. угадать, как пошла бы жизнь, соверши вы иные выборы, невозможно, хотя все могло быть гораздо хуже.
Поэтому кэтой склонности пересматривать свою жизнь после вступления впору Конца надо относиться как кподготовке кследующему воплощению. Так уже при этой жизни мы готовим себе Скуму, то есть Главную задачу, следующего воплощения. Да это имудро: готовить почву для работы тогда, когда все еще под руками иживо ввашем сознании.
Однако это не значит, что все развивается правильно. Действительно ли были утрачены хоть какие-то возможности?
Полностью отрицать такую возможность было бы неразумно. Вероятно, мы теряем очень много возможностей за свою жизнь. Потому ивозникает необходимость вНауке думать. Однако относится ли это ко всем выборам, что мы делаем? Действительно ли они неверны? Или же они вообще не зависят от наших предпочтений?
И это, кстати, возможно: пока ты состоишь из углов, вкакую бы сторону ты ни избирал катиться, ты будешь биться углами овсе неровности. Пока твоя душа несовершенна, ты можешь выбирать любые пути исообщества, но душа твоя проявится именно так, как может, ав ответ получит именно то, что полагается.
А это значит, что, избери ты лучшее сообщество, как это кажется тебе теперь, ты бы не использовал его возможности лучше, аобгадился бы гораздо хуже! И, быть может, перекрыл бы себе пути ктому, что имеешь сейчас.
Лучшие выборы не влучшую пору значительно ухудшают наши возможности вместо того чтобы их улучшать. Все должно случиться вовремя, но время это не временное— это лишь способ говорить окачествах наших душ, об их вызревании.

А если все так непросто свыборами иесли все выборы, сделанные нами по жизни, были верными, хотя ине лучшими, то какой свободой мы обладали? Мы могли пойти влево, ане вправо. Мы могли свернуть всторону или вернуться вспять. Но мы не могли подняться над жизнью, потому что были еще не готовы кпереходу на иной уровень. Поэтому возможность иного выбора всегда существовала для нас, но это были выборы внутри одного итого же уровня. Всущности, те же самые выборы.
А когда мы пересматриваем жизнь из времени Конца, мы не рассматриваем те одноуровневые выборы, мы подозреваем, что могли бы сделать выбор не всторону, авверх. Иными словами, нам кажется, что мы могли бы оказаться не втой компании, вкоторой оказались, апоехать учиться вуниверситет. Ивидим вэтом университете ворота виную жизнь, кпримеру, кделовым связям.
Нет, вуниверситете ваша душа притянула бы вас кточно такой же компании. Ивы бы обрели славу человека, скоторым нельзя делать дела. Переход из подворотни вуниверситет вовсе не обязательно переход виной мир. Этот выбор еще не выбор, потому что он не заставляет измениться. Но вот когда душа уже созрела, не сделать такой выбор— значит упустить.
Поэтому исходная задача действительного искусства выборов— научиться видеть, когда ты готов для совершения выборов, азатем освоить искусство собирания силы для рывка, прыжка или шага за черту вневедомое.
И если вы впервые задумываетесь об этом, значит, вы только-только подошли ктакому состоянию души, когда пора начать Новую жизнь, вкоторой вы учитесь, как не упускать возможности иделать выборы.
И это значит, что вы не вКонце. Вы вНачале жизни.
Жизнь обновляется, как Земля, каждый Новый год. Икаждый раз, когда завершается один круг, вам кажется, что вы умираете, как кажется, что умирает природа осенью. Но это лишь узость видения. Вдействительности, вы вступаете вновое Начало. Вот исходя из него инадо пересмотреть те запасы, скоторыми вы пришли кэтому месту своей жизни.
Глава 7. Время начал

Мы вправе как угодно относиться ксвоей жизни. Мы можем относиться кней сколь угодно плохо, кпримеру, признав, что она уже прошла. Итогда все предшествующие мгновения, стремительно улетающие впрошлое,— это двери, которые были открыты лишь для тебя. Аты ими не воспользовался… Но это мгновение ничем не хуже любого другого. Это мгновение, которое свершается прямо сейчас, Дверь иНачало. Мы вправе позволить ему улететь вслед за остальными…
Человеку не просто бороться со временем. Он неплохо освоился спространством ивещами, но понятие времени родилось позже, идо сих пор мы все еще не чувствуем себя сним уверенно. Можно сказать, что вотношении времени человек очень похож на ньютоновские объекты, мчащиеся вбезвоздушном пространстве механических взаимодействий. Иесли не произойдет столкновения сдругим таким объектом, движение мое будет прямолинейно поступательным до бесконечности. Чтобы изменить направление движения, мне нужна точка опоры, от которой ямог бы оттолкнуться.
Вот так мы ощущаем себя во времени. Если нас не ударит чем-нибудь жизнь, мы не всилах изменить направление исвоего движения во времени, идаже направление взгляда. Вдетстве мы смотрим только перед собой, вюности— вперед, ав старости— назад. Такое случается, похоже, даже сцелыми народами, если верить теории этногенеза Льва Гумилева. Их срок жизни впределах тысячи трехсот лет. Иперед тем как умереть, они меняют направление взгляда.
Очевидно, это происходит так же, как улюдей, несколько раз. Во всяком случае почти тысячу лет назад Слово ополку Игореве отметило такой слом тока жизни нашего народа: ныне времена ся наничь обратиша… Время вывернулось для Руси наничь кконцу двенадцатого века, иуже через полвека она была порабощена. Уничтожили ли татары прежнюю Русь? Бесспорно. После ига Руси больше не было, появилась Россия. Иочень возможно, что это было временем рождения нового народа.
Иными словами, мы можем печалиться вместе савтором Слова опогибели земли Русской отом, что той России уж нет. Аможем принять, что тогда вмуках родился новый русский этнос. Вероятно, он прожил до двадцатого века искоропостижно скончался врасцвете сил ввосемьсот лет… Эмигранты, цвет русской нации, уезжая из страны, плакали, прощаясь свеликой Белой империей. Их Россия умирала, иее не могли спасти никакие героические деяния. Вместе сбелыми уходила душа прежнего народа.
Но уже через полвека те же эмигранты за рубежом чувствовали, что если где-то иесть русский дух, так это только вРоссии со всем ее коммунистическим мракобесием. Иболее того— там русский народ, икто не сним, тот больше не русский писатель! Нельзя расставаться сРодиной даже вее минуты роковые. Уходя ты перестаешь быть ее сыном. Для писателя идаже философа это творческая смерть…
Россия мучалась новыми родами почти век, но родила иродилась. Имы можем очень сильно не любить новый русский народ. Но только он— Русь, итолько его будущее будет уРоссии. При этом все стало хуже, все испортилось ине соответствует нашим ожиданиям. О, эти удивительные ожидания! Мы ожидаем от будущего того, что видим, глядя впрошлое! Инет другого способа ожидать.
Вдумайтесь: мир такой, какой есть, идействительность такова— они не зависят от пожеланий человека, они просто являют себя ему. Когда ты попадаешь всовершенно незнакомую среду, например, вбурную реку или втуманную ночь, ты не ожидаешь, ты воспринимаешь. Это единственное, что действительно может помочь выжить внезнакомых условиях. Ожидания предполагают некие знания ипредпочтения. Но ничто знакомое не может явиться из будущего.
Будущее нельзя предугадывать, его надо созерцать вего приближении иосмыслять, когда оно становится настоящим. Будущее всегда неведомо, потому что прямо завтра ты можешь погибнуть назло всем ожиданиям инадеждам. Надежды так же бесполезны, как иожидания. Надо не надеяться, адобиваться, используя воспринятое ипонятое. Будущее— это пространство, вкотором невозможно мышление, где надо думать.
А что мы? Мы предпочитаем лететь вбудущее спиной вперед, уповая на надежды иожидания. Азначит, пытаясь вбудущем найти островки того прошлого, окотором тоскуем. Это иесть время, обратившееся наничь. Это время— ты, летящий задом наперед до встречи стем, что либо заставит тебя шевелиться, либо убьет…

Как обратить время всвою сторону ив свою пользу? Очевиден ответ: надо обратиться кнему лицом. Надо принять, что прошлое было прекрасно, хотя вам иказалось, что вы совершали ошибки ине использовали все свои возможности. Это чепуха! Вы добрались до того места, где услышали из случайной книги, хотя это могла быть телепередача или попутчик, что вы достигли места, начиная скоторого открываются возможности. Этого достаточно.
Вы можете принять, что вы во Времени начал, ичто вы подготовились наилучшим из всех возможных способов кэтому испытанию. Иневажно, где вас застала эта Весть— за штурвалом лайнера, вкресле генерального директора, возле плиты или вкойке палаты реанимации. Это именно то время, когда можно начать Главную битву. Она укаждого своя иу всех разная. Единственное, что про нее можно сказать обобщающее: она потребует всех твоих сил. Именно столько, сколько утебя есть.
Эта битва за обращение взора вбудущее, вНовую жизнь, всегда битва за возрождение. Это великий обряд, который надо совершать каждый раз, когда осознал себя во времени Конца смотрящим вспять. Он сопоставим стем, что проделывали все народы вдревности:
Но универсальное значение церемонии, равно как изначение каждого из составляющих ее элементов, вполне ясно: при расчленении времени ивыделении его единицы, именуемой “годом”, мы присутствуем не только при действенном прекращении определенного временного интервала иначале нового интервала, но также при уничтожении прошедшего года иистекшего времени.
Таков смысл ритуальных очищений: это именно сгорание, уничтожение грехов иошибок индивида ивсей общины вцелом, ане простое “очищение”. Возрождение, как указывает само название, является новым рождением (Элиаде, Миф овечном возвращении).
Феникс тоже сгорает, перед тем, как возродиться. Но миф оФениксе придумали те же люди, что создали иобряды возрождения общины, иискусство второго рождения. Дважды рожденным становится тот, кто, когда приходит старость ивзор обращается вспять, находит силы повернуться лицом кстремительно накатывающемуся будущему исжечь все старье, чтобы позади не осталось никаких ожиданий идаже возможности для них.
Ты умираешь, если пытаешься сохранить старую жизнь, вместе сней. Иты становишься бессмертным, если втебе нечему умирать.
Глава 8. Крес

Элиаде, со свойственной ему прозорливостью, подметил, что возрождение мира, община ли подразумевается или все место нашего вселения, то есть Вселенная, происходит как очищение спомощью огня: это именно сгорание, уничтожение грехов иошибок индивида ивсей общины вцелом. Русский язык судивительной бережливостью донес до нас имя этого огня воскресения— крес.
Крес— это живой огонь, который русские крестьяне вытирали из дерева, когда нужно было очистить деревню от морового поветрия, кпримеру. Или когда надо было развести праздничный костер. Точно так же во время переходов, когда гасили все состарившиеся огни вочагах, вытирали живой огонь иразносили его от очага кочагу, чтобы началась новая жизнь.
Если вы хотите обратиться вбудущее, если вы хотите начать новую жизнь истать дваждырожденным, придется добыть крес искормить ему все старье, от которого избавляются вканун нового года или нового мира. Это так же просто, как забыть прежнюю жизнь после воплощения. Мы все множество раз это проделывали, поэтому унас есть опыт. Просто осознайте, что вы не просто не помните прежние жизни, но они на вас ине оказывают влияния, иувас все получится.
На самом деле прошлые жизни вполне доступны для восстановления, хотя его вряд ли можно назвать воспоминанием. Скорее, на платоновский лад, припоминанием, анамнезисом— то есть неким умственным действием, когда ты, глядя на то, что происходит стобой вжизни, делаешь предположения, что уэтого не может не быть причины. Ипоскольку ты не находишь ее всвоей памяти, остается лишь предположить, что она приходит ктебе из жизни прошлой. Памяти нет, апричины наведываются…
Но как раз такие припоминания не есть предмет очищения при обращении вперед. Сжечь надо не то, что живет вдуше, ато, что мешает душе жить. Это как раз то, что ты не просто можешь припомнить, ато, что заставляет тебя переживать по поводу себя. Азначит, приковывает ксебе твое внимание. Но живет-то оно втвоей памяти— значит, втвоем прошлом, ипотому ты не можешь смотреть вперед, пока смотришь вэту память.
У каждого человека должен однажды настать миг, когда он настолько свободен от долгов, что может шагнуть всвое будущее. Это все равн, что перейти вследующий класс. Ипочему бы этому мигу не быть тем, вкотором ты застал себя сейчас?!
Мазыки называли эту работу по очищению своего сознания от всего мусора, что принесла внего река жизни, кресением. Иуподобляли его сжиганию соломы, которую бросают скотине на подстилки вхлеву. Эта солома вбирает всебя всю грязь, которая сопутствует жизни, ипотому очень полезна при очищении. Кресение помогает очистить сознание от всего, чему ты не являешься хозяином, то есть от того, что не создано твоим разумом восознанном состоянии.
О том, как делается кресение, яуже много рассказывал вдругих книгах ипотому опущу подробности. Суть проста: увсего внашем сознании есть история, ау всех сложностей жизни— причина. Ее можно найти иустранить. Вот ивсе. Для этого существуют различные приемы. Но самое необходимое— это горячее желание.
Сейчас мне важнее само состояние, которое должно быть при кресении. Именно оно скрывается за словами горячее желание. Ничто не может быть горячим без огня того или иного вида. Вот иэто желание, скоторым приступают ккресению, должно быть как огонь. Как этого достичь?
Самый простой ответ— надо очень хотеть. Если вы будете очень хотеть чего-то, огонь разгорится сам. Это закон. Огонь проявляется вчеловеке вразных видах. Он может быть яростным, гневным, злобным, может быть огнем любви, зависти, страсти, желания, сердечности, самопожертвования. Увсех этих видов огня исходно, вероятно, единая природа. Человечество никогда не было вэтом уверено, даже вмифологические времена, подозревая наличие очень разных огней.
И солнце, имолния, икостер на земле считались огнями. Был иподземный, черный огонь. Можем ли мы сегодня считать электрический разряд одной природы со страстным желанием, кпримеру? Вобщем, ответ не однозначен.
Тот огонь, который очищает сознание, давая вторую жизнь, определенно родственен деревянному огню, раз его можно вытереть из дерева. Но он совсем не такой, как огонь впечи, потому что огонь очага варит пищу иможет сжечь дом, но он не очищает. Ачерез крес прыгали, чтобы выжечь им свое сознание изащититься от эпидемий ипрочих зараз.
Допустим, что это лишь внутренняя установка, способ видеть или говорить об огне. Однако предки наши именно так видели эти огни, вэтом исуть. Инасмешки над их суевериями не есть ответ— это лишь способ не видеть, способ отвести себе глаза. Конечно, исходное предположение, что оба огня совершенно одинаковы, может быть иверным. Но он всего лишь отвращает тебя от исследования. Так сказать, дает индульгенцию, чтобы ты спал спокойно.
А если огни действительно могут быть разными? Естествознание пока еще не более чем самогипноз. Вдействительности, физика огня до сих пор находится взачаточном состоянии. Ия допускаю, что без смелых гипотез она ине родится. Иуж если современная физическая наука пришла кдопущению, что присутствие наблюдателя может оказывать воздействие на ход эксперимента, почему не допустить, что мысль человеческая может оказывать воздействие на огонь?
Причем как менять его свойства, так ивызывать некие иные состояния, обычно скрытые. Мазыки, которые считали себя огнепоклонниками, думали, что огонь вообще сложносоставное явление. Внем есть жар, иесть пламя, которое само по себе холодно идаже может быть средством перемещения по миру от огня когню… Мифология, конечно. Но при этом они могли делать удивительные вещи, втом числе ис огнем. Наверное, чтобы расстроить ученых…

Сейчас мне важно лишь одно: вы всегда можете найти причину того, что вам мешает вжизни. Она однажды вошла вваше сознание итам прижилась. Апоскольку ваше осознавание втот миг было ослаблено, разум не отличает эти помехи от собственных образов. Соответственно, он их исполняет, как ивсе остальные образы, превращая вас всумасшедшего. Это неприятно икак-то огорчает. Но вы же жили сэтим. Значит, жить можно итак. Идо тех пор пока вы относитесь кпомехам иистории, живущим ввашем сознании, таким образом, ничто не уходит, даже если вы докопались до самых корней.
Необходимо возмутиться, необходимо наполниться ратного духа, как говорили наши предки. Аратный дух— это ярость. Ярость— это еще один вид огня, живущий вчеловеке. Солнечное сплетение встарину считалось местом его обитания иназывалось ярлом. Когда нечто становится для вас невыносимо, из вас начинает брызгать ярость, итогда вы обретаете силу не только сражаться свнешними врагами, но ипереходить вособые состояния сознания.
Вот это инеобходимо, чтобы кресение получилось. Вы должны быть яростны, когда сражаетесь даже ссамим собой или со своей личностью. Тогда вы выжигаете из своего сознания то, что вам мешает. Огонь, способный выжигать содержания сознания иназывался кресом. Он— продолжение ярости, направленной на внутреннего врага, начиная от дурных привычек или слабостей икончая болезнями. Вы запросто можете спомощью ярости собрать силы, чтобы кресом выжечь болезнь не только из своего сознания, но ииз тела.
Ярость определенно требует искусства обуздания. Но это не единственный огонь, который вы можете найти всебе.
Глава 9. Ярость

Конечно, когда мы говорим онекоем внутреннем огне, мы используем своеобразное иносказание. Идаже несмотря не случаи самовозгорания, случавшиеся вистории, все же огонь впривычном, бытовом значении возникает после того, как возгорание случилось. Но если мы вслед за мазыками разделим огонь на жар ипламя, то обнаружим, что способностью разогреваться, раскаляться без пламени люди обладают.
Иными словами, если внутренний огонь, бушующий вчеловеке итребующий обуздания, ине всегда обладает всеми признаками огня, все же часть этих признаков имеется. Иэто подводит нас кзакономерному вопросу: акаковы признаки огня, ичто такое огонь вообще? Знаем ли мы это? Аесли не знаем, то что считать главным ипо чему судить отом, является ли огнем встреченное нами явление?
Что можно утверждать определенно про наши знания об огне, так это то, что они значительно уменьшились сдревности. Мы, конечно, предполагаем, что наука, то есть физика, знает теперь об огне гораздо больше, чем знали древние. Но это допущение делается нами не на основе знаний, апо общему договору считать, что наука знает все ивсе знает лучше. Мы, так сказать, сдались науке идаже не рискуем иметь собственное знание исвое мнение отом, что наука присвоила себе как свои предметы.
Я действительно не знаю, что знает об огне наука. Но сомневаюсь, что физика огня такая уж продвинутая дисциплина. Иначе оней кричали бы. Огонь рассматривается как вид плазмы, но это всего лишь еще одно важное слово, которое ничего не объясняет, ставя новые вопросы. Например, что такое плазма? Аплазма— это ионизированный газ, то есть газ, вкотором атомы лишаются электронных оболочек, ато ираспадаются…
Вы так видите огонь, когда глядите на пламя костра? Нет, для нас свами огонь— это то, что загорается под чайником, когда мы поворачивает ручку газовой плиты. Вэтом смысле мы похожи на дикарей, которые научились включать свет на входе упавшего космического корабля: здесь нажмешь— ионо загорится. Вот только дикари знали об огне гораздо больше, поскольку он был тем, что спасало их от смерти иубивало.
Огонь ушел из нашей жизни, ис ним ушли знания инаблюдения, собранные многими поколениями. Ине забывайте, что русское `огнь` живет унас со времен индоевропейского единства извучит почти так же всанскрите, латыни, идругих языка. Это значит, что он не только долго развивался как понятие вобщей среде, но еще итысячелетиями обогащался наблюдениями других народов, до того как мы все разошлись.
Тысячи лет наблюдений за тем, что жизненно важно! Это стоит уважать.
Поэтому, когда наши предки отмечают вчем-то черты огненности, ясклонен доверять их видению ипринимать, что их понятие об огне было шире ивыделяло внем такие качества или свойства, которые мы теперь согнем не связываем.
Да иэто древнее понятие, что огонь существует втрех лицах— как солнце на небесах, молния вподнебесье икостер на земле,— тоже требует расширения понятия. Кпримеру, вСлове оПолку Игореве говорится: идут синие молнии. Это что— синий огонь? Ачто это?

Что могло связать огонь стеми внутренними состояниями, которые человек наблюдает всебе? Вглядимся вэто на примере понятия ярость исоответствующих ему яр, ярый, яриться, яркий итак далее. Начну стого, что этимологи признают это слово общеславянским, тем самым признавая подходящими все славянские примеры.
Очевидно, ключевым значением надо вданном случае считать яркий, оно прямо связывает ярость ссолнцем. И, кстати, добавляет, еще одно свойство вописание огня— яркость, кроме жара ипламени. Что такое яркость? Не вобщем, аотносительно ее источника, которым, скорее всего было солнце? По мере разбора мы выявим те черты ярости, которые свяжут ее счеловеческой природой.
Этимологический словарь Г. Цыганенко дает некоторые подсказки:
Ярый “полный ярости, бешенства, чрезмерный всвоих проявлениях, неистовый” (1); “светлый, сверкающий”.
Светлый, сверкающий— это, впервую очередь, описание солнца. Солнышко для русского человека светлое. Сверкание— это уже молнии. Икстати, ни то, ни другое, не подходит ккостру или газовой горелке. Разве что, когда смотришь на них очень издалека.
Историко-этимологический словарь П. Черныха дает вполне определенную подсказку, связывающую яркость ссолнцем:
Яркий,— “ослепительно блестящий”, “сияющий”, “лучезарный”.
Лучезарность— это, впервую очередь, свойство солнца. Хоть любой огонь ииспускает лучи, да не лучезарен. Загадку ярости вчеловеке надо искать вжизни солнца ив жизни человека ссолнцем. Настоящий человек должен светиться!
Этимологический словарь А. Семенова дает еще подсказку, так же вводя еще одно свойство огня, которое мы упустили:
Ярость. Древнерусское— яръ, ярость (гнев).
Общеславянское— jarъ (ярость).
Индоевропейское— ioros (пылкий, порывистый, стремительный).
В древнерусском языке слово широко употребляется примерно ссередины XI в. иозначает “гнев”, “досада”.
Общеславянское слово имеет индоевропейский корень ia-— “быть возбужденным, раздраженным”. Всвою очередь, этот корень представлен древнеиндийским yatar— “мститель, преследователь”.
Огонь пылкий ипорывистый. Яне знаю, можно ли считать порывистость его качеством, возможно, это всего лишь наблюдение проявлений огня ввоздушной среде. Но вот пылкость— это не просто свойство, это составная часть огня, сопоставимая сжаром: спылу, сжару. Огонь пылает иеще полыхает. При этом полыханье явно связано спламенем, апыл— сжаром. Мы определенно начинаем разворачивать понятие на его составные части, как они уложены внашем языке.
Как пылкость может быть приложима кчеловеку? На поверхностном уровне явно через поведение, человек по внешнему виду своих телодвижений воспринимается похожим на мечущийся язык пламени, верно? Однако это описание порывистости, если вдуматься. Пыл должен быть связан сжаром. Ажар никак не связан сязыками пламени, он не свойство пламени.
Либо наши предки были очень глупы всвоих наблюдениях, апотому противоречивы, либо они видели пыл не во внешних движениях человека. Ясклонен уважать их опыт. Значит, пылкость является описанием какого-то другого свойства человеческой природы, которое может быть выявлено лишь при гораздо более длительном наблюдении, чем порывистость. Например, как способность легко браться за любые дела игореть ими…
Как видите, даже описывая подобные состояния, мы невольно переходим на язык огня игорения. Горение выводит нас еще на одно понятие или качество огня, переходящее ик человеку— горячность ивообще способность быть горячим. Фасмер отмечает такие значения для многих славянских языков— от сербохорватского до украинского. Яриться— это горячиться. Но горячий это не только тот, кто торопится, но итот, кто жжется.
Горячий явно связано сгореть, но относится, похоже, ксвойствам жара. Но жар существует для нас ив виде жары, аэто снова возвращает нас не кземному огню, ак солнцу. Ярость должна быть проявлением вчеловеке солнечного огня, даже если она ипревращается вгнев. Как это возможно?
Если мы вспомним, чему посвящена Илиада, то обнаружится, что это не песнь оразрушении Трои: Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына… Илиада, величайший эпос человечества, есть песнь гневу. Ине просто гневу, агневу солнечного бога Аполлона, проявляющемуся сквозь человека. Надо полагать, Махабхарата иРамаяна во многом имели сходные побудительные источники.
Люди осмысляли игнев иярость всвязи стем, что обеспечивало их жизнь иубивало их. Исолнце было важнейшим предметом человеческой мысли, особенно когда оно было Богом. Поэтому мы находим вэтимологических словарях вот такие связки понятий:
сербо-хорв. Jаркй— “жаркий”, “горячий”, “огненный”, “лучезарный”; словен. Jarek— “сверкающий”, “блестящий”. Сравни также чеш. Jaro— “весна”, прил. jarni— “весенний”, jary— “бодрый”, “жизнерадостный” (Черных).
Эти понятийные связки, несущие столь разные смыслы, свидетельствуют обольшой древности слова. Ипотому стоит заглянуть всамые его истоки:
Древнее славянское слово. Представляет собой полную форму сокончанием –ый от первоначального краткого прилагательного jarъ> яръ, “весенний”, “сияющий, ясный” ит.п.
Праславянское прилагательное *jarъ происходит от индоевропейской основы *jr (jer-) “год”… Поскольку вдревности год начинался весной, это слово получило значение “весна” (Цыганенко).
И далее Цыганенко пытается объяснить, как же все это стало способом описывать внутренне состояние человека:
Наряду сэтим услова ярый возникли два направления вразвитии переносного значения. Одно из них выражает внешние признаки предмета: “весенний”> “солнечный”> “сияющий”> “ясный”, отсюда прилагательные ярок, яркий… “ослепительный” (о свете), “свежий ичистый по тону, бросающийся вглаза” (о цвете); другое— внутреннее состояние предмета: “весенний”> “теплый”> “горячий”> “возбужденный”> “увлеченный”> “смелый” и“гневный”, отсюда ярый “полный гнева, озлобления, страсти, силы ит.п”.
Объяснения Черных показывают некую историю развития понятия, но, если честно, совершенно не объясняют, как эти внешние признаки огня вдруг ушли внутрь истали применяться для описания состояний человека. Идаже как из теплый игорячий рождается вдруг значения смелый игневный. Даже увлеченный никак не объясняется солнечным происхождением того огня, что называется яростью.
Боюсь, тут нужно не языковедческое, апсихологическое исследование
Глава 10. Внутренний враг

Ярость безусловно понимается русским языком как некая огненность человеческой природы. Однако это не единственный вид огня, который мы можем обнаружить всебе. Когда человек сгорает на работе, это не ярость, это скорее преданность делу. Икогда он весь лучится от счастья, что-то должно испускать эти лучи. Даже душевное тепло не может не иметь источника, какой-то огонек должен теплиться вдуше. Хоть свечка…
Очевидно, что не все виды огня, которые мы можем обнаружить всебе, нуждаются вобуздании, что позволяет сузить поиск. Нас интересует то, что мы обычно сдерживаем, когда оно рвется наружу. Асдерживаем мы только то, что делает нас уязвимым. Очевидно, что многие чувства тоже попадают под это понятие. Их так же принято скрывать. Например, зависть. Но это не значит, что их природа огненна. Поэтому сдерживание не является обязательным признаком огня.
Основным способом найти огонь всебе остается язык. Но спсихологической точки зрения, язык— всего лишь отложившиеся вопыте долгие наблюдения народа. Поэтому, опираясь на подсказки языка, придется учиться видеть, обретая мастерство наблюдения.
Что же мы видим, когда заглядываем всебя впоисках огня? Мы обнаруживаем, что во множестве разных случаев из нас рвется нечто, что мы сразу распознаем как желанное, но очень нежелательное. Вот такой парадокс. Когда видишь перед собой негодяя, да еще наглого, так иподмывает врезать ему по морде, ну, хотя бы сказать прямо иоткровенно, что онем думаешь, однако благоразумие заставляет сдерживаться.
Вот эта двойственность всебе иесть главный предмет поиска. Природа её непроста, как это сходу можно разглядеть. Но вее понимание стоит вложиться, потому что именно здесь мы теряем львиную долю своих жизненных сил, тратя их на то, чтобы удерживать их же порыв. Иначе говоря, мы собственной жизненной силой сдерживаем свою же жизненную силу инесем колоссальные потери.

Поэтому прикладная работа должна начинаться ссоздания Списка всех видов подобных содержаний сознания. Это, конечно, труд, но труд этот сопоставим сотладкой хорошего предприятия, которое перестало приносить прибыль, или смашиной, которая ревет, но не едет.
Этот Список стоит сделать. Сначала легко набросав на лист бумаги все, что приходит на ум. Азатем выбрав из него главное, счем обязательно надо разобраться. Так сказать, главные помехи вашей жизни, съедающие больше всего сил. Причем выбрать надо именно такие постоянные проявления, которые вы отчетливо ощущаете тем, что может испортить всю вашу жизнь безвозвратно. Например, вспыльчивость, которая может заставить вас избить человека исесть втюрьму или высказать ему такие вещи, которые его обидят навсегда иповедут кбольшим потерям.
Все это надо найти ипоставить себе задачу избавиться от них, как от слабости или порока. Если такое решение удастся принять, то разобраться стем, как это устроено иработает, сразу станет легче.
Глава 11. Кипит наш разум

Чтобы победить внутреннего врага, его надо очень хорошо видеть ипонимать. Впрочем, это не лишнее слюбыми противниками. Противники бывают разными— мы ищем тех, скоторыми можно справиться сдержанностью, подозревая, что вих природе есть то, что доступно обузданию.
Чтобы отсечь лишнее, необходимо сразу оговориться: всознании человека есть немало такого, кчему сдержанность неприменима. Например, инородные вкрапления, проявления которых обычно называют сумасшествиями. Яимею ввиду не психические заболевания, среди которых, кстати, нет такого, что медицина назвала бы сумасшествием. Сумасшествие— это бытовое разговорное выражение, которым народ обозначает любые повторяющиеся странности вповедении человека.
Клинического идиота или кретина русский язык сумасшедшим не назовет не потому, что этот человек психически не болен. Апотому, что он всегда такой. Поэтому он либо урод, либо больной, либо несчастный, но он не сумасшедший. Сумасшествие— это не просто болезнь: это внезапное инеобъяснимое изменение поведения, ктому же делающее человека неуправляемым. Такое изменение поведения отмечается словами: как подменили человека— если он безопасен. Если же измененное поведение тревожит окружающих, они говорят: как сума сошел. Таким образом, сумасшествие— это опасная разновидность подмены человека. Иное имя для нее— не всебе.
Очевидно, что вэтих речевых выражениях просматривается описание некоего явления, которое зоркий взгляд русского человека рассмотрел внутри самого себя. Подмена, которая выражается всмене поведения, вдействительности является сменой личности. Та личность, которую ты знал, куда-то ушла инаходится вне знакомого тела. Поскольку мы постоянно путаем, что считать человеком— знакомое тело или его наполнение,— мы иговорим: не всебе. Подразумевая, что вэтом теле нет прежнего человека.
Но когда мы начинаем вглядываться вто, что осталось, то мы понимаем, что сумасшедший стал как другой человек. Итогда мы замечаем, что унего другой ум, не такой, какой мы знали. Спрежнего он ушел, либо прежний ум ушел вместе спрежним человеком.
В моем описании это звучит как полная потеря прежнего. Но как раз полные потери былого ума ине являются сейчас для меня важными. Это действительно психиатрический случай, скоторым сам человек не справится, поскольку его действительно нет. Справляться некому.
Я говорю отех отклонениях от обычного способа думать ивести себя, про которые можно сказать: меня как понесло. Или: не знаю, что на меня нашло. Это довольно частое явление, когда мы на какое-то время теряем осознавание ине управляем собой. Аочнувшись, жалеем осделанном или сказанном. Такие потери себя тоже являются своеобразными сумасшествиями, поскольку мы явно сходим спривычного ума идействуем как по чужой воле.
Все такие сумасшествия вполне доступны для лечения иубираются кресением. То есть выжигаются внутренним огнем, кресом, который омолаживает ивозвращает кжизни. Но меня сейчас эти случаи не интересуют. Ярассказываю оних лишь затем, чтобы показать: их природа такова, что вы не можете им сопротивляться исдерживаться, потому что на какое-то время вас втягивает вчужой ум. Бороться сэтим несложно, но после того, как выходишь из этого состояния.

В этой работе меня интересуют те случаи, когда вы остаетесь всебе, видите, как на вас находит, все осознаете, боретесь, но не можете сдержаться, потому что нахлынувшее затопляет вас всецело иполностью захватывает. Как устроен такой вид помех?
Начну спростого описания происходящего, то есть стого, что сочевидностью наблюдаемо. Во-первых, все подобные приступы случаются, когда вас что-то возмущает. Иэто что-то вы рассматриваете как живое, думающее иимеющее волю, то есть совершающее поступки по выбору. Воля эта для вас чаще всего злая, хотя это вовсе не обязательно. Нахлынуть могут идобрые чувства. Просто плохое занимает нас больше исильнее портит жизнь. Амы пока заняты убиранием помех ивозвращением жизненной силы. Воскресение— это именно возвращение своей жизненной силы.
Следовательно, мы можем говорить отом, что вэтом явлении всегда есть Яиесть Некто, кто своими намеренными действиями вызывает мое возмущение. Обратите внимание: нас не возмущает плохая погода или ширина реки, которую надо переплыть. Они могут нас расстраивать, но возмущаться не на кого. Для возмущения нужна другая личность, которая намеренно мне мешает.
Намеренность эта, правда, особой природы. Допустим кто-то помешал вам, скажем, перебежав дорогу, так что вам пришлось резко тормозить или прилагать усилие. Вы возмущаетесь, хотя человек ине собирался вам вредить. Он всего лишь не подумал овас. Амог бы! Ивы возмущаетесь: этот идиот ивам мог бы навредить исам бы получил повреждения от вас, хотя вы были бы совершенно не виноваты. Но этот сбой вашей жизни не должен был бы состояться, если бы тот человек дал себе труд думать.
Вот это определяет предмет нашего возмущения. Возмущение может вызывать только другой разум, действительный или предполагаемый. Более того, возмущаться способны только разумные существа. Животные не возмущаются. Они либо нападают, либо убегают. Авот приматы уже способны на возмущение.
Следовательно, для возмущения нужны два разума, взаимодействующие между собой снарушением разумности. Звучит так, как если бы между людьми был заключен всеобщий договор соблюдать разумность всеми доступными нам силами. Инарушение его— предательство, за которое нам дано право наказывать.
Соответственно, ивозмущаться может только разум. Но что при этом происходит? Помните знаменитое: кипит наш разум возмущенный? Разум, обнаружив сбой вработе другого разума, будто закипает, ив смертный бой вести готов. Всмертный бой за что? За справедливость? Нет. За разумное устройство нашего мира! Очевидно, именно таким был исходный договор, когда нам прививали разумность.
Однако вразуме нечему кипеть, разум— это своего рода машина по использованию образов для достижения жизненных целей. Он не может кипеть, он может рассуждать, представлять, воображать, задавать вопросы ирешать задачи. Он не кипит, он лишь пленка из образов, лежащая на поверхности сознания. Кипит под ней, но когда мы пытаемся разглядеть это кипение, оно доступно для восприятия только сквозь пленку разума. Ипотому кажется, что кипит сам разум.
Однако вспомните, что происходит, когда кипение все же прорывает эту пленку? Вас швыряет всмертный бой, то есть всовершенно неразумные действия. Разум может это сдерживать, разум может перевести кипение либо на что-то иное либо вуправляемое состояние. Но кипение самостоятельно ине имеет отношения ни кработе разума, ни кНауке думать. Именно оно иявляется предметом сдерживания ицелью обуздания.
Глава 12. Переживания

Не думаю, что есть психологический словарь, вкотором можно найти статью овозмущении. Психофизиологическая психология не всилах осмыслить это явление на своем языке, то есть через условно-рефлекторную деятельность. Между тем вряд ли психология может стать полноценной наукой, если не поймет того, что правит человеческой жизнью.
Можно сказать ииначе: возмущение составляет изряднейшую часть нашей жизни. Возмущаться так же существенно, как думать, чувствовать, хотеть, помнить. Как пел когда-то Окуджава: наша жизнь то пальба, то гульба. Или вдругой песенке: из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши девчонки? Так вот наша жизнь сделана или состоит из нескольких внутренних действий, которые чередуются, заполняя собой наше внутренне пространство, то есть сознание.
При этом, надо признать, нам свойственно весьма неверно оценивать эти действия. Кпримеру, янепроизвольно поставил думать на первое место, поскольку разум для меня значим икажется главным вчеловеке. Но это лишь предпочтение. Авот если мы посмотрим на подобные вещи статистически, апсихология последние десятилетия любит статистику, то окажется, что львиную долю времени мы заняты не тем, что составляет разделы учебников психологии. Мне думается, что не менее девяти десятых времени бодрствования мы поглощены переживаниями. Возмущение вполне может быть вторым по объему состоянием нашего сознания. Хотя некоторые стойкие чувства могут соперничать сним. Думание же посещает нас лишь краткими вспышками.
Последнее объясняется тем, что разум наш чрезвычайно хорош ибыстр, азадачи, которые мы ставим перед собой по жизни, слишком легки. Мы просто не перегружаем его. Причем очень сильно не перегружаем. Соответственно, думать взрослому человеку, чья жизнь налажена, просто не очем, авпустую разум работать не умеет.
Однако свято место пустым не бывает, исознание, как только хозяин уходит, тут же заполняется переживаниями. Переживания— это, условно говоря, повторные проживания той же самой жизни, что увас была, но была не слишком удачной. Благодаря ему мы находим лучшие решения жизненных задач иделаем себя совершенней. Но кто это делает, кто этот Я? Тот, кто плохо решал жизненные задачи до этого. Аэто всё тот же разум.
Следовательно, как только разум обнаруживает, что ему нечем заняться, он переключается на самосовершенствование. Самосовершенствование это условное: разум вдействительности не меняет при этом свою природу. Он дотачивает те орудия, спомощью которых обеспечивает наше выживание. Иначе говоря, это внешнее совершенствование, которое между тем позволяет разуму высвободиться из задач выживания, собрав силу для главного. Если оно придет…
Самое главное вэтом то, что переживание, если оно имеет всвоей основе некую болезненность, может быть вязким иплохо выпускает из себя разум, когда появляются другие задачи. Поэтому от болезненной зависимости от переживаний надо избавиться. Делается это спомощью все того же кресения. Но вот когда ваши переживания стали чистым самосовершенствованием разума, они очень легко выпускают из себя, хотя бы для того же возмущения. Так что если вы хотите овладеть обузданием, необходимо сделать свои переживания легкими.
Повторю: основная жизнь нашего сознания, азначит иразума, проходит впереживаниях. Переживания— это среда, вкоторой мы живем ине можем не учитывать. Поэтому любая работа над собой просто должна начинаться сподготовки этой среды, ее освоения иустройства. Иэто вовсе не такая уж сложная работа, хотя может оказаться вполне трудоемкой.
Суть ее проста: вы наблюдаете за тем, чем обычно заняты, иподнимаете культуру своего самосознавания. Азатем, освоившись, отмечаете все случаи, когда струдом вырывались из переживаний для взаимодействия сжизнью. Во всех этих случаях впереживании обнаружится явная или скрытая болезненность, укоторой была вполне определенная причина. Это иесть наш противник. Каждую такую причину стоит найти иустранить. Итак до тех пор, пока ваши переживания не станут легкими, превратившись всвоего рода гимнастику разума.
Глава 13. Возмущение

Я пока не всилах сказать, что такое возмущение, но оно обладает большой силой иможет прорвать пленку даже тяжелых переживаний. Патологические переживания могут быть причиной действительных психических заболеваний, вроде маний, фобий, психозов или аутизма. Итогда возмущение, пробившееся сквозь переживания, оказывается целительным, оно возвращает человека кжизни идействительности.
Таким образом, возмущение— отнюдь не отрицательная эмоция, как могли бы определить его психологические словари. Впрочем, словари вообще небрежны сэтим понятием. Они предпочитают не давать действительного определения, чем выдают, что вдействительности не понимают, что это такое. Так уОжегова:
Возмущение— сильный гнев, негодование. Соответственно:
Гнев— чувство сильного возмущения, негодования (Ожегов, 1949). Другие словари следуют вэтом случае Ожегову.
Возмущение не есть гнев: нельзя ставить между ними знак равенства, поскольку так мы просто обедняем наш язык. Раз есть два имени, значит, народ видел идва явления. Возмущение игнев должны чем-то различаться. Как инегодование. Кстати, чтобы это могло означать, кроме возмущения?
Вопрос не праздный, поскольку внегодовании скрыты какие-то подсказки. Слово это явно отделилось от исходного значения, потому что мы не можем себе представить, чем бы могло быть годование или как иначе мог бы вести себя негодующий, кроме как бегая, крича иразмахивая руками. Словари объясняют его через то же возмущение иеще недовольство. Следовательно, негодование— это выражение недовольства. Довольство же вид удовлетворенности. Негодуя, мы показываем, что нечто сделало нас неполным, лишило какой-то полноты, ас ней удовлетворения, поэтому единственное производное от негодования— негодный.
А вот для него возможно существование ибез отрицания— годный. Тут искрывается подсказка. Ты либо годен, либо не годен, очевидно, для дел идля жизни. Иесли вэтом кто-то виноват, ты возмущаешься. Негодуя, мы сердимся на тех, кто ухудшил нашу жизнь. Либо, кто предает разум. Вэтом смысле негодование шире, чем возмущение. Что для меня значит, что возмущение, как некое внутреннее движение, является основой, из которой ивырастает негодование.
А что такое гнев? Не готов кглубокому исследованию прямо сейчас, но подозреваю, что это определенная ступень вразвитии возмущения. Та ступень, когда ты готов перейти кдействиям, то есть наказывать. Но зарождается возмущение без гнева. Вгнев ему надо еще перейти.
Но что такое возмущение само по себе? Если исходить из языка, то оно явно связано со смущением, азначит, смутью. Странно. Но объяснимо, если мы примем, что возмущение— это не слово, идаже не понятие, аимя явления, которое наблюдалось вживую. Как, кпримеру, видим вспыльчивость, словно взметнувшееся облако пыли.
А что мы видим втой части себя, где можем наблюдать возмущение? Конечно, мало кому удается достигнуть такой глубины самосознавания. Однако если мы вдумаемся, то станет очевидно: вначале, углубляясь внутренним взором всебя, мы созерцаем свой разум. Конечно, он может подменяться весьма разнообразными проявлениями, вроде мышления или переживаний. Но воснове все же разум.
И он как некая пленка, наброшенная на наше сознание, значит, прикрывающая ту глубину, которой наше сознание распахнуто вмир. Где-то на другом конце сознания происходит восприятие этого мира, иоттуда поступают раздражители. Иногда они внешние, вроде поступков других людей. Иногда внутренние, вроде ощущения голода из тела или чувства любви из души. Но все они должны вступать во взаимодействие сразумом, если мы хотим их использовать или перевести вдействие. Ичто мы втаком случае видим внаблюдении?
Некое исходное состояние разума, которое нам кажется ясным всилу своей привычности. Азатем, когда произошло взаимодействие сраздражителем, разум превращает его взадачу ипринимается ее решать. Итогда мы видим разум вработе. Редкие мгновения!
Но случается, что разум не может решить задачу, всилу, скажем, противоречивости наших внутренних установок. Кпримеру, девушке очень хочется, чтобы гость обратил на нее внимание, но надо быть скромной иизбегать мужчин. Он обращается кней, может быть, делает ей комплимент, иона смущается. Это так привычно! Но что при этом происходит?
Разум не может решить противоречивую задачу однозначно, он создает два решения одновременно, они накладываются друг на друга, ипрежняя ясность ипрозрачность разума уходит. Он стал мутным. Девушка смутилась, ее рассудок помутился. Что значит, разум перестал обеспечивать человека средствами для действий.
Почти то же самое происходит ипри возмущении. Нечто поднимается из глубин меня, проходя сквозь сознание, ивоздействует на разум. Разум мутится или, как говорят, помутилось вголове. Иесли давление продолжается, разум отключается, уступая место тому, что поднялось из глубины. Итеперь оно вместо разума. Ионо действенно, как стихия или древние боги.

Получается, что возмущение— это совсем не то, что заставляет меня действовать. Это как раз то, что мешает действовать стихии, что пытается удержать ее хоть как-то управляемой, хотя бы высказать ее всловах.
Возмущение— это следующая ступень сдержанности. Азначит, искусство, близкое кобузданию. Им нельзя пренебрегать— его надо освоить, как еще одно искусство древнейшей йоги, сопоставимое стапасом Вед или Топухом мазыков.
Глава 14. Возмущение исдержанность

Сдержанность никак не может относиться квозмущению. Нельзя сдерживать мутность разума, хотя разум можно приводить впорядок, убирая муть ивосстанавливая его работу. Но это не сдержанность.
А возмущение— это имя идля расстройства разума идля причины этого расстройства. Но если мы представим себе возмущение образно иувидим его как пленку разума, которую пытается прорвать некая сила, то примем, что возмущение сдерживает эту силу. Сила рвется сквозь разум, разум мутится, но держит. Так что точнее было бы посчитать возмущение одним из состояний разума, аименно таким, вкотором разум, как действительная пленка, растягивается, мутится, но держит давление.
При таком взгляде врусском языке появляется возможность для еще одной языковой игры. Когда мы говорим привычное: ячувствую, как рвется возмущение,— что мы имеем ввиду? Что набухает некий пузырь, который вы не можете удержать? Или что некая пленка готова разорваться? При первом выборе мы имеем ввиду то, что набухает под пленкой. При втором— саму пленку. Если мы хотим пройти дальше, нам придется избрать второй вариант, потому что возмущение не пытается вырваться.
Что же происходит при возмущении ичто при сдержанности? Нам не ответить на этот вопрос, не описав участие разума впроисходящем. Аон не просто замешан— он тут главный. Вспомним, как начинается возмущение? Это довольно трудный предмет для самоосознавания. Возмущение захватывает иотбирает способность наблюдать за собой. Именно когда приходит возмущение, это особенно трудно. Тем не менее осознавание происходит, ипри определенных усилиях мы можем восстановить все. Поэтому вспомните, счего начинается возмущение ипоследующая борьба сним.
Они не начинаются просто так или ни счего. Язык отчетливо показывает, что увозмущения всегда есть причина. Мы всегда возмущаемся на кого-то или на что-то. Но это что-то обязательно принадлежит кому-то. Кпримеру, нас возмущает чья-то наглость, хитрость, жестокость, бездушность, невнимательность, самовлюбленность… Иными словами, для возмущения нужен другой человек. Но не как таковой— человек сам по себе нас не возмущает. Даже наоборот. Нас возмущают некие отклонения от ожидаемого, как от своеобразного исходного Образа Человека. Как если бы мы все были приобщены кТворению или где-то вмировом пространстве духовных миров этот Образ доступен нам для сличения влюбой миг.
Что же получается? При виде изначального Образа человека, воплощенного вдругом человеке, мы спокойны идееспособны. Значит, вид правильного Образа переводит меня вразумное состояние либо мой разум врабочее состояние. Иэто считается сутью исмыслом существования человека разумного— просто быть разумным как можно дольше, лучше— всегда. На искажения чужого Образа, что означает, Образа разума вдругом человеке, мы возмущаемся.
Но если мы не забыли, что возмущение— это замутнение или искажение разума, значит, неверная работа другого разума воздействует на мой иискажает его. Очевидно, это происходит не всегда ине просто так. Для передачи такого воздействия чужой разум должен вступить смоим во взаимодействие. Именно взаимодействие вскрывает мой разум для чужого иоказывается передающей средой для искажений.
Надо однако отметить, что не все подобные взаимодействия бывают прямыми. Иногда мы способны возмущаться человеком, который кнам напрямую не обращается. Идаже киногерой может нас страшно возмущать. Думается, тут все же имеется перенос происходящего на себя. Впсихологии это называется эмпатией, то есть вчувствованием, хотя было бы лучше назвать это сопереживанием. Иначе говоря, мы проживаем подобные взаимодействия впредчувствии, иэтого достаточно для возмущения.
Что же происходит при возмутительных проявлениях искажающего воздействия? Мы как бы подвергаемся нападению которое имеет целью исказить наш разум. Как это делается? Человек вынуждает меня отвечать своими действиями на поступки, не соответствующие Образу разумности. Тем самым явынужден сломать свой разум ради другого человека. Это ощущается недопустимым, как трещины на обшивке корабля. Трещина— это смерть. Особенно если корабль космический. Ее нужно немедленно закрыть изаварить.
И вот включается аварийная система корабля иначинается срочная починка. Сначала трещина запечатывается пленкой, азатем заваривается потоком огня. Вот такая метафора.
Итак, воздействие на меня, прямое или отдаленное, но угрожающее потерей Человеческого Образа, рассматривается разумом как угроза выживанию. Разум распознает ее причину как нарушение разумности ивызывает огонь, который должен залатать дыры вмоем корпусе, азаодно починить иразум Иного. Таким образом, мы поддерживаем исходно обязательный уровень разумности, заданный человечеству.
Если воздействие оценивается как чрезмерное или ненужное, мы его сдерживаем. Конечно, это делает все тот же разум.
Глава 15. Сдержанность

Словари русского языка не имеют действительного понимания сдержанности, но дают несколько чудесных подсказок. Например, сдержанный— это владеющий собой. Или ровный, без резкостей. Асдержанное выступление, сдержанные оценки— это высказывания, избегающие крайностей. Исходя из этого, можно посчитать нашу сдержанность идеалом конфуцианства— срединным путем, одинаково удаленным от всех крайностей мира.
Приведенные примеры показывают, что сдержанность как понятие проделала немалый путь всвоем развитии иуже превратилась внекую черту общественного поведения. Однако исходно сдержанность— явление глубоко личное, даже глубинное ивнутреннее. По сути она даже не всегда относится квзаимоотношениям сдругими людьми, поскольку применяется для погашения любых порывов, не только направленных против разума. Например, оказавшись где-нибудь впоходе перед выбором перепрыгивать через пропасть или идти вобход, вы не можете испытать возмущения, но вполне можете возбудить всебе порыв прыгнуть. Илибо прыгните, либо сдержитесь.
Что вы при этом будете ощущать исделаете? Ощущения эти всем знакомы. Вы глядите на задачу, стоящую перед вами, иощущаете, что она вас как-то пугает. Прыгнуть через пропасть, войти вхолодную реку, выхватить уголь из костра, перебежать дорогу перед машиной— это действительно опасно для жизни. Точнее, для тели— физического тела. Но ивысунуться со своим высказыванием на глазах улюдей тоже ощущается опасным. Только это опасность не для тели, адля личности. Ощущение опасности— обязательная составляющая сдержанности.
Однако такой же обязательной составляющей является иналичие задачи, которую можно решить одним сильным движением. Раз появились задачи, значит, речь идет оработе разума. Имы сочевидностью видим, что вначале разум оказывается перед задачей, которую совсем не просто решить. Но явно находит решение, вкотором, однако, сомневается. Это решение заманчиво, так что разум создает образ действия, ведущий кпобеде. Но когда начинает прикладывать его кдействительности, понимает, что на деле решение может ине состояться. Итогда он отменяет его.
Это вкратце. Аесли заглянуть поглубже, то мы обнаружим, что создав решение, человек не просто оценивает его сточки зрения действительности. Он вводит себя всостояние готовности, собирая необходимую для рывка силу. Икакое-то время пребывает всостоянии готовности кдействию, как бы примеряя кдействительности не образ действия, аколичество сил, которые может вложить ввоплощение этого образа.
В эти мгновения он производит либо переоценку своих возможностей, либо переоценку действительных затрат. Кпримеру, если речь идет отом, как выступить публично, то сначала мы смотрим только на себя: смогу ли явыступить. Икогда убеждаемся, что сможем, то собираемся сдухом— так этот сбор сил называется вподобных делах. Но, собравшись, мы расширяем объем оцениваемого образа. Теперь кроме возможности выступить мы смотрим ина последствия. Сможем ли мы перенести, скажем, неудачу, случись она. Или выдержать насмешки икаверзные вопросы. Иотказываемся от решения.
Отказавшись, мы как бы расслабляемся, что вдействительности означает не убирание напряженностей, аснятие стела образа действия, державшего мышцы вготовности кнеобходимым движениям. Вместе срасслаблением мышц отступает ита сила, которую мы подтянули кнекой своей поверхности, чтобы использовать. Однако расслабление позволяет еще раз задаться вопросом— удалось ли бы справиться сзадачей? Имы снова видим, что победа возможна. Тут же возвращается образ действия, сним подтягивается необходимая сила, мышцы переводятся вбоевую готовность итак может повторяться много раз.
Мы неоднократно испытывали эти состояния ипрекрасно осознаем, когда придерживаем рвущееся из себя движение, азначит, сдерживаем силу, которая готова запустить это движение. Как мы это делаем?
Есть искушение посчитать, что неким разумным решением. Однако опыт проживания подобных состояний унас настолько велик, что обмануть себя трудно. Имы вполне можем опробовать это на себе прямо сейчас, чтобы восстановить ощущения. Просто представьте, что прямо сейчас возьмете ипрыгните стого места, где читаете эту книгу. Ипочувствуете, как нечто ввашем животе иво всем теле пришло вготовность. Итолько одно решение…
Решение это должен принять разум. Это верно. Но то, что придерживает силу вживоте, совершенно иной природы. Оно подобно руке, которая накладывает ладонь на клубы силы сверху изамирает, обратив взор на хозяина: ну, так прыгаем?
Это не разумная часть нашей природы, но вполне управляемая разумом иочень ему послушная. Таким образом сдержанность— это не моральное качество строителя коммунизма, ачасть некоего устройства или тонкого состава человека.
Глава 16. Тонкий состав

Естественнонаучная гипотеза, предполагающая, что вмире ичеловеке нет ничего, кроме вещества иэнергии, чрезвычайно соблазнительна своей простотой иобщедоступностью. Для того чтобы видеть Бога, нужно делать усилие, ктому же постоянное. Чтобы видеть вещество, усилие не требуется. Чем больше лишнего мы отбрасываем, объявив его несуществующим, тем проще мир илегче жить.
К тому же Боги все равно не вмешиваются вжизнь отдельного человека, поэтому, веришь ты или не веришь, вмире ничего не меняется.
В итоге мы живем вмире простых парней игордимся своей простотой. Адревние гордились тем, что были непросты имогли понимать сложные вещи. Для сытой жизни это совершенно не обязательно, но как раз сытость ине была ценностью для тех людей. Их вели изаставляли действовать совсем иные голод ижажда. Когда ты ищешь бессмертия, твое тело должно строить себя из стихий, чтобы стать бессмертным, стихиями нельзя овладеть спомощью физиологии ипищеварения. Для них требуется совсем иное тело.
Все великие народы, хранившие тайные знания, несли как величайшую тайну знание именно обессмертном теле, сотканном из стихий. Иное его имя— тонкое тело, или, по-русски, тонкий состав. Наши современные понятия складываются наполовину из йогических намеков, подпорченных теософией иагни-йогой, наполовину из энергетизма, выдающего себя за порождение современной физики. Все это по большей части мифология. Но мифология стойкая, потому искажает она некую действительность. Азначит, ее иотражает.
Мифология сама по себе не плоха, если только ее не принимать на веру, не считать действительностью, аиспользовать как иносказание, намек на что-то, что словами высказать не удается или необходимо скрыть от непосвященного. Но все намеки нужны лишь для того, чтобы однажды открыть настоящее. Их основная задача— не рассказывать омире, авселять надежду. Надежда же эта проста: если мы правильно выстроим эксперименты иприложим достаточно усилий, скрытое идаже сокровенное однажды должно открыться нашему наблюдению.
И вот мы приложили усилие понимания ктому, чтобы понять, как происходит возмущение исдерживание, ис очевидностью понимаем: эти слова скрывают за собой понятия очем-то, что выходит за рамки разума идаже не имеет внем образов для своего описания. Но при этом, если четко определиться со всеми используемыми понятиями, то обнаруживаешь, что они не покрывают всего, что оказалось доступно наблюдению. Под пленкой образов ипонятий, вбезымянной глубине сознания, встречаются ипротиводействуют какие-то силы, которым нет имени. Но мы их, оказывается, все время чувствуем, видим идаже умеем использовать!
Так тонкий состав становится частью моей действительности. Итак его можно выявить влюбом месте, где находишь определенное количество разумных понятий освоем устройстве. Надо лишь приложить достаточное усилие понимания, иобразная пленка разума прорвется при возмущении, ииз-под нее вынырнет нечто древнее, глубинное ине имеющее никакого отношения квеществу ифизиологии. Ктому же от него всегда слегка попахивает бессмертием иразит потерей спокойной исытой жизни…

О своем тонком составе можно подозревать или догадываться, но онем нельзя знать. Он не должен превращаться впредмет знания: любой кусочек знания онем, приходя ктебе, должен настолько потрясать, взрывая все твое естество, что ты тут же становишься им. Мысль не такая уж прозрачная, поскольку мы привыкли жить, нет, существовать иначе. Но вглядитесь: есть вещи невозможные одновременно, как нельзя, кпримеру, думать сразу одвух вещах— только по очереди. Так ис этими вещами: они не вместе, они или–или. Впрекрасном ияростном мире тонкого состава нельзя знать ибыть. Можно лишь или знать, или быть.
Ты либо знаешь отонком составе иможешь онем рассказывать, либо ты уже Это итак живешь, стремительно уносясь вбессмертие.
Что именно может входить втонкий состав человека?

Самый простой ответ: все, кроме тели, то есть физического тела. Но что именно?
Начнем по порядку: чтобы тель жила, ей достаточно физиологии, то есть внутреннего устройства, но ни анатомия, ни физиология ктонкому составу человека, как его видели наши предки, не относятся, это все тель. Тонким составом звалось то, что приближает нас кдуховному.
Поэтому исходно предполагается, что втонкий состав входят Дух идуша. Имы все понимаем, что такое стойкость духа, кпримеру, или душевность. Иными словами, мы вполне всостоянии наблюдать всебе такие проявления, которые телесно никак не объяснишь, анарод оставил нам вязыке способы называть эти вещи, иудивительно точно называть!
Но вглядимся вто, как мы действуем. Вот душа вее порыве возжелала чего-то, мы не всилах полететь вместе сней, потому что тело наше тупо иинертно. Его надо заставить сделать то, что желает душа. Такова ловушка, вкоторой мы обнаруживаем себя, воплотившись.
Чтобы тело начало действовать, нужно понять, что ты хочешь, создать образ действия, передать этот образ телу, изаставить его выполнять этот образ. Ивсе эти действия исполняются вразных частях нашего тонкого состава. Ктому же, не будем забывать, что человек— существо двух миров. Он живет вмире-природе имире-обществе, идля каждого из них унего свое тело. Тело для выживания вобществе— это личность, ипоэтому желания души, связанные сдругими людьми, необходимо выполнить не только телью, но еще иличностью.
Итак, кто-то должен понять душу, имы не знаем, кто это. Этот, способный на понимание так привычен, что мы его совсем не замечаем. Витоге он, как тот герой русской сказки, всобственном доме не знает, когда водяной царь ловит его за бороду… Мазыки звали его Скенью или Сокровенным телом.
Но, поняв, ты должен создать образ действия. Это уже проще, это делается вразуме, ивоплощается ввещество сознания. Является ли разум частью Сокровенного тела, одним из его органов или самостоятельным телом, вкоторое мы погружены, как втель? Вопрос, требующий ответа. Но влюбом случае, он входит втот состав, который обобщенно называли Сокровенным человеком.
Однако созданный разумом образ не может просто управлять телью. Он слишком тонок, чтобы она на него отозвалась. Нужно превратить его вболее грубый образ, условно говоря, перекодировав вэлектрические сигналы нервной системы. Икто-то должен это сделать. Это тонкое тело, которое грубее сознания, но тоньше тели, называли Призраком. Именно внем люди остаются иногда бродить возле места своей гибели.
Это тело способно переводить образы сознания внечто, близкое кбиоэлектричеству нервной системы, которую, конечно, встарину не знали, но прозревали как Тело боли. Что, кстати, очень верно, поскольку ничего, кроме ударов электрическими разрядами нервная система не может. Ауж она-то ипередаст всю необходимую последовательность уколов втель, так что мышцы будут сокращаться так, как нужно для достижения желаемого.
Вот так мы иописали все очевидные передаточные среды, позволяющие тонкому воздействию души идуха нисходить до грубого вещества. Часть этого состава— просто среды, ачасть, похоже, тела, вложенные одно вдругое, как матрешка. Возможно, их больше, но нет смысла множить сущности без надобности, ограничимся пока очевидной достаточностью.
Единственное, что еще необходимо упомянуть, как относящееся ктонкому составу, это скрытое или сокровенное устройство физического тела, обеспечивающее воплощение. Душа не смогла бы без него удержаться втеле, она бы провалилась сквозь тель, как сквозь стену. Поэтому тела наши имеют некое устройство, состоящие из жил истогн, которое работает как ловушка для улучшения воплощенных душ.
Ищущему ведогони его необходимо знать, потому что это устройство не только позволяет запирать души втелах, но иотпирать пути для желающих выйти…
Заключение. Вглядываясь вневедомое

Философия умирает. Когда-то она была прикладной наукой, даже образом жизни. Затем стала способом говорить об истории идей имыслителей. Теперь вней умирает теория познания. Сначала гносеология была заменена эпистемологией, то есть теорией научного знания, атеперь уже сами профессиональные философы не понимают, какое они имеют право на этот способ познания, поскольку он принадлежит не философии, анауке.
Заменив гнозис на эпистемэ, философия утратила возвышенность, ас ней иправо на познание. Наука снаучным познанием справляется без философии. Это естественно. Асобственный предмет познания, на который намекал гнозис, современной философии стал не нужен. Такой предмет нужен тому, кто учит жить. Наука жить учит ипомогает. Философия сутратой гнозиса утратила исвязь сжизнью.
Но если мы задумаемся отонком составе итом, что видим вглубинах самих себя, мы выходим за рамки естественной науки, но входим вособое тело, ачерез него ив иной мир, где наша жизнь только начинается. Поэтому самое время заново учиться познавать иосваивать действительность. Для дальнейшего движения нам понадобится философская теория познания. Иесли ее нет, придется создавать.
Но пока вкачестве основы нам достаточно вполне понятных ипростых вещей, часть из которых мы уже сделали. Во-первых, мы расслоили сложный понятийный клубок на слои ипонятия исоотнесли их через самонаблюдение со своей внутренней действительностью. Ивыяснилось, что часть наблюдаемого отчетливо соотносится сопределенными понятиями иимеет уже имена врусском языке. Но есть итакое, что теперь бесспорно наблюдаемо, но еще не понятно.
Это как раз то, что вздымается из моей глубины, когда явозмущаюсь, иискажает работу разума, делая сам разум мутным инесвязным. Так же ито, что сдерживает, то есть оказывает собственно сдерживающее воздействие. Оно сходно по своей природе со вздымающимся иточно так же управляется разумом, но вкаком-то смысле противоположно той силе, что проявляется через возмущение. Они как вода ипламень.
Теперь нам нужно дать этим обнаруженным явлениям имена, чтобы их различать, ине только не путать, но, главное, не утерять. Азатем описать вподробностях со всеми чертами ипроявлениями. Первое, что приходит на ум, что ивздымается, исдерживается некая Сила. Но это неудачное имя, потому что оно не столько выделяет увиденное из общего потока воспринимаемого, сколько сливает со всем остальным, что также зовется силой. Даже если это действительно сила, это Сила особая, поэтому имя должно эту особость отражать. Кпримеру, когда мы называем то, что сдерживает, Дланью бога, мы никогда не спутаем увиденное сдругими проявлениями силы или сдержанности.
Какое же имя взять для того, что поднимается ввозмущении? Придумать ли что-то совершенно бессмысленное, как принято внауке, заимствовав из какого-нибудь мертвого языка? Или же воспользоваться подсказками языка живого иродного?
Я бы предпочел последнее, чтобы быть как можно ближе кжизни. Но тогда мне придется пойти вслед за принятым способом называть это огнем. Аязаглядываю всвое возмущение ине вижу никаких признаков огня. Почему древние видели вэтом огненность? Ипочему ее не вижу Я?
Придется поднять все языковые примеры описания подобных явлений исоздать описание огня исходя из потребностей этой задачи. Попросту говоря, теперь передо мной стоит задача понять, что такое огонь. Не сфизической точки зрения, конечно. Скорее, сантропологической. Но без огня дальше не пройти.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Что вздымается из моих глубин?

Проделав несколько предварительных упражнений, включающих самонаблюдение, ярасчленил исходный понятийный клубок, который существовал уменя вотношении возмущения исдержанности. Благодаря этому, явление разделилось для меня на несколько частей.
Во-первых, очевидно, что все действия разворачиваются вокруг разума, как некой срединной основы. Иразум, содной стороны, предназначен противодействовать неким стихиям, вроде огня, живущим во мне имогущим уничтожить мою жизнь, ас другой, он сам вполне всостоянии управлять подобными стихиями, что должно означать, что он обладает сходной природой.
При этом, часть присутствующих стихий безопасна иуправляема, ачасть разрушительна, инуждается вобуздании. Именно они вздымаются из неких моих глубин, захватывая меня, иих яузнаю по овладевающему мной желанию сдержать испрятать. Но это мои проявления, азначит, моя природа. Ихоть яот этой своей природы всячески открещиваюсь из соображений выживания вобществе, знать ее необходимо.
Поэтому яначну исследование своего внутреннего огня, на первый взгляд, через неожиданный материал— яначну сречи иязыка. Ведь не зря же было подмечено, что поэту дано глаголом жечь сердца людей… Очем это поэт?
Глава 1. Глубина

Естественнонаучное представление очеловеке сделало меня плоским. Явсе знаю освоей анатомии, иискать втеле что-то, кроме обмена веществ ирефлексов, так же глупо, как искать йети визношенной вдоль ипоперек шлюхе-Европе. Естествознание не всилах объяснить даже то, как рождается личность.
Рефлекторная теория никак не объясняет поведение человека, тем более то, что творится уменя на душе. Не объясняет это ибиохимия, хотя химическими способами человека можно ивозбуждать, иподавлять. Авино сдревности делает нас разговорчивей, как если бы ослабляло некие сдерживающие центры иосвобождало речь.
Так что же, речь— это одна из тех стихий, которые мы должны сдерживать? Но она— сочевидностью не огонь, хотя при этом может быть огненной…
Естественнонаучная теория психологии— всего лишь гипотеза, которую яне разделяю. Точнее, признаю ее объяснительные возможности на границе между душевной жизнью ифизиологией человека, где работает нервная система. Она описывает переход от физического тела кболее тонким телам, обеспечивающим душе возможность воздействовать на телесное вещество спомощью биоэлектричества нервной системы. Однако это не единственная переходная среда, имеющаяся унас.
При внимательном вглядывании всебя мы обнаруживаем еще немало необъяснимого. О, наши глубины полны неведомого! Но начну сочевидных вещей, которые первыми приходят на ум. Конечно, из числа так или иначе сдерживаемого, азначит, нуждающегося вобуздании.
Очевидно, что вся Раджа-йога посвящена обузданию. Ито, что во второй главе Патанджали требует от новичка освоить идревнее искусство тапаса, никак не отменяет того, что это нужно для главного— для овладения управления собственным умом или сознанием. Вобщем, тем, что ты обнаруживаешь, когда заглядываешь всвою голову.
В действительности, предмет исследования Патанджали очень плохо определен. Он просто называет его читтой, аевропейские переводчики понимают под ней то сознание, то ум. Аябы предпочел разделить на несколько частей: разум, чувства, желания. Иными словами, читта оказывается не именем для всего этого, аназванием той сцены, на которой наши внутренние содержания себя показывают.
Это очень разные вещи. Но вних есть одна общая черта, которая ипозволила сделать их все предметом йоги— они очень плохо управляются нами, ипотому требуется искусство обуздания или йога. Слово, как известно, одного корня сдревнерусским иго, то есть ярмо.
Получается, что, заглянув всобственную глубину, ты можешь, кроме внутреннего огня, обнаружить много разных вещей, скоторыми сталкиваешься каждый день. Иони гораздо более привычны, чем огонь. Азначит, иболее доступны для изучения. Почему же нам так хочется заняться огнем, ане этими привычными вещами?
Ответ прост иочевиден: все это мы уже пробовали, ипотерпели поражение. Итеперь просто хотим сбежать на новые поля, внадежде, что там повезет. АПатанджали предлагает трудиться. Иразум тоже говорит, что сначала стоит освоить то, во что вложено более всего труда ичто понятно иосвоено лучше прочего.
Нет никаких тайных методов, которые позволили бы достичь успеха восвоении огня, вобход полной неуправляемости всего остального. Чудо не произойдет. Просто будет еще одно поражение, потому что все то, что мы не смогли покорить за жизнь, останется помехой идля глубинной работы согненной стихией. Патанджали не начинает действительное обучение стапаса, освоению огня предшествуют Яма иНияма— воздержание иправила.
Если вы вчитаетесь вте строфы Йога-сутр, что описывают эти ступени работы, то обнаружите, что они так или иначе связаны собузданием чувств ижеланий. Иникакого огня. Почему? Именно потому, что настоящий искатель бессмертного тела подготовит свою победу исделает все необходимое, чтобы работа не сорвалась.
Поэтому, заглядывая всвою глубину, стоит искать не чудесное, асамое привычное. Большая часть подобных вещей никак не выглядит огненной, но при этом обладает огромной силой исовсем неуправляема. Или, что чаще, уже как-то управляема. Иэто означает, что вобуздание ее вложен огромный, разумный труд. Азначит, накоплен опыт, который следует осознать, чтобы использовать при обуздании главного.
Но осознать, значит, превратить взнание. Поэтому начать стоит стого, как мы создаем знания. Асоздаем мы их, творя образы или воспринимая образы других. Все это возможно на доразумном уровне. Но если мы хотим иметь вэтой битве союзника, то нам стоит задействовать разум. Для этого придется понять, как работает наш язык. Аон сам— предмет постоянного сдерживания ивоспитания. Поэтому есть смысл вначале разобраться сязыком.
Глава 2. Язык мой— враг мой

Об этом было сказано так много! Вся мировая мудрость поупражнялась на эту тему:
Язык худшая часть худого слуги.
Мудрый опирается на корень языка, аглупый балансирует на кончике своего языка (Арабская пословица).
Уста глупого— близкая погибель.
При многословии не миновать греха.
Я зык глупого— гибель для него.
Не будь скор языком твоим.
Кто даст мне стражу кустам моим ипечать благоразумия на уста мои, чтобы мне не пасть через них, ичтобы язык мой не погубил меня!
В устах глупых сердце их, уста же мудрых— всердце их.
Держи язык на привязи.
Язык наперед ума рыщет.

Это лишь малая толика всего, что сказано оязыке. Имы все разделяем эти взгляды. Причем, как вотношении того, что надо придерживать язык. Так ив отношении того, что его постоянно не удается придержать. Но все мы вложили бешеное количество силы вто, чтобы этому научиться.
И это нельзя не принять врасчет. Мы забили внечто, что управляет языком, столько силы, что перестали быть теми людьми, которыми родились ибыли вдетстве. Или наоборот: благодаря этой огромной мозоли, которую мы натерли поверх языка, мы стали теми людьми, которыми себя считаем. Акогда Христос требует: станьте как дети,— он говорит именно об этой силе, которая сделала нас людьми.
Вглядимся впоследнюю поговорку: язык наперед ума рыщет. Что она означает? Что мы болтаем, не подумав? Да, но главное— это связь языка сумом, авернее, разумом. Все бы было хорошо сязыком, если бы разум управлял им. Сила, которую мы наложили как заклятие или свинцовую печать поверх языка, это сила разумности. Иначе— это та сила, которая делает человека разумным, превращая его вГомо сапиенс.
Бороться за свободу языка, значит, бороться против разумности. Разумность же говорит: не болтай лишнего, не болтай не подумав, вообще, молчи, потому что слово серебро, амолчание— золото. Почему? Да потому что слово не воробей, выскочит, иты навсегда не тот, что есть на самом деле, атот, каким люди тебя воспримут по твоему слову.
Каким-то удивительным образом вылетевшее слово становится твоим представителем иобразом тебя как человека. По нему тебя будут судить, ане по делам твоим. Конечно, судить будут не совсем тебя, атвою разумность. Действительно умный человек может сказать самую неожиданную вещь. Но человек разумный не будет говорить ничего, что может ухудшить его жизнь или жизнь других людей.
Поэтому слово оказывается делом— по нему не просто судят очеловеке, асудят отом, готов ли он вредить другим людям.
Каким образом слово может быть вредом, великая загадка. Это всего лишь звук. Но его боятся иненавидят. Почему? Потому же, почему полагается быть тихим на войне ина охоте— звук выдает, иэто ведет ксмерти. Вжизни это не всегда ведет ксмерти, но часто ведет кухудшению жизни, что родственно смерти. Смерть всего лишь крайний случай ухудшения жизни.
Слово выдает, ипотому ты становишься виден для тех, кто хотел бы ухудшить твою жизнь иза счет этого улучшить свою. Причем, это не обязательно твое слово, это может быть слово другого человека. Но для того, чтобы чужое слово обрело силу, нужно, чтобы этот другой либо подслушал что-то про тебя, либо подсмотрел.
Впрочем, другой может иоткровенно оклеветать тебя. Но вэтом случае хотя бы есть возможность оправдаться. Авот оправдаться, когда чужое слово выдало нечто действительное, невозможно. Можно лишь отвести глаза своей ложью, что всегда уязвимо.
Получается, опасность слова не втом, что оно может нести ложь. Гораздо более опасно то слово, которое несет правду, итем выдает нас. Следовательно, чтобы боятся слова правды, надо иметь то, что полагается скрывать. Надо быть уязвимым. Защита от слова правды— именно то придерживание языка, которое описано впоговорках. Ачто может защитить от слова лжи?
Тут защита давно известна. Яне говорю осудах, что тоже путь. Но уже давно открыт иной способ— время. Однажды все тайное становится явным, аправда вскрывается. Поэтому человек, способный жить во времени, может себе позволить не слишком заботиться оклевете, которой его пачкают. Он может не обращать на нее внимание, зная, что однажды правда победит.
Но это только втом случае, если он не хочет чего-то иметь от общества. Как только ты захотел взаимодействовать собществом, ты должен создать тот образ себя, который позволит тебе это взаимодействие втом виде, вкаком это тебе подходит. Следовательно, задача клеветника— это внесение помех внаши взаимодействия сдругими людьми.
Соответственно, ислово правды надо скрывать именно врамках взаимодействий сдругими людьми.
Но если ты хочешь говорить правду, тебе нужно жить независимо от того сообщества, вкотором ты хочешь быть услышан. Парадокс.
Глава 3. Язык мой— друг мой

Для русского человека ощущение враждебности ему его собственного языка настолько сильно, что мы даже забываем овторой части поговорки, утверждающей, что язык мой друг. Но если вдуматься, то вся наша разумность— детище нашего языка иязыкового общения. Иными словами, вопределенном смысле человек разумен всилу ив меру владения языком.
Язык,— Божественный Логос— это иесть разум человеческий. Впрочем, Логос лишь внекотором смысле человеческий. Его природа божественна, ион лишь присутствует вчеловеке. Так можно считать человеческим воздух, поскольку человек им дышит, или Землю, раз уж мы на ней живем. Так можно говорить онашем кафе вгороде, инашей скамейке впарке.
Логос просто есть. Анам дано кнему приобщаться, поскольку мы разумны ивладеем речью. Но исходная разумность нашей природы никогда не была гарантией моей личной разумности вделах иотношениях слюдьми. Это удивительное противоречие человека— он исходно разумен, но постоянно проявляется дураком, то есть своей неразумной частью.
Впрочем, вопрос этот темный идаже метафизический: когда ядурак, то яперестаю быть гомо сапиенс? Или же дурак— это одно из состояний, одна из граней разума? Иными словами, дурак— это вид разумности, или же это полное отсутствие разума?
Вот, например, тебе приходит мысль соотнести какие-то поступки ислова другого человека сдействительностью. Ты проделываешь этот труд иприходишь квыводу, что человек этот не чист, лжив иобманывает тебя идругих людей вцелях наживы. При этом он подает себя как защитника народных интересов, борца за справедливость ивообще, лучшего кандидата вгубернаторы.
Ты берешь иобъявляешь плоды своих раздумий исоотнесений. Ивсе вокруг восхищаются тем, как тонко ты проделал свой анализ. Азатем тебя начинают преследовать, ивсе родные кричат тебе, что ты дурак, потому что им тоже не стало житья…
Так дурак— это отсутствие разума, или же это проявление разума?
Безусловно, мы находимся вловушке двойных ценностей. Есть ценности высшие, так сказать, философские. Они важны для саморазвития, для того, чтобы стать Человеком ираскрыть разум вполную меру. Для этого состояния важна Истина впонимании Флоренского— как естина. То, что есть, то идолжно быть основанием для работы разума. Итолько пока ты исходишь всвоих рассуждениях из действительности, творчество твоего разума ценно.
Но есть идругие ценности. Например, выживание. Итут нельзя говорить отом, что вредит другим людям. Они так хотят жить лучше, что готовы уничтожить того, кто им вэтом мешает. Так рождается потребность во лжи иложь во спасение.
Однако вдумаемся вэто сточки зрения работы самого разума: разве принять во внимание то, что уговорения истины могут найтись враги, это не учесть естину или действительность? Разве этих врагов нет? Или ты не знаешь, что за правду придется пострадать? Более того, разве ты не допускаешь, что этой правдой ты причинишь гораздо больше вреда, чем пользы? Причем, самым любимым илучшим людям…
Мы все это знаем. Поэтому разум плутует, хитрит ивыгораживает тех, кого любит. Когда лгут наши матери, они даже не считают, что солгали. Они искренне верят вто, что, спасая нас, они говорят только правду, только правда может выходить из уст человека, когда он говорит во спасение любимых!
Есть ли это паррезия древних греков? Есть ли это говорение правды, если ты лжешь во спасение?
И тут мы приходим кзнаменитому вопросу Евангелия: ачто есть истина? Условия жизни столь противоречивы исложны, что одно ито же может выглядеть противоположностью самого себя, если смотреть сразных сторон. То, что происходит на Украине, когда япишу эти строки, видится совершенно противоположным людям вМоскве ив Киеве. Настолько противоположным, что каждый готов убивать за свою истину.
И тогда ответ Христа: истина— это я,— становится единственно верным. Истина, как идобро, это жизнь. Или бог. Или все то, что ведет кжизни ибогу. Имы из мира точных рассуждений оказываемся вмире боли, страданий идушевных мук. Вмире, где на весах слеза ребенка, точное рассуждение должно молчать, как полагается музам вприсутствии пушек.
Но вот беда: слезы льются из поколения впоколение, люди голодают игибнут, ивсе это ради лучшей жизни. Аона все не наступает ине наступает, пока не будет найдено Слово. Или несколько слов. Так три века назад Европа нашла Свободу, Равенство, Браство. Ипопалась вих ловушку.
В итоге прежней Европы уже нет, потому что любой человек, обретший гражданство, становится носителем равных прав. Ивот Европа— пространство, принадлежащее выходцам из Африки иАзии, акоренное ее население уничтожает себя гомосексуализмом инаркотиками… Европейцы как бы наказывают сами себя за что-то, отказываясь продолжать свой род, попросту, сходят систорической сцены. Их время вышло.
Но вышло оно вместе стой находкой, определяющей работу их разума. Эта находка была чарующей. Но она повела квырождению. Была ли она плодом разума, или же разум сыграл севропейцами очередную шутку Дурака?
Мы все видим: слезы, голод, страдания нужны лишь затем, чтобы заставить разум найти выход. Если разум решает задачу, жизнь становится лучше. Если он ошибается, мы вымираем. Но выход за теми словами, что ищет разум народа. За словами, что должен произнести кто-то один, но все смогут принять. Вэтих словах— спасение.
Язык мой— друг испаситель мой.
Это Слово, которое ищет сейчас Россия, называют национальной идеей. Но вся эта идея выльется всчитанные слова. Сейчас она звучит проще некуда: Россия! Но такое краткое изречение всегда требует объяснений. Чем оно короче, тем емче, но тем трудней его объяснить.
Значит, пока мы объединяемся этим Словом, мы все время будем нуждаться втех, кто может объяснять. Акак это делать, если объяснения хранятся втом слое нашего сознания, где язык— мой друг, аживу ятам, где язык— враг мой?..
Глава 4. Как ябоюсь себя!

Недавно япроделал со слушателями моей экспериментальной лаборатории эксперимент. Так случилось, что несколько наших общих знакомых совершили предательства— дикие инеобъяснимые. Инастолько подлые, что увсех, кто их знал, непроизвольно вырвалось: иуды!
Случается. Особенно всовременной России эпохи Интернета. Интернет весьма способствует развитию безнаказанности, аот безнаказанности множится человеческая подлость. Впрочем, это не имеет значения.
Значимо было лишь то, что все слушатели как-то легко иохотно приняли это имя для наших бывших друзей. Видимо, относились кним слишком хорошо, чтобы предательство иподлость не резанули. Инадо отдать им должное, имя это казалось вполне оправданным. Снравственной точки зрения.
Однако, кроме нравственной, существуют идругие точки зрения. Кпримеру, точка зрения точного рассуждения, особенно, если вы изучаете Науку думать.
И вот япредложил слушателям простое упражнение, янаписал, что использование имени Иуда непроизвольно выталкивает меня из обычного состояния вархетип Христа изаставляет изменить свою жизнь. Аяк этому не готов. Ямог себе представить, что живу, как Аристотель или даже Сократ, но уж никак не как Христос. Итеперь сэтим надо что-то делать.
И что тут началось!
Точнее, не началось ничего. Началась тишина. Тем более громкая, что слушатели мои пишут много иохотно. Но тут они начали молчать.
Я же продолжал разворачивать упражнение инаписал отом, что это ловушка, вкоторую япопал. Имне тут же пришло письмо со вздохом облегчения: я, писал слушатель, уж было напугался— мне не понравилось то, как ты начал звучать. Но как только японял, что ты просто попал вловушку, мне стало легче.
И окакой ловушке шла речь?
Вскоре выяснилось, что для слушателей япровозгласил себя Христом…
Собственно говоря, ничто подобное никак не вытекало из моих писем. Из них следовало только одно: использовав имя Иуды ты непроизвольно попадаешь вловушку точного рассуждения, которое вынуждает тебя принять себя Христом. Иесли ты это заметил, то стоит переосмыслить не свой жизненный путь, асвое высказывание или утверждение. Ия сам просто снимал имя Иуды для предателей, оценив его как слишком сильный удар.
Простой пример точного рассуждения, и, соответственно, разбор языковой ловушки врамках теории строгого рассуждения. Как мы все оказались внутри сложного разбирательства по поводу нравственного права считать себя великим?
Очевидно, что сам предмет разговора был настолько провокационным, что все слушатели попали вту самую ловушку, вкоторой заподозрили меня. Кажется, их разум отказал, иони попались на крючок тщеславия… Ивозвращать их оттуда было непросто.

Следовательно, эта ловушка действенна исущественна для современного русского человека. По крайней мере, для ищущего духовности русского человека. Причем, настолько важна, что он заболевает психологической слепотой иперестает отдавать себе отчет втом, что происходит вдействительности. Почему?
Очевидно, срабатывает знаменитое определение русского народа как народа-богоносца. Мы до сих пор подозреваем себя наследниками Христа иединственными настоящими носителями его послания. Если учесть, что идругие христианские народы думают про себя то же самое, то очевидно, что мы присвоили себе не всего Христа, акакие-то из его сущностных проявлений.
А еще более вероятно, что мы вообще не поняли Христа, но узнали вего страстном пути ипризыве то, что было свойственно русской душе раньше исохраняется сейчас. Иэто нечто предельно святое для русского человека, поскольку именно оно есть присутствие божественности внас свами. Мы не потому чтим Христа, что он бог, апотому, что мы знаем, что такое божественность иразглядели ее вХристе…
Я даже не пытаюсь назвать эти черты. Для меня, как для психолога, они сейчас не важны. Пусть этим занимаются богословы или верующие. Мне важно лишь то, что знание божественности живет внаших глубинах. Но мы скрываем его иникогда не выпускаем. Почему?
Потому что хотим встретить бога, ихраним способ его распознать. Однако богом этим, пусть воплощенным, должен стать кто-то другой. Кто-то, кто придет испасет, но сначала позволит нам всячески его испытывать итерзать своими сомнениями, презрением ипредательствами.
Если вдуматься, русский человек болеет не тем, что носит всебе бога, он болеет тем, что хранит всебе Иуду, которому для веры надо вздернуть своего бога на кресте. Или хотя бы Фому, жаждущего вложить персты вкровоточащие раны, чтобы по боли имукам проверить, что Его бог его не обманывает. Мы жестокие икапризные дети. Имы это про себя знаем. Апотому скрываем ижестокость свою, ижажду предательства. Как ижажду бога…
А они рвутся из нас. Иискажают наш разум. Настолько искажают, что превращают вчудовищных монстров, как только мы почуяли рядом намек на божественность. Лучший способ проверить бога— это закидать его камнями. Вкрайнем случае, выдать властям, чтобы его распнули…
И мы ходим сэтим страстным желанием, как сбомбой, готовой взорваться влюбой миг, иподжидаем, когда же найдется дурак, который позволит забрасывать себя камнями. Адураков все нет, имы глупеем, глупеем…
Глава 5. Так говорить?

При внимательном рассмотрении выясняется, что язык гораздо более сложное понятие, чем мы представляли себе вначале. Всущности, исходное понятие оязыке унас соответствует определению Даля— язык во рту иязык как речь человеческая. Ну иустарелое, когда языками или языцами называли народы.
А вот теперь, вглядевшись вязык через свой страх ив поиске того, что боюсь всебе, яобнаруживаю, что язык как телесный орган меня нисколько не пугает. Он хоть иназван языком, но как бы случайно, поскольку речь зависит от множества других телесных органов. Язык как речь тоже совсем не страшен. Даже наоборот, это чудесный дар!
Какого же языка ябоюсь?
Стоит задать этот вопрос, как сочевидностью проявляется: да никакого! Я, собственного говоря, боюсь не языка, атого, что использует мой язык так, что сделает меня уязвимым. Аязык мой здесь окажется честным ив меру умелым слугой, орудием, исполнителем. Но не совсем так: без чего-то внутреннего язык вообще не сможет осуществиться.
И как только эти слова произнесены, становится очевидным: мы осознаем свое понятие оречи, ипонятие это исходит из того, что речь имеет некое самостоятельное существование, что есть речь как таковая. Иэто очень внешнее понятие, способное выделять речь из всего явления, именуемого человек, идаже отторгать ее от человека. Хотя бы затем, чтобы изучать ее саму по себе. Этакое аналитическое действие со сложным явлением, когда его расчленяют на малые ив силу того более доступные пониманию части.
Очень вероятно, что это самообман. Не все сложное проще понять по частям. Бык без рогов, как ирога без быка, очень плохо совмещаются впонятие бык. Бык должен быть срогами. Аслон сногами, хоботом иушами, азнаменитое изучение слона втемном сарае, где каждый щупает свою, более простую часть, так ине приводит кпониманию слона.
Язык ощущается чем-то доступным отторжению от того, что его порождает иподдерживает. Как если бы услышанные высказывания, после их записи, остаются все тем же языком. Иих изучение равноценно изучению языка. Вдействительности, это лишь запись теней на стене пещеры, ипо ним мы можем как-то судить осамом явлении, но лишь затем, чтобы подготовить себя квстрече сдействительностью.
А действительность эта психологическая, ане языковедческая. Она там, где язык творится. Как говорит Гераклит: все совершается логосом. Но что это означает для нас, то есть как это перевести на русский язык? Речь совершается разумом, значит, действительный язык живет не визречениях или словах, записанных всловари икниги, ав разуме. Вмоем разуме! Но якак-то очень плохо владею этой своей собственностью идаже плохо осознаю ее наличие усебя!
Как говорил тот же Гераклит взаписи Секста Эмпирика:
Эту-вот речь (Логос) сущую вечно люди не понимают ипрежде, чем выслушать, ивыслушав однажды. Ибо, хотя все сталкиваются напрямую сэтой-вот речью (Логосом), они подобны незнающим, даром что узнают на опыте такие слова ивещи, какие описываю я, разделяя согласно природе ивысказывая так, как они есть. Что же касается остальных людей, то они не осознают того, что делают наяву, подобно тому как этого не помнят спящие (B 1 DK) (Фрагменты ранних греческих философов, ч.1, с.189).
Мы говорим бессмысленно, ивладеем речью бессмысленно, ипри этом великий Логос являет себя внашей бессмысленной речи. Так дети играют впожарников, вмашины идаже роботов, являя собою то, что действительно величественно, но не понимая его. Попытки понять, как же живет настоящая речь, как она творится, делались, делались неоднократно. Но делались они либо теми великими умами, которые осознали, подобно Сократу, свое неведение, но еще не обрели знания, либо теми, кому нравилось быть темными.
Вот как звучит отрывок из Вильгельма Гумбольдта впереводе Густава Шпета:
Слово не сообщает, как некая субстанция, чего-то уже готового, ине содержит всебе уже законченного понятия, атолько побуждает ксамостоятельному образованию последнего, хотя иопределенным способом.
Люди понимают друг друга не потому, что они действительно проникаются знаками вещей, ине потому, чтобы создавать одно ито же, вточности исовершенстве, понятное, апотому, что они взаимно прикасаются кодному итому же звену цепи своих чувствительных представлений ивнутренних порождений всфере понятия, ударяют по одной итой же клавише своего духовного инструмента, вответ на что тогда ивыступают вкаждом соответствующие, но не тождественные понятия (цит. по Шпет, Внутренняя форма слова, М-В.,1996).
Гумбольдт писал эти слова в1836 году, вто время, когда молодая физиология тщилась объяснить все, происходящее вчеловеке, без гипотезы души икак работу биологической машины. Поэтому говорящий человек Гумбольдта весьма похож на музыкальный автомат. Это веяние больного времени.
Но суть высказывания Гумбольдта очевидна, она возродится век спустя вмечтах омашинном переводе ипорождающих языках на основе математики. Утопия машинного перевода строилась на основе допущения, что можно создать машину смыслов. То есть некое устройство, которое будет не просто подыскивать соответствия словам одного языка всловаре другого. Абудет понимать сказанное истроить соответствующее этому посылу ответное высказывание. Всущности, становясь искусственным разумом.
Затея эта провалилась, ас ней ився структурная лингвистика. Точнее, лингвистика эта утеряла свое значение царственного временщика иотошла на полагающееся ей место скромного труженика науки. Всущности, она была сноподобным явлением. Как ився теория машинного перевода вместе скибернетикой. Но прежде, чем исчезнуть, этот сон разума породил чудовищ.
Например, теорию внутренней формы слова, созданную Шпетом имногими другими языковедами. Само словосочетание внутренняя форма слова невозможно. Ичеловек, чувствующий русский язык, не мог или не должен был создавать подобное высказывание. Форма— это нечто внешнее впротивоположность содержанию, которое иесть то, что внутри формы. Так мы привыкли. Но Шпет был академиком ГАХНа,— Академии художеств инаук— ипрекрасно чуял русский язык. Именно потому он исоздал этого монстра.
Шпет— порождение русского серебряного века, он друг тех людей, которые знали, как поразить воображение обывателя. Им ничего не стоило выйти ктолпе испокойно заявить про себя: Ягений Игорь Северянин! Или: внутренняя форма слова! Ипосле этого ими восхищались, потому что за этим оскорблением общественному слуху той самой толпы, которая не понимает логос идо того, как его услышала ивыслушав, было какое-то прозрение, которое стоило того, чтобы замедлить внимание воспринимающих изаставить вглядеться.
Вот обычное ивполне удобное для понимания работы разума представление: говоря слово, япередаю всознание другого человека образ, вточности соответствующий моему. Однако как втаком случае возможно непонимание, которое чаще всего иоказывается главным содержанием нашего общения? Чтобы было одинаковое понимание, нужно порождать всознании другого человека такие же понятия, какими пользуешься сам. Однако:
Люди понимают друг друга не потому, что они действительно проникаются знаками вещей, ине потому, чтобы создавать одно ито же, вточности исовершенстве, понятное.
О чем это? Отом, что, сказав слово, яне передал его образ другому, авызвал спомощью этого знака образ всознании другого человека. Как яего вызвал? Создав вего сознании соответствующее моему понятие? Или же побудив его создать такое понятие?
Люди понимают друг друга… потому, что они взаимно прикасаются кодному итому же звену цепи своих чувствительных представлений ивнутренних порождений всфере понятия, ударяют по одной итой же клавише своего духовного инструмента, вответ на что тогда ивыступают вкаждом соответствующие, но не тождественные понятия.
Что это означает? Что существует некий порождающий понятия орган? Или же все проще: есть сознание человека, заполненное множеством образов ипонятий. Ипроизнося слово, мы всего лишь понуждаем слушателя вызывать из глубин своего сознания соответствующие произнесенному слову понятия. Поэтому они, во-первых, не всегда те, которых мы ожидали. Аво-вторых, удругих они всегда не такие, как уменя. Просто потому, что человек создавал их сам, хоть ина основе схожего жизненного опыта, но все же укаждого нашего понятия своя история.
Выражение внутренняя форма слова звучит бессмысленно, но, по крайней мере, заставляет спорить, азначит, задержать свое внимание на этом предмете.
И первое, что мы видим сочевидностью: Тютчев был прав— при такой сложности устройства мысль изреченная просто не может не быть ложью, аязык мой, пытающийся выразить то, что хранится вмоем сознании, иплохо вэтом преуспевающий, еще ине всилах найти точное соответствие впонимании другого.
В итоге, мы не понимаем друг друга, асамое страшное— не понимают нас. Ичто еще страшней: при малейшем желании не понять, человека легко можно не понять. Но еще легче его можно понять так, как он не говорил. Иэтим мастерски пользуются.
Так говорить ли?
Глава 6. Все-таки говорить

Пока ярассмотрел только одну закономерную очевидность: язык не живет там, где звучит речь. Речь— лишь воплощенный втелесные движения извуки язык. Но если язык может оказывать воздействие на речь, речь не более способна на обратное воздействие, чем дым на трубку, из которой он вышел. Слово— не воробей, оно живет собственной жизнью, его нельзя исправить именно потому, что оно отделилось от языка иобрело собственную жизнь.
Жизнь же эта, если взглянуть на нее психологически, уже не есть жизнь моего слова. Это слово живет всознании других людей. Аточнее, всознаниях, потому что всознании каждого, кто меня услышал, это свое слово. Оно там не скопировано, авызвано кжизни, разбужено со всеми значениями, смыслами, искажениями и, вообще, историей, какие только накопились всознании слушающего.
Это значит, что вылетевшее из меня слово вообще не живет, оно умерло вместе со звуком. Но увсех слышавших меня оно разбудило такое же, только их слово. Иеще там появилось знание, что яего говорил. Итеперь мне могут оправданно задать вопрос: ты говорил вот это? Иповторят сказанное мною слово.
И опять звучание будет то же самое, хотя все мы будем понимать под этим словом несколько разное. Витоге явынужден буду признать, что яговорил это слово. Но человеку будет казаться, что яподтверждаю, что говорил то, что думает он. Разница может быть значительна. Так история одного человека может предполагать, что предатель, это самое подлое истрашное, что можно сказать очеловеке, потому что он ненавидит тех, кто предал его отца, ипревратил всю его жизнь вад. Однако для другого предатель— это брат, который не может скрыть улыбку, когда он врет маме, что не брал конфету.
Это очень разные понятия опредательстве. Причем, для первого это слово хуже любой брани, так, что его недопустимо произносить, потому что ему кажется, что после этого жизнь для человека станет невыносимой. Для другого же предатель— это свидетель его подвигов, силы беспримерной. Как для молодого мужа жена, которая выдает подружкам, что он неутомим влюбви…
Мысль изреченная есть ложь. Поэтому здравый смысл советует помалкивать, чтобы не попасть вловушку непонимания или неверного понимания. Но, тем не менее, человечество говорит все больше, потому что перед ним стоит выбор: разучиться говорить или научиться говорить. Имы точно знаем: чем больше мы говорим, тем выше школа точного говорения. Дорогу осилит только идущий.
Поэтому мы говорим. Но понимание не прибывает вэтом мире. Мы говорим все больше, апонимаем друг друга все хуже. Ислова Гераклита про логос, который не понимается людьми, остаются все так же верны. Количество говорения не увеличивает количества понимания. Кажется, работать надо над качеством.
А что такое качество говорения? Пока яв силах лишь высказывать пожелания: качественное говорение должно увеличивать мое понимание того, что яговорю, иделать меня понятнее для других. Возможно, такое говорение еще идолжно быть действенным.
Иными словами, речь, разговоры не должны быть пустыми.
Что может значить выражение, слова не должны быть пустыми? Как слово может быть пустым? Для этого оно должно быть чем-то, вроде емкости, наполняемой неким содержанием. Например, смыслом или значением. Возможно ли для человека не только говорить пустые речи, адаже произнести единичное слово без смысла изначения?
Народ, иэто отразилось вязыке, однозначно признает такую возможность. Девушка внародной песне требует от своего дружка, прекратить ходить вкомпаньицу итам говорить все пустые, невольные словеса. Женщина всегда знает, когда мужчина говорит пустое. Как имужчины знают, что бабы постоянно чешут языками, но все это пустой треп. Что значит, что бабий язык треплется как тряпка на ветру под воздействием внешней силы.
А чтобы вречи появился смысл, сила должна исходить изнутри. Итогда она становится силой слова. Вот такое говорение мы иищем. Но почему, втаком случае, мы ищем наполненное, сильное слово, азаняты пустым трепом? Вероятно, потому что пустых слов не бывает совсем.
Как эта юная женщина, только что трепавшая языком сподружками очем-то настолько пустом, что взрослый человек, случайно подслушавший их, только поморщится, сплюнет ипойдет дальше, думая обабьей глупости,— как она знает, что ее избранник говорит пустые словеса всвоей компаньице? Икак тот же взрослый имудрый человек, придя домой, оказывается вполной зависимости от своих женщин?
Нет ничего случайного ни вбабьем трепе, ни всловесах, которые говорятся вмужских компаньицах. Это лишь способ оценки тех действий идел, которые делаются во время этого говорения. Самим говорящим они оцениваются как очень нужное ивырастает эта оценка из внутреннего ощущения. Авот другой ожидает от тебя чего-то иного, ипока это иное не делается, ты для него не делаешь ничего. Поэтому ему икажется, что твои слова пусты. Но они всего лишь не по его делу. Слово идело…
Когда слова не по делу, они пустые. Но каждый ищет своего дела, икаждый занят своим. Значит, речь идет не опустых словах, ао пустых делах. Чужие, не касающиеся тебя дела, пусты. Ислова оделах, которые тебя не касаются, звучат пустыми. Когда мы не понимаем, как касаются нас речи другого, общение теряет смысл, азначит, смысл уходит из каждого слова. Почему?
Потому что мы не воспринимаем слово, как таковое, не берем слово другого. Оно лишь будит мое слово, заставляет его проснуться ивыйти всознание. Следовательно, говоря слово, ядолжен рассчитывать не только на то, что меня расслышат, ине только на то, что мое слово будет узнано, азначит, разбудит соответствующие слова всознании слушателей.
Я должен рассчитывать, как, кроме слова, разбудить вих сознании исоответствующий смысл.
Глава 7. Все пустые, невольные словеса

Это удивительное словосочетание, созданное русской народной песней, не дает мне покоя. Только великий поэт может находить такие слова. Как там? Москва! Как много вэтом звуке для сердца русского слилось! Как много внем отозвалось!
Как создавать слова, вкоторых содержится то, что отзывается всердцах?
Вот эти слова просто написаны сейчас вверху страницы. Они ни кчему, они сами по себе. Они не обращены именно мне, чтобы на меня воздействовать. Значит, вних не вложена некая сила, способная вскрыть мои защиты, не вложено знание меня имоей личности, из-за которого яне могу противостоять им. Они просто есть. Иони действуют на меня.
Вероятно, они просто как-то соответствуют направленности моих интересов. Икак-то соответствуют направленности интересов всех, кто слушает песню? Акак такое достигается?
Начну по порядку. Есть слова, то есть речи, которые мы однозначно считаем пустыми. Но попробуйте вспомнить примеры, ивы обнаружите, что это либо ваша оценка чужих разговоров, вкоторых вы не были участником. И, значит, ваша оценка внешняя, вы не вправе судить. Вы просто не знаете, очем шел разговор ичем он был важен для говорящих. Либо это оценка разговора, который был увас, ивы вэтом разговоре тосковали от его пустоты. Но вы не знаете, что этот разговор значил для другого его участника.
Может быть иеще один вид пустого разговора: случайный человек где-нибудь вприемной или впоезде затеял свами разговор просто от скуки, ивы его поддерживали, осознавая, что делаете это от скуки исамым поверхностным образом. Однако вслушайтесь: это было лекарство от скуки. Иначе говоря, разговор не был случайным или пустым. Просто он вас обоих ни кчему не обязывал.
Так же итот треп, который ведут бабушки уподъезда, аподружки на кухне, когда приходят друг кдругу вгости. Они— чешут языками, то есть совершают бесконечное количество каких-то действий, кстати, предназначенных устранить нечто, что вызывает желание себя почесать. Как ни странно, но народное выражение тут оказывается очень точной аналогией телесного почесывания. Иесли вы считаете, что почесывание— это действие пустое, попробуйте не чесаться, когда зачешется.
И попробуйте не говорить, когда появилась такая потребность?
Так называемые пустые словеса тех, на кого мы глядим со стороны, превращаются вочень важное, внекотором смысле физиологическое действие, когда дело доходит лично до нас. Человеку надо время от времени просто выпускать то, что накопилось унего внутри. Выпускать, выговаривая!
Как это объясняется? Икак это возможно сточки зрения нашего устройства? Как просто слова, просто речь вдруг превращается внечто невыносимое. Как та знаменитая тайна, про ослиные уши царя Мидаса, которую невозможно носить всебе ихочется рассказать, хотя бы вямку, вырытую влесу…
Но, кажется, даже природа не выдерживает этой отравы невысказанности всебе, потому что над ямкой вырастает тростник ипринимается вещать всему миру: уцаря Мидаса ослиные уши! Если вдуматься, русская сказка про тайно убитую сестрицу, есть повесть отом же самом, отом, как некая сила, содержащаяся втайне, преобразует природу.
Как вы помните, творческая сила тайны заставляет вырасти над могилой убиенной бузину, из бузины проходившие мимо скоморохи делают дудочку или свирель, исвирель повествует об убийстве.
Но тот же мотив мы обнаруживаем всказках, близких ктак называемому поединку колдунов, когда, кпримеру, злая мачеха велит убить помощника героя, аон просит сохранить либо косточку, либо что-то еще, апотом посадить вземлю, ииз косточки вырастает яблонька, которая испасает героя…
Спасительное воплощение тайны внечто, хотя бы вслово, оказывается, рассматривалось народной мифологией как сила, способная преобразовывать природу. Вероятно, есть немного подобных сил, но пока мне на ум приходит лишь одно сравнение— сЭросом, который древней всего мироздания ибогов, икоторому боги подчиняются, как илюди. Очень похоже, что так же они подчиняются итайне, или желанию ее выговорить.
Возможно, вэтих сказочных намеках мы прикоснулись ксамой природе Логоса.
Глава 8. Физиология говорения

Есть соблазн связать говорение стелом, тогда физиология его будет относиться ктому же фюзису, афизиология— это логия офюзисе— что иявляется предметом естествознания. Но еще со времен Гердера иГумбольдта речь, язык принято относить кпроявлениям духа, поэтому ия говорю не офизиологии телесной артикуляции звуков. Яговорю офизиологии условной, как онеком описании работы. Но чтобы такой разговор стал возможным, необходимо, чтобы существовал некий орган говорения, чью анатомию эта физиология иобслуживает.
Этот анатомический орган не имеет ничего общего ни сголосовыми связками, языком или губами. Возможно, он как-то связан слегкими, но не как сорганом дыхания, акак сгреческим фрэнес, то есть слегкими-разумом, живущим втой части груди, где анатомически находятся легкие, но где живет идуша.
Этот орган говорения, который мы ищем, как раз ивызывает то раздражающее ощущение потребности высказать тайну, что не дает нам молчать. Иесли мы вглядимся всебя, то обнаружим, что он так же зудит ичешется, как обычное тело. Именно его мы, очевидно, ичешем языками, когда треплемся…
Если для физического тела, тели невыносимо ощущение грязи на себе, иот этого оно начинает чесаться исвербить, то для органа говорения невыносима та грязь, которая может быть высказана вслове. Мы можем условно назвать ее словесной грязью. Но это было бы не совсем точно, потому упонятия словесная грязь уже есть определившиеся значения. Словесная грязь— это неточность высказываний, это лишние слова имысли при попытке выразить свой образ.
Так говорят про человека, который, затеяв высказывание, аособенно речь, говорит много лишнего, но не вплетая его встроку повествования, акак бы не кместу, да еще обрывая по ходу, поскольку сам чувствует, что это лишнее ине нужное вданном случае. Но что такое эта словесная грязь, эти лишние слова вречи?
Это та же самая тайна, которую невозможно хранить, пока ты молчишь, иневозможно удержать всебе итогда, когда говоришь. Ей все равно, молчишь ты или говоришь, главное, что ты не говоришь ее! Иона рвется из тебя. Но когда ты молчишь, она не звучит, она лишь ищет возможности из тебя вырваться ипонуждает тебя принять участие вразговоре, найти слушателя, захватить внимание ивысказать себя.
А когда ты говоришь, она пытается отвлечь тебя от предмета твоего высказывания, хоть на мгновение забыть, ради чего ты начал говорить, и, захватив сознание, высказаться. Естественно, это ей легче сделать при моем говорении, потому что органы превращения слов взвуки уже работают. Иим всего лишь надо озвучить одну лишнюю мысль.
Для телесных органов говорения совершенно все равно, что озвучивать. Их не касается содержание высказывания, поэтому они ине относятся собственно кречи. Икогда Шпет вслед за Гумбольдтом говорит овнутренней форме слова, подразумевая под внешней формой именно звучание слов, он, думается мне, глубоко заблуждается. Звучание вообще не является формой слова. Слово может быть письменным, оно может быть изображено жестами языка глухонемых, его можно отстучать азбукой Морзе или даже сплясать, так что другой тебя поймет.
Звучание не относится кречи по-настоящему. Это лишь случайное соответствие, вызванное простым совпадением физических условий этого мира свозможностями нашего тела. Вэтом мире есть воздух, имы им дышим. Воздух можно использовать как среду для донесения своей мысли до другого человека, имы его используем. Вдругой среде основным способом донесения был бы иной. Итам для многих тоже было бы очевидностью, что слово облечено вформу звука.
Но оно облечено не вформу звука, ав вещество воздуха. Если уж быть точным физически, никакого звука вокружающем нас пространстве нет. Есть безмолвные вибрации, азвук рождается лишь при сотрясении этими волнами нашей барабанной перепонки. Мир вокруг нас безмолвен, илишь вголовах разумных существ звучат симфонии…
Поэтому мы отбросим весь мудреный бред овнешней ивнутренней форме слова, ипримем, что форма— это лишь латинский перевод греческого эйдоса, азначит, имя образа. Образы— единственные формы, которые есть услова. Они ивоплощаются внаших движения, вызывающие колебания воздуха или нет, чтобы быть переданы другим людям. Именно они истановятся содержанием нашей речи. Иони же создают ту словесную грязь, которая заставляет нас испытывать зуд, сходный стем, как чешется тело.
Поэтому выражение словесная грязь, хоть ииспользуется обычно для обозначения плохого качества речи— устной или письменной— то есть ее неточности ичрезмерности, вдействительности говорит именно отом, что зудит вмоей глубине изаставляет меня говорить лишнее, аиногда ивредное. Именно этой словесной грязью истановится тайна, как только мы воспринимаем ее.
Тайна, впитанная внутрь себя, превращается вобразы ихранится ввиде образов. Это очевидно. Внашем сознании нет ничего, кроме образов иопределенных напряжений, обеспечивающих, кпримеру, работу памяти или сохраняющих личностные черты. Но ипамять иэти черты все те же образы. Поэтому итог моего рассуждения совершенно ничего не объясняет. Он пока лишь описывает очевидные вещи: что бы ни рвалось из нас— разумное инеобходимое высказывание или пустые, невольные словеса— все это есть образы, воплощенные через ту среду, которая оказалась наиболее подходящей.
Однако, тут стоит вспомнить физиолога Сеченова, нам не дано наблюдать мысль, то есть образ, иначе, как через телесное движение. Сеченов был не совсем прав, наблюдать образы исоответствующие им мысли можно инапрямую. Авот выражать их мы пока можем лишь телесно, через движения. Иэто очевидность: говоря, мы движемся телом. При письме мы движемся телом. При использовании языка глухонемых, движемся телом. Вплясе или показывая знаки, мы движемся телом…
Таким образом, средой, воплощающей образы, оказывается даже не воздух, атело ивсегда тело. Атело иногда, точнее, всегда чешется. Почему-то зуд, который, кажется, совсем не исследовался физиологией, является очень важным для тела. Точнее, конечно, устранение зуда, омывание тела иего очесывание, как ипричесывание. Безусловно, очесывание ипричесывание удаляют стела отмершие части. Так же безусловно ими убирается все инородное.
Тело должно содержаться вчистоте, причем, это не культурное предпочтение, авнутренняя, физиологическая потребность. Ичистота эта для своего понимания требует углубления понятий. Она не есть просто смывание грязи, она есть удаление инородного иподдержание тела внеком цельном, то есть ни счем иным не смешанном состоянии. Итут мы приходим квопросу отом, как тело относится ксвоему разуму.
Возможно ли такая постановка вопроса? Кто кому принадлежит? Кто хозяин? Разум этого тела или тело этого разума? Физиология— это политическая наука. Она должна нас убедить, что все спокойно, этот разум естественно развился из телесного вещества путем прогресса иэволюции, то есть накопления генетических изменений. Та часть генетики, где сказано, что наш генетический код на две трети состоит из неизменных генов, ана оставшуюся полностью обслуживает передачу наследственных признаков от родителей, замалчивают.
Но вгенетическом коде живых существ Земли, похоже, нет места для эволюционирования! Там просто не заложен такой механизм. Именно поэтому генетика ибыла запрещена вСоветском Союзе, пока не научилась хранить тайны, точнее помалкивать. Но желающий рассмотрит иуши осла инайдет бузину над могилкой, чтобы сделать себе говорящую дудочку. Просто поищите, ибузина пропоет вам эту тайну…
Если разум не естественно развился из телесного вещества, значит, его туда поселили. Ион ощущается телом чем-то инородным. Поэтому тела простых людей, кто еще не понял, что им надо принять себя отличными от своих животных предков, бунтуют, алюди наши так любят изображать дураков, жить бездумно ивести скотскую жизнь. Тело это— тело рабочего скота, которому дали возможность стать разумным. Но он еще будет выбирать!
И тела бунтуют, явно ощущая то, что внутри, таким же раздражающим, как инаружную грязь. При этом исамо содержание разума является тяжелым испытанием для тела. Оно, конечно, как-то готово терпеть наличие усебя разума, хотя постоянно борется сэтой болезнью, пытаясь заснуть. Это общая реакция тел на болезни— ляг, поспи, утром будет легче! Но сразумом не все просто!
Стоит только ему переполниться образами, как тело начинает искать возможности их выпустить из себя, оно начинает искать общения, то есть лечением от переполняющих нас образов разума является речь— письменная или устная. Речь целительна даже при полной разумности человека. Ослучаях, когда разум переполняется лишними образами, которые ипорождают словесную грязь, иговорить нечего: воздействие тайны нам уже очевидно.
Таким образом получается, что говорение того, что рвется из моей глубины, на деле оказывается телесной потребностью. Итело вполне может вмешиваться внашу речь, заставляя почесываться разумом. То есть очищаться от лишних образов, которые не вписываются внекий исходный иглавный образ, который тело согласилось принять, вОбраз человеческий.
Да, тела наши однажды согласились стать Гомо сапиенс, то есть принять Человеческий образ истать носителями разума. Но эта операция оказалась сопряжена сболезненностью от необходимости хранить всебе образы. Вот такая гипотеза рождается.
Очень возможно, что она совсем не верна. Ипочесывание это внутреннее производится совсем не телью, акаким-то иным телом, скажем, телом самого разума или даже душой. Но ведь тело мое говорит, то есть озвучивает мои слова, азначит, мои образы! Оно беспрекословно подчиняется мне вмоем желании что-то сказать. Ачем, каким усилием язаставляю его это делать?
Когда тело почесывается, внем рождается необоримое желание произвести движение. Какова природа этой необоримости, принуждающей тело двигаться? Яэтого не знаю, но говорение, похоже, плод такой же необоримости. Что за усилие ясовершаю, чтобы тело не могло не произвести нужное мне движение говорения? Возможно ли описать эту зателесную физиологию?
Глава 9. Тело говорения

Тело говорить не может. Точнее, физическое тело, так называемая по-старинке тель, вречи не нуждается. Но оно может издавать звуки исопеть, то есть пропускать воздух сусилием, создавая на его пути препятствия. Точно так же могут издавать звуки исвисты тела животных иптиц. Следовательно, само усилие звучания телу знакомо идоступно. Не доступно именно говорение. Телу оно просто не нужно.
Речь нужна существам общественным. Общественные животные тоже обладают определенной речью, если под речью понимать способность обмениваться звуковыми сообщениями. Животные определенно могут посылать предупреждения об опасности, любовные призывы иобозначать границы своих владений, как это делают птицы. Они даже могут выражать удовольствие от жизни или общения, кпримеру, урча или мурлыкая.
Думаю, это все признаки разума, пусть ине слишком развитого. Важно одно: сама способность пропускать звук сквозь речевой аппарат сусилием, чтобы придавать ему выразительность, ко времени возникновения речи унас имеется. Ия не такую уж пустую вещь пытаюсь сейчас отметить: каким-то образом мы должны мочь заставить тело делать это усилие звучания.
Предположительно, мы делаем это спомощью нервной системы. Однако воздействия через нервную систему— это воздействия болью, поскольку ничего иного, кроме уколов биоэлектрическими разрядами, нервная система не может. Но боль— это неприятно. Животные, азначит, илюбые тела, не любят боль иизбегают ее. Содной стороны, боль— это самый простой способ заставить тело шевелиться. Но сдругой, иэто очевидность: само по себе тело не стало бы причинять себе боль. Азначит, постаралось бы разучиться всему, для чего требуется такое воздействие.
Когда мы говорим про лень, мы, вероятно, как раз говорим онизкой культуре подчинения собственного тела, азначит, низкой культуре работы сболью. Тело избегает боли, ия не знаю, как найти всебе силы, чтобы заставить его двигаться. Так это звучит. Но если вглядеться, то звучит несколько иначе: не могу найти силы, чтобы заставить себя трудиться, действовать, думать.
Это значит, что тут мы сталкиваемся скаким-то двойным сопротивлением. Безусловно, тело мое не хочет, чтобы его били разрядами, иуклоняется от этого. Но заставлять ядолжен не его, асебя! Как если бы все время осознавал, что яитело— это разные сущности. Иязык это подмечает: мое тело— это МОЕ тело. Но яочень плохо замечаю, когда сопротивляется именно оно. Разве что сильно устало. Ия это, кстати, уважаю ине сержусь на него.
Заставляю ясебя, как если бы внутри моего вещественного тела было еще одно, которое яиосознаю настоящим собой. Очевидно, оно может управлять телью, что значит, именно оно подгоняет тело электрическими разрядами. Иделает оно это легко ипросто, лишь бы суметь заставить его это сделать. Лень живет не вфизическом теле, она глубже, она есть имя для какого-то состояния моего внутреннего тела.
И поскольку говорение наше происходит как некий вид телесных движений, скажем, заставляющий легкие подавать воздух сусилием на голосовые связки, атакже понуждающий язык, челюсть игубы шевелиться, то очевидно, что говорение рождается там же, где иуправление движениями. Иными словами, говорение— это способность моего внутреннего тела.
Что такое говорение? Это перевод образов сознания, аточнее, разума, виное состояние. Всущности, придание им звучания. Так это выглядит снаружи. Акак изнутри?
Там, во время говорения, мы не осознаем, как происходит артикуляция, разве что мы учим иностранный язык. Но обычно мы совсем не смотрим за тем, что делает тело. Мы смотрим туда, где рождается смысл, где надо не воплотить слова взвучание, авоплотить нечто, условно называемое мысль, вобразы, которые доступны озвучанию. Поэтому, говоря, мы находимся внеком среднем пространстве. Снаружи тело озвучивает слова. Но мы глядим внутрь, где идет подбор образов, чтобы выразить то, что яхочу сказать.
Можно даже подчеркнуть физиологичность происходящего: ягляжу туда, где испытываю потребность передать нечто другому иподбираю для этого подходящие образы. Образы же эти подбираются плохо, ипотому речь моя выходит сбивчивой, неясной иплохо понятной. Сложности свыражением своих мыслей испытывал каждый, азначит, каждый может принять, что они начинаются там, где ты подбираешь правильные слова. Но, поскольку, слова жестко связаны со своими образами, значит, ошибка не вподборе слов, ав подборе образов. Ты путаешься вобразах, ты путаешься вречи.
И вот получается, что во время говорения янахожусь внеком теле, которое является внутренним как для собственно говорения взвуках, так идля подбора образов. Итуда исюда ямогу из того тела посмотреть как внечто внешнее. Содной стороны— это пространство общения, вкотором находятся вполне телесные другие люди. Сдругой— пространства моего сознания, где хранятся память, знания ипонятия.
Я беру водном месте иозвучиваю вдругом. Якак бы постоянно совершаю обмен образами между этими двумя пространствами. Озвучив образ снаружи, ягляжу на то, как он подействовал на того, скем яговорю, и, испытав неудовлетворенность, начинаю подбирать новые образы, которые лучше донесут мою мысль. Либо удовлетворяюсь, иначинаю искать образы для следующей мысли.
И все это яделаю, осознавая себя собой. Тут стоит насторожиться ивслушаться: осознавание себя собой обычно рассматривается как некое философическое деяние. Яосознаю себя неким я, вот что за этим стоит. Однако вглядитесь вто, как вы говорите, ивы заметите простую вещь: вы не отделяете себя от тела, что значит, осознаете себя телом.
При этом наш уровень самоосознавания, итак привычно низкий, во время говорения совсем падает. Это естественно, потому что мы вэти мгновения заняты осознаванием того, что говорим, точнее, передаем другому. Ипока мы осознаем нечто одно, мы не осознаем все остальное. Втом числе, итело.
Поэтому осознать, что, говоря, ты был телом, можно лишь чуть позже, ввоспоминании. Однако воспоминание плохо тем, что оно всегда не онастоящем, ав силу этого исходно чуточку неточно. Вспоминая себя во время говорения, мы как бы теряем резкость взгляда. Инам кажется, что мы осознавали себя именно тем телом, которое не осознавали.
Но если вы попытаетесь сделать усилие, то обнаружите, что осознаете вы себя телом, которое не звучит, не шевелит языком, не гнет пальцы, атем телом, что говорит. Авсе остальное, что может сделать физическое тело, мы вполне намеренно добавляем кговорению.
Тем не менее, утела, которое говорит, как бы нет ног, рук, живота, что значит, унего нет ничего лишнего, что не нужно для говорения, ипри этом оно, вобщем, совпадает стелью, очевидно, находясь внем.
Есть соблазн посчитать, что это именно то тело, которое мазыки вслед за русским народом называли Призраком. Отонком составе человека по воззрениям мазыков, ярассказывал раньше.
Но иэти ощущения, боюсь, рождаются из ложного отождествления стем, что воплощает образы взвучания. Без Призрака, который иуправляет нервной системой, движения не могли бы состояться. Но это не значит, что Призрак иподбирает образы кмыслям, аслова кобразам. Призрак делает свое дело, точнее, он выполняет все, что необходимо мне для говорения от вещественного тела. Но говорю я.
Этот Явещь хитрая. Потому что итель тоже я. Соответственно, итель спризраком осознаются мною как Я. Все, вчем яобнаруживаю себя, принимается как Я, поскольку это все же мои тела. Но говорит тело, находящееся глубже призрака. Именно поэтому унего инет лишних деталей. Ивсе, что унего есть из органов, это некий глаз, которым оно ищет образы, инекая способность передать найденное вто устройство сознания, где из образов будет создана речь.
Но определенно вэтом теле есть еще то, что понуждает меня кдвижениям иДвижению вообще. Если япытаюсь выразить трудную мысль, лицо мое начинает напрягаться, руки ипальцы шевелятся, асам япринимаюсь ходить или хотя бы раскачиваться. Это усиливается, если меня не понимают или не принимают. Тогда нечто во мне начинает дергаться, заставляя тело прыгать следом за собой иразмахивать руками.
Вглядываясь вТело говорения, мы непосредственно прикасаемся ксилам, которые делают нас живыми. Именно внем Сила жизни сливается сЛогосом, то есть, говоря по-русски, сРазумом втом его виде, который встарину на Руси называли Толком.
Глава 10. Заветное тело иего органы

Нет, весь яне умру, душа взаветной лире мой прах переживет…
Можно сказать, что вэтих строках Пушкина выразился крайний пессимизм поэтов эпохи романтизма, подобных Байрону, Шелли, Лермонтову. Они уже не верят вто, что говорит церковь, они люди, живущие после французской революции, азначит, вэпоху разрушения прежнего мировоззрения. Идаже погружения внародную среду приносят им красивые сказки, но не народное спокойствие вотношении будущей жизни.
Останься Пушкин вместе со своим народом, иу него вырвалось бы: нет, весь яне умру, душа вЗаветном теле мой прах переживет итленья убежит!
Все древние культуры— ведические арии времен веданты, китайские даосы, тибетские бонцы, азначит, иих иранские учители,— искали ивзращивали бессмертное тело. Наши мазыки говорили оЗаветном теле ителе ведания или Ведогонце. Разница была лишь втом, что Ведогонца надо вырастить из Заветного тела, но для этого Заветное тело надо всебе найти, осознать иосвоить. Иэто труд!
Начну спростого: ятак легко говорю окаких-то скрытых телах, да еще иоб их органах. Авозможно ли нечто подобное вообще? Вопрос правомерный, поэтому проделаем простейшее упражнение по разрушению очевидностей иобретению глубины. Поиск Заветного тела— это всегда погружение вглубину самого себя.
Есть очевидность: унаших тел имеются органы восприятия, вчастности, органы зрения ислуха. Не сомневаетесь? Не сомневаетесь.
И не менее очевидно, что сих помощью мы смотрим ислышим. Ачто будет, если повредить тот участок мозга, который отвечает за обработку зрительных или слуховых восприятий? Глаза иуши останутся, азрение ислух пропадут. Игде, втаком случае, органы слуха изрения? Иможно ли их считать чем-то большим, чем средой, подобной воздуху или свету, заполняющим пространство?
Уберите воздух, иваш слух так же пропадет. Погасите свет, иглаза больше ничего не видят. Воздух исвет такие же органы слуха изрения, как уши иглаза. Либо наоборот: глаза иуши настолько же не органы зрения ислуха, как исвет ивоздух. Они лишь условия восприятия, хотя ицеленаправленно приспособленные ксуществованию именно вэтих средах.
А ясновидение ияснослышание— это те же самые зрение ислух, но независящие от телесных органов. Яснослышание не случалось вмоей жизни, да ивообще со слухом уменя сложности, авот видению втемную, то есть сзавязанными глазами, яиучился исам учил. Врамках боевых искусств эта способность считается необходимой.
Причем, существовало понятие темной ипонятие ясной или светлой. То есть, освоив работу вбою сзавязанными глазами, ты должен был научиться сохранять эту способность ипри работе соткрытыми глазами. Что это дает? Когда глаза завязаны, тебе все равно, вкакую сторону смотреть. Иты видишь удары, которые наносят со спины. Но как только глаза открылись, они захватывают все сознание, иты видишь только вперед. Сохранить способность видеть не только глазами— условие выживания.
И условие освоения того тела, которое скрывается за глазами. Того, которое, собственно, ивидит, икоторому не мешает повреждение глаза, если оно уже пробудило свое собственное видение. Кстати, вречи это различие между органами восприятия тели иЗаветного тела обозначалось именно как разница между зрением ивидением.
Заветное тело не обладает зрением, но зрит, аесли раскрывает свои способности, то не видит, аведает. Так ипроисходит превращение его вВедогонца.
Но пока яописываю то, что входит или воспринимается вЗаветное тело. Аесть ито, что из него выходит. То же говорение, та же речь или древняя Вяч индоариев, то есть речь божественная, возможна лишь для Заветного тела. Оно является той личностью, которая способна пригласить божество явить себя внашем мире. Именно оно вначале лепечет что-то бессвязное, струдом подбирая слова, как ребенок, учащийся ходить всовсем ином мире. Ионо же впоследствии становится органом говорения Логоса.
Но нет ближе параллели греческому Логосу, чем русское Толк. Внем, как вЛогосе, совместилась разумность со способностью облекать мысли вслова. Способность приводить Толк вмир воплощения, безусловно принадлежит не тели. Это свойство какого-то более высокого тела, которому вполне подходит это поэтическое наименование Заветного. Но для осуществления этого даже Заветному телу нужен какой-то орган.
И для распознавания Толка тоже нужен орган, особый орган восприятия, которому нет аналогов втелесной анатомии, поскольку ни счем подобным тели сталкиваться не приходится. Мы вбыту зовем этот орган толковостью.
Я не хочу повторяться, поэтому просто приведу главу из более раннего своего исследования, посвященного Основам науки думать. Толк иНюх— это то, что нам необходимо для выживания вмирах, откуда приходят души. Но чтобы они были доступны нам, необходимо иметь соответствующие органы. Иметь иразвивать.
Глава 11. Толк иНюх

(Глава из книги А. Шевцов Основы науки думать. Том 3. Сообразительность, понятливость, толковость.— Иваново: ИТ Роща Академии, 2010.— 391 с.)

Работая над этим исследованием, янепроизвольно пришел ктому, что толк, который, определенно, лежит воснове толковости, должен быть чем-то очень большим, вероятно, значительно превосходящим мой Разум. Яневольно начал писать его сбольшой буквы— Толк. Иединственное уподобление, которое показалось мне подходящим, был греческий Логос, который одновременно иречь, иразум.
Толковость же— это, как кажется, какая-то моя способность. Или свойство. По крайней мере, она— не проявление Толка во мне, поскольку толковыми оцениваются мои действия, ане присутствие во мне или проявление сквозь меня чего-то неизмеримо большего, чем я. Как, например, красота, которая, определенно, есть проявление божественности сквозь человеческое тело. Вкрайнем случае, явление сквозь него души.
К тому же, толковость постоянно исчезает, когда пытаешься ее схватить или определить. Это понятие, безусловно, имеющееся иработающее, но недоступное. Скорее всего потому, что унас вообще нет толковости, аесть лишь понятие отолковости. Иначе говоря, есть лишь способность распознавать присутствие Толка вчеловеческих действиях. Да ито лишь со стороны.
Сами же мы собственную толковость видеть не умеем и, похоже, даже не можем. Как не можем видеть собственный глаз, кпримеру. Как если бы Толк, при всем его божественном масштабе, был частью того, что яощущаю Я. Азначит, как если бы он исозерцал то, что яделаю так, как если бы это он иделал.
Я всилах видеть Толк вдругом, но сам ялибо делаю дела сТолком, либо без него. ИТолк тут словно бы некая личность, как друг или наставник. Ия либо умею его позвать, либо не умею. Итогда моя доля— бестолковость. Не всмысле глупости, ав смысле одиночества...…

Это все означает, что Толк итолковость как-то не очень связаны друг сдругом. Можно даже сказать, что толковость вовсе не производится или происходит от Толка. Она— отнюдь не способность обладать толком. Скорей, толковость— это способность распознавать Толк. Либо проявлять его, когда он есть. Иэто так же, как веки не имеют отношения кзрению, хотя если они закрыты, зрение не проявится. Идаже больше: само зрение не есть свойство глаза. Когда поврежден мозг, глаз может быть идеально здоров, но яничего не вижу.
Вот итолковость— это как орган зрения, кзрению имеющий отношение лишь на уровне телесной воплощенности. Что значит, что Толк существует имежду воплощениями, авот толковость лишь вэтом мире. Примерно, как телесный орган. Только не телесный, аорган сознания, ставшего личностью. Это, безусловно, другой уровень духовности по сравнению стелесными органами, но это все равно качество лишь того телесного состава, что определен мне для жизни вплотном мире.
Предполагаю. Не уверен, но ощущаю, что такое понимание толковости гораздо ближе кдействительности, чем определения словарей. Однако итакое понимание не удовлетворяет меня. Мое чутье подсказывает, что имеющееся уменя же понятие толковости шире или глубже. Внем есть что-то еще.
Я помню, как вдеревенском доме, вКовровском районе Владимирской области, старый мазыка рассказывал мне, что понимание— это по Ню имание, авнимание— это вНю имание. Да, собственно, ипонятие— это по Ню ятие! Ана вопрос, что такое Ню, ответил без малейшего сомнения: Нюх. Яуже рассказывал об этом, но не могу не рассказать еще раз.
Я долго катал всвоем сознании это странное Ню ипроникся кощунственно-востороженным подозрением, что это мог быть Нус (νούς) древних греков. Можно сказать, что яубеждал себя вэтом, поскольку предположение было слишком невероятным. Но явспоминал, что мазыки, или масыги были офенями. Аофень звали вэтих местах афинеями, предполагая, что они пришли внаши места из Афин, когда Греция были захвачена турками. Ивсе же сомнения сдерживали меня, пока яне нашел неожиданного союзника влучшем русском философе прошлого века— Владимире Бибихине:
…слово ум хранит древнейшие связи со словом явь, которое всвою очередь этимологически родственно греческому αίσθάνομαι, чую.
Та же смысловая связь повторяется водном из основных слов философии, греческом νούς ум, этимология которого указывает на восприятие ичутье (родственник греческого νούς наше нюхать).
В самом древнегреческом языке это прошлое слова было забыто, итолько наш язык, если можно так сказать, еще помнит, что высокое философское νούς восходит кнюху, чутью (Бибихин, с.89).

Логос иНус, Толк иНюх…...
Толковость как бы не рождается из Толка, но при этом если уменя нет Толка, если Толк не присутствует во мне, как мне проявить его? Как оказаться толковым?
Я подозреваю, что толковость совсем не имеет отношения кТолку. Как не имеет она отношения кЛогосу. Просто потому, что толковость не относится кречи. Ямогу действовать толково иделать что-то толково. Ядаже могу толково говорить, но это означает лишь то, что яделаю свое говорение столком, ятолково строю его.
Толк— это речь. Атолковость— способность использовать иречь, исам Толк. Либо способность являть Толк. Вделах, впоступках, вречи…...
Толковость— это чутье, это способность чуять Толк иприводить его вэтот мир!
Толковость— это не Толк, это чутье на Толк.
Она— присутствие Нюха…...
Во мне…...
Что ятакое?..
Глава 12. Слово, которое дело

И древняя философия инародная мудрость подводят нас кпростой иочевидной мысли: слова бывают разными, ичеловечество всю свою жизнь всостоянии гомо сапиенс охотится за способностью говорить слова по делу иделать дела словом.
В русском языке есть такое понятие, что слова могут быть только словами, аесть слова-поступки. Иной раз сказать слово так трудно иопасно, либо так нужно, что на это надо решиться, как на подвиг. Так полководец стоит перед выбором, начинать или не начинать битву, иот одного его слова зависит судьба Родины. Итак человек стоит перед выбором, сказать ли слово, свидетельствующее впользу оклеветанного товарища, иизбирает промолчать, потому что за слово правды будет оклеветан иошельмован вместе сним…
Уже из приведенных примеров видно, что речи наши могут содержать, самое малое, три вида слов: пустые словеса, слова дела ислова правды.
Я постарался показать впредыдущих главах, что человеку весьма непросто говорить совсем пустые слова. Даже если вы всего лишь произносите вслух слова из словаря, вы делаете это зачем-то, увас был некий внутренний позыв, который объясняет причину или цель вашего говорения. Поэтому, когда мы говорим опустых речах, мы говорим отом, как это оценивает слушающий.
Так вот для слушателя наши слова очень часто бывают пустыми иозначает это, что мы говорим их, не задумываясь отом, зачем наша речь может быть ему нужна. Аречь обязана учитывать другого, слушателя, поскольку она есть средство или орудие общения иуправления. Потеря слушателя— это разрушение орудия, это больно, и, как ни странно, заразно. Поэтому услушателя включается защита, он ощущает, что не понимает высказывания иразум его отключается, чтобы не заболеть.
Есть, конечно, профессии, которые просто обязаны делать усилие по извлечению смыслов из пустых идаже ложных речей. Кпримеру, следователи явно проходят обучение тому, как развить всвоем разуме эту способность. Возможно, журналисты. Вобщем, все, кому из полубессмысленного лопотания человека толпы надо сделать полноценное произведение, которое будет понято другими людьми. Всущности, эти люди совершают перевод, что по-русски иназывалось толкование. Апереводчик— это толковин.
Толковин-переводчик должен научиться вносить толк вбессмыслицу, делая ее понятной до очевидности. Иэто очень важное искусство превращения слов вдело. Поэтому любой человек, работающий сдругими людьми, должен развить своего внутреннего толковина. Ксожалению, это не умное пожелание, апотребность Заветного тела. Поэтому такая задача уже давно стоит перед каждым из нас, икаждый постарался развить своего толковина.
В итоге вкаждом из нас сидит нечто вроде шизофренической потребности перетолковывать услышанное, переводя его на понятный себе лад. Тихо сам ссобою яведу беседу. Как имышление, толковин оказывается своеобразным искажением разума, вбыту доведенным до такого состояния, что полностью перекрывает те великие возможности, что скрываются вэтой способности.
Тем не менее, сам факт того, что мы все обладаем внутренним Толковином, сам по себе свидетельствует, что это еще один орган Заветного тела, часть его анатомии. Иего просто надо всебе найти, осознать, очистить от искажений иобучить. Ион станет великолепным помощником вделах. Как орган Заветного тела япишу Толковин сбольшой буквы.
Суть его работы как раз втом, чтобы либо научиться понимать, что же хочет сказать вам тот человек, который говорит пустые слова, либо научиться управлять такими людьми, заставляя их задуматься над тем, что они говорят, иподталкивая их ктому источнику говорения, который заставил их начать свою речь. Чаще всего вистоках пустых разговоров есть некий вполне разумный, хотя иплохо осмысленный, позыв, этакая причина, окоторой человек забывает, как только из него полились первые слова.
Конечно, вся эта работа Толковина начинается лишь втом случае, если разум не решает сразу прервать бессмысленное общение. Быстро выходить из ненужного общения— тоже одно из духовных искусств, которым должен овладеть человек дела, икоторым мы все так или иначе овладеваем сжизненным опытом. Так что оно тоже не навязывается от ума, аявляется потребностью.
Для этого, безусловно, надо очень хорошо осознавать себя исвое дело. Даже можно сказать: осознавать себя вделе. Исоотносить даже не речи другого, аего самого сделом, определяя, может ли он быть тебе полезен вкаких-то из твоих дел. Итогда ты, самое малое, не тратишь жизнь на пустых или слишком трудных людей.
Но после того, как разум принял решение понять, не стоит тупо поддерживать общение, которого не понимаешь, если не поставил перед собой задачу либо понять любой ценой, либо заставить высказать то, что живет вглубине сознания человека. Иэто все работа Толковина. Его задача превращать пустые для тебя словеса других людей вслова дела.
Другая задача, стоящая перед входящим вдуховные упражнения, это искусство говорить слова правды. Говорение правды было известно сдревности как философское упражнение. Древние греки называли его паррезией, под этим именем оно перешло вантичный Рим, апотом перекочевало ик святым отцам христианства.
Это искусство живет идо сих пор, как некая потребность общественного общения. Влюбом случае им обязан владеть учитель, особенно учитель жизни. Иполитик, как человек, обращающийся кобщественному разуму ипытающийся воздействовать на общественное мнение.
Конечно, развитие Толквина, как органа извлечения смыслов из пустых речей, очень важно вжизни. Но если мы обращаемся кобузданию, то очевидно, что Толковин только полезен, но безопасен, авот говорение правды— это то, что может разрушить имою ичужие жизни. Потребность говорить идаже извлекать правду из чужих речей— это то, что должно быть обуздано ииспользоваться сразумной осторожностью, поскольку нет вэтом мире силы, опасней правды.
Глава 13. Говорение правды и говорение истины

В знаменитом жизнеописании Диона Плутарх рассказывает, как сиракузский аристократ Дион, познакомившись сприехавшим вСицилию Платоном, проникся его философией изахотел познакомить его стираном Сиракуз Дионисием. Рассказ этот краток, ипотому япривожу его целиком.
В начале беседы речь шла онравственных качествах вообще, и, главным образом, омужестве, иПлатон доказывал, что беднее всех мужеством тираны, азатем обратился ксправедливости ивысказал мысль, что лишь жизнь справедливых людей счастлива, тогда как несправедливые несчастны.
Тиран был недоволен, считая, что слова эти нацелены внего, игневался на присутствовавших, которые принимали философа судивительным воодушевлением ибыли зачарованы его речью. Вконце концов, его терпение иссякло, ион резко спросил Платона, чего ради он явился вСицилию. Я ищу совершенного человека— отвечал философ. Но клянусь богами, ты его еще не нашел, это совершенно ясно— язвительно возразил Дионисий (Плутарх, Дион, 5).
Как известно, после этого Дионисий хотел убить Платона, но ограничился тем, что продал его врабство.
Независимо от того, как мы сейчас оцениваем поступок Платона, требуется немалое, даже, ябы сказал, безумное мужество, чтобы вглаза тирану говорить подобные вещи. Краткая запись Плутарха очень мало раскрывает содержание беседы, но восторг слушателей свидетельствует, что речь, аточнее, рассуждение Платона было хорошо. Однако Плутарх сохранил из него самую суть, иона втом, что Платон, как последний дурак, высказал Дионисию правду онем. Жизнеописание Дионисия подтверждает это.
И хоть текст этот икороток, мы определенно можем утверждать, что это пример говорения правды человеку, который привык, что все окружающие говорили ему только то, что он хотел. Иэто тот случай, когда правду говорить опасно.
Однако втом же жизнеописании рассказывается, что Дион впоследствии постоянно говорил сДионисием откровенно обо всех делах, итот его за это ценил. Думаю, именно ради того, чтобы знать правду, правители заводили всвоей свите шутов, чье особое положение спасало их от наказания за откровенность. Правда же, содержащаяся вих речах, была необходима, хотя бы затем, чтобы наказывать лжецов.
С другой стороны, античность, начиная спифагорейцев, наполнена философскими учениями, которые озабочены говорением не правды, аистины. Всущности, это аскеза, но не вхристианском, ав античном, то есть не врелигиозном, ав философском понимании. Это значит, что ее надо понимать не как самоотречение исаморазрушение, акак упражнение, направленное на делание себя, на приобретение добродетелей.
Мишель Фуко рассказывает об этом вГерменевтике субъекта:
Мысль отом, что добродетель приобретается спомощью askesis… очень старая… Вы встретитесь сней всамых ранних философских текстах. Вы найдете ее уПлатона, атакже уИсократа— там, где он говорит об askesis philosophies (Фуко, с. 343).
Философская аскеза, вот правильное имя для подобных упражнений, иное название для которых практика истины.
Вот как передает Фуко смысл этих упражнений:
Смысл вопроса, которым задаются греки иримляне по поводу субъекта иего поступков, втом, чтобы знать, вкакой мере знание истины, говорение истины, следование истине иосуществление истины позволяют субъекту не только поступать так, как он должен, но ибыть таким, каким он должен ихочет быть (т.ж., с.346).
В чем же разница между говорением правды иговорением истины? Слова эти, как кажется, обозначают почти одно ито же, ивсе же русский язык их отчетливо различает. Иесли исходить из приведенных примеров, то очевидно: правду мы говорим другим, аистиной должны жить. Как философская аскеза говорения правды должна менять других, аговорение истины— самого философа.
Правда укаждого своя. Икак бы ты ни был убежден всвоей правоте, обращаясь кдругому, ты не можешь быть уверен, что знаешь истину онем. Твое высказывание останется доксой, то есть мнением до тех пор, пока сам человек не примет его ине подтвердит: да, так иесть. Лишь тогда правдивое высказывание перестает быть ложным, то есть говорением лжи— осознанной или возможной,— ипревращается вистинное. Но уже не для тебя, адля слушателя.
Мысль изреченная есть ложь, пока она не стала истиной для слушателя.
Глава 14. Говорение лжи

Это очень странное ия бы даже сказал напряженное словосочетание. Русский человек так не говорит, русский человек просто врет. Легко ине замечая. Это Европеец врать не умеет, но зато он так же легко ибыстро лжет. Во всяком случае интеллигентная русская речь признает слово лгать ине признает слова врать, тем самым подчеркивая, что врать— это слишком просторечное, то есть русско-народное словцо, для общения севропейцами не подходящее.
Итак, лгать или врать нам дается легко, авот говорение лжи ощущается чем-то странным. Странный однокоренное слово синостранный, то есть чужой, незнакомый ивнушающий тревогу, аследовательно требующий предельной внимательности. Именно этого яидобиваюсь. Врать можно ине осознавая себя врущим, авот говорение лжи можно совершать, лишь осознавая, иосознавая каждое слово. Тем самым говорение лжи превращается вфилософское упражнение, ввид аскезы.
Античность знала упражнение, обратное говорению лжи— так называемую паррезию. Вот как Мишель Фуко определяет его вУправлении собой идругими:
Одно из первоначальных значений греческого слова parresia — высказывание всего, но чаще его переводят как вольная речь, свобода слова ит.п…
Чем занимается тот человек, кого среди прочего ипрежде всего характеризует эта техника? Руководит другими, особенно вих стремлении, вих попытке определить адекватное отношение ксамим себе. Иначе говоря, parresia— это добродетель, долг итехника, которые должны быть присущи тому, кто наставляет других ипомогает им определить отношение ксебе (Фуко, с. 56).
В действительности, эта способность должна быть развита до добродетели увсех, кто не просто наставляет, аруководит другими людьми. Поэтому ився работа Фуко посвящена управлению собой идругими. Наставление является частью руководства. Но руководят многие, имногие из многих недостойны этого. Именно поэтому речь идет онаработке неких добродетелей, важнейшим из которых иоказывается паррезия.
Другими словами, невозможно собой заботиться осебе, не обращаясь кдругому. Ароль этого другого состоит как раз втом, чтобы высказывать истину, какая необходима, ивысказывать ее вопределенной форме, которая иесть parresia, что переводится как вольная речь (т.ж.).
Фуко говорит оverite. Наши переводчики местами переводят это французское слово как говорение истины, местами— как говорение правды. Яне знаю, зависит ли это от особенностей французского языка, но это точно зависит от того, что врусском правда иистина различаются. Япостарался показать это впредыдущей главе.
Однако различение это не так просто дается на философском уровне, поскольку эти понятия должны сначала быть поняты психологически. Вот для этого инужно говорение лжи. Это упражнение позволяет овладеть итехникой говорения иглубиной самонаблюдения.
Говорение лжи— это не ложь. Ложь— это способ ввести взаблуждение, обмануть другого. Другой, как иговорит Фуко, чрезвычайно важен для овладения искусством говорения. Без другого ложь невозможна, поскольку просто не нужна. Но невозможна без него иправда, как противоположность лжи. Ложь преследует цель добиться чего-то от другого, заставить его что-то сделать, хотя бы поверить тебе.
Это никак не связано систиной, поскольку вистину или истине нельзя верить, зато можно верить правде или тому, кто говорит правду. Ложь, как иправда, должна убеждать, поэтому ложь всегда прикидывается правдой, алжец должен владеть искусством тонких телодвижений извучаний, чтобы выглядеть честным человеком. Если же честный человек прикидывается лжецом, если он говорит правду как ложь, он философ.
Поэтому говорение лжи— это иговорение неправды иговорение правды как лжи. При говорении лжи ты говоришь то, что не является истинным, осознавая это инамеренно удерживая себя вэтом.
Чем схожи ложь иговорение правды? Тем, что ито идругое может ввести взаблуждение, значит, обмануть. Говорение правды, вдействительности, не более, чем внутренняя убежденность говорящего втом, что он честен иговорит именно то, что есть вдействительности. Но действительность так сложна, что мы очень часть ошибаемся всвоих оценках, аопытные лжецы легко используют искренних дураков. Ведь искренний дурак верит сам изажигает других своей верой вто, что говорит правду.
Но соответствует ли эта правда действительности? Или же она соответствует только действительности дурака, то есть человека сограниченным кругозором? Простейший пример: ты видишь, как человек говорит сврагом или даже передает ему что-то. Иты кричишь: предатель! Ирассказываешь сгорящими глазами всем оего предательстве. Иведь все, что ты говоришь, правда. Вот только человек этот спас тогда вас всех или передал врагу дезинформацию, изображая предателя.
Правда укаждого своя, аистину открывает только время.
Говорение лжи не приближает нас ни кистине, ни кправде. Оно есть способ, как развить всебе некую добродетель, аточнее, вполне психологическую способность знать, что ты говоришь ложь, правду или истину втот миг, когда ты их говоришь. Просто давать себе отчет втом, что именно ты делаешь ибыть хозяином самого себя.
Поэтому, для начала ты просто учишься говорить ложные утверждения так, чтобы тебе не поверили. Например, если сказать любимой женщине или ребенку, что ты их не любишь или хотя бы терпеть не можешь так, чтобы они тебе не поверили, это вызывает радость иот того, что ты, всущности, признался влюбви, что для всех желанно. Иот игры востроумие, потому что чисто логическая категория отрицание отрицания скучна, как ився формальная логика, но желанна для разума. Разум хочет играть втакие игры.
К сожалению, сказать, что не любишь, так, чтобы тебе не поверили, почти так же сложно, как сказать, что любишь, чтобы тебе поверили. Искусство оказывается настолько непростым, что овладение им резко повышает уровень счастья ввашем окружении.
Следующее упражнение потребует углубления осознавания: что есть ложь? Только намеренный обман? Или любое высказывание или умолчание, вводящее взаблуждение тоже ложь? По крайней мере, утверждение, вводящее взаблуждение, не истинно. Ипоэтому мы можем начать охоту за теми своими высказываниями, которые так или иначе оказываются непонятными слушателям, либо прямо вводящими взаблуждение. Икак только почувствовали, что во взаимопонимании появились сложности или помехи, вы осознанно повторяете свое последнее высказывание, предполагая, что внем есть прямая или скрытая ложь. Итак оно превращается вговорение лжи.
Но говорение лжи под микроскопом осознавания позволяет разделить намеренную, то есть разумную ложь, которая бывает инеобходимой, от непроизвольной лживости. Авнутри лживости найти скрытые присутствия причин, порождающих лживость.
Эти причины можно выявить иустранить, тем самым уменьшив лживость своей речи, даже как неточность или перегруженность лишним. Ас тем идостичь способности говорить истину. По крайней мере, стать кней чуточку ближе.
Глава 15. Слушать ислышать

То, что человек тебя слушает, еще не значит, что он тебя услышит ипоймет. Говорить не сложно, достучаться, заставить себя услышать, вот подлинная задача говорящего. Даже просто привлечь внимание, разбудить желание прислушаться не кзвукам, ак словам, уже победа. Добиться, чтобы слушающий пытался понять вложенную вслова мысль— вообще чудо!
Таким образом, искусство говорения не полно, без слушания. Но что это может значить? Какое говорящий может иметь кэтому отношение, ведь слушание, тем более, понимание, происходят вдругой вселенной? Говорящий может говорить, но он, если быть честным, не имеет никакого права ожидать, что его будут слушать. Это личный иглубоко личный выбор слушающего или неслушающего.
Человечество очень давно заметило это ипостоянно искало средства, превращающие звуковое общение во взаимодействие. Иопределенно достигло вэтом успехов. Собственно говоря, успех тут определяет задача выживания. Если тебе кричат: оглянись, опасность!— аты не хочешь это услышать, то тебя съедают. Так ибыл произведен естественный отбор, сохранивший для продолжения рода лишь те человеческие особи, которые обладают способностью слышать не только звуки. Речь родилась из необходимости выжить.
Но выживание— это главная задача разума как такового. Так что звуковое общение развивалось как раскрытие определенной способности разума, ане способности тела издавать звуки. Соответственно, сусложнением жизни усложняется разум изадачи, которые он решает спомощью речевого общения. Так иразвивается наша способность говорить. Вней мы всегда опираемся на свойство разума прислушиваться ко всему, от чего зависит наше выживание. Авыживание требует не только не умереть, но иулучшать жизнь.
Конечно, вэтом случае надо учитывать, что понятие овыживании тоже усложняется. Напугаться криков тревоги может иживотное. Но жизнь наша не всегда зависит от прямых угроз, скоторыми можно справиться телесно. То, что ты зимой помрешь от холода или голода, летом не увидеть. Икричать об этом бесполезно. Об этом надо говорить. Причем, осознавая, что будешь услышан только теми, кто уже пережил хоть одну зиму. Следовательно, тот, кто хочет быть услышан, должен понимать значение личного опыта слушателя иуметь обращаться кего разуму через этот опыт. Вот тут иначинается искусство говорения.
Оно, определенно, не однозначно. Условно говоря, можно обращаться кчувствам человека, аможно кразуму. Мы делаем это вбыту, но уже тысячелетия существует риторика, как искусство быть убедительным, итысячелетия существует философский способ говорить. Они очень разные ипреследуют разные цели. Вкаком-то смысле задача риторики через обращение кдуше, вызвать учеловека телесные движения, то есть заставить его сделать что-то. Что-то вполне телесное, азначит, внешнее.
Философское говорение обращается кразуму сцелью вызвать некие внутренние действия, например, подумать. Античная философия осмысляла это уже во времена Сократа, когда философия была противопоставлена софизму, использовавшему риторику ради наживы. Работа над этим шла несколько веков иуже вРиме, вустах Эпиктета (23-я беседа) вылилась вразговор осоставляющих речи.
Мишель Фуко передает это следующим образом:
Необходимо, стало быть, слушать, слушать логос ивоспринимать paradosis, учение, передаваемое словом. Так вот, говорит он, этот логос иэта paradosis не могут явиться, так сказать, вголом виде.
Как таковые истины непередаваемы. Чтобы истины могли достичь ума слушателя, их еще надо произнести. Иневозможно произнести их, не подключив известное число элементов, присущих самому слову инеобходимых для его организации вречь. Тут нужны, вчастности, говорит он, две вещи.
Во-первых, lexis. Lexis— это манера говорения. Никак нельзя сказать что-то никак, не сказав это втой или иной мере. Во-вторых, тем более никак нельзя сказать что-то, не прибегнув ктому, что называют некоторым разнообразием итонкостью выражений (Фуко Герменевтика субъекта, с. 365–6).
Иными словами, когда говорится некая истина, слушатель вполне может обратить внимание на само говорение, ане на его содержание. Аистина может быть передана только содержанием или логосом речи. Мы все знаем, как могут зачаровать своим звучанием песни на незнакомом языке. Точно так же иречь может чаровать уже тем, как она звучит. Но это риторика, амы ищем истины, значит должны думать философски.
Философское говорение требует вполне определенной искусности, афилософское слушание— опыта. Оразнице между tekhn— искусством иempeiria— опытом говорится вплатоновском Федре. Суть учения втом, что философское слушание есть особое упражнение, которое необходимо освоить любому, кто решил научиться философии. Иглавное вэтом упражнении, пожалуй, обуздание своего желания ответить учителю, высказать свое мнение, заявить себя.
Чтобы стать философом, сначала надо научиться молчать. Имолчать надо до тех пор, пока не научишься понимать не только поверхностную часть высказывания, но ито скрытое содержание, которое сего помощью пытался передать философ. Акогда научился понимать философскую речь, следует научиться сохранять обретенное. Поэтому Плутарх втрактате О болтовне пишет как важно не облекать услышанное снова вслова, потому что как только понятое оказывается на языке, оно утрачивается вместе сречью…
Глава 16. Упражнение философского слушания

Осознав, что иговорение требует искусства, внезапно приходишь коткрытию: идля слушания необходимо определенное умение. Вчем его суть?
Философское слушание, то есть слушание философской речи, речи философа имудреца, имеет целью понять нечто глубинное, что мудрец или философ пытается донести спомощью тех же средств, что применяются ив быту. Это надо осознать: уфилософа, как иу мудрого человека, который бы мог чему-то научить или найти решение для самых сложных иважных задач, нет других средств, чтобы достучаться до остальных людей, кроме самой обычной речи. Он заложник говорения, иесли люди не захотят его услышать, он никогда не будет услышан. Как Кассандра. Или Гераклит…
Поэтому мудрец вынужден сделать выбор: либо молчать, предоставив людей собственной судьбе, либо научиться говорить так, чтобы они не могли его не слушать. Молчание мудреца вчем-то сходно смолчанием изучающего философию,— оно увеличивает мудрость, накапливая ее. Это странное выражение, плохо принимающееся русским языком, что не значит, что оно не описывает некую действительность нашей внутренней жизни.
Молчание ученика, молчание слушателя позволяет услышанному не просто войти вего сознание, но иосмыслиться. Когда Плутарх говорит отом, что логос не задерживается вдураке, поскольку тот его выбалтывает, он шутит. Но суть шутки, объясняющая происходящее, втом, что тот, кто спешит высказаться по поводу услышанного, слишком поспешно облекает слова вобразы, ате закрепляет вновых словах. Образ, закрепленный вслове, сохраняется таким, каким прозвучал. Амог бы родиться продуманным ипотому глубоким.
Как ни странно, но именно продуманность иглубина образов делают речь говорением истины, азначит, философской речью. Продуманность— это соотнесение услышанного со своим жизненным опытом. Аглубина— это предельное расширение того, счем это услышанное соотносишь. Чем сбольшим количеством знаний одействительном мире соотносишь мысль, тем больше ивернее действительность будет присутствовать втвоем высказывании. Это иесть приближение кистине спсихологической точки зрения.
Молчание, вернее, философское молчание ученика, слушающего истину, сочевидностью полезно для обретения глубины, азначит, для приближения кмудрости. Но одного молчания, пожалуй, будет маловато. Само по себе молчание ничего не углубляет. Чтобы углубление произошло, нужно что-то делать. Античность, сее школой философствования вобщественных местах, разработала способы такого делания. Описание поведения философствующего слушателя встречается вразных сочинениях. Мишель Фуко постарался свести их воедино:
Во-первых, слушание требует определенной позы, точно описываемой втекстах эпохи. Строго определенное положение тела преследует двойную цель. Прежде всего, надо, чтобы ничего не мешало слушать. Душа должна быть покойной, воспринимая обращенное кней слово. И, следовательно, если ничто не должно тревожить душу при восприятии слова, необходим, конечно, иполный покой тела (Фуко, Герменевтика субъекта, с.370).
Фуко тут, конечно, остается на бытовом уровне объяснений. Нигде им иникем, вообще, эта связь восприятия снеподвижностью тела не была доказана. При этом вся педагогика сдревнейших времен строится на том, чтобы заставить учеников сидеть тихо, да еще иправильно, например, сложив руки. Вшколе руки заставляют складывать на столе. Апри изучении этикета тех же детей обучают держать руки на столе, приводя их мозги взамешательство. Но зачем надо заставлять детей держать руки на столе: чтобы они были неподвижны или чтобы видеть, чем заняты их руки? Иными словами, для восприятия услышанного действительно нужен полный покой тела, как его неподвижность, или нужен покой душевный? То есть нужно все же, чтобы душа не занималась во время слушания ничем другим?
Думаю, тело тут оказалось внутри упражнения почти случайно. Поскольку то, что мы думаем, переходя вдело, переходит втелесные движения, то рождается предположение, что сдержав телесные движения мы очистим исознание. Несостоятельность этой бытовой психологии очевидна: попробуйте во время слушания сдержать почесывание, иочень скоро увидите, что не только не понимаете, очем речь, но ине слышали изрядный кусок.
Телесное движение— лишь выражение внутреннего. Поэтому телесный покой не может быть следствием сдерживающего усилия, он рождается витоге обуздания внутреннего, то есть как отражение покоя души. Это значит, что есть лишь два способа достичь телесного покоя: либо устранить, очистив сознание, все внутренние позывы кдвижениям. Либо оказаться всецело захваченным тем, что слушаешь. Кто видел, как дети слушают сказку или смотрят кино, видел, что их тела не просто замирают, но еще итак расслабляются, что уребенка отвисает челюсть.
Тем не менее, даже простая, так сказать, самодисциплина, направленная на одергивание себя, когда появляется позыв что-то сделать или сказать во время слушания, уже чрезвычайно полезна. Такое одергивание становится привычкой, ее иищет это упражнение. Привычка лежит воснове культуры философской беседы.
О том, как нарабатывать эту культуру, вероятно, надо говорить особо. Но за рамками рассказа об античном слушании истины. Антика же крайне не уважала людей, которые не могут справиться снепроизвольными телодвижениями или позывами говорить, не дослушав. Неуместная жестикуляция ипостоянные движения считались физическим выражением глупости, которая есть имя для нескончаемой маеты души, ума ивнимания.
В рамках античной культуры тела способность ксохранению скульптурной неподвижности тела считалась качеством нравственным, и, вероятно, отличала грека от варвара. Соответственно, жест оратора, вырывающийся из мраморной неподвижности его тела, становится выразительным идейственным, последовательность таких скульптурных жестов превращается вдополнительный язык неречевого воздействия.
Тем не менее, очевидно, что впсихологической глубине, умение слушать есть ничто иное, как искусство управления вниманием. Своим иговорящего. Иснова описание этого упражнения, сделанное Фуко, на основе трактатов Филона Александрийского:
…слушать слово истины надо водной итой же позе, не позволяя себе никаких внешних движений, никаких жестов.
Но, говорит он, нужно еще, чтобы ученики— те, кто слушают во время трапезы,— помимо того, что они неподвижны, как-то дали понять, что они всамом деле следят за речью, что они ее понимают. Нужно дать знак, что они следят ипонимают, идля этого нужны движения головы иособенная манера смотреть на говорящего.
Во-вторых, они одобряют сказанное, исвое одобрение они выражают тем, что улыбаются икивают головой.
И наконец, если они хотят показать, что пребывают взатруднении иим трудно следить за мыслью, они должны слегка покачать головой иподнять указательный палец правой руки… (Фуко, Герменевтика субъекта, с.372).
Очевидно, что современная русская культура общего говорения, которую мы видим на различных ток-шоу, сильно потеряла качество, либо совсем не имеет цели понять других говорящих. Теперь мы стараемся говорить ине слушать, иэто верный путь ктому, чтобы истина не рождалась вспорах наших мудрецов.
Глава 17. Философская беседа

Античность хорошо разработала понятие философской речи, но это именно речь учителя, обращенная кученику. Ученик, всущности, должен молчать ислушать, внимая. Акогда ему разрешают высказаться или даже вынуждают отвечать, это лишь способ закрепить то, что передано учителем. Так повелось ссократической беседы, инадо честно признать, сократическая беседа, как и киническая диатриба это отнюдь не разговор на равных. Это не беседа.
Однако существуют платонические диалоги, вкоторых рассказывается отом, как вАфины приезжают другие учителя философии ибеседуют не сучениками, ас состоявшимися философами. Да исами афиняне, кпримеру, учившиеся уСократа, однажды становились платонами, аученики Платона дорастали до аристотелей. Иначе говоря, возможность беседы двух философов всегда существовала, иочень вероятно именно она отразилась всловах: вспоре рождается истина. Во всяком случае, возможность спора никогда не отрицалась ни греческой философией, ни логикой. Следовательно, философская беседа на равных существовала, иу нее могла быть своя школа.
Была ли такая школа, яне знаю, но исходя из уже известного, могу сделать некоторые предположения отом, какой она должна была быть. Безусловно, беседуя, философы должны говорить. Иговорить они должны истину, что исоставляет содержание философской речи. Значит, они должны уметь говорить истину, то есть владеть паррезией (в некоторых случаях это слово пишут как парресия— А. Ш.).
Сергей Аверинцев вПоэтике ранней византийской литературы таким образом определяет паррезию:
Парресия— свободоречие, право говорить перед Богом или людьми без боязни, без робости исмущения. Классическое античное сознание рассматривало парресию как атрибут полноправного гражданина вкругу равных (противоположность— скованность иприниженность раба). Христианское сознание усмотрело впарресии дар Бога, утраченный человеком при грехопадении; только праведник, до конца победивший грех, заново обретает это исконно человеческое первородство (М., 1997, с.342).
Очевидно, что парресия неполноценна вустах философа, пока он говорит ученику, то есть учит. Их положение не равно, идо тех пор, пока усобеседника нет такого же права отвечать тебе свободно ина равных, утебя сохраняется возможность исказить истину ине быть поправленным.
В действительности, человеку, даже самому мудрому, не дана вся полнота истины. Как говорил Пифагор, всей мудростью обладают только боги, амы лишь любители мудрости. Значит, нам свойственно ошибаться. Ив первую очередь, что подметил уже Декарт, воснованиях своих рассуждений. То есть, всущности, взнаниях действительности, от которых мы отталкиваемся всвоих рассуждениях. Нельзя объять необъятное, нельзя знать все ио всем. Мир необъятен, ипотому ошибка неведения исходно присуща самой природе нашего разума.
Как можно бороться стакими ошибками? Объединяя свои знания. Именно это иимеется ввиду всловах об истине, рождающейся вспорах. Вобычных спорах рождаются лишь ссоры. Истина может родиться лишь вособом, философском споре, который исходно нацелен на то, чтобы проверить спомощью других точность своих утверждений.
Иными словами, чтобы истина стала возможной, ты должен ее искать, иискать ты ее можешь либо вмире, изучая его, либо всознании людей, которые изучали или наблюдали мир. Наблюдение— единственный исходный способ познания действительности. Все остальные приемы познания строятся на наблюдении, как на напряженном, силовом способе восприятия. Всущности, наблюдение иесть восприятие, но сусилием, выражающемся внамерении познать. Даже анамнезис, то есть припоминание жизни души, вырастает из того, что ты наблюдаешь вэтой жизни.
Но наблюдение коварный помощник, способный сильно искажать действительность. Первые телескопы были теми же трубами соптикой, что исовременные, но люди видели через них совсем не ту луну, что видим мы. Наши ожидания чудовищно искажают восприятие. Инам удается разглядеть действительность только тогда, когда мы знаем, что разглядываем. Каждый испытывал это, разглядывая различные зрительные иллюзии. Меня, например, потряс снимок земли сбольшой высоты: она казалась вогнутой, как огромная яма, аяусилием заставлял ее вздуваться, потому что знал, что планета должна быть выпуклой…
Искажение действительности обязательно для человеческого разума, оно свойство природы разума, как орудия познания. Следовательно, либо разум не может говорить истину, либо неточность есть качество истины, которую говорит человек ифилософ. Даже говоря не ложь, говоря как есть, он говорит как есть для него. Ислушатель вполне может знать действительность лучше, чему история философии могла бы найти множество примеров, поскольку философы были полны суеверий своих эпох.
Поэтому настоящая философская беседа должна вестись на равных ис полным правом каждого высказать свое мнение втом случае, когда вречи говорящего присутствует неточность. Уточнение говорения истины иесть действительное говорение истины. Оно— обязательная часть любых философских бесед, которые сохранились ввеках. Азначит, эти уточнения ввеках ипроисходят. Иесли вокружении философа не нашлось никого равного ему, чтобы внести уточнения прямо во время его речи, это сделают те, кто продолжат беседовать сним через годы или даже тысячелетия.
Таким образом, паррезия обретает некое особое качество. Она, при всем уважении кАверинцеву, не атрибут полноправного гражданина античного полиса, не его право вотличие от раба. Паррезия— проявление божественного мира внутри нашего, поэтому она живет вечно ине принадлежит гражданам даже самых великих государств, вроде Афин. Как илогосом, паррезией может обладать любой разумный человек, если достигает определенного градуса всвоем внутреннем горении. Градус этот можно назвать философией, аможно— говорением истины.
Однако, способность говорить истину иправо говорить свободно, не единственные качества, которыми должны обладать философы, беседующие на равных. Кроме искусства говорить, они, безусловно, должны владеть иискусством слушать.
Я осознанно говорю об искусстве слушать, хотя Фуко со ссылкой на Эпиктета возражает против такого понятия:
Итак, для того, чтобы слушать как следует, нужны emperia (приобретенная сноровка) иtribe (неустанное упражнение), точно так, как для того, чтобы говорить, нужна tekhne.
Как видите, одновременно устанавливается сходство иотмечается различие. Эпиктет подчеркивает, что для того, чтобы говорить как следует, требуется tekhne, искусство. Тогда как для слушания нужны опыт, навыки, неустанное упражнение, внимание, усердие ит.д. (Фуко, 2007, с.367).
Но возражение Фуко, безусловно, связано стем пониманием философской речи, которая иявляется сутью всех философских диалогов античности: один учит, адругой внемлет. Естественно, это вытекает из природы слушания, которое, вотличие от других органов восприятия, мы отключить не можем. Слышим сказанное мы независимо от нашего желания. Поэтому учиться слушать не нужно, достаточно делать усилие, удерживая внимание на том, что говорится. Итогда хоть что-то отложится вуме.
Вероятно, это верно вотношении учеников иновичков. Хотя уже античность знала отом, что многие слушают философию десятилетиями, но так ине усваивают ничего. Им даже было дано имя— сидельцы. Этакие гости вдоме философа, которые сидят, но слушателями, всмысле ученичества, не становятся.
Следовательно, даже ученическое слушание, если мы будем искренними, предполагает некую способность понимать философа. Иодного усердия тут, похоже, мало. Усердных тупиц тоже хватает. Но если есть большие именьшие способности кусвоению философской речи, то естественно возникает вопрос: можно ли увеличить свою способность, можно ли научиться понимать философию ифилософа?
И если ответ будет положительным, мы приходим ктому, что кто-то доведет свое умение слушать до искусства. Вкаком случае это возможно?
Думаю, ответ подсказан теми рассуждениями Эпиктета, на которые ссылается Фуко: если философом становится тот, кто достигает искусства вговорении истины, то вслушании поднимается тот, кто, слушая, помогает говорить истину.
Возможно ли такое? Конечно. Для этого слушающий философ должен понимать говорящего, следовать вниманием за его мыслью, которую разделяет как свою, акогда замечает ошибку, высказывать замечание, либо уточнение. Втаком случае говорение истины становится совместным упражнением, вкотором философы по очереди говорят ислушают, уточняя идополняя друг друга.
Собственно говоря, этот способ рассуждения истал идеалом современной науки, который был ею противопоставлен философии, когда та стала школьной, то есть утратила свою прикладную часть. Произошло это тогда, когда философия стала служанкой богословия. Именно тогда она стала не нужна человечеству.
Глава 18. Речь свободная иречи несвободы

Говорение правды рождается из той свободной речи, которой по праву владеет каждый полноправный гражданин, находясь вкругу равных. Так было среди свободных граждан полиса-государства, вроде Афин. Так было за круглым столом Короля Артура или на пиру уВеликого Князя Владимира, пока не входили Артур или Владимир. Ивантичном мире так было лишь до тех пор, пока империи не заменили республики.
Но что происходит спаррезией, когда меняется устройство общества, породившее свободную речь? Право говорить свободно меняется на говорение правды иговорение лжи. Илишь философ пытается остаться где-то посередине, сговорением истины. Таким образом, говорение истины оказывается снеизбежностью сопряжено сустройством общества, государства инеравенством людей вобществе.
Античная философия еще очень плохо осознавала это во времена Сократа иПлатона. Для них это неравенство, скорее, личностное: улюдей бывает разный возраст, разный опыт, разные знания, они могут быть неравны влюбви— один любит, адругого любят. Итолько Римская философия стала осмыслять то, что люди различаются не только личностью, но иобщественно, то есть по отношению квласти, правам иместу вобществе. Именно поэтому мы до сих пор основываемся на римском праве, что очевидно. Ина римском искусстве говорить сличностью, что не так очевидно.
Греки научили нас говорить столпой исобранием, что до сих пор используется политиками, римляне— стеми, кто выше иниже. Греки для цели говорения ссобранием или толпой равных граждан разрабатывали искусство риторики. Но что есть риторика всравнении со свободной речью? Это искусство убеждать. Поэтому ритору безразлично, истину он говорит или ложь, главное— убедить, азначит, захватить управление толпой.
Римляне усовершенствовали это искусство до управления личностью, аименно личностью того, кто правит всеми или хотя бы тобой. Но для управления личностью применяются не риторические приемы, для этого более подходит лесть.
Труды мыслителей времен эллинизма полны упоминаниями лести. Фуко, раскрывая суть паррезии, обращает на это внимание изадается вопросом опричинах этого интереса ивыходит на противопоставление лести игнева. Гнев он понимает совершенно неверно как неконтролируемую вспышку ярости, при этом гнев для него присущ тому, кто выше— отцу, патрону, военачальнику, государю.
С психологической точки зрения, гнев, скорее, как раз контролируемое идолгое испускание ярости, если это вообще ярость. Но Фуко не психолог ине задумывался опсихологической природе человеческих состояний.
Зато он не мог не помнить Илиаду, которая начинается со слов: Гнев, обогиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына. Это гнев на вышестоящего, гнев воина на полководца, на Агаменона, приведшего греков под стены Трои ипринудившего Ахиллеса присоединиться квойску. Следовательно, гнев вполне может быть свойственен ине только старшему. Ивсе же, вутверждениях Фуко содержатся великолепные подсказки:
Если гнев— это превышение вышестоящим лицом своей власти над лицом нижестоящим, то лестью, как вы понимаете, будет способ, которым нижестоящий обращает ксвоей выгоде то властное преимущество, которым обладает вышестоящий, добивается от него милостей, благосклонности ит.д. (Фуко, 2007г., с.406).
Это действительно чрезвычайно важная подсказка, скрытая внаблюдении за действительностью: вышестоящий инижестоящий находятся всложных взаимоотношениях, завязанных на власть иправа, внутри которых они должны искать способы управления друг другом. Объяснения же Фуко совершенно случайны идаже беспомощны. Однако уже на следующий год он назовет курс своих лекций, развивающих эту тему Управление собой иуправление другими. Это значит, что вданном случае он всего лишь опирается на те объяснения, которые существовали вантичное время.
А вто время лесть— это способ, которым нижестоящий управляет вышестоящим, например, тираном. Однако, тот же тиран, льстит девице, чтобы соблазнить ее, льстит своему полководцу, когда хочет, чтобы тот совершил подвиг, льстит правителю соседнего города, хотя тот вовсе не выше его.
Гнев не обязательно качество высшего, алесть используется не обязательно низшими. Это просто порицаемые способы управления. Ипорицаемы они философами.
Но спомощью чего икак может снискать себе нижестоящий милости иблагосклонность вышестоящего? Как может он перенацелить, обратить себе на пользу власть вышестоящего?— Спомощью единственного орудия, которым он располагает, единственного искусства, которое унего есть: спомощью слова (logos) (т.ж., с.406).
Это не Фуко утверждает, что воздействовать на вышестоящего можно только спомощью слова, такова человеческая культура общения, описанная греческим языком, что хитроумный грек говорит логос, аподразумевает слово. Афилософ глядит на это ивидит: воздействовать надо спомощью логоса, раз уж мы приняли на себя роль носителей разума, авоздействуют спомощью слов, теряя живущий вних логос. Ифилософ возмущается, осуждая за подмену логоса хитросплетениями риторики, лжи, лести или силовым давлением гнева. Общее вгневе илести только одно: они способы облегчить жизнь, но помогают сбежать от задачи строить мир разумным.
Однако говорение истины возможно лишь как обращение кразуму, видящему действительность ина ее основе строящему свои действия. Действительность едина иона истинна, авот внашем восприятии иосмыслении она так искажается, что укаждого появляется его правда. Вероятно, вжизни хитрость, лесть или убедительность вовсе не плохи ине предосудительны. Убедить человека лучше, чем принудить силой, вэтом суть демократии.
Но илживость тоже суть демократии, почему невозможна демократическая философия. Задача льстеца— держать вышестоящего взависимости, давая ему то, вчем он нуждается. Для этого надо быть тонким психологом. Иесли бы мы сейчас вели психологический разговор, ябы постарался извлечь из лести как можно больше пользы. Но этот разговор философский.
А философ обращается не кличности идаже не кдуше слушателя. Он обращается кразуму, впопытке разбудить внем присутствие логоса.
Цель parrhesia— не втом, чтобы держать того, ккому обращаются, взависимости от того, кто говорит, как вслучае лести. Задача parrhesia— сделать так, чтобы тот, ккому обращаются, вкакой-то момент уже не нуждался вречах другого. Это произойдет именно потому, что речь другого была правдивой (т.ж., с.410).
Нет, не потому. Parrhesia потому ипереводится как Libertas, свободная речь, что она освобождает, но не правдой, аистиной. Иначе— описанием той действительности, которая одинакова для нас обоих, поскольку она настоящая иединая. Возвращая кее видению человека, запутавшегося всилках сложных человеческих понятий, приводя путем философской беседы его образ мира всоответствие сдействительностью, философ устраняет из сознания слушателей мнения, необходимость помнить, зависимости ивозвращает способность просто видеть то, что есть.
Пока ты оцениваешь окружающее спомощью моего мнения, ты зависим от меня. Как только ты начал видеть действительность, это твое видение, иты свободен. Это иесть задача прикладной философии.
Глава 19. Мера

Вся античная философия пронизана спором сриторикой как искусством убеждения. Этот спор насущен ив греческие времена, ив римские, хотя содержание его может несколько меняться. Но суть одна, ииз нее вытекает выбор: либо ты философ, либо общественный, политический деятель. Либо ты говоришь истину, либо убеждаешь.
Мишель Фуко:
Скажем так: дело втом, что риторика ссамого начала определена как искусство, приемы которого, как это очевидно, не служат установлению истины; риторику определяют как искусство убеждения тех, ккому обращаются, неважно, хотят ли их убедить вистинном или вложном, внеправде. Определение Аристотеля, данное им в“Риторике”, ясно говорит: это способность находить то, что может убедить (Фуко, 2007, с.412).
Риторика— это искусство. Более того, это такое искусство, искусность вкотором чрезвычайно важна, потому что для достижения цели или победы нужно быть не просто убедительным, адостичь некой меры убедительности, после которой люди снимают защиту, перестают сопротивляться ипринимают твою точку зрения.
Впрочем, то же самое можно сделать исилой, то есть вложив достаточно сил всвои слова, чтобы они заполнили сознание слушателей иоднажды были приняты. Вроде знаменитого упорства римского сенатора Катона старшего, который все свои речи всенате заканчивал словами: Востальном полагаю, что Карфаген должен быть разрушен.
Если промывать людям мозги бесконечным количеством лжи, то однажды они начинают считать эту ложь своим мировоззрением, идействительно начинают видеть мир таким, как их убедили. Подобные образы оказываются настолько плотными, что человек глядит на действительное, но видит вместо него свой внутренний образ ине может заметить подмену. Такая психологическая слепота встречается вработе любого прикладного психолога иразрушает ее.
Самый страшный враг подобного рода— это фанатизм. Когда человек не просто убежден, что мир именно такой, как ему внушили, но еще инамерен сражаться лично против каждого, кто пытается открыть ему глаза. Такие люди легко идут на убийства инакомыслящих, не ощущая никаких сомнений ине трепеща душой. Всилу этого они— самая неразумная часть общества, представляющая угрозу для всего порядка.
Философ— это служитель разума. Его задача, по крайней мере вантичные времена, когда философия была прикладной, вернуть человека вразум. Философы не замахиваются на обращение вразум толпы, плебса. Толпа как бы исходно не рассматривается носителем разума— она стихиальна ив этом ближе кживотным. Ею надо управлять, втом числе исредствами убеждения, той же риторикой.
Поэтому философия не отрицает риторику впринципе: философия просто выделяет свое место иотстаивает право на использование своих методов. При этом философы готовы обращаться клюбым слушателям, но стараются работать стеми, от кого хоть что-то может зависеть. То есть слюдьми уже уважаемыми или могущими обрести уважение, азначит, повлиять на устройство ижизнь общества. Именно им пытаются привить вкус кговорению истины.
Разницу вриторике иговорении истины хорошо показал римский ритор первого века нашей эры Квинтилиан. Вот как это звучит впередаче Фуко:
Стало быть, это ив самом деле искусство, способное лгать. Икак раз главное вриторике, риторическом искусстве, противостоящем философской речи исвойственной ей технике, именно parrhesia. Вparrhesia нет ине может быть ничего, кроме правды. Там, где не было бы правды, не было бы исвободы говорения. Parrhesia— это вкаком-то смысле прямая передача истины самой по себе (там же, с. 413).
Если мы вглядимся впримеры применения риторического искусства, аоно применяется при обращении ксобраниям, при защите всуде или обвинении впреступлениях, риторика есть способ решения поставленной задачи. Иными словами, она строится исходя из цели, которую ставит перед собой говорящий. Итут средства подбираются под цель независимо от их истинности— лишь бы сработали. Иэто очень разумное деяние, яркий пример науки думать.
Паррезия нечто совсем иное. Вкаком-то смысле паррезия, являясь единственным подлинным приближением кразуму, неразумна или неумна, потому что она опасна: за нее бьют идаже уничтожают, как это ибыло сСократом, Платоном имногими другими. Ивсе же раз за разом находятся философы, пытающиеся прожить жизнь философски, то есть говоря только истину, тем самым звуча логосом.
Разум существует как способность решать задачи нашего выживания, но строится он на использовании образа мира. Ичем точнее мой образ мира отражает мир, тем ближе мой разум кдействительности итем ближе моя речь кистине. Именно попытка звучать миром, как он есть, истановится говорением истины.
Но для выживания истина важна лишь до тех пор, пока мы живем вмире природы. Там твоя неточность будет наказана незамедлительно. Ты просто не сорвешь плод, до которого неверно определил высоту, не перепрыгнешь пропасть, ширину которой оценил неправильно.
Другое дело мир-общество. Здесь выживают не за счет точности образа мира, аза счет неточностей его всознании других людей. Здесь важно не называть вещи своими именами, ауметь управлять людьми. Иделается это иногда говорением правды, иногда говорением лжи, но каждый раз сказать надо то, что изменит общественное мнение иподвигнет людей кдействиям.
В таких условиях философ, возвращающий их кточности речи, просто мешает людям жить лучше. Иправдолюбцев не любят, потому что они ухудшают жизнь других людей. Людям вовсе не нужна правда, итем более истина. Они никак не укладываются вобраз жизни общественного человека, хотя илюбопытны сами по себе.
Поэтому философ всегда должен знать меру ив говорении истины, ив силе воздействия, которое оказывает на ученика, когда требует от того называть вещи своими именами. Для человека, принявшего философский образ мысли, истина сама по себе становится высшей целью иничто не может сравниться снею вценности, даже жизнь. Но как это происходит? Как меняется человеческая психология, позволяя такое?
Очевидно, что это не просто выбор, это некое качественное изменение природы человека. Вероятно, именно оно иопределяет, кто имеет право считать себя философом, акто не дорос до этого. Но шагнув за эту черту, философ оказывается впустоте иодиночестве. Иначинает искать тех, кто может его понять. Почему-то философу важно передавать это состояние окружающим, как если бы он чувствовал вэтом свое предназначение.
Поэтому философ говорит сучениками, побуждая их развить всебе вкус кговорению истины. Итут философский подход дает некоторую слабину: философ вынужден как-то приспосабливаться кученикам, учитывая их уровень развития иготовность. Вэтом проявляется некое благоразумие издравый смысл. Объясняется это, содной стороны, примерами все тех же Сократа иПлатона, которые своей жизнью показали: неумеренное говорение правды опасно, даже смертельно опасно.
С другой же стороны, иэто для меня вданном случае гораздо существеннее, вдело вступают требования педагогики. Проще говоря, как гласит китайская поговорка, нельзя тянуть траву за ростки. Если мера воздействия превышает меру готовности ученика, он просто не справится снагрузкой исорвется. Поэтому философ, если он достаточно опытен, не применяет кученику те требования, которые применяет ксебе.
Мне лично как прикладному психологу это чрезвычайно близко, поскольку жить так, как избрал, оказывается на деле гораздо проще, чем видеть меру допустимого воздействия…

Итак, риторика определяется тем, ради чего ведется речь, философская речь: паррезия определяется только истиной. Но когда мы заглядываем вантичную философию, то этот поиск истины приобретает неожиданные черты. Видеале, то есть для себя, философ живет только истиной. Но как только он превращает это внекое упражнение, все меняется. Иэто очень важно— вэтом изаключается школа говорения правды иистины.
Чем определяется паррезия вкачестве особенной практики, задается вопросом Фуко идает неожиданный ответ из Квинтилиана:
Правилами благоразумия, сообразительности, обстоятельствами, которые складываются так, что становится ясно: истину надо открыть втакой-то миг ивтакой-то форме, втаких-то условиях этому вот человеку ипритом втой мере итолько втой мере, вкакой он способен ее воспринять илучше всего воспримет именно сейчас…
Именно взависимости от того, ккому обращаются, иот того, когда это делают, меняется характер parrhesia, не вплане содержания, но вплане формы произносимых речей (там же, с. 415).
Вот так определяли философскую речь мудрые люди. Аточнее, те философы, кто перешагнул черту философской жизни достаточно давно инакопил опыт жизни философом среди людей. Те, кто не хотел учитывать других, уходили из общества, подобно Диогену, йогам итапасинам или христианским отшельникам.
Но если ты остаешься вобществе исчитаешь своим долгом учить людей, ты должен учиться учить. Инедопустимо предъявлять кученикам те же требования, что ик себе. Ксожалению, эту простую истину удается рассмотреть ипроизнести далеко не сразу…
Глава 20. Путь

Уже сказанного достаточно, чтобы увидеть некий путь, которым предстоит пройти человечеству. Или Человеку внутри человечества по мере его вызревания.
С чего начинается человечество? Вопрос далеко не такой сложный ибессмысленный, как может показаться вначале. Конечно, биологи могут говорить об определенных генных мутациях или появлении фенотипа, отличающего определенный вид гуманоидных обезьян. Эти тонкости мы оставим тем наукам, которые все равно никому, кроме их создателей непонятны.
Человечество рождается тогда, когда рождается Гомо сапиенс— человек разумный. Именно разум иотличает человека от животных. Но уточним: человеческий разум, разум втом виде, вкаком он существует только учеловека. Аэто определенно связано со способностью говорить. Даже марксизм заметил это исделал краеугольным камнем своей, весьма действенной социологии: человек— существо общественное, итаковым его делает речь.
Следовательно, если мы хотим быть точными, человечество рождается тогда, когда отдельные особи вида Гомо сапиенс объединяются внего, то есть всообщества, связанные общением через способность говорить, через речь. Поэтому мы вполне можем сказать: вначале Пути лежит основание по имени Разум.
И есть необходимость признать: теория естественного отбора далеко не во всем верна. Выдвигая ее, Дарвин был готов признать, что эта гипотеза была ошибочна, если появятся факты, выпадающие из его предположений. Фактов накопилось немало, но Дарвина нет, аесть огромное сообщество естественников, которое живет уэтой кормушки. Иони вовсе не намерены ничего признавать, если это ухудшит их жизнь.
Однако тигры никак не хотят всвоей эволюции развиваться до человека, несмотря на то что он вершина эволюции. Виды не меняются, хотя иногда ивымирают. Но, самое главное сложность живых творений, существующих на Земле, столь высока, что ее не могут объяснить сточки зрения видового приспособления кусловиям отбора даже современные науки. Тем более это было невозможно во времена Дарвина. Поэтому он ине мог предложить ничего, кроме самой общей гипотезы. Как шаткая гипотеза была сделана законом?
Как бы там ни было, но очевидность возникновения разума неоспорима. Как очевидно ито, что человеческий разум уникален. Имы не всилах его понять, если не допускаем, что он дан для чего-то, аобъяснительные принципы его существования лежат за пределами того, что нам дано впрямом наблюдении. Поэтому весьма соблазнительны предположения оТворце или овнеземном происхождении разума.
Но мне более всего нравится предположение отом, что разум наш принадлежит не телам, адушам. Адуши связаны стелами лишь временной связью, пока не завершилось воплощение. Испособны существовать вне тел, чему ясвидетель. Иполучается, что действительное понимание иобъяснение разума возможно лишь при всей полноте данных, то есть сучетом того пространства, где души пребывают впериод между воплощениями. Со времен Платона его называли Небеса…
Тем не менее, хоть нам инедоступно прямое наблюдение ТОЙ жизни, мы можем сделать все, что внаших силах, ЗДЕСЬ.
А здесь мы отчетливо видим, что разум проявляется вдвух средах— вдеятельности ив речи, устной или письменной. Более того, разумная деятельность, если она совершается разумным существом, всегда может быть объяснена вречи. Поэтому, со времен Павлова эти два вида проявлений разума разделяются, называясь первой ивторой сигнальными системами. Безобразное выражение, однако…
Не могу сказать, развивается ли наш вид биологически, как это должно бы быть всоответствии стеорией естественного отбора. Разве что все человечество стало выше за последние века. Этому дали имя— акселерация, но так ине смогли объяснить.
Зато человечество определенно развивается вотношении разумности. Развитие это, правду сказать, далеко не линейное ине поступательное. Того, что понимали имогли древние, мы не знаем ине умеем. Но мы определенно другие. И, возможно, за этим есть не просто изменения, но идвижение вперед по задуманному пути. Однако нет таких исследований, которые бы доказательно показали: человечество обогатилось вот такими итакими благоприобретенными способностями итем самым стало более развитым видом, по сравнению сначальным существованием.
Сложность подобного исследования втом, что мы только предполагаем, что первобытные были глупее нас. Но мы не имеем никаких свидетельств их ума, кроме материальных артефактов. При этом как археолог ямогу высказать сомнение втом, что современный человек так уж запросто смог бы сделать каменный нож. Виртуозность изготовления орудий той поры настолько высока, что сейчас подобное произведение впору только художникам. Атогда их делали все.
Зато сейчас все могут пользоваться компьютерами иайфонами. Но нужен ли для этого более развитый разум? Или же вопрос лишь втом, куда люди каждой эпохи направляют свои усилия?
Объективное, естественнонаучное исследование развития разума затруднено еще итем, что естественники влице психологов отказались изучать разум, исключив его вместе сумом ирассудком из предметов своей науки. Так спокойней делать свои дела. Изучение действительности всегда ведет кбеспокойствам.

Поэтому, говоря оПути человечества, явынужден вводить ограничения, оговариваться. Ив данном случае оговорка такова: мы не можем говорить оПути вобщем— мы можем говорить онем философски. Что для меня означает, что так явижу Путь человечества, отраженный впредставлениях философов. Апод философами японимаю тех людей, которые считали философию прикладной наукой, своего рода мировоззрением, определяющим философский способ жить.
Вот эти люди изадали разговор опаррезии как оговорении истины. Собственно говоря, философ обладает только двумя возможностями— либо жить философски, либо философски говорить, обучая других. Поэтому, хотим мы того или нет, для нас философия отражена втом, что говорили философы. Те, кто не говорил, ушли вбезвестности, имы просто не знаем, чего они достигли. Но те, кто говорил, своими речами выложили путь философа, авнем отразился Путь человечества.
Философия идаже сам философ всегда дополнительны кдействительной жизни. Они— воплощенная втела способность разума рефлектировать, как это называется внауке, то есть осознавать иосмыслять самого себя. Каждый философ осознает себя, ав целом человеческая философия осознает иосмысляет все большое тело— человечество.
И что мы видим вфилософии? По крайней мере, вевропейской?
Зарождаясь вантичности, веков за 7–8 до нашей эры, она развивается около полутора тысяч лет, пока мрачные века не подчиняют ее теологии. Прикладная часть философии как способ жить философски передается теологии как единственной прикладной науке из числа духовных. Соответственно, лишившись возможности упражняться иначе, как на христианский лад, философия становится историей философии, способом говорить одругих философах. Так рождается школьная философия.
И такой она сохраняется до нашего времени, закрепленная всообществе профессионалов, которые, естественно, поддерживают свое существование как борьбу против тех, кто угрожает их выживанию. Поэтому искать каких-то подсказок вшкольной философии почти невозможно. Влюбом случае, даже если думающий человек из числа профессионалов высказывается включе прикладной философии, это не укладывается вправящую парадигму исчитается шуткой.
Таким образом, внашем распоряжении только то, что делалось во время существования настоящей философии. Итам мы видим, как искусство говорения развивается иосмысляется сточки зрения своей действенности иценности. Как рождается риторика исофистика, позволяющие убеждать или обманывать людей ради управления или извлечения выгод. Икак рождается сопротивление.
Именно вбоях ссофистикой впервые осознается путь философа как человека, обязанного говорить истину иготового за нее отдать свою жизнь. Судьба Сократа— это пример такого предназначения философа вобществе. Он инужен только до тех пор, пока говорит истину или хотя бы правду. Ичем ярче он это делает, тем вернее будет уничтожен. Ипуть Христа— тоже пример говорения истины игибели за нее.
Вот тут, врамках этих ограничений, илежит для меня Путь человечества, отраженный вфилософии. Он пролегает от Говорения лжи через Говорение правды ик Говорению Истины.
Задача философа выглядит именно говорением истины. Но это до тех пор, пока мы рассматриваем его как личность. Если же мы пробуем смотреть на философа как на часть особого органа человечества, состоящего из всех философов, то его задача— отражать развитие разума иподдерживать желание разум развивать.
И тогда получается, что висканиях философии отразилась сама потребность или требование кГомо сапиенс— развивать разум как орудие, данное для выживания вобществе иприроде. Иразвивать его приходится, сначала учась покорять природу. Но это проходит довольно быстро. Авот общество покорить гораздо сложнее всилу его изменчивости иковарности.
На этом пути разум развивается от простого общения до искусства управления обществом спомощью постановки задач, хитрости, обмана илжи. Затем, когда ложь становится осуждаема, поскольку разоблачается из поколения впоколение как способ причинить вред другим, появляются иболее тонкие способы воздействия. Кпримеру, обращение кразуму иобращение кдуше.
И тут начинает работать ицениться говорение правды. Итеперь говорение правды считается высшей ценностью для всех, кто обращается клюдям.
Но при этом уже вто время становится очевидным, что иправда ущербна, поскольку она всегда зависит от того, что знает человек. Он может не скрывать ничего, но при этом ошибаться, честно ошибаться, поскольку не знает действительности.
Так рождается понятие оговорении истины. Истины, которая недостижима, но ккоторой надо стремиться. Как кпростому инеоспоримому отражению действительности.
Ни один философ, если он вздравом уме, не припишет себе владение истиной. Скорее он, как Сократ, заявит: язнаю, что яничего не знаю. Иэтим выразит свои сомнения втом, что человек всостоянии передавать вречи то, что есть вдействительности, во всей полноте. Точно так же, подобно Пифагору, истинный философ признает, что мудрость доступна богам, аон лишь стремится кней илюбит ее.
Поэтому говорение истины для современного развития разума не данность ине возможность, авсего лишь цель, поставленная перед разумом вего развитии. Человечество должно прийти кспособности разума говорить истину. Философ этого не может, но стремится исвоей жизнью увлекает учеников осваивать это свойство разума иразвивать его как способность.
И это же делает ичеловечество, если мы вглядимся. Смерть философии ирождение школьной философии вдействительности отразили не то, что разум человеческий остановился, ато, что философия сделала свое дело ипередала задачу самому человечеству. Ачеловечество воплотило ее вНауку, задача которой изучать иописывать действительность.
И неважно, сколько ошибок иперегибов было на этом пути. Но научный метод познания— это иесть бытовая попытка воплотить философское говорение истины. Насколько она может быть удачна без полноценной подготовки самих ученых иих разума— вопрос непростой. Думаю, школа, обучающая ученых этому искусству, не просто нужна, аглубоко востребована. Иэто может стать возрождением философии.
Глава 21. Как прийти

Даже если яне прав всвоем предположении, что говорение истины есть следующий шаг или качественная ступень вразвитии разума, все же для многих это искусство желанно иявляется вызовом. Когда такие люди только слышат овозможности истины, они чувствуют душевное возбуждение. Когда же появляется возможность научиться говорить истину, вих душах начинается движение, исила этого влечения так велика, что может сделать говорение истины целью жизни.
Само по себе присутствие такой силы, которая может сменить Скуму исделать нечто смыслом жизни, чрезвычайно показательно. Вэтом мире внашем распоряжении таких сил не бывает. Смена цели жизни, скумы, на деле означает полную перестройку всей жизни. Это можно сделать либо под давлением самых страшных обстоятельств вроде войны, либо втом месте, где вы творили образ своей будущей жизни перед воплощением.
Поэтому, если вдруг, услышав овозможности говорения истины, вы понимаете, что готовы посвятить этому жизнь, это ибыло скрытой целью вашей жизни. Либо так проявляет себя сама природа разума. Иными словами, общее развитие разума необходимо осуществлять одновременно слюбыми скумами инесмотря на них. Это как биологическое предназначение: хочешь ты быть учителем, инженером или философом, но, заводя семью, ты должен будешь рожать ивоспитывать детей. Иот этого никуда не деться.
Так иговорение истины— это то, от чего никуда не деться. Если ты дозрел. Ипотому слова овозможности истины иговорения действуют не на всех, алишь на готовых кним.
Можем ли мы определить свою готовность? Иможем ли мы подготовиться кговорению истины, азначит, всущности, кфилософской жизни?
Готовность определяется совсем просто: именно то, что влечет тебя кистине, то, что при словах овозможности научиться говорению истины вдуше начинаются движения, иесть главный признак готовности. Если вам это нужно, вы готовы. Но это никак не отменяет необходимости всвоего рода школе, то есть вобучении, понимании иупражнениях.
Можно уверенно утверждать, что словом готовность мы обозначаем некое состояние, имеющее протяженность впространстве знания. Оно начинается сощущения, что ты готов кэтому пути, азавершается решимостью говорить истину. Посередине происходит набор знаний, превращение их вумения иизменение качества. Всущности, это есть творение новой способности.
Античная философская мысль думала об этом как об особом философском образе жизни. Чтобы стать философом, недостаточно просто жить вбочке ина все сложности жизни отвечать словами: относитесь ко всему философски. Повторяя эту фразу, мы плохо осознаем, что говорим. Если вдуматься, то внашей жизни нет примеров ничего подобного. Те, кто носит звание философов, не живут философски ине понимают, что значит это выражение. Иесли даже они сами говорят это, то для них это всего лишь слова.
В выражении относитесь ко всему философски мы прямо соприкасаемся стой эпохой, которая давно ушла вместе сфилософами. Вэтих словах прежде всего звучит стоическая философия. Но если вдуматься, их мог сказать иэпикуреец, иСократ. Они же скрываются иза словами Пушкина клире: хвалу иклевету приемли равнодушно ине оспаривай глупца…
Столь долгая жизнь философского понятия объясняется не силой мысли, внего заложенной, авеличиной усилий, которые вкладывали когда-то люди вто, чтобы научиться так жить. Ине то сделало Диогена философом, что он жил вбочке, то есть впифосе— впифосах ночевало множество бродяг ирабов. Ато, что он понял исказал так, что это стало его философией. Это не бочка сделала его философом, аего философия привела его вбочку.
Философия была способна видеть мир. Иона же была объяснением, как прийти ктакому видению мира, чтобы люди поражались, глядя на тебя, восхищались исознавали, что еще не способны на такой подвиг. Выражение относись ко всему философски создал не философ, аего почитатель. Иозначает оно очень простую иопределенную вещь: когда кто-то начинает метаться или убиваться из-за внешних сложностей, видевший философа говорит: относись кэтому как философ! Иоба видят вполне определенного человека, укоторого учатся жизни. Поэтому этот совет мог звучать итак: относись кэтому, как Учитель. Или: как учил Учитель.
А как учил Учитель?
История сохранила для нас несколько поучений, которые при внимательном рассмотрении оказываются шагами кфилософскому образу жизни, азначит, ик философской речи, кговорению истины.
Пьер Адо вДуховных упражнениях иантичной философии приводит правила жизни, изложенные Эпиктетом водиннадцатой беседе:
(3) Нужно… установить правила, определяющие, когда следует давать свое согласие.
(2) Что касается стремлений (bormai), то необходимо следить за тем, чтобы они не были безусловны, были направлены на общее благо исообразовались бы сдостоинством.
(1) От влечений (orexis) же следует вообще воздерживаться, но не отвращаться ни от чего, что не внашей власти (цит. по Адо, 2005. С.151).
Сами по себе эти правила плохо понятны. Их, кажется, можно запомнить ипытаться применять, но это будет непросто. Однако стоит обратить внимание на нумерацию. Она обратная. Это Адо пытался показать, как правила Эпиктета связаны сРазмышлениями Марка Аврелия. Философ-император постарался сделать философа-раба понятней, поскольку чрезвычайно уважал его.
Марк Аврелий вРазмышлениях несколько раз приводит подобные троичные списки, вкоторых прослеживаются важные совпадения ис Эпиктетом, ис другими списками. Яприведу их целиком, поскольку они дополняют друг друга:

VII, 54: Всюду ивсегда втвоей власти…
(1) довольствоваться благочестиво своим наличным жребием,
(2) относиться справедливо кнаходящимся налицо людям,
(3) и исследовать внимательно наличные представления, дабы не проникло вних ничего несообразного.

IX, 6: Для тебя достаточно то, что…
(3) есть сейчас постигаемое (объективное) признание,
(2) есть сейчас общественное деяние,
(1) есть сейчас вдушевном складе благорасположение ко всему, что происходит всоответствии спричинностью.

VIII, 7: Природа же разумного… на правильном пути,
(1) когда не соглашается ни сложью, ни снеясностью впредставлениях (pbantasiai),
(2) если направляет стремления (bormai) исключительно на общее благо,
(3) склонность (orexis) иотвращение питает только ктому, что зависит от нас самих, ибез ропота приемлет все ниспосылаемое ей общей природой. (там же, с. 148–149).

И вэтих списках, как видите, Адо нумерацией подсказывает действительную последовательность шагов. Вкратце его выводы сводятся кследующему:
Действительно, первая тема определяет отношения человека скосмосом, вторая— отношения человека сдругими людьми, третья— отношения человека ссамим собой втой мере, вкакой сущностная часть человека располагается вего способности думать исудить, впротивопоставлении стелом, производящем внас представления. (Адо, 2005, с.149).
Адо был великолепным знатоком античной философии иобладал потрясающим чутьем на подлинную философию. Но психологом он не был. Поэтому оставляю без внимания странности вроде тела, производящего представления или разночтения одних итех же греческих слов. Главное втом, что он подметил именно то, что сделало Эпиктета иМарка Аврелия теми философами, ккоторым иотсылали словами: гляди на все философски.
Но что именно мы имеем вданном случае? Не менее чем три обязательных шага, которые должен проделать тот, кто хочет жить философски. Иэто шаги освобождения ицелеустроения жизни. Чтобы стать философом, надо освободить свой ум от всего лишнего, что может отвлекать его от главного. Поставленная перед собою задача, жить истиной, то есть жить философски, слишком сложна, ибыло бы самонадеянно считать, что ты сней справишься, одновременно полноценно участвуя во всей остальной жизни.
Поэтому философу надо принять несколько предварительных установок инеукоснительно им следовать всю остальную жизнь. Первая освобождает разум от необходимости решать задачи, связанные сприродой-космосом, на языке Адо. Вотношении природы надо исходно принять, что уприроды нет плохой погоды, каждая погода— благодать. Иными словами, нечего переживать итратить время на то, что не втвоей власти: довольствуйся благочестиво жребием, который тебе выпал.
То же самое надо однажды проделать ипо отношению кобществу. Его надо признать второй природой, ав силу этого стихией, которую можно только принимать: унас такие погоды итакие правительства стоят. Инечего тратить силы идушевные порывы на осуждение политиков. До сих пор помню одну старую карикатуру: сидит русский мужик втрусах имайке посреди раздолбанной квартиры ине может оторваться от телевизора: Беспокоит меня Гондурас!..
В родившемся после этого анекдоте ему отвечают: не чеши его! Что подразумевает сфилософской точки зрения: займись собой. Именно вэтом суть третьего шага кфилософской жизни: вложи все высвободившиеся силы взаботу осебе. Личные представления, из которых может проистечь нечто несообразное, это иесть цель философа. Аточнее достижение такого состояния сознания, что из него проистекает только сообразное. Идля нас это именно истина.
Глава 22. Цель говорения

Если мы хотим освоить говорение, добравшись до самой огненной сути, нам надо обрести определенные навыки. Безусловно, одним из них является обуздание. Но начать стоит не снего. Сначала надо понять, что любая речь является не пустым производством звуков: она имеет цель, благодаря чему идостигается ее осмысленность и, кстати, иогненность. Учащийся говорить должен научиться осознавать цель своего говорения. Учащийся слушать должен научиться видеть присутствие цели вречах других.
Говорение— это воплощение разума взвуках, но разум существует как способность решать задачи. Поэтому речь не может существовать иначе, чем задачно. Задача же всегда есть способ достижения определенной цели либо поиск такого способа. Вопределенном смысле видение цели, присутствующей вговорении, есть самоосознавание разумом собственной работы. Достижение же осознанного состояния— это обретение важнейшего качества вуправлении жизненной силой. Это наработка способности или даже выработка свойства направлять силу внутрь себя, ане рассеивать ее наружу.
Собирание силы, как иувеличение внутренней температуры, ведет кизменению, условно говоря, агрегатного состояния как вещества, так исамой природы человека. Если мы направляем силу спомощью осознавания на разум, разум начинает развиваться. Если мы направляем ее на душу, развивается душа. Какое бы достижение мы не задумывали, нам необходимо направить силу иудержать ее там спомощью внимания или осознавания.
Кроме того, осознавание собственных целей необходимо для овладения наукой думать иточным рассуждением. Что касается речи, оно делает речь точной, доходчивой идейственной. Иными словами, без осознавания цели говорения не стать ни оратором, ни писателем, ни артистом, ни ученым, ни руководителем. Без осознавания наши речи достигают своих целей лишь случайно.
Но ивидение цели вречи другого— жизненная необходимость. Особенно важно видеть не только явные, но искрытые цели— от этого зависит наше благополучие. При этом не надо забывать, что видение целей иих понимание имеет значение как для того, чтобы не быть обманутым, так идля того, чтобы понять задание ине нарушить взаимодействие. Плохое понимание задач, которые ставят перед нами другие люди, причиняет гораздо больше вреда, чем их обманы.
Те, кто снами говорит, могут оснащать свою речь особыми средствами воздействия вроде определенного звучания, шуток или отвлечения внимания спомощью обращений квнешним видам или внутренним состояниям человека. Терять видение цели нельзя ни при каких обстоятельствах. Вдействительности мы все это понимаем ис детства учимся не попадаться на обманы. Поэтому осознаем эту задачу как бытовую необходимость. Но если мы хотим освоить философский образ жизни, придется принять, что эта способность самоценна илишь случайно помогает вбыту. Ее настоящее предназначение— улучшение качества самого разума.
Видеть цель говорения усебя или другого— это обретение способности точного рассуждения иулучшение качества врешении задач разума. Чем точнее мы идем кцели, тем короче путь илегче труд. Чем яснее мы видим цель другого, тем меньше унего возможностей отвлечься либо заплутать. Следя за его целью, мы помогаем ему говорить точно, азначит, решать задачу, скоторой он кнам обратился.
Способом же развития этой способности является работа сцелью собственного говорения. Начинается она стого, чтобы исходно сделать для другого ясной цель, ради которой ты кнему обращаешься. Азатем удерживать не только свое, но иего осознавание этой цели. Люди постоянно заняты тем, чтобы разгадать цель, которую преследует другой, говоря. Но это не значит, что они легко удержат восознавании эту цель, если вы ее явно заявите. Склонность искать скрытые цели просто вынудит их внимание отвлекаться ирыскать впоисках не там, где разворачивается ваше говорение, аза границами пространства вашей задачи.
Вы говорите человеку, что от него хотите, иначинаете объяснять, как это сделать. Вы не имеете никаких скрытых целей ине говорите ничего лишнего. Он отвечает вам: понял. Ав итоге вы получаете не то, что хотели. Иэто сплошь ирядом.
Разум, построенный на говорении лжи ислушании лжи, не может взаимодействовать просто ипрямо— он занят поиском обмана искрытых смыслов. Но пока он ищет скрытое, явное теряется из восприятия. Поэтому важнейшее качество делового человека— удерживать внимание другого человека на заявленной цели ине позволять ему отвлекаться, пока не будет создан образ дела идействия, соответствующий поставленной задаче. Вот после этого, то есть действительно поняв, что надо делать, человек может сколько угодно заниматься поисками смыслов иобманов.
Так говорение применяется вжизни иработе руководителя или предпринимателя.
Но для философа идля прикладного психолога гораздо ценней то, что внутренний огонь так же прячется где-то вмоей глубине, как иобман. Иего никогда не выявить, если не создать для этого условия. Условие же именно та простота иясная стройность речи, которая достигается этим упражнением.
Когда вся твоя речь становится говорением истины ив ней нет ничего, кроме заявленной цели изадачи, позволяющей эту цель достичь, все лишнее становится очевидным. Если это помеха, она бросается вглаза как сбой врешении задачи. Если это чувство, то оно проявляется втом, как изменилось звучание. Если огонь, то ты вдруг обнаружишь, как изменилась вся твоя речь, авглядевшись, найдешь то, что вызвало это изменение.
То, что выманивает твой огонь изаставляет разгореться сердце— великая ценность. Знать такие вещи— значит знать путь ксвоему бессмертию.
Но сначала надо развить привычку, говоря слова, видеть, как тебя тянет глядеть не вних, аза них.
Глава 23. Глядеть за слова

Если вдуматься, то слово, кажущееся чем-то воздушным ипочти несуществующим, вещественно. Оно же воплощено вколебания воздуха ив вибрацию барабанной перепонки. Ввакууме звук не распространяется. Слова— это способ воплощения ипередачи речи. Но это значит, что действительная речь существует где-то за словами. Вот там ее инадо слушать.
Как это ни странно, но переходя кслушанию самой речи, мы перестаем слушать, аначинаем разглядывать. Очевидно, телесные органы восприятия работают лишь на внешний сбор данных, но все, поступившее благодаря им, переводится на какой-то единый язык, на котором ипроисходит понимание. Объяснить это можно только одним образом: тело лишь закрывает душу от прямого общения сплотным миром, одновременно предоставляя ей возможность ощущать различные проявления вещественности. Исколько этих проявлений можно уловить спомощью вещества тела, столько разных органов восприятия исоздано.
Однако тело может понять увиденное ипочувствованное не более, чем глаз, язык или кожа. Понимание ипринятие решений— задача не телесного уровня. Должен быть кто-то, кто сумеет воспользоваться телесными органами. Иэтот кто-то отчетливо проявляется, когда мы начинаем наблюдать за тем, как слушаем. Простейший эксперимент выявляет это спредельной яркостью. Скажите кому-нибудь простейшую фразу. Например: передай привет. Или: утебя лишняя минутка не найдется? Ичеловек сходу испокойно ответит на это что-то соответствующее. Тогда поднимите слегка указательный палец испросите: ты уверен, что ты меня понял?
И он словно налетит на невидимую стену— ведь сказанное было так просто, что не понять невозможно. После этого глаза его начнут куда-то вглядываться, идаже, быть может, слегка нахмурятся брови. Все это признаки усилия, скоторым он пытается рассмотреть нечто. При этом очевидно, что перед ним ничего нет.
И он сам, ивы сочевидностью будете понимать, что вэто время он рассматривает именно ваши слова, выискивая вних какой-то подвох, который упустил при слушании. Рассматривает то, что можно лишь слушать иобычно даже не замечаешь, как понимаешь прямо на слух. Впрочем, если звука недостаточно по громкости, мы начинаем прислушиваться, инам всем знакомо именно это усилие прислушивания. Поэтому тем удивительней обнаружить, что при углубленном понимании мы вкладываем ту же силу не вслушание, аво вглядывание вслова. Ана деле за слова.
Слух действительно принес слово ввиде звучания. Иего действительно надо было расслышать. Но на этом работа разума не завершилась. Она только началась. Иесли она не будет совершена, не произойдет никакого говорения лжи, правды или истины. Если ложь или правда не были поняты, не оказали воздействия, их как бы ине было. Были только слова, но само по себе слово не более чем звук. Как иностранная речь.
Следовательно, ложь, правда или истина не говорятся для тел, не говорятся для слуха. Они говорятся для того, что может этим слухом воспользоваться. Иего надо видеть ипостоянно отслеживать, услышал ли он тебя. Поэтому вопрос, услышал ли ты меня?— оказывается двойным ивызывает вответ два рода действий. Сначала человек пробегает глазами по словам, которые прозвучали, проверяя, все ли они сохранились вего сознании без утрат. Обратите внимание: мы опять глядим на слова. Азатем, убедившись, что сточки зрения слухового восприятия слова восприняты полноценно, мы принимаемся проверять нечто иное, чего нет всловах, как нет самих слов впространстве перед лицом, куда вглядывается вэто время человек.
Куда он вдействительности глядит, когда хмурит брови инаправляет глаза, перепроверяя, верно ли услышал? Втак называемую Мережку, как говорили мазыки, точнее даже вее Глаз, то есть среднюю часть. Это тонкоматериальный орган сознания, находящийся, как считала народная психология, на пол-локтя от глаз. Внем мы обрабатываем образы, то есть собственно думаем. Ив нем мы эти образы рассматриваем. Этим иобъясняется, что мы переходим при повторной работе суслышанным от слуха кзрению. Услышать можно, только пока звучит. После этого надо работать ссохранившимися образами.
Образы же обрабатываются вглазу мережки итам же рассматриваются неким внутренним взором, называвшимся Оком души. Итам они перестают звучать, хотя при этом вы можете вытащить из памяти извучание. Но для понимания звучание важно лишь сточки зрения тех акцентов иинтонаций, которые меняют смысл. Да иони важны знаково, ане сами по себе.
При понимании мы глядим за звучание вто, что содержится вобразе. Ив то, что может скрываться за образом. Но за образом может скрываться только другой образ, поскольку всознании больше ничего не может быть. Например, образ, хранящий воспоминание. Ивот когда мы после простого ипонятного предложения уточняем: ты точно меня услышал?— человек начинает проверять, расслышал ли он сами слова, но очень быстро переходит кпроверке намеков, отправляющих кобразам, скрывающимся за этими образами.
И это настолько привычно, что составляет саму среду человеческого понимания. Мы почти не уделяем внимания основному высказыванию, но очень много сил тратим на выявление скрытых смыслов, намеков ипросто обмана. На это тратятся основные силы разума.
Поэтому при управлении, при научном рассуждении ипри любом говорении истины эту склонность разума надо учитывать, видеть все попытки уйти вненужную глубину иуметь их подавлять. Всущности, говорение истины становится возможным, если тебе удается обуздывать не только свой разум, но иразум слушающего, чтобы удержать его от привычных метаний ипоиска скрытого.
Только точно иоднозначно переданное истоль же точно иоднозначно понятое Слово превращается вДело. Итолько когда разум, вместе свнутренним Оком становится спокойно-созерцательным, верно придерживаясь сказанного ине отвлекаясь, усокровенного иглубинного появляется сцена, на которой оно может показать себя.
Глава 24. Кто там за словами?

Слова мы слышим, но услышанное рассматриваем. Внешние, телесные органы чувств, исполнив свое предназначение исобрав все доступные им телесные ощущения, передают их следующему телу, укоторого есть для всего этого разнообразия только один орган восприятия. Ион более всего похож на глаз, почему иназывается Оком души.
Что он делает вдействительности, япока сказать не всилах. Но внешне, по ощущениям, это более всего похоже на рассматривание. Очевидно, вэтом ощущении повинно то, что зрение приносит нам наибольший поток воспринимаемого. Поэтому глаз становится для нас воплощением всего восприятия вцелом. Но уже то, что, рассматривая образы, мы можем извлечь из них звучания или тактильные ощущения, запахи, показывает, что внутреннее Око гораздо сложнее, чем глаза.
Это тем очевидней, чем пристальнее мы приглядываемся ктому, как идет исследование сказанного на предмет возможного обмана. Говорение лжи— это великое орудие усложнения разума. Оно, как военная техника, все время развивается вборьбе ссамим собой: чем лучшие средства нападения изобретаются людьми, тем лучшие средства защиты должны появиться. Ложь учит думать тоньше ибыть внимательнее ик тому, что говоришь, ик тому, что слышишь.
При этом надо понимать, что не просто говорение не может развиваться без развития слушания, но иразвитие слушания лишь вначале может быть только слушанием другого. По мере развития плутовства оно дорастает идо слушания себя. Чтобы быть убедительным, надо звучать убедительно. Аэто требует постоянной проверки. Тем самым, говорение лжи развивает внас культуру самоосознавания.
Слушание же лжи учит нас видеть то, что за словами, что скрыто за явным. Если мы поймем, что так мы обучаем не просто себя, атого сокровенного человека, которому ипринадлежит Око души, или внутреннее Око, то станет очевидно, что развитие разума есть вызревание бессмертного тела, то есть того тела, которое не исчезает вместе со смертью тели или тела физического.
Очень важно остановиться на этом месте изадержать бег мысли: простое наблюдение, гласящее, что действительное восприятие совершается не ушами ине глазами, способно перевернуть весь мир! Если ты философ, даже если любовь кмудрости просто приоткрыла тебе глаза.
Вдумайтесь сами: если свершившееся спомощью органов восприятия восприятие не свершилось, пока ты не вгляделся вувиденное иуслышанное Оком души, значит, воспринимает тело, но иное— не физическое, не тель! Ато, которому ипринадлежит это Око. Ито, то ты его всвоем доме не знаешь, не страшно.
Страшно не обратить на это открытие внимания иснова пройти мимо!
Это неведомое тело, которое иесть настоящий Я, мы скрываем всвоей глубине, ипотому нет ему лучше имени, чем Сокровенное. Сэтого мига, как вы его осознали, ваше самопознание вступило на путь Ведогони. Итеперь, что бы вы ни делали, это тело начнет обретать плотность.
А моя книга выявит образ этого тела, создав его первое анатомическое описание. Анатомическое описание того, что во мне бессмертно, хотя мне иневедомо…
Знаменитое библейское изречение про то, что верблюду (или верблюжьей веревке) легче пройти вугольное ушко, чем человеку пронести за ТУ черту земные богатства, славу ивласть, всущности, подсказывает, чем надо заниматься врамках подлинной заботы осебе. Заботы осебе втом сократическом смысле заботы освоей душе как развития добродетелей. Сейчас бы мы добродетели Сократа назвали способностями икачествами души. Именно души как некоего тонкоматериального тела, способного выходить из тели и, соответственно, сохраняться после его разложения.
Очень вероятно, что не все те качества испособности, которые мы наблюдаем всвоем внутреннем мире, являются свойствами именно души. Но если мы не можем со всей физиологической определенностью отнести их ктелесному веществу, остается лишь видеть их чертами более тонкого тела, вкотором душа пребывает точно так же, как ивтеле физическом. Именно его мазыки иназывали Сокровенным, или Заветным, телом.
Этому телу принадлежат свои органы восприятия, иу него есть свойства икачества, которые заслуживают исследования. Ксожалению, исследователей для этой части действительности не нашлось. Пока определенно можно сказать, что внешне Сокровенное тело совпадает по очертаниям стелью, поскольку управление физическим телом идет через него, аточнее через его оболочку, обычно называемую Призраком или призрачным телом. Однако Сокровенное тело глубже илишь условно совпадает сПризраком. Оно даже может, если верить мазыкам, сменить эту оболочку на иную, кпримеру, на стихиальную оболочку Ведогонца.
Как бы там ни было, необходимо осознавать: воспитывая всебе способность вглядываться за слова, мы взращиваем не способности, аособое тело, которое однажды может подарить нам бессмертие исовсем иные возможности. Именно поэтому нужно увидеть разницу между слухом ислушанием говорения. Слушание всегда есть вглядывание вто, что услышала тель Оком Сокровенного тела.
Оно же, по большому счету, совершенно не заинтересовано ни впобедах тели, ни впобедах личности. Помогая им побеждать, оно преследует лишь одну цель— развить разум ивскрыть видение. Жизнь земная используется для этого как игра во время сладкого ичарующего сна.
Глава 25. Сокровенный человек

Мы живем ине сомневаемся втом, что знаем себя. Редко кому приходит блажь задуматься, как мы обретаем это знание. Знание себя как бы дано изначально, ионо, без сомнения, такое же, как иу всех людей. Мысль, что знание накапливается постепенно ичто, когда яговорю очеловеке, другой может понимать под этим словом нечто совсем мне незнакомое, совсем не проста… Идаже то, что ученые имыслители никак не могут договориться об одинаковом понимании самых распространенных понятий, не может поколебать мою уверенность взнании себя.
Между тем, мы даже не можем сказать, как обретали это знание. Самое большее— это что-то вроде наивной уверенности: гляжу на себя ивижу. Поскольку мы плохо понимаем даже, что такое глядеть, то ивидеть мы бы должны ноги, руки, живот споловыми органами исмутную тень носа. Способы действительного познания себя скрыты от нас за обыденностью собственных действий. Ивряд ли найдется много людей, которые понимают, что зеркало дало познанию себя гораздо меньше, чем почесывания, ушибы иссадины. Зеркало помогает создавать образы для других.
Наше знание себя зарождается как ощущение границы боли, которая отделяет меня от окружающего пространства. Однажды однородная среда, которую ясоставляю спространством, вдруг разрывается вспышкой боли. Ис тех пор язнаю, что я— тело.
Лишь постепенно приходит понимание, что яне просто тело, ато, что внутри границ боли. Это сложней, чем тело, потому что включает всебя иличность, ито, что чувствует, любит, надеется. Мы даже начинаем скакого-то времени осознавать себя душой. Ивсе же это все осознается как то, что внутри телесной поверхности, которая доставляет нам бесконечное число неприятностей. Нужно накопить немалый жизненный опыт, чтобы осознать: граница боли проходит не по границе тела. Боль инеуют случаются ивнутри его.
Вот тогда могут прийти ипервые прозрения. Что-то вроде смещения границы боли играницы тебя: боль вдруг передвинулась куда-то внутрь тела, аты по-прежнему за этой границей. Иначе, иэта телесная боль тоже снаружи, хотя она уже внутри исовсем близко ко мне. Тело может болеть сильно ив разных местах, но явсегда наблюдаю эту боль как бы снаружи ее. Она не моя, но моего тела.
Вот так познание себя развивается от познания тела до подозрения, что ты не тело, ты внем, но оно твое.
А однажды боль оказывается столь сильной, что выдавливает тебя из тела иты, может быть, вполубреду наблюдаешь свое тело слегка со стороны. После такого потрясения редкий человек не задумывается овечном. Именно тогда появляется тяга кнаблюдениям над тем, как рождаются чувства, как работает разум, как происходит восприятие. Иты впервые понимаешь, что можно не видеть при исправном зрении ине слышать при хорошем слухе.
При физиологическом исследовании восприятия безусловно прослеживаются связи органов восприятия снервной системой имозгом. Но вкакой-то миг иэти жесткие, можно сказать, механические связи начинают вызывать сомнения. Если нерв— это, своего рода провод, передающий импульс, являющийся электрическим разрядом, амозг— своего рода компьютер, подобные сигналы обрабатывающий, как ямогу не слышать то, что говорит учитель, ине видеть страницу книги, на которую направлены мои глаза?
Механика исправна, рецептор воспринимает раздражение, провод передает перекодированный сигнал вмозг, мозг превращает его вкартинку, аяне вижу!
Мозг— это не я. Мозг тоже мой. Ион всего лишь машина. Когда яне осознаю воспринимаемое рецепторами, рецепторы эти не воргане восприятия. Они включают всебя имозг. Мозг инервная система— лишь часть рецептора. Ипоэтому все это великолепие можно вынести за скобку: яне тело, сего мозгом инервами, ятот, кто может ими пользоваться, аможет ине пользоваться.
Но чтобы восприятие состоялось, ядолжен этого захотеть. Итогда яоткрою следующий воспринимающий орган, который воспринимает спомощью мозга. Этот орган принадлежит внутреннему телу, которое приятней звать Сокровенным. Оно не снимает данные прямо стелесных органов восприятия. Вероятно, оно берет то, что уже обработано мозгом. Поэтому если человек видит, как Сокровенное тело обращается кмозгу, он может определенным воздействием перекрыть эту связь, итогда, сохраняя зрение, перестает видеть, впадает впсихологическую слепоту.
Многие люди занимаются развитием своих способностей. Дается это не просто, иво многом именно потому, что люди не понимают, способности какого из тел они развивают. Осознать себя сокровенным человеком, лишь воплощенным вплотное тело ради решения каких-то задач,— колоссальный прорыв всамопознании. Но осознать себя им так, чтобы начать видеть его органы иосознанно их развивать,— это, вероятно, прорыв ив науке ораскрытии способностей.
Действенно лишь то усилие, которое точно приложено. При неточных воздействиях приходится тратить слишком много сил. Но чтобы воздействия стали точными, Сокровенное тело надо не только почувствовать— его надо увидеть иописать, выявив все его органы. Аэто совсем не просто, потому что мы непроизвольно представляем себе любое возможное из своих тел по образу тела физического. Ивряд ли кто-то отдаст себе отчет, что образ одноглазого циклопа был не придуман, аподсмотрен древними, когда они наблюдали своего сокровенного человека, укоторого для всего восприятия есть лишь один глаз— Око души. Это казалось столь странным, что люди предпочли видеть его третьим глазом, лишь бы не терять связь сфизическим телом. Но именно эта связь, эта пуповина ине дает нам развиваться ивскрывать подлинные способности.
Чтобы разглядеть действительные свои органы, стоит принять: все жизненные задачи нужны не для жизни, адля того, чтобы бессмертное тело сокровенного человека могло развиться. Поэтому есть смысл продолжать решать те же жизненные задачи, но наблюдать при этом за Сокровенным телом.
Заключение. Говорение Сокровенного тела

Итак, строю сцену для наблюдения. Иначинается:
Речь всегда была опасным искусством— за говорение правды во все времена легко можно поплатиться даже жизнью. Но даже если не рассматривать крайние случаи, просто неспособность высказать себя, сделать себя понятным, особенно вуправлении, вделах, не говоря уж про любовь, приносит огромные убытки. Имешают этому говорению дела не немощность, акак раз наоборот— постоянное желание сказать не дело, сказать лишнее, воспользовавшись любой возможностью говорить. Нечто скрытое кипит ибушует за нашей речью, заставляя извергать потоки слов, будто пар из котла.
Самый страшный враг дела— это неумение говорить точно идостаточно. Мы неточны ичрезмерны, потому что не всилах сдержать то, что рвется. При этом мы тратим все силы на сдерживание, ане на говорение, тем самым отнимая их удела. Очевидно, что сдерживание как способ очищения деловой речи от лишнего, плохо справляется сзадачей. Этот прием очевиден, ипотому ему учат ссамого детства. Но котел все время на грани взрыва. Поэтому детские способы однажды надо менять на взрослые. Обуздание могло бы заменить сдерживание, но для этого надо понять подлинную природу речи, надо понять, что именно вней надо сдерживать…
Начиная сГумбольдта языковеды пытались показать, что речь— это не то, что мы привыкли ею считать. Гумбольдт говорил овнутренней форме (inner form) речи. Последователи стали говорить красивей— овнутренней форме слова— итем сделали все непонятным. То, что обычно считается речью, Гумбольдт назвал внешней формой речи иобъяснил, что внешняя форма— это звучание.
Речь воплощена взвуки, но унее есть внутренняя форма, которая не выражается взвуках. Пока используется латинское слово форма, высказывание Гумбольдта обретает ненужную задуховность или мистичность, потому что услова форма уже давно имеются дополнительные значения, развитые диалектикой, начиная сГегеля. Для современного человека оно неотделимо от связки ссодержанием ив силу этого чрезвычайно философично.
Но если отступить кистокам, то исходно форма— это латинская калька греческого эйдоса или русского образа. Иозначает эта внутренняя форма речи всего лишь то, что действительная речь говорится не там, где звучит идоступна слушанию, ав неком внутреннем пространстве, где она складывается из образов. Внутренние формы речи— это не ее звучание, аее образы.
Что любопытно— даже там, вобразах, она далеко не безмолвна. Человек, который тихо сам ссобою ведет беседу, прекрасно слышит исебя итого, кто ему отвечает. Внутренний мир наполнен звучаниями, хотя ине для внешнего слушателя.
Как бы там ни было, но если мы хотим овладеть речью исделать своими словами дела, нам придется не просто уйти кнаблюдению речи не взвуках, ав образах, но еще иразглядеть, кто творит такие речи, поскольку очевидно, что это делает не физическое тело, не тель. Исходное говорение вобразах— способность Сокровенного тела, ионо должно иметь для этого соответствующие органы. Так ли это?
Вопрос извучащее внем сомнение возникают потому, что собразами работает разум: он же думает, решая свои задачи, воплощая их решения вобразы действия, которые истановятся порой речью. Нужен ли какой-то еще орган кроме разума, ивозможен ли он? Пока очевидно одно: разум не принадлежит тели— ей принадлежит только мозг.
Древние понимали связь разума сречью, но при этом объявляли речь божественной, придавая ей весьма самостоятельное значение. Однако это могло быть плодом неразвитости их понятий об устройстве человека. Могло, но было ли?
Греки понимали под Логосом иречь иразум, однако они имели названия идля ума— Нюс, исобственно для разума— фронейн или френес. Ирусский язык знает лишком много имен для разных частей или способностей разума. От неотделимых от него, вроде сообразительности, до выглядящих вполне независимыми, как воображение или смекалка.
И было нечто, полностью соответствующее греческому логосу,— толк, речь-думание.
Разум огромен исложен. Внем много орудий или органов для производства определенных действий. Сначала надо воспринятое перевести вобразы, что делается воображением. Затем его надо понять пониманием. Поняв, разложить по хранилищам, то есть впамять, да так, чтобы оно легко извлекалось, когда появится соответствующая задача. Но исаму задачу еще надо увидеть ипостроить спомощью некоего органа задачности. Апотом быстро собрать подходящие для ее решения образы, что делает сообразительность. Иесли задача решается вслове, высказать спомощью говорения.
Где-то тут прячется толк. Иименно он определяет, насколько твои решения умны инасколько верно они ведут кцели. Толк явно связан суспешностью. Когда про что-то говорят: толково сделано или толково сказано,— мы явно видим, что сделанное исказанное легко ведет кцели. Но нигде не звучит, что толковый человек— сдержанный человек.
Скорее наоборот: мы вполне можем допустить, что человек толковый, но несдержанность портит ему всю жизнь. Иэто прекрасно, потому что мы видим теперь, чего надо добиваться от речи икаким органом разума. Атакже понимаем, работе какого органа может помешать то, что рвется из наших глубин вместе сговорением.
Обуздание говорения— это отладка иулучшение толковости всебе самом. Вот внее определенно стоит вкладывать силы.
Как только япопытался выстроить сцену для наблюдения за тем, как говорит ивоспринимает говорение Сокровенное тело, весь тысячелетний опыт моего народа, собранный внаблюдениях ихранящийся врусском языке, обрушился на меня.
Все, что записано вэтом заключении, свидетельствует, что прием работает, но дает слишком большой объем сведений. Яв нем тону. Значит, надо разбить обозначившийся предмет на части иисследовать его по частям.
Пока же один очевидный вывод: яискал то, что подлежит обузданию, внадежде найти огонь, анашел все что угодно, кроме огня. Одно очевидно: оно все предмет обуздания. До огня же еще идти иидти, как до глубинного естества…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.Прикладная работа. Слово идело

В предыдущей части ячисто теоретически описал то, как создать один из самых доступных инструментов самонаблюдения, позволяющий выявить то, что скрывается за речью,— сцену говорения. Встарину ее назвали бы вертепом.
Однако упражнение это тут же вызвало кжизни множество понятий, каждое из которых ив отдельности способно сломать мозги вдумчивому человеку. Их все надо рассматривать отдельно. Но чтобы это созерцание состоялось, придется уделить несколько лишних глав тому, как строить этот вертеп, то есть как достичь чистоты говорения, выстраивая его относительно дела икак строгую деловую речь.
Предварительное исследование, проведенное впредыдущей части, показало, что наша речь— весьма непростое явление иеще более сложное деяние. Природа ее до сих пор покрыта мраком, поскольку человечество утратило искусство самонаблюдения, анаука не развивала способность ксозерцанию внутреннего мира человека. Древние не случайно называли Речь священной, аЛогос— божественным. Их корни скрываются где-то за пределами нашей телесности.
Для того чтобы их разглядеть, можно использовать простое усилие созерцания, аможно— более сложные приемы. Как ни странно, но сложные приемы окажутся проще, поскольку такого усилия созерцания, какое требуется вданном случае, мало кому удастся достичь. Поэтому проще выявить природу речи через некие вспомогательные среды, например через использование речи вделе.
Речь, как ивсе, что являет нам себя сквозь наше сознание, превратившись впредмет наблюдения, обретает свойство прятаться искрываться от наблюдателя. Простое усилие прямого наблюдения приводит ктому, что все замирает икак бы исчезает совсем. Это, безусловно, связано стем, что, исполняя созерцание, мы прикладываем усилие, чтобы удержать внимание на избранном предмете, ипресекаем любые его колебания. Пресекая колебания внимания, мы останавливаем ивсе, что движется всознании.
Безусловно, это слабость школы созерцания или недостаток искусности всамонаблюдении, но такова действительность. Самонаблюдению надо учиться, иначинать надо стого, что проще дается, даже если вцелом оно потребует больше труда.
Поэтому вэтой части моего исследования яхочу использовать прием попутного наблюдения над речью. Основной же задачей будет исследование того, как речь используется вделовом общении, когда слово прямо инепосредственно может рассматриваться как дело.
Однако задача этой книги не обучение предпринимательству. Деловая речь— лишь самый простой способ освоить говорение истины, ачерез него выявить то, что является собственным внутренним составом. Этот состав гораздо шире, чем душа, или Заветное тело. Поэтому ябуду обобщенно называть все то, что внутри тели, Сокровенным человеком.
Глава 1. Паррезия или говорение истины в делах

Для того, что обуздание стало возможным, нужно то, что подлежит обузданию,— нужна та внутренняя сила, тот огонь, которого можно обуздать, как дикого жеребца своей мечты. Обуздание— это крылья, на которых можно достичь бессмертия. Но как встретиться сэтим чудом, если ты живешь на перегруженном вокзале, по которому мчатся толпы ипоезда?
Дикого коня мечты ловят втишине иодиночестве. Чтобы его выманить, нужно место, где можно рассыпать белояровую пшеницу итихо посидеть за кустиком, наблюдая за тем, какие гости будут заглядывать на твою приманку. Нужна сцена, нужен вертеп, театр одного высказывания.
Когда ты говоришь только то, что говоришь, когда за твоими словами нет никаких скрытых смыслов инамеков, нечему ловить иотвлекать тебя самого. Чтобы поймать свою лебедушку или жар-птицу, нужно стать охотником. Но пока мы не умеем говорить просто то, что есть, божественная иковарная речь, улучает нас самих врасставленные нами же ловушки.
Паррезия, говорение истины— это побег из плена, из толпы вмир Логоса, где ты становишься охотником, делающим свою судьбу.
Паррезия, то есть свободная речь, говорение правды на протяжении существования всей античной философии считалась одним из важнейших искусств, которым должен владеть философ. Содержание понятия менялось, но сохранялось главное: действительная философия должна быть прикладной, анастоящий философ— не тот, кто может говорить офилософии, атот, кто живет философски. Поэтому речь философа— это род действия, аслово его есть дело.
Философия утратила свое прикладное значение вСредние века, когда стала служанкой теологии, то есть богословия. Произошло это вполне закономерно: врелигиозном государстве, где духовным упражнением стала религия, деятелем духовного упражнения может быть только человек церкви— монах или богослов. Все другие духовные упражнения становятся ересью.
Так философия стала способом говорить офилософском иистории философии, что изакрепилось втак называемой школьной философии, то есть философии университетской. Кнастоящему времени понятие оприкладной философии утрачено как культура, и, даже когда философы пишут офилософских упражнениях, как это делали, кпримеру, Адо или Фуко, это всего лишь разговор олюбопытном вкакой-то иной философии. Не втой, которая есть унас.
Тем не менее потребность вприкладной философии все время присутствует. Если мы вдумаемся хотя бы впонятие философия хозяйства, созданное Сергеем Булгаковым, то станет очевидно, что эту философию нельзя говорить— ее надо делать. Иделать так, чтобы рассуждения мыслителя меняли инаше отношение кхозяйству исамо хозяйство.
Сейчас, когда вРоссии стали много говорить означении культуры для сплочения общества иусиления государства, ни один философ не может не понимать, что действительная философия хозяйства должна менять саму культуру хозяйствования. Этого не достичь, если эта философия не станет прикладной.
Прикладная философия, безусловно, возможна лишь на пограничье сприкладной психологией. Но психология сама— один из разделов философии встаром ее понимании. Поэтому ничего удивительного втом, что психология иприкладная философия— родственные науки, нет. Плохо тут лишь то, что иприкладная психология на сегодняшний день не существует. Между фундаментальной теорией естественнонаучной психологии иприкладной работой психолога непроходимая пропасть, иприкладная работа психолога из академической теории не выводится.
Это не страшно, это всего лишь знак, что естественнонаучная гипотеза вобъяснении душевной жизни была неверна. Но это никак не мешает нам искать другие объясняющие принципы для той работы, которую мы хотим сделать. Асделать мы хотим простую вещь = стать успешными вделах, например впредпринимательстве иуправлении предприятиями. Можно выбрать любой другой предмет приложения сил, но дело все делает ясным иупрощает понимание. На примере дела легче всего освоить паррезию.
Понятие дело, безусловно, гораздо шире, чем понятие предприятие. Но это искусственное сужение предмета необходимо лишь затем, чтобы упростить начало работы. При желании найденные основания всегда можно расширить до необходимого объема.

Итак, если мы хотим стать успешными вделах, аянамерен начать именно сэтой задачи, мы вынуждены овладеть всем необходимым набором знаний умений иискусств. Сочевидностью, нужно знать, как делать избранное дело, идаже достичь внем определенного мастерства. Но эту часть работы над собой яопускаю вмоем исследовании, предполагая, что она уже сделана ипора перейти кследующему шагу.
Если вы умеете выстроить дело ив общем ицелом добиваетесь внем успехов, вопрос переходит вплоскость мастерства иуспешности. Любое дело можно сделать как-то или хорошо: его можно сделать большими затратами, аможно легко ивыгодно. Как достичь последнего?
Безусловно, иэтой цели служат разные средства. Но одно из них— искусство говорить точно, понятно идоходчиво— так, чтобы любой человек, вступающий свами во взаимодействие, быстро понимал, что от него ожидается, что икак надо сделать. Это можно назвать искусством управления, ивряд ли вызовет сомнения утверждение, что овладение искусством управления чрезвычайно желательно для каждого, кто задумывает какое-то дело.
Как достигается искусность вуправлении, опять же вопрос, слагающийся из множества составляющих. Безусловно, управляющему необходимы знания того дела, которое он должен сделать. Не менее важна продуманность каждого шага. Как иналичие всего необходимого для того, чтобы дело состоялось.
Но мы пока ограничиваемся тем, как использовать речь. Человек, умеющий говорить по делу, безусловно, выигрывает вэтом соревновании за успешность. Что же определяет доходчивость речи?

К решению этой задачи можно идти двумя путями— снаружи иизнутри. Снаружи человек, умеющий говорить, выглядит оратором, хорошо владеющим речью иголосом. Но является ли ораторское искусство сутью успеха вделах? Жизнь показывает, что это не так. Оратор хорошо воздействует на толпу иможет побеждать вкраткосрочных взаимодействиях. Но вделах победу приносит нечто иное.
Таким образом, нам лучше двигаться изнутри. Аизнутри суть вовсе не вречах. Она втом, что говорили древние: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. Иными словами, успех речи начинается до того, как были изданы первые звуки. Он впродуманности, вчеткости иясности образов ив их полноценной проработке. Если этого нет, не поможет никакое ораторское искусство.
Но если есть только внутреннее, управление может не состояться. Даже самые лучшие образы необходимо уметь изложить. Иными словами, образы дела, как бы хороши они ни были, есть лишь начало, основа, но еще не само дело. Тем не менее первое— это искусство создавать иполноценно продумывать образы дела.
Второе искусство, которому необходимо научиться,— это простое изложение образов без малейших прикрас или средств воздействия. Что-то вроде психологического упражнения: написать текст, апотом просто иточно пересказать его.
Такая подача образа дела тоже может не сработать. Кто-то просто утомится по ходу слушания иотвлечется, кто-то прицепится кошибке вречи или чему-то, что показалось ему глупым или смешным. Кто-то захочет найти собственную выгоду ипопытается вмешаться визложение. Вобщем, простое изложение дает много возможностей для непонимания или противодействия. Ивсе же оно— второе искусство вовладении деловой речью.
И если мы вдумаемся, именно оно иесть паррезия, то есть говорение истины, всмысле того, что есть, истины, впередаче Флоренского.
Такое говорение, если вложить внего достаточно сил, все равно побеждает, потому что оно описывает, как действительно сделать дело. Но часто для победы истины нужно вкладывать слишком много сил. Поэтому паррезия— самое ценное, что создал человеческий разум, но одновременно исамое слабое, что мы можем противопоставить изощренному уму плута.
Поэтому на следующем шаге необходимо овладеть определенными приемами, позволяющими управлять вниманием тех, кто ненамеренно противодействует делу. Таких, чье внимание плохо управляется, рассеивается или отвлекается, очень много. Иуправляющий должен уметь управлять как своим, так иих вниманием, для чего существуют вполне определенные психологические приемы инавыки.
Что же касается устранения намеренно мешающих изложению, то это особое искусство, которым тоже нельзя пренебрегать. Всущности, это искусство боевое— те самые кулаки, которыми должна обладать правда, если хочет победить.

Каждая из намеченных тем позволяет развернуть себя вособое исследование иразработана человечеством на уровне достаточного набора приемов. Поэтому яограничиваюсь пока кратким указанием на все основные части искусства деловой речи.
Глава 2. Продуманность речи

То, что деловая речь должна быть продуманной, очевидность. Неочевидно, что продуманность— это очищение речи. Вопрос заключается лишь втом, должна ли существовать некая культура продуманности или каждый сам знает, что значит продумать то, что хочешь сказать. Впрочем, продумывать как-то особо, по-своему можно ипри наличии культуры, поэтому ничто не мешает обсудить некие самые общие понятия культуры продумывания.
И первое из них— это то, что перед началом говорения надо очень хорошо понять, что ты хочешь, иными словами, осознать цель своей речи. Вообще-то, наш разум так устроен, что без цели мы не делаем ничего. Но это не значит, что мы всегда осознаем свои цели. Таким образом, первый шаг вовладении культурой речи— это исходное осознавание цели. Второй— удержание этого осознавания на протяжении всего говорения.
Это относится ик культуре речи, ик культуре предварительного продумывания. Осознавание цели всамом начале равносильно постановке задачи, которую разум ибудет решать, продумывая. Это первый ипростейший шаг.
Но культура работы сцелями на этом не завершается, потому что мы редко ограничиваемся вподобных действиях лишь одной целью. Чаще всего, говоря окаком-то деле, мы стараемся достичь сразу нескольких целей. Все дополнительные цели должны быть выявлены иосознаны.
Некоторые из них укладываются вту задачу, которую мы решаем этим делом, являются как бы дополнительными кглавной цели, вроде шагов кней, поскольку наши дела редко бывают простыми. По сути, такие цели оказываются дополнительными условиями основной задачи, что-то вроде— надо съездить вгород икупить продукты. Но при этом надо посмотреть курс валют, заехать вбанк, заплатить налог изахватить свокзала приезжающего человека в17 часов. Покупка продуктов оказывается основной целью, ктому же состоящей из нескольких частей, поскольку продукты надо покупать вразных местах. Авсе остальное— дополнительные цели.
Если задачу не продумывать, то можно сначала прокатиться по магазинам, купив все продукты, азатем еще раз проехаться по тем же местам, занимаясь дополнительными делами. Аможно сразу наложить одну карту на другую, чтобы делать все, так сказать, параллельно, апоследний магазин чтобы оказался рядом свокзалом. Естественно, такое решение будет выгоднее.
Соответственно, оно сначала должно быть создано как образ действия, азатем передано исполнителю вречи. Итут возможны разные подходы кговорению. Можно просто рассказать всю последовательность действий. Всущности, это разновидность говорения истины: как явижу образ всвоем сознании, так его иизлагаю. Но говорение истины не всегда самый доходчивый способ управления.
В данном случае говорение лжи, точнее частичное говорение лжи, попытка обмануть, может оказаться гораздо действеннее. Кпримеру, сказав вобщем, что надо сделать— купить продукты по списку, посмотреть курс, заплатить налог ивстретить гостя, хороший управляющий счестными глазами советует дураку: да ты не спеши, встреть гостя, ас ним иезди по магазинам, он тебе грузить поможет. Банк, правда, до шести работает. Так ничего, завтра съездишь еще раз. Там, правда, штрафы будут за просрочку, но утебя зарплата большая, хватит…
Привыкший жить дурачком простоватый исполнитель вначале попадается на кажущееся удобство решения— гость поможет спогрузкой продуктов, но как только до него доходит, что его обманывают инад ним смеются, его разум приходит ввозбуждение. Разум всегда просыпается, когда начинают смеяться, поскольку смех указывает на дурака. Иразум исполнителя начинает доказывать, что он не дурак. Итут же сам создает весь тот образ разумного действия, который надо было продумать.
Говорящему же остается лишь сверять то, что предлагает работник, со своим собственным образом иподсказывать лучшие решения.
Таким образом, предварительное продумывание, проделанное перед говорением, превращается во время говорения всовместное продумывание. Вто самое, про которое народ говорит: ум хорошо, адва лучше. Идостигается это именно приемом речи— переключением сговорения истины на говорение лжи, что заставляет слушающего противопоставить обману говорение правды как разоблачение лжи. Итак происходит своего рода диалектический синтез лжи иправды, возвращающий снова кистине как кокончательному итогу совместного думания.
Суть же приема втом, чтобы не механически вкладывать образ действия всознание исполнителя, авключить его разум изаставить думать его самого.
Однако это не исчерпывает работу сцелями во время делового говорения. Не менее важно выявить не только дополнительные, но искрытые цели, то есть такие цели, которые кделу не относятся, но убить его могут. Такие цели чаще всего бывают либо личностными, либо вообще чужими, вошедшими внаше сознание помимо нашей воли и, по сути своей, являющимися сумасшествиями.
Последние могут сломать всю жизнь, поскольку человек становится непредсказуем инеуправляем. Их, конечно, довольно просто выявить иубрать при специальной психологической работе. Но человек должен хоть раз осознать, что внем есть странности иэти странности разрушительны для дел ижизни. Поэтому работа руководителя оказывается сходна сработой воспитателя, который использует дела вкачестве средства диагностики личных черт иболезней своих подчиненных.
Такая диагностика полезна, даже если вы не владеете искусством очищения сознания. Познав своих людей иих особенности, опытный управляющий ставит задачи перед работниками сучетом их особенностей. Иэто, несомненно, сказывается ина продумывании образа дела ина речи.
Таким образом, продумывая Образ дела, ты учитываешь не только особенности мира, вкотором эта задача решается, но иособенности человека, решающего задачу. Это довольно скоро становится привычным, то есть входит вкультуру делового говорения, как то, что мы непроизвольно учитываем, что один поедет по делу на грузовике, другой на легковой, атретьему придется ехать на общественном транспорте. Или как то, что мужчину можно посылать за тяжелой посылкой, абеременную женщину лучше послать на почту заполнять квитанции, да ито не вжару ине вдавку.
Как бы там ни было, но предварительное продумывание делового высказывания должно создать образ действия, который ибудет говориться, исам образ говорения или изложения этого образа действия.
Образ действия должен учитывать мир, вкотором придется действовать, иего особенности. Аобраз изложения должен учитывать того, кому говоришь, иего особенности. При этом лучшим способом передачи образа действия будет включить разума исполнителя так, чтобы он начал считать этот образ действия своим. Но не так, чтобы он мог изменить его суть.
Поэтому взавершение изложения должна быть проведена проверка точности понимания. Попросту говоря, исполнитель должен рассказать, как он сделает дело, аруководитель должен постараться сбить его, чтобы тот защитил правильный образ действия. Искусство путать исбивать спродуманных образов действия— особый предмет при изучении деловой речи.
Вот такая непростая эта наука— говорение истины, как оказывается на деле. Настолько непростая, что даже руки опускаются. Иесли это так, то их надо опустить, потому что вы еще не созрели до искусства, которое вас манит.
Либо принять, что придется очень много трудиться, потому что эту вершину снаскоку не взять…
Глава 4. Состояние задачности и устранение помех

Если мы хотим сделать дело, вкотором нам требуется помощник или работник, нам не обойтись без управления. Это очевидно. Неочевидно, что нам не обойтись без раскрытия видения. Даже если всего лишь требуется вынести ведро смусором. Управление же невозможно, если уисполнителя не включился разум. Именно это инадо видеть.
Включить разум— это всего лишь слова, весьма приблизительно передающие происходящее, скорее, даже искажающие его. Разум никогда не перестает работать. Он, так сказать, всегда включен, даже во сне. Поэтому вдействительности его надо не включить, азаставить заняться той задачей, которую принес. Иными словами, необходимо заставить разум исполнителя отключиться от того, чем он обычно занят, ипоработать на поставленную задачу.
При этом почти наверняка придется преодолеть какое-то сопротивление иустранить некоторое количество помех. Естественно, не уисполнителя, раз мы собрались изучать говорение истины. Первая— это наше непроизвольное отношение кдругому человеку как кдоступному для управления. Мы все достаточно опытные люди, чтобы видеть, когда человек чем-то занят, акогда он свободен от дел. Чтобы мы могли поручить ему что-то, исполнитель должен быть свободен. Поэтому мы либо ловим его, когда он ничем не занят, либо просим прерваться ивыслушать новое задание. Когда мы просим прерваться, он сочевидностью переключается содной задачи на другую. Именно эти ощущения истановятся для нас тем основанием, на котором мы строим свои суждения.
Однако именно это основание весьма поверхностно. Начать хоть стого, что нам кажется, что, глядя на человека, мы судим осостоянии его занятости. Ав действительности мы судим осостоянии его разума, хотя даже не отдаем себе вэтом отчета. Неточность наказуема, поэтому необходимо научиться точно отдавать себе отчет втом, что работаешь именно сразумом иобращаешься кразуму.
Но иразум— это очень большое исложное орудие, вкотором есть много разных частей. Вданном случае мы обращаемся кспособности разума решать задачи. Что же касается задач, то надо понимать, что разум никогда не спит, никогда не прекращает работать, и, пока он работает, он решает задачи.
Это значит, что, когда бы вы ни попытались обратиться кисполнителю вашего задания, он всегда чем-то занят, точнее, его разум уже занят какой-то иной задачей. При этом вам может казаться, что он бездельничает, но бездельничает лишь его тело. Разум работает, иего надо суметь не включить, апереключить на новую задачу.
Когда исполнитель явно занят другим делом иего надо лишь отвлечь для нового задания, мы все умеем это сделать. Мы привлекаем его внимание изаставляем остановиться иуслышать нас. Причем отслеживаем, чтобы он был достаточно внимателен ивсе понял. Атакже добиваемся согласия на исполнение порученного. Авот когда человек бездельничает или исходно нацелен на общение свами, эта способность переключать разум исполнителя нам отказывает.
Это иесть первая инемаловажная помеха управлению: мы не видим разум исполнителя, не чувствуем присутствия задачности внем, апотому даем задания небрежно, не всегда переключая исвой, иего разум всостояние новой задачи. Между тем это переключение задачности должно быть частью обязательной культуры управления. Причем культура эта должна взращиваться на способности видеть саму работу разума. Вчастности, по проявлениям внимания иневнимания.
Именно так отслеживается состояние разума ина протяжении всего разговора, во время которого дается задание. То, что человек не включается взадание,— это только первая из помех. Включившись, он усваивает лишь часть задания, азатем снова отключается или отвлекается. Иэто настоящий разрушитель управления. Все подобные помехи восприятию нужно устранять прямо входе разговора. Делается это примерно так же, как захватывается внимание человека, явно занятого другой задачей. Все помехи надо видеть ине допускать впространство задачности.
Научиться этому так или иначе удается любому руководителю. Гораздо трудней перенести это искусство на себя иначать видеть, как мечется ваш собственный разум, разрываясь между множеством задач сразу. Но затем инужно осваивать управление другими, чтобы научиться управлять собой.
Глава 5. Говорение образа

Чтобы освоить говорение истины, надо понять, что мы говорим не слова. Продумывая дело, мы готовим образы, их ипередаем спомощью слов. Говорение дела есть говорение образа дела, апостановка задания есть говорение образа действия. Для бытового освоения управления все эти знания могут быть излишними, но желающий овладеть скрытыми силами, должен понимать, как устроена наша речь.
И первое, что необходимо понять,— это то, что, воспринимая речь, мы ее слышим, апонимая— разглядываем. Делается это спомощью Ока души, которое вдействительности есть Глаз Сокровенного тела. Без него уши перестают слышать, аглаза смотрят, но не видят. То, что было услышано или увидено, но не попало вГлаз Сокровенного тела, не может быть понято, апотому исполнено. Чтобы добиться от исполнителя того, что вы хотите, нужно, чтобы он обратил на ваши слова не только уши, но иСокровенный глаз.
Для этого надо видеть иСокровенный глаз, ивсе Сокровенное тело. Самое первое, что нужно, чтобы овладеть этим искусством,— это научиться, глядя на человека, видеть его тело внешней оболочкой. Сокровенное тело— это не тель. Оно внутри, ионо вопределенном смысле совпадает стелью, по крайней мере вверхней части. Но на этом совпадения иисчерпываются. Поэтому надо научиться видеть человека двойным.
Впрочем, для овладения искусством речи достаточно понимать, что настоящее восприятие, ведущее кпониманию, происходит вСокровенном теле, завершая восприятие внешнее, инастоящее говорение происходит еще до того, как рождаются звуки идаже слова. Настоящее говорение совершается до слов, вобразах. Образы же творятся разумом исходя из условий нашего существования.

Условия существования отражаются вобразе мира иобразах, непосредственно связанных скаждой из решаемых нами задач. Из них создаются те образы, которые мы используем вречи, ився их окраска, от которой зависит звучание ивоздействие. Сокровенный человек обеспечивает эти образы силой ипониманием. Эти две части образа— внутреннюю ивнешнюю— необходимо отчетливо различать. Какая из составных частей Сокровенного человека это делает, пока неважно.
Сам по себе образ создается во внешней по отношению кСокровенному телу среде— всознании. Точнее, он создается втак называемой мережке из образов сознания. Но такой образ ощущается нами пустым ипри говорении не вызывает улюдей отклика.
Чтобы образ начал работать, он должен оказывать воздействие. Для этого внего надо вложить не только силу ипонимание, но еще иохоту. Люди хорошо слушают тех, кто говорит сохотой. Одной охоты достаточно, чтобы пробудить улюдей интерес ксебе. Охота непроизвольно вносит вобраз силу, поскольку непосредственно связана ссилой жизни иесть ее проявление.
Добавление кобразам речи силы иохоты не усложняет образ, зато приучает глядеть всобственную глубь иудерживать не только связь, но истремление. Когда ты тянешь из глубины силу иохоту, чтобы вложить вобраз, глубина тянет тебя истановится привычной средой.
Если вы научились говорить сохотой, вы научились привлекать внимание людей, поскольку внимание притягивается ктому, что важно для жизни. Чтобы освоить это искусство, надо понять очень простую вещь: начиная говорить, ты должен хотеть чего-то, что достигается спомощью речи. Ичем сильнее ты этого хочешь, тем большую силу жизни ты притягиваешь.
Само по себе зрелище, которым является полный жизненных сил человек, притягательно. Однако искусство речи открывается тому, кто научился не просто говорить сохотой, но еще иделиться жизненной силой сдругими. Это иесть важнейшая тайна священной речи. Когда ты делишься охотой исилой сдругими, твой новый мир разливается вокруг тебя.
Давая задание или просто обращаясь кчеловеку спросьбой, необходимо понимать, что человек вовсе не обязан тратить свою жизненную силу на тебя. Поэтому его надо обеспечить необходимой жизненной силой, если хочешь, чтобы он на тебя потрудился. Эту жизненную силу надо вложить втот Образ действия, который ты создаешь для человека. Таким образом ты учишься использовать любые Образы действия, чтобы они тянули тебя вглубину.
Это первая часть искусства говорения образа. Вторая предполагает, что, кроме охоты исилы, ты вкладываешь вобраз понимание.
Глава 6. Понимать ипонимать того, кому говорим

То, что вобраз действия необходимо вложить охоту, силу ипонимание, очевидность. Давая задание, ты должен хотеть сам, чтобы дело было сделано; это привлечет внимание исполнителя. Если ты хочешь пробудить его охоту, ты должен вложить вобраз жизненную силу— всущности, заплатить ею человеку за труд. Не телесный, конечно, аза труд усвоить передаваемый образ. Адля того чтобы он начал действовать, нужно, чтобы он очень хорошо понимал, что делать. Понимание надо иметь самому ивкладывать впередаваемый образ до тех пор, пока оно не станет пониманием исполнителя.
Все эти действия могут быть легкими иуспешными, амогут не получиться, если управляя, ты не понимаешь того, кому даешь задание. Ине надо забывать, что искусство управления применяется не только на предприятии. Самая обычная жизнь— это постоянное управление, даже вбыту. Поэтому им стоит владеть.
Безусловно, понимание непросто иможет быть нескольких уровней. Имеется ввиду, конечно, не понимание вообще, ато понимание человека, которое позволяет им управлять на самом простом уровне. Примером может быть взаимодействие спродавцом вмагазине. Если вы, поглядев на человека за прилавком, поняли, что он продавец, то вы спокойно требуете от него те или иные товары ион вас обслуживает. Но если за прилавком был не продавец, акассир или заведующий, то вам придется очень постараться, чтобы заставить его что-то для вас достать сполок. Зато они охотно исполнят обязанности кассира или заведующего.
Неточность вобращении, исходящая из неверного понимания человека, делает управление очень непростым делом. Это очевидность. Но это же высказывание становится гораздо менее очевидным, если его перевернуть: понимание человека делает управление человеком легким иприятным. Мне это напоминает знаменитое русское выражение: девка красавица— кровь смолоком! Прочтение наоборот— убивает его: молоко скровью!
Итак, что надо понимать про исполнителя всамом общем виде. Безусловно, исходным является— обязан он или не обязан исполнять ваши распоряжения. Довольно часто мы теряем управление именно потому, что обращаемся кчеловеку так, как будто он обязан делать то, что нам нужно. Условно говоря, мы путаем приказ, требование ипросьбу. Аесли мы неточны, говорение истины становится невозможным, поскольку нам приходится оснащать свою речь дополнительными средствами.
Отношения людей определяются взаимными обязательствами, которые либо есть, либо их нет. Но даже тогда, когда человек обязан, он всегда готов разорвать эти отношения, иповодом может явиться именно то, что вы приказываете, ане просите. При этом вмиг, когда вы отдаете человеку свое распоряжение, он может еще быть обязан его исполнять. Но, получив приказ, принимает решение разорвать отношения. Таким образом, даже наличие обязанности подчиняться не гарантирует того, что приказ будет исполнен.
Однако срыв исполнения приказа возможен лишь по двум вполне определенным причинам: либо человек обижается на вас лично или на вас как на представителя власти, либо он ленивый иплохой работник.
Отказ исполнять требования гораздо сложней иможет случиться по гораздо большему числу причин. Требования— это не приказы. Вопределенном смысле они— обращение ксознательности, то есть исходят изнутри самого исполнителя илишь напоминаются ему управляющим. Например, требование гасить свет, покидая рабочее место, исходно могло быть приказом. Но постепенно должно было перейти внекую культуру или самодисциплину, основывающуюся на понимании: теряем деньги на энергии— меньше прибыль идоходы.
Это значит, что работник сам заинтересован висполнении этого требования. Как иребенок должен быть заинтересован втом, чтобы унего не болели зубы, ипоэтому чистит их не по приказу, апо напоминанию. Напоминанию отребовании. Всилу этого требование может произноситься кем-то так же, как приказ, но не исходит от него. Оно существует как бы само по себе, втом числе ив сознании исполнителя.
Опытный управляющий предпочитает использовать требования, ане приказы, причем говорит их так, чтобы исчезнуть как личность. Если нет личности, не на кого обидеться. Иесли работник уходит, поскольку ему не подходят требования, он уходит, не поссорившись, то есть имея возможность вернуться. Это выгодно всем.
Исчезнуть как личность надо именно из речи, из способа говорения, который используешь. Это важнейший шаг на пути кговорению истины. Более искусные управляющие предпочитают даже требования маскировать под просьбы. Просьба— это способ заставить что-то сделать человека, который не обязан ничего делать. Всилу этого просьба дает возможность торговаться иназначать цену за свой труд. Это делает жизнь приятней, ачеловек ощущает себя хозяином себя исвоей жизни.
Подача требования под видом просьбы ставит исполнителя перед выбором— требовать плату или вспомнить про требования. Вспомнив, что требуемое нужно ему самому, человек не берет плату иисполняет работу потому, что сам так решил. Аэто дает более высокое качество труда.
Какой из способов подачи управления использовать— требования или просьбы решает каждый сам для себя исходя из задачи, которую видит главной. Успешность управления— это одна задача. Чистота речи, ее приближение кговорению истины— другая.
Думаю, сначала стоит все же убрать личность из управляющей речи. Это не станет ни потерей личности, ни потерей уважения. Как раз наоборот, именно таких людей иначинают считать сильными личностями. Убрать надо лишь то, про что, наблюдая за собственной речью, сам скажешь: авот это моя личность влезла вдело.
Дело должно говориться исходя только из дела. Вэтом изаключается его суть для освоения речи. Овладев чистой ипростой деловой речью, можно овладеть иискусностью вуправлении. Но мы учимся тому, как вскрывать свою Силу иОгонь, чтобы обуздать их.
Глава 7. Успешность вделах

Если вы не хотите увязнуть вуправлении иоднажды перейти вВедогонь, надо стать успешными управляющим.
Искусство отдавать приказы дается либо очень одаренным людям, либо полным дуракам. Перевод приказа втребование дается не всем итрудом, но, освоив этот навык, вы значительно облегчите управление. Просьбы вместо приказов итребований делают управление действеннее, но при неумелом использовании могут развратить исполнителей. Просить надо так, чтобы человек не мог отказать. Все виды управляющего говорения должны обладать качеством неизбежности. Если оно появляется, вы на пути вВедогонь.
Чтобы овладеть этим искусством, необходимо освоить две вещи. Во-первых, тем, как требуемое действие вписывать вобраз дела, адело— вобраз мира исполнителя. Во-вторых, естественным пониманием как помехи могут испортить определенность управляющего образа. Как пример, если учеловека аллергия, ему нельзя поручать работать схимией. Аесли он влюблен вдевушку, то, оказавшись сней водной бригаде, он будет ухаживать, ане работать.
Все подобные помехи спокойно выявляются опытом иобщением, но требуют времени, чтобы показать себя. Соответственно, ипреодолеваются они легко ипросто, так сказать, учетом особенностей работника. Сложности сустранением подобных помех чаще всего коренятся не вработнике, ав культуре управляющего, вмеханическом подходе клюдям. Способы убить собственную успешность просты.
К примеру, управляющий ничего не хочет знать оличных особенностях своих людей ирассматривает их как шестерни или простейшие машины, работающие одинаково ибесперебойно. Люди не машины, и, хоть ивыглядят одинаково, очень часто не дотягивают до среднего стандартного человека. Вкаждом из работников найдется какой-то изъян, делающий его лишь половинкой или даже четвертинкой ожидаемого. Когда попадаются трехчетвертные работники— это счастье.
Поэтому, собирая предприятие, нельзя исходить из того, что на 10 рабочих мест понадобится 10 работников. Скорее всего, 11 или 12 человек дадут нужное количество рабочей силы. Это надо принять исходно. Икогда уработника выявляется какая-то слабина, надо не наказывать его за нее, апринимать, что он покрывает лишь три четверти рабочего места. Иискать на оставшуюся четверть еще одного работника, соответственно, оплачивая ему труд.
Если такой подход будет принят, то станет очевидным ито, что обязательный объем труда, обеспечивающий жизнедеятельность предприятия, потребует оплату не вразмере штатного расписания, ас превышением его на тех людей, которые взяты дополнительно. Такой подход можно не принимать, но жизнь накажет иразвалит дело, поскольку люди побегут спредприятия. Ивам все равно придется кого-то просить подхватить провальный участок иоплачивать ему труд хитрыми способами или премиально.
Поэтому лучше сразу принять, что любое дело требует больше людей изатрат, чем это казалось при расчетах. Впрочем, платить всегда приходится больше, чем рассчитываешь, поскольку рассчитываешь всегда по минимуму. Лучше не ужиматься ине экономить, асразу готовить деньги сзапасом. Всущности, экономия иизбыточный запас денег— одно ито же относительно образа дела. Но экономия— путь кразвалу предприятия, аизбыточный запас средств— кпобеде.
Все действия по выстраиванию правильного соотношения рабочих мест, людей иоплат есть творение мира предприятия иувязка его законов. Правильно увязанный образ предприятия как мира устраняет помехи тому, чтобы отдавать приказы. Ты имеешь на них право, только имея за собой целый мир, ктому же принятый работником. Азначит, зная все, что может помешать делу. Именно это знание дела ипомех ему, живущих вработниках, ипорождает точную деловую речь. Мало сказать, что делать,— нужно сказать так, чтобы помехи работника не вмешались. Только тогда ваша речь истинна, авы успешны.
Только сучетом его особенностей исложностей этот мир-предприятие становится той основой, которая дает тебе право управлять без насилия ипринуждения. То есть только через говорение. Говорение вделе должно быть действенным, но это достигается лишь тогда, когда уисполнителей больше не возникает вопросов, по какому праву ты ими командуешь.
Когда удается обеспечить себе право управлять, можно задуматься ио том, как ты говоришь, как звучишь, ичто делает твою речь действенной. Обеспечить спокойное иточное управление— значит превратить дело втакую же сцену, какой должно быть любое говорение истины. Разница лишь втом, что дело оказывается внешним вертепом, внешней сценой, уходящей корнями не втебя, ав действительный мир. Аэто значит, что через дело ты видишь, как извлекается жизненная сила из мира.
Научиться извлекать жизненную силу из внешнего мира— это то же самое искусство извлечения жизненной силы. Но оно наглядней, чем извлечение жизненной силы из себя. То, как мы делаем это внутренне, очень трудно видеть. Но это делается так же, как ив делах.
Мы осваиваем это искусство снаружи, азатем переносим во внутрь, накладываем на свою внутреннюю жизнь. Ивдруг начинаем видеть силу, охоту, огонь.
И тогда внезапно выясняется, что мы всегда умели ими управлять. Иречь вэтом искусстве занимает не последнее место.
Заключение. Весь день на сцене

Отправляясь вневедомое, очень важно быть вооруженным. Аесли оружия нет или неизвестно, какое оружие может понадобиться, нужно умение думать исоздавать необходимые орудия.
Создавать из точного ичистого говорения вертеп или сцену для наблюдения за собственной внутренней жизнью,— значит вооружиться. Суметь приглядеться ксвоим будущим противникам не вглубоком погружении вроде психоделического транса, анеуязвимо, как бы зрителем— это разведка.
Научиться вести разведку, чтобы не вваливаться втяжелые битвы неподготовленным, очень важно. Иэто второе орудие, которым надо овладеть.
Но вот вы построили свой вертеп, рассыпали пшеницу, затаились взасаде иждете того, кто появится. Узнаете ли вы, что пришел именно тот, кто вам инужен?
Третий шаг, который нужно проделать еще до разведки боем— это очищение видения, всущности, снятие шор иразрушение привычных мнений. Какая бы увас ни была предварительная подготовка, какие бы школы эзотерических искусств вы ни проходили, будьте готовы, что встреча будет неожиданной, поскольку вы ждете не этого. Ваша подготовка, ваша предшествующая культура накладывают непроизвольные ожидания на ваше восприятие. Иесли бы это было не так, вы бы уже видели, вы бы видели до того, как собрались наблюдать.
Но мы не видим! Итолько потому, что видим всегда. То, что надо рассмотреть, столь привычно иобычно, столь плотно присутствует каждый миг, что мы научились отстаивать свое видение от него, как от навязчивой помехи. Именно эту постоянную помеху ипридется научиться видеть, потому что она иесть та наша природа, которую надо познать.
Пока яобобщенно называю ее Сокровенным человеком. Это сложное понятие, включающее всебя много того, что скрывается внутри привычного тела иза вездесущей личностью. Скрывается, потому исокровенное.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.Сокровенный человек
По мере развития навыков самоосознавания все чаще замечаешь всебе то, что слишком привычно иобыденно, чтобы даже иметь имя. Искусство самонаблюдения начинается соткрытия способности повернуть взор свнешних вещей на самого себя. Но достигается оно лишь теми, кто вэтом самом неразличимом единстве, именуемом собою, начинает прозревать составные части.
Для начинающего существуют только тело иеще что-то внутреннее. Ипоскольку тело тоже имеет наружную ивнутреннюю часть, мы довольно долго не всилах различать внутренность тела от собственно себя. Всущности, все огромное естественнонаучное сообщество застряло на этой стадии.
При этом мы прекрасно понимаем, что голод отличается от любви, ателесная жажда от жажды духовной. Ивполне можем сделать вывод, что когда ты духовной жаждою томим, то это происходит не стелом ине сего нервной деятельностью, даже высшей. Все подобные странные состояния, чрезвычайно раздражающие физиологов, должны кому-то принадлежать, но не телу. Предположительно, кому-то скрывающемуся или скрытому внутри тела. То, что искать его надо внутри, мы не сомневаемся, потому что постоянно испытываем ощущения, исходящие из телесных глубин, но ктелу не относящиеся ителесностью не объяснимые. Но ипредположить, что внутри нашего вещественного тела скрывается некто или нечто еще, подобное телу, трудно идаже пугает.
Между тем наблюдательный человек накапливает слишком много наблюдений вещественностью никак не объяснимых. Более того, не объяснимых ибез допущения, что все эти наблюдаемые ощущения идвижения не разрозненны ине случайны. Лишь привязывая свои ощущения кчему-то цельному иво многом подобному телу, получаешь возможность их объяснять.
Очевидно, подобные наблюдения собирались всеми народами сдревности. Инаш народ их тоже собирал ипытался объяснять. Так родились мазыкские предположения оналичии учеловека нескольких тел, вложенных одно вдругое, подобно матрешке. Одно из них, если верить многочисленным рассказам очевидцев, чрезвычайно похоже на тель, то есть физическое тело. Именно его видят как привидения. Мазыки предпочитали звать это тело Призраком. Призрак очевиден, иесли тебе хоть раз удавалось столкнуться сним воочию, сомнения становились просто неуместными.
Определенно, когда мы умираем, душа выходит из тела именно вПризраке. Но надо полагать, что Призрак со временем должен разрушаться, как итель. По крайне мере, то, что привидения часто видят втой одежде, вкоторой человек ходил, свидетельствует, что впризраке есть временные, невечные части.
Если ты принимаешь, что утебя есть Призрак иэто некое тело, причем весьма внешнее, как итель, то можешь его обнаружить всебе идо выхода из тела. Осознав Призрак однажды, ты можешь его изучать ипостепенно понимать, что он есть ичто он может. Итогда приходит поразительное ощущение— что ты всегда его знал ивсе ощущения призрачного тела привычны, потому что именно их ты ииспытываешь, когда не отличаешь себя от тели. Но вслед за этим приходит еще более поразительное ощущение: не все внутренние ощущения объясняются Призраком. Там, вглубине, скрывается кто-то еще!
Принять наличие всебе еще какого-то скрытого тела непросто. Поэтому мазыки называли это Сокровенное тело Скенью— чужаком. Это тот самый, про кого всказке сказано: отдай мне того, кого вдоме не знаешь. Эта сказка неслучайная, она про ученичество колдуна. Ато, что неведомый исокровенный, отделившись от отца, идет учиться кводяному царю, свидетельствует, что это обучение ведогони, то есть искусству взращивания особого тела, вкотором добываются знания.
Тело это— ведогонец— считалось бессмертным. Но его еще надо было вырастить всебе, для чего требовалось одеть вособую стихиальную плоть именно скень. Для этого скень надо осознать ипознать. Искусство это не из простых и, похоже, одно из древнейших. Поэтому онем особо.
Пока же мы пойдем путем культурно-исторической психологии— познавая себя последовательно, слой за слоем. То странное Нечто, что ощущается как то, что внутри, не познать за одно усилие. Его либо придется делить на части, либо оно вынудит сдаться.
Это цельное нечто встарину называли Сокровенным человеком. Но мы уже можем уверенно допустить, что вэто понятие вошли идуша, иПризрак, ичто-то еще, что постоянно хочет высунуться ивмешаться втвои поступки.
Это желание внутренних частей явить себя мы ииспользуем для познания. Все, что нужно,— быть наблюдательным иуметь отсекать понятное как лишнее: не то ине то!

Глава 1. Исходное

Мы все имеем весьма немалый опыт ихраним впамяти бесконечное количество воспоминаний как овнешнем мире, так ио самом себе. Ксожалению, эти опыт ипамять не превращаются взнание себя, пока унас не хватает культуры осознавания. Мы слишком мало обращены вниманием на самих себя, чтобы сопределенностью замечать отличия исмены внутренних состояний.
Отсутствие осознавания не является, однако, некой сверхестественной помехой, которую не дано преодолеть как своеобразное свойство человеческой природы. Как раз природа наша предусматривает исаму возможность осознавания идаже, как это уже прозвучало, соответствующую культуру. Более того, любой из нас имеет опыт наработки культуры осознавания втех делах, которые считал главными ик которым относился спредельным вниманием ижеланием постичь.
Те, кто увлечен музыкой, обладают тончайшим различением звучаний: увлеченные живописью— тем же самым вотношении цвета, формы икомпозиции. Девушки мгновенно отслеживают все, что уних шевельнулось вдуше при виде парней, ине менее тонко— вотношении того, как кней относятся подружки. Парни вэтом отношении значительно тупей, зато они хорошие ценители того, как им водят травинкой по спине… Каждый может найти, вчем он хорошо разбирается, иэто будет тем, вотношении чего он создал культуру осознавания.
Поэтому надо признать: вотношении внутреннего мира унас отсутствует не осознавание, акультура осознавания. Мы имеем огромный запас непроизвольных наблюдений над проявлениями своего внутреннего мира, но не обладаем различениями, ав силу этого не можем имеющиеся образы превратить из памяти взнания. Осознавание, то есть превращение воспринятого взнания, не происходит.
Что такое эти различения, которых нам недостает? Это не способность различать. Она унас определенно есть. Различения— это некие метки или имена для разных предметов. Всущности, это описание того явления, которое мы собрались исследовать. Описание самое общее, поверхностное, но обозначающее части сложного явления как самостоятельные. Вобщем, вданном случае различения— это возможность дать имена всему, что входит вдоселе неразличимое единство, ас именами иначать описание каждой такой наименованной части как самостоятельной.
Нечто подобное происходило со всеми науками вначале их становления. До появления анатомии человек мог сказать про себя лишь то, что унего болит что-то вгруди или животе. Чтобы родилась наука, необходимо, глядя на некую нерасчлененность, задаться вопросом: ачто именно там болит? Например: уменя болит душа. Ачто именно может болеть вдуше? Или: ячувствую странные ощущения вгруди. Что это может быть? После такого вопроса могут появиться анатомические ифизиологические объяснения. Но все они будут лишь предположениями, даже если выглядят весьма убедительными. Илишь полноценное исследование позволит найти истинный ответ.
Суть поиска всегда одна: мы внезапно осознаем некое ощущение, идущее из того самого неразличимого внутри, изадаемся вопросом: что это? После этого разум начинает подбирать самые простые иочевидные ответы из той культуры, которой мы уже владеем. Это культура тела, безусловно. Даже если мы не отдаем себе вэтом отчета, мы все воспитаны вкультуре тела, которая включает всебя анатомию, физиологию имедицину. Иесли унас не хватает знаний, чтобы объяснить замеченное, унас хватает культуры, чтобы найти соответствующий источник знаний, например врача или книгу.
Когда мы болеем, мы всегда можем найти соответствующее лечение идаже сердимся на плохих докторов, которые не сразу разобрались внашей болезни. Иэто тоже признак культуры, культуры тела. Итакая же культура со всей определенностью нам подсказывает, что внекоторых случаях врачи не— помогут, болезнь не телесная. Надо искать психолога или попа. Есть искушение сказать, что это культура души, но стоит начать скультуры сознания.
Сознание как среда нашего обитания подобна веществу тела вэтом отношении. Имы относимся кнему как ктонкоматериальному веществу, заполняющему мир. Этот мир как бы вложен вмир-природу. Мы называем его обществом. Но внем точно так же есть пространство, есть вещи, есть причинно-следственные связи иесть тела— для жизни ииспользования вещей.
Разница лишь втом, что все это сделано из вещества сознания ипоэтому вещи мира-общества— это образы, атела— личности. Но вещи эти доступны воздействию, их можно присваивать, ими можно делиться. Аличности испытывают боль иудовольствия. Слово же удовольствия составлено из двух слов: воля иуды— воля уд. Уды— это члены, органы тела. Иесли личность может испытывать удовольствие, это очень точный признак наличия вней членов или частей. Причем вчем-то подобных телесным удам— желудку или срамным удам. То есть тем органам, которые постоянно испытывают желания, охоту, похоть икоторые приходится столь же постоянно сдерживать, не давая им воли.
Но если вэто вглядеться как вработу желудка или половых органов, то довольно легко понимаешь: хочет не желудок ине половой член. Они лишь те органы, через которые это желание можно удовлетворить, что, кстати, ибудет ощущаться удовольствием. Но хочет все тело, стоящее за этими членами,— это его потребность выражается вопределенных желаниях, для удовлетворения которых созданы особые органы.
Если нечто подобное верно ив отношении личности, значит, унее тоже есть устройство, состоящее из внутренней части ивынесенных наружу органов, или членов, испытывающих желания иудовлетворение от лица всего тела. Личность втаком случае оказывается первой составной частью Сокровенного человека, которой надо заняться.
Вот так мы внесли первое различение всвое понятие ио личности, ио Сокровенном человеке. Оно пока еще предположительное. Но оно уже позволяет вести определенный поиск. Все эти предположения вызывают сомнения имогут быть неверными. Но унас нет иного способа познать неведомое, разве что сразу объявив, что его нет. Иэто тоже будет неким знанием, хотя иложным. Впрочем, огромные сообщества людей живут втаких знаниях, удовлетворяясь тем, что могут сказать себе: яне хожу вту темную комнату не потому, что боюсь, апотому, что знаю: там ничего нет.
Между тем из темных уголков моего внутреннего мира постоянно выскакивают необъяснимые ощущения ибеспокоят меня. Акогда язадумываюсь оних, то ощущаю трепет, подобный сполоху: не бессмертен ли я?!
Глава 2. Созерцание личности

Личность определенно часть Сокровенного человека, поскольку она исоздана для того, чтобы что-то спрятать.
Когда-то теория личности была весьма популярной темой вакадемической психологии. Но когда-то вакадемической психологии все было популярными темами, асейчас это выжженное княжество… Причина, на мой взгляд, очевидна: личность никак не объяснима из теории условных рефлексов инервной деятельности. Эта тема— наследие психологии сознания. Но психология сознания умерла или была убита, как, кпримеру, психологическое самонаблюдение.
В советское время наша психология еще пыталась самостоятельно думать оличности. Но после падения Советского Союза психологи сдались, итеперь на книжных полках только американские теории персональности. Они столь же пусты, как исоветские попытки понять личность, но ими хотя бы торговать можно.
Между тем, если не пытаться спомощью теории личности укреплять психофизиологию, личность может стать самой лучшей ступенью кдействительной науке одуше. Надо лишь не притягивать ее кискусственным гипотезам, аописывать то, что есть. Аесть удивительное сочетание тела исознания, дающее всумме то, что мы называем человеком. Однако даже самые простые попытки упростить предмет исследования, разбивая его на составные части, показывают: тель не предмет психологии, хотя вся нервная деятельность, включая высшую, относится кней итолько кней. Тель— это вещество, и, сколько бы мы ни говорили овысокой организации вещества, личность исознание ощущаются чем-то совершенно особенным.
При этом бесспорно, что сознание обслуживает тело, удовлетворяя телесные потребности. Иэто, безусловно, отражается вличности. Хотя было бы вернее сказать, что не сами потребности тела становятся чертами личности, аотношение кним. Человек, способный подчинять себе телесные потребности, считается сильной личностью. Ато, что кто-то подвержен слабостям вроде обжорства или похоти, считается личностными чертами.
Таким образом, наличие образов обслуживания телесных потребностей еще не признак личности. Это скорее составные части разума. Ипока разум просто признает эти потребности иудовлетворяет их, никакая личность еще не родилась. Личность— это не то, что мы делаем, ато, как мы это делаем иради чего. Личность творится разумом, апотому всегда ради какой-то цели. Иесли мы начинаем вглядываться, то обнаруживаем, что естественные потребности, если они удовлетворяются столь же естественно, не считаются личностными проявлениями.
Личность рождается тогда, когда разум ставит цель, отличную от естественной. Животные живут естественно, ихоть мы ивидим их разумность, мы не считаем их личностями, хотя ине можем этого объяснить. Личность не нужна для удовлетворения естественных потребностей ивыживания вприроде. Зато она необходима для выживания вобществе, ицель ее всегда— занять вобществе то место, которое человек считает достойным. Именно это определяет все особенности ихарактерные черты личности.
При этом веществом личности, безусловно, является сознание. Точнее, сознание, превращенное вобразы. Образы эти жестко привязаны кфизическому телу, амногие из них просто есть образы тела, но всегда сдополнительной частью, называющейся внешним видом. Иными словами, личность творится из образов, отвечающих на вопрос: как явыгляжу? Авыглядеть нам надо для каждого случая икаждого человека по-разному, всоответствии сцелью, которую мы преследуем.
Поэтому личность— это способ выглядеть для других, что иотразилось врусском слове личность, производном от личина— маска. Личность— это набор поведенческих масок, созданных разумом для выживания вмире людей, то есть вобществе. Но выглядим мы как тела, ипоэтому личность всегда есть образ тела, соответствующего той задаче, которую ярешаю вобществе.
При этом основная задача личности всегда одна— производить правильное впечатление на других людей. Это значит, что образы личности всегда двойные, соответствующие двум вопросам: так ли явыгляжу, чтобы произвести нужное впечатление, то есть оказать необходимое воздействие? Это самая суть личности. Имы все большие мастера подобных воздействий. Каждая встреча, особенно сновыми людьми, тщательно готовится нами ипродумывается ис точки зрения внешнего вида ив отношении воздействия, которое надо оказать, ив отношении впечатления, то есть отпечатка, который должен остаться всознании человека, чтобы он мог работать смоим образом.
Дать человеку возможность работать собразом тебя— значит дать ему возможность вписать тебя вобраз своего мира. Аэто делает тебя нужным иулучшает выживание. Личность не просто странник по мирам: она всегда житель одновременно множества миров, исуть ее воздействия втом, чтобы остаться впамяти как можно большего числа людей.
Этим определяется яркость личности. Чем она ярче, тем легче входит всознание других людей. Поэтому мы все работаем над яркостью, увеличивая количество света всвоей личности. Для этого одни учатся гореть ровно исильно. Другие— вспыхивать, поражая воображение. Вспышка, безусловно, способ поразить воображение, то есть заставить его перевести увиденное вобраз. Следовательно, личность имеет соответствующий орган, иэто надо учесть. Но еще важнее принять, что личность как-то сопричастна огню.
Вспышки, безусловно, более легкий способ воздействия, чем ровное горение. Так они вскрывают защиты других людей, помещая вих сознание такой образ, какой им выгоден, изаставляя думать осебе всоответствии сзаложенным образом. Вполне очевидно, что при дальнейшем общении это дает преимущества: человек глядит на тебя, но видит сохранившийся образ ине замечает мелкие несоответствия.
В этом опять же отражается природа личности, ее свойство быть маской искрывать настоящее. Это суть личины. Так личность скрывает физическое тело. При первом знакомстве мы видим только тель, иона нам может сильно не нравиться. Но по мере сближения мы начинаем видеть нечто иное, ионо скрывает от нас недостатки физического тела. Человек, который не понравился вначале, вдруг становится очень милым. Поведенческие проявления личности очень легко перекрывают недостатки физического тела. Это потому, что мы, люди, живем не стелами, не свеществом. Нам нужен человек, аличность гораздо большее тело человека, чем тель.
Это надо отметить иосознать: мы глядим на человека ивидим его по-разному вначале знакомства ивпоследствии. Точнее, вначале ипосле мы видим два разных тела. Если вы это осознаете, то поймете, что умеете видеть личность как тело ивсегда умели.
Личность видна как тело, иона ведет себя как тело, хотя исостоит из образов. Но образы— это всего лишь иное вещество по сравнению стелью. Вещество сознания гораздо более тонкое и, что очевидно, обладает другими свойствами, чем вещество тели. Однако итель состоит из веществ разных уровней. Изрядная часть его жизнеобеспечения производится электричеством, которое вырабатывается соответствующими органами тела. Нейрофизиология этим иограничивает работу электрических органов.
Но если мы вдумаемся, то поймем, что нервная система, то есть электросистема физического тела, должна не только вырабатывать биоэлектричество ипередавать его внутрь тела. Она еще идолжна принимать управление со стороны личности как набора образов поведения. Поведение всегда вызывает телесные движения, аони невозможны без работы электросистемы. Следовательно, личность должна как-то воздействовать на нервную систему, чтобы вызвать необходимые ей телесные движения. Это невозможно, если между веществом личности ивеществом нервной системы совсем нет качественных соответствий.
Иначе говоря, образы сознания не могут быть идеальны вмарксистском понимании. Они лишь тонковещественны, но вещественны настолько, чтобы вызывать движение электрических токов прямо или через некоего посредника. Посредник этот иназывался встарину Призраком. Именно он управляет нервной системой человека, когда требуется вызвать движение, соответствующее определенному образу.
При этом Призрак, как яуже описывал, полностью соответствует физическому телу— это определяется именно тем, что он должен управлять движениями тели. Всилу этого он воспринимается как еще одно тело, которое мы не видим иодновременно всегда видим. Слепота вотношении Призрака не действительная, авсего лишь психологическая. Обычный человек не нуждается для своих жизненных задач втом, чтобы знать, как работает его физиология. Даже представления окровеносной системе становятся общей культурой очень поздно. Ато, что сердце обеспечивает кровообращение иработает как насос,— открытие последних веков. Так же нам вбыту не нужно знать оПризраке, чтобы двигаться.
Тем не менее, если мы зададимся вопросом идадим имя этой части своего устройства, оно станет очевидным иначнет обрастать знаниями. Так рождается культура самонаблюдения. Мы знаем про Призрак, потому что все время им пользуемся, аиногда внем игуляем, выходя из тела. Имы знаем его как тело, хотя ощущаем лишь частью тели. Однако увсех есть опыт пребывания виных телах, хотя бы во сне. Авот опыта бытия без Призрака увоплощенных людей нет. Поэтому личность всегда осознает себя личиной как для тели, так идля Призрака. Иочень естественно управляет ими. Иэто создает изрядные психологические сложности при познании самой личности. Судите сами.
Если ты все время знаешь себя как тело, аобраз тела для тебя именно тело физическое, даже если ты вышел втонком теле Призрака, то ты невольно считаешь его единственно возможным телом. Конечно, ты можешь допускать, что есть тела животных, но ведь они принципиально точно такие же.
И вот ты обращаешь взор на себя ипытаешься рассмотреть личность. Иона для тебя точно такая же— сруками, сногами, ис головой… Именно органы физического тела становятся для нас тем, что мы ожидаем найти втонких телах, ипотому видим обязательным устройством иищем при самопознании.
Но это лишь оболочка. Ивовсе не обязательно, что другие тела похожи на наше физическое тело.
Глава 3. Иные тела

Привычкфа делает нас слепыми. Это действует вотношении любых тел. Мы непроизвольно исходим из того, что любые наши тела должны строиться по образу иподобию тели, хотя это тель создана по образу иподобию. Впрочем, более вероятно, что она выращивалась как нечто дополнительное кобразу мира нашего воплощения. Иными словами, тут поработал естественный отбор наилучших признаков. Иэто очень важно принять: тела должны соответствовать мирам, для которых созданы. Это закон ион распространяется ина личность.
Как ислепота. Вотношении личности нам так же свойственно считать правильной только привычный тип личности, иначе, личность нашего культурного типа. Так для американца все остальные народы как бы полулюди, афинский язык вообще бы стоило запретить, поскольку американец не всилах его изучить. Русские же считают других странными— иностранцами— ине имеющими языка— немцами. Иочень удивляются, когда кто-то не понимает, если ему русским языком говорят.
Ни один из создателей психологических теорий личности не попытался разобрать топологию личности. Иными словами, впсихологии не существует описания органов этого тела. При этом совершенно необязательно видеть личность телом, чтобы заметить, что унее есть органы. Достаточно понять, что личность обеспечивает выживание во вполне определенном мире иописать ее как набор орудий выживания.
Для этого необходимо задаться соответствующим вопросом: что такое общество икак яв нем живу? Вданном случае совершенно не требуется давать социологическое ивообще научное определение. Достаточно заглянуть всебя иувидеть, каким образом общество присутствует ввашем сознании.
Поскольку культуры самоосознавания нам всем не хватает, то многое окажется странным ипотребует осмысления. Например, изрядная часть общества обычно не рассматривается нами как общество. Это просто люди, причем отдельные. Вроде наших близких или друзей. Они для наблюдателя скорее часть меня, чем часть общества. Однако скажите про них: это мое общество,— ивсе встанет на места.
Общество состоит из людей. Поэтому ивы тоже общество, ивообще человек— существо общественное. Поэтому надо принять, что за деревьями не видно леса, аза людьми, нас окружающими,— общества. Тем более что изрядная часть общества, составляющая мой личный мир, вообще не имеет человеческих тел. Точнее, эти люди проявляются вмоем мире сквозь тела других людей. Так происходит сумершими или давно пропавшими из круга общения. Людей вроде нет, но они живут внашем сознании и, главное, вполне способны оказывать воздействие на наше поведение.
Знаменитое грибоедовское: что станет говорить княгиня Марья Алексевна!?— пример такого присутствия общества при отсутствии человека. Нам совершенно необязательно видеть человека во плоти, чтобы общаться сним. Иэто настолько важно, что заслуживает внимания иосмысления.
Человек не плоть, он лишь случайно ивременно бывает воплощен. При этом он остается прежним существом, душой, привыкшей котсутствию пространства, времени ипреград для общения. Если ты кого-то любишь, они уже стобой. Надо только принять, что главная жизнь— жизнь души. Душа ивыбирает тела, которые больше подходят для ее задач. Судя по небрежности, скоторой мы относимся кфизическому телу, довольно часто это иные тела. Иу них совсем непривычные органы.
Личность очень важна для подобной работы. Это иное тело, которое всегда доступно иочень хорошо известно каждому. Любые допущения ипредположения вотношении личности проверяются простой ипрямой очевидностью. Если яговорю, что личность имеет средства для воздействия на общество идругих людей, то это не надо доказывать. Если яутверждаю, что личность обладает особым органом видения тонких вещей, то достаточно вспомнить, что любая личность видит личности других людей исразу ищет способы воздействия именно на них, ане на тель. Или то, что личности видят устройство общества исиловые линии, его пронизывающие. Ведь это не физическое тело входит вкабинет вельможи слегка согнувшись— это личность видит власть иприменяет необходимое воздействие, чтобы управлять властью.
Мы можем считать, что все это делает разум. Однако способы поведения закрепляются вобразах ипревращаются вмышление икультуру. Именно там, вмышлении, инадо искать, как говорил Ухтомский, функциональные органы личности как тела, обеспечивающего выживание вмире-обществе.
И это великолепное упражнение, раскрывающее способность видеть любые иные тела.
Глава 4. Тело личности

Учась созерцать иные тела, мы должны осознать, что непроизвольно переносим на них свои ожидания, вызванные созерцанием физического тела. Ивыражаются эти ожидания не только втом, что мы предполагаем улюбых тел наличие рук, ног ирта, но ив том, что мы предполагаем их видимыми. Впрочем, иэто не самая хитрая из ловушек, от которых надо освободиться. Может быть, самое сложное, счем надо справиться,— это то, что, ожидая созерцать органы иного тела видимыми, мы ожидаем ипривычное видение.
Но уиных тел не только нет привычных нам органов впривычном смысле, но ивидеть их привычным зрением невозможно. Тут нужно иное видение.
Такая постановка задачи может пугать, поскольку непроизвольно ожидается, что для видения тонких тел нужно особое, сверх- или экстрасенсорное видение. Не так страшен этот черт, как его малюют. Видение, которое необходимо, конечно, не зрение, но оно всегда есть ивсегда нами используется. Прямо сейчас, когда вы глядите глазами, вы одновременно видите ивсе тонкие вещи, которые вам необходимы для жизни. Асомнения всебе рождаются оттого, что видеть эти вещи привычно ипотому неинтересно. Ивы хотите видеть нечто особенное. Аего просто нет, почему ине удается раскрыть всебе никакой экстрасенсорики.
Так что же мы ожидаем увидеть как тело личности? Всущности, то, что наша личность показывает другим людям, когда подает или представляет нас. Она настолько хороша втом, как изображать определенного человека, что убеждает даже нас самих. Идействительно, каким еще может быть тело личности, как не таким, каким его видят люди?
Люди видят не тело личности, ато, что личность им показала. Для этого она использовала то тело, которое лучше всех доступно зрению, ине показала себя на его фоне, аспрятала за ним. Задача личности— управлять поведением других людей, вызывая уних нужное отношение. Ауправлять лучше скрытно. Поэтому личность использует личины, задача которых, как илюбых масок, содной стороны приукрашивать, ас другой— прятать. Приукрашивает она тель, апрячет себя.
Чтобы увидеть личность саму по себе, первое, что надо сделать,— отбросить физическое тело, исключить его из восприятия полностью. Идаже если вы без него не представляете себе человека, достаточно задаться вопросом, какая унего личность, итель из восприятия пропадет. Правда, ответ еще не будет описанием тела личности, но он перенесет нас впространство личности. Иперенесет достаточно надежно, потому что мы все, оказывается, постоянно оцениваем личность человека.
Мы оцениваем тела, любые. Впервую очередь, либо на предмет использования их, либо сравнивая ссобой, чтобы убедиться, что унас все хорошо. Когда мы глядим на тель, мы оцениваем ее либо сексуально, либо сопоставляя со своей телью— чья красивей. Соответственно, над чем всебе стоит поработать, скажем покачавшись на тренажерах или подкупив украшения иодежду. Одежда сама работает как личность. Правильная одежда должна скрывать недостатки тела иподчеркивать достоинства.
У естественного тела нет недостатков. Лишь личность создает их, как идостоинства. Итворит их личность именно исходя из ожиданий, скоторыми другие люди глядят на меня. Если они начинают ко мне хорошо относиться, высоко оценивая мою половую привлекательность, личность тут же оценивает привлекательные черты как достоинства иначинает их использовать. Анепривлекательные прячет. Так ирождаются достоинства инедостатки физического тела уженщин. Если вы знаете, что они увас есть, вы впространстве личности. Чаще женской, потому что женская личность ожидает от мужчин именно таких взглядов.
Сами женщины глядят на мужчин несколько иначе. Их привлекает вмужских телах не столько сексуальная привлекательность, сколько то, как это тело будет полезно для жизни. Например, сможет защитить. Но гораздо чаще— украшать. Если для мужчины ресторан или танцы лишь часть пути кпостели, то для женщины это место, где она покажет себя безопасно или красиво, взависимости от того, каким мужским телом украсила себя.
И мужчины, хоть иизображают из себя тупых, прекрасно знают об этом истараются соответствовать женским требованиям. Они качаются, одеваются, учатся правильно есть иговорить, чтобы женщинам рядом сними не было стыдно. Но иэти требования знают иисполняют личности. Личности всего лишь используют тела, причем как свои, так ичужие, создавая неповторимый рисунок так называемого человека сразу из нескольких тел. Это мало кто замечает, но стоит впустить иосмыслить: личности мужчины иженщины, идущих вкино, состоят сразу из двух физических тел каждая! Аличность родителя всегда дополняется телами детей…
Хотим мы или не хотим, но, глядя на эту очевидную способность личности использовать физические тела как украшения, придется сделать допущение, что личность не просто обладает такой способностью, но может иметь соответствующий орган. Проще всего его так иописать— как способность. Ивообще всю топологию органов личностного тела проще всего описать именно как ее способности. Все ли они воплощены всоответствующие органы, вопрос, остающийся открытым.
Но тело личности— это не то тело, на которое удобно вешать украшения. Это то тело, которое вешает украшения. Само же оно при этом остается там, где мы оказались, задавшись вопросом: так как он как личность? Этот вопрос не описывает тело личности, но он выявляет личностные черты, ее достоинства инедостатки. Ион делает очень важное: он перестраивает видение. Когда мы отвечаем на вопрос оличности человека, мы либо вообще перестаем видеть его тело, либо вспоминаем то, как его личность это тело использует. Но именно использует.
И тут мы оказываемся всовершенно измененном состоянии сознания. Рассматривая личность другого человека, мы полностью отключаем зрение ипользуемся только внутренним взором, рассматривая, можно сказать, воспоминания оличности. Ана самом деле— ее образ. Это состояние надо осознать изакрепить как действительный способ видеть личность иее тело.
Но тело личности скрыто за ее проявлениями, как, впрочем, илюбое иное тело. Поэтому сначала надо описать именно их, описать как личностные черты, достоинства инедостатки итем самым обложить этого зверя флажками вего логове.
Глава 5. Личностные черты

Для того чтобы научиться видеть тонкие тела, вполне можно начать супражнения, во время которого описываешь личностные черты— свои или знакомых людей. Это важное упражнение самопознания, но сдругих начать проще. Упражнение лучше делать письменно, составляя список.
Начать надо сзаглавного вопроса: каков он как личность? Каковы главные черты его (ее) личности? И, отвечая, просто записать эти черты, составляя этакий психологический портрет. Любому руководителю будет полезно владеть этим искусством.
Например, каковы черты личности моей тещи? Поскольку вы не свободны всвоих оценках близких людей, черты эти будут выскакивать ввашем сознании неупорядоченно, ато ипредвзято. Их еще нужно будет расставить вопределенном порядке, всоответствии со значимостью. Но это потом— вначале все подряд.
Итак,
Старательная.
Желает угодить.
Старается быть мягкой.
Заботливая бабушка.
Мало того, что этих черт оказалось при первом проходе слишком мало, очевидно, что они еще иневерно названы. Унас как бы нет языка для подобных описаний. Тем не менее это то, от чего можно оттолкнуться. Эти черты были названы моей женой, когда она смотрела на свою маму как на мою тещу. Атеперь пусть сама теща скажет про себя.
Мои личностные черты как тещи:
Заботливая.
Внимательная.
Хорошая бабушка.
Скромная.
Осторожная, всмысле лишнего не сказать.
Умная, хотя язык не поворачивается, адура— маловато будет. Назовем так: моя теща не дура.
Привлекательная.
При этом, когда моя теща думает про свои личностные черты сама по себе, без меня, то есть не как отеще, эти черты совсем иные:
Целеустремленная инастойчивая вдостижении своих целей.
Сильная.
Умная ивидящая, по крайней мере, вотношении своих дочерей иих жизни.
Женственная.
Заботливая дочь.
Честная.
Оба описания, что очевидно,— это не описания действительной личности, аописание той личности, которой теща моя хотела бы быть икоторая проявлялась вважные мгновения жизни, что значит, что эти черты действительно присутствуют вее личности, но отнюдь не составляют всю личность. Поэтому мы даем оценку этих черт со стороны. Итак, личностные черты тещи как моей тещи.
1. Заботливая ли?
Старается, но явремя от времени начинаю стонать от того, как язапущен как мужик рядом сней. Иначе говоря, собственного знания озаботливости ей вполне достаточно, ато, что понимают под заботой иожидают те, оком она заботится, для ее личности несущественно. Иэто очевидная личностная черта— довольство собой. Ипоэтому мы можем внести ее ив тот список, где она не теща, асама по себе:
- довольство собой.
А заодно иследующую черту:
- нежелание менять себя.
Причем, даже втом, что мешает жить всем. Иэто, насколько можно судить, личностная черта всех тещ.
Такая двойственность присутствует во всех чертах иописаниях. Потому что личность создается как орудие выживания вобществе ипросто обязана обеспечить это выживание. Поэтому разум вкладывает вличность те черты, которые улучшают выживание. Что не значит, что любая личность живет именно ими. Но это определенно означает, что любая личность двойная иимеет внешние черты— как бы облик личности для других— ивнутреннюю личность, скоторой борется, потому что ее черты вызывают неприятие уокружающих.
Поэтому, создав описание приятной личности, этакой дамы, приятной во всех отношениях, надо создать описание инеприятной личности, то есть той, скоторой постоянно боремся. Ябы сам назвал первым упрямство, но предоставлю слово дочери:
Ленивая.
Небрежная.
С ней невозможно договориться.
Упрямая.
Всегда права.
Вот теперь можно послушать саму виновницу торжества:
Незаботливая.
Ленивость— неленивость. Содной стороны, все время что-то делает, ас другой— все время не делает того, что требует подняться над обыденным трудом ибытом.
Упрямая.
Небрежная вбыту.
Если вглядеться вэти неприятные списки, то обнаружится несколько личностных черт, которых не хотелось бы видеть всебе. Но если при этом обратить внимание, что всписках отсутствуют ожидаемые для тещи черты вроде жадности, склочности, сплетен, стравливания, зависти, то все окажется вовсе не так уж плохо. При этом именно такая искренняя работа вдруг выявляет явное недовольство собой. Его можно посчитать еще одной, упущенной личностной чертой. Но это было бы неверно.
Мы выявили один орган втеле личности. Все остальное— это черты, которые личность избирает исоздает для жизни вобществе. Но создает она их, как ручейник— свой домик, из внешнего строительного материала. Но создать их можно только при наличии недовольства. Недовольство собой есть вкаждом ивсегда. Оно, как чувство холода или голода, свидетельствует оналичии некоего тела, которое может мерзнуть либо истощаться.
Вот так иведется действительная работа над собой. Безжалостное выявление черт личности вынуждает личность показать оболочку искрытое ею устройство. Только оно иесть истинная личность иистина личности. Поэтому ко всем выявленным личностным чертам надо относиться безоценочно: они есть увсех, лишь вразных наборах.
Главное— то, что можно рассмотреть сих помощью. Арассмотреть можно подлинное тело личности.
Глава 6. Внешнее тело личности

Настоящее тело личности использует тель, но не является ею. Когда мы говорим оличности, отвлекая мысль от тели, то имеем ввиду исключительно личностные черты. Значит, она прячется именно за ними. При этом иличностные черты двойственны. Одни непосредственно направлены на других людей ипредназначены оказывать на них воздействие. Другие принадлежат собственно личности ипроявляются лишь на больших временных отрезках. Вот они-то нас иинтересуют. Но они за слоями, которые еще надо преодолеть.
Личность многослойна: мазыки говорили, что она как капуста— тысяча одежек ивсе без застежек. Поэтому внешние слои личности назывались лопотью— одежками. Когда впервые задумываешься отом, что такое личность, то непроизвольно вспоминаешь внешний вид человека, азначит, думаешь онем как отеле. Но тело довольно быстро оказывается всего лишь самым внешним слоем этой матрешки, ирождается первое разделение: тело унего видное, акак он как личность?
И тогда видение перестраивается, тело становится лишь внешним знаком или знамением личности. Может даже появиться ощущение: кэтому телу привязана определенная личность. Но вцелом тело становится нужно лишь на краткий миг определения, оком именно идет речь. После этого внешнее зрение пропадает ивключается внутреннее, способное видеть невидимое. Аименно поведение. Именно по поведению мы судим оличности дальше.
При этом, как только наше восприятие личности переключается на поведение, мы начинаем различать вней личины, облики иобличья, то есть разные способы проявлять себя иоказывать воздействие на других. Иными словами, та личность, которая скрывается за телом, оказывается весьма разнообразна. Ктому же она чрезвычайно подвижна именяет средства воздействия очень быстро. Если личности не удается добиться желаемого вопределенном облике, она начинает перебор личин именяется на глазах— то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя…
И ты начинаешь видеть, что смена личин есть всущности смена личностей ичто ты мог, договариваясь счеловеком, договориться содной личностью, апридя за долгом, обнаружить другую. Итого человека, который обещал, просто нет. Иначе говоря, нет никого, кто тебя обманул. Надо не долг требовать, авозвращать ту личность, которая брала вдолг. Это один пример того, как личность может портить людям жизнь.
В действительности примеров подобных сложностей может быть множество, но важно лишь одно: насмотревшись на игру личин, обликов иобличий, начинаешь видеть, что это лишь нескончаемая смена одежек. Аодежда, как мы знаем, меняется взависимости от погоды или обстоятельств. Поэтому иличность человека меняется постоянно, следуя за обстоятельствами. Но не менее очевидно ито, что одежда покрывает нечто неизменное, некое тело, которое внутри.
Таким образом, оставив позади физическое тело, мы начинаем видеть телом личности то, как она проявляет себя вповедении, но это тело тоже внешнее иненастоящее. Ителесность его так же чрезвычайно зависима от тели, ведь поведение— это ведение тела. Ведя себя, мы водим свои тела— телка или телушку, как говорили мазыки. Мы одеваем их вправильную одежду, подходящую задаче, причесываем, красим, снабжаем орудиями иводим по образам действия.
Это тело личности можно назвать телом поведения, аможно— лицедеем. Именно оно, постоянно меняя маски, изображает спомощью тели то, что нужно людям, чтобы добиться желаемого. Оно может быть важным изначимым, может— игривым или задумчивым. Любит изображать из себя зверушку, но может изверя. Просто вспомните роли ваших любимых героев, ивы поймете, что сами всю жизнь делаете то же самое.
Лицедей— тело поведения— это внешняя оболочка, за которой стоит кто-то, кто постоянно следит за его успешностью именяет те личины, которые проиграли. Вот он гораздо больше подходит на роль внутреннего тела личности. Но чтобы его рассмотреть, придется еще раз перестроить видение.
Глава 7. Внутренне тело личности

Мы учимся видеть иные тела на примере личности. По всем своим проявлениям она узнается как тело, приспособленное для выживания вособом мире-обществе. Но то, что мы на первый взгляд посчитали телом личности, на деле оказалось лишь тем, чем личность прикрывается. Итель, ивсяческие облики, состоящие из образцов поведения, лишь оболочка для чего-то более глубокого. Ачто может быть глубже обликов? То, что эти облики творит ииспользует.
Мазыки называли подобные устройства сознания облачными матками. Ипоскольку это понятие используется во множественном числе, речь уже не идет окаком-то одном теле. Облачные матки, если вглядеться,— это сложные устройства, обслуживающие главные цели личности.
Цель сама по себе непроста по устройству. Она состоит из внутреннего позыва вроде страсти или желания, из места впространстве мира, которое надо достичь, чтобы удовлетворить свое желание, ииз задачи, вкоторую превращается путь кэтому месту. Чтобы преодолеть встречающиеся помехи, матке приходится творить орудия для преодоления помех. Вточности как разуму. Только так матка достигает своих целей вобществе.
До тех пор пока цель не достигнута, желание не может быть удовлетворено. Неудовлетворенное желание вкладывает силу впорыв кцели. Благодаря этому матка не успокаивается итворит все новые орудия. Ими являются личины, облики иобличья. Следовательно, облачные матки не только имеют устройство, но им еще идоступен источник жизненной силы, которую они ивкладывают во все свои творения.
Есть искушение посчитать телом личности именно облачные матки. Но они больше похожи на органы вроде желез слюноотделения или иной секреции.
Однако эти образования отличаются от органов впривычном для нас смысле тем, что они не существуют постоянно, атворятся по мере надобности, то есть для достижения определенных целей. Идаже если такие цели переходят из жизни вжизнь, все же это функциональные органы, по выражению Ухтомского. Втаком случае действительным органом правильнее было бы считать то, что творит облачные матки, скажем способность создавать временные органы достижения целей.
Мы еще раз выходим на понятие способностей, которые ирассматриваются как действительные органы тела, которое мы ищем. При этом, что необходимо отметить, работа облачных маток чрезвычайно напоминает работу разума. Он точно так же исходит из моих желаний или душевных порывов. Точно так же намечает путь ктому месту вмире, где эти желания будут удовлетворены, иделает из этого пути задачу. Иработает он собразами.
Разница втом, что образы разума короткие, всилу этого гибкие илегко меняются, аличины иоблики живут долго иоказывают воздействие не только на образ жизни, но ина физическое тело человека. Тела наши достаточно гибки, чтобы менять себя всоответствии стребуемым образом. Образы, управляющие поведением человека большие иочень жесткие. Они живут годами идаже десятилетиями. Облик врача включается каждый раз, когда человек приходит на работу, аоблик учителя может не сниматься даже дома. Эти образы буквально впиваются внас идаже живут вместо нас идумают за нас. Человек вопределенном образе не только ведет себя, но идумает определенным образом.
Все это разнообразие иобилие образов поведения исходно творится разумом, но впоследствии переходит вособое пространство сознания, окружающее разум. Всущности, все образы поведения— это лучшие из найденных разумом образов действия, но доведенные до завершенности ипревращенные вобразцы. Поэтому речь должна идти не об образах, аоб образцах поведения.
Эта особая часть разума, куда перемещаются образцы поведения, включая личины иоблики, называется мышлением. Ипоскольку мышление занимает вполне определенный объем сознания, онем вполне можно говорить как отеле, тем более что оно обладает протяженностью, что есть первый признак тел, если верить Декарту.
Однако управление поведением не однозначно включает всебя то, что мы уже рассматривали как личностные черты. По крайней мере, их необходимо рассмотреть иобъяснить.
Глава 8. Образ себя

Пока мы говорим оповедении или овоздействии на других людей, вличности все ясно иесть определенность во всем. Но когда мы начинаем описывать свою личность или личность знакомых нам людей, многие черты не укладываются впонятие управления или поведения. Куда отнести леность или мягкость? Как быть сжадностью или болтливостью? Аведь это определенно связывается для нас сличностью человека.
Однако вспомним, как мы делали описание собственной личности. Исходный вопрос был: каковы черты моей личности? Или: каков якак личность? Но если его уточнить, то вопросы незаметно меняются. Например, чтобы сдвинуться смертвой точки, когда не знаешь, что писать, можно уточнить: что мне всебе не нравится? Ичем яв себе горжусь? Или: что отличает меня от моих друзей? Чему язавидую иготов подражать? Правда, это действенные подсказки?
Действительно, когда появляются подобные уточняющие вопросы, говорить становится проще, как если бы ты не очень понимал, как описывать черты своей личности, атеперь знаешь, как их описывать. Так ли это? Не произошла ли незаметная подмена?
Подмена действительно есть. Нам непросто описывать черты личности, поскольку мы не слишком хорошо знаем, что она такое. Нам проще описывать себя, как мы себя ощущаем. Имы непроизвольно подменяем черты личности своими чертами. При этом мы не слишком хорошо знаем исебя, точнее— что считать собой. Это себя включает все, что успеваешь заметить, обращая взор вспять. Втом числе иличность, ине личность. Естественно, говорить становится легче, авот рассмотреть личность— сложнее. Поэтому необходимо ввести еще одно важное понятие самопознания— Образ себя.
Образ себя— это тот образ, скоторым работает разум. Точнее, это сложный образ, составленный из нескольких. Воснове— образ тела, спомощью которого разум решает задачи, связанные сфизическим миром, или миром-природой. Сего помощью разум мысленно бегает, прыгает, лазает по деревьям, дерется, борется, танцует, протягивает руки исрывает яблоки. Вполне естественно, что этот образ включает представление осебе, как бы несет внутри себя некую точку Я, соответствующую осознаванию себя собой вдействительности.
Однако это тело для природы обладает не только размерами, мышцами иопределенным количеством суставов. Оно еще обладает чувствами икачествами. Так, оно может испытывать чувство голода ичувство жажды, иобраз себя это учитывает. Также он учитывает все, что определяет решение пространственных задач: силу, ловкость, подвижность, умелость. Все это, подчеркиваю, определяется исключительно качествами окружающего мира изадачей выживания внем. Если цветное зрение помогает выживать, образ себя учитывает такие способности.
Однако человек живет не только вприроде, но ив обществе. Здесь он точно так же должен выжить. Так же, но не так же. Здесь, чтобы перепрыгнуть содного дерева на другое, нужно обладать не силой иловкостью, атем, что покорит ветку на избранном дереве. Аветка это всегда есть какой-то человек.
Переход вмир-общество коренным образом меняет все требования ктелу, вкотором мы живем ипобеждаем. Теперь значение обретают только те свойства, которые вызывают чувства вдушах других людей. Именно они иявляются описанием того тела, которое мы ищем. Его черты— это свойства такого рода, какие совсем не свойственны тели. Весь мир меняется, инадо не просто улучшать то, что есть, аразвивать СОВСЕМ иное тело. Уэтого тела два вида черт: одни воздействуют на людей, другие оцениваются ими. Так же, как физические тела других постоянно оцениваются нами как красивые или некрасивые, сильные или слабые, изящные или грубые, так иобщественное тело оценивается втех же понятиях.
Причем оценивается оно как изнутри, так иснаружи. Мы жадно ловим чужие оценки, но постоянно оцениваем себя исами. Свои оценки сохраняются вОбразе себя, чужие— вОбразе для других. Вот он-то иразрастается до личности, то есть орудия управления поведением идругими людьми.
Исходно личность заимствует свои черты из Образа себя. Именно из них итворится зародыш Образа себя для других, то есть действительное тело личности. Именно там изарождается Истиное тело, для которого личность подбирает оценки ичерты, складывающиеся вмышление.
То иное тело, которое мы должны научиться видеть спомощью этого упражнения,— часть разума, полностью воплощенная вплоть образов, то есть вещество сознания. При этом оно чрезвычайно похоже на матрешку, то есть сложено из нескольких слоев, соответствующих мирам исообществам, вкоторых мы живем. Такое устройство Образа себя для других позволяет разуму использовать для каждой из задач Образ себя лишь втом объеме, который достаточен для решения этой задачи. Если задача строится вмире-природе, разум использует только Образ себя. Аесли вмире-обществе, то разум использует Образ себя для других.
Любой Образ себя себя используется вмережке вместе собразом мира. Имы их видим. Поэтому Образ себя можно видеть исо стороны, вотличие от личности, которая скорее скрывает свой образ, чем его показывает. Образ себя можно видеть иизнутри, иснаружи. Его даже можно потрогать.
Глава 9. Войти вобраз

Есть такое актерское выражение— вошел вобраз. Оно означает, что актер сжился стем образом, который играет, истал достоверен. Вбыту это выражение означало несколько иное: не сжился, азаигрался, сам поверил, что идействительно теперь то, что играет. Например, сами выбрали бывшего друга начальником, аон так вошел вобраз, что даже дома ис друзьями из нового образа выйти не может. Остается только переизбрать, чтобы вернуть человеку психическое здоровье…
Очевидно, что исумасшествия, вроде всех этих классических наполеонов из палаты номер шесть— своего рода вхождение вобраз, только без обратной двери, навсегда. Образ, вкоторый мы входим,— это роль, то есть образ себя для других. Но когда он становится безвозвратным, это означает, что он стал образом для себя. Точнее, что этот образ себя для других слился собразом себя для себя иони больше не различаются самим человеком.
Вполне естественно, что актер, как бы ни входил вобраз, всегда отдает себе отчет, что всего лишь играет. Аот человека, который входит вобраз вбыту, ожидается идаже требуется, чтобы он не забывал, что это всего лишь образ, который он отыгрывает. Следовательно, опасность отождествиться сисполняемым образом существует идаже постоянно где-то рядом. Ипричина этого не только втом, что некоторые образы очень желанны, аив некой возможности такого слияния на уровне устройства или природы нашего сознания. Эта возможность есть свойство нашей природы. Его инадо описать.
Что счем вданном случае может сливаться? Очевидно, что образы имеют такую возможность— они одной природы. Более того— иэто надо понимать отчетливо: образы эти не одинаковы, но дополнительны. Образ себя для других никогда не бывает полноценным, он лишь личина, маска, которая исходно рассчитана на использование Образа себя как некой основы. Без него Образ себя для других просто неполноценен!
Тут надо сказать несколько слов оприроде Образа себя. Скорее всего, мы так же плохо понимаем, что это такое, как иОбраз мира, кпримеру. Понятие Образа мира довольно много использовалось впсихологии, но ипсихологи не поняли его. Причем не поняли именно вего психологической сути. Если почитаете психологов об Образе мира, то не увидите его полноценного описания, зато столкнетесь стем, что он исследуется либо как Модель мира, либо как Картина мира. Ипри этом лучшим примером будет научная картина мира.
Научная картина мира очень удобна для исследования, поскольку она очень подробно записана за три последние века. Иименно эта запись позволяет судить отом, что это такое. Аэто— одно из мировоззрений, мировоззрение научного сообщества, которое пытаются привить человечеству вместо религиозной картины мира или первобытной картины мира. Но мировоззрения— это очень внешние вещи сточки зрения психологии: это способы видеть нечто внешнее исудить овнешнем. АОбраз мира— это исключительно внутреннее.
Образ мира как психологическое явление живет внашем сознании до любых мировоззрений ине впредставлениях, ав ощущениях. Ион мало чем отличается от Образа мира животных, укоторых нет никаких мировоззрений. Попробуйте ткнуть себя уголком книги вглаз или ударить головой остену, и, когда что-то остановит вас, вы испытаете вкус Образа мира. Внем хранятся настоящие знания об этом мире, обеспечивающие выживание. Иобеспечивающие разуму возможность работать.
Вот так же иОбраз себя— это нечто сотканное из ощущений ив силу этого предельно точно отражающее действительность. Никакое изображение чего-то иного для Образа мира недопустимо идаже противоестественно, поскольку сломает работу разума ивы просто перестанете стоять на ногах, будете садиться мимо стульев, забудете, как произносить букву р. Образ мира— это действительная основа для расчетов разума, внутри которой он гоняет Образ себя, как полную копию того, что есть Ядля этого мира. Малейшая неточность может стать смертельной, поэтому Образы мира исебя еще ипостоянно уточняются иникакие отклонения вних недопустимы, поскольку они прямо управляют телесными движениями.
Образ себя для других просто не должен иметь такого объема знаний одействительном мире идаже самой возможности управлять телом. Ему достаточно уметь использовать Образ себя, уже существующий вразуме. Поэтому он иоказывается дополнительным кОбразу себя. Дополнительным, но без возможности обратного воздействия на Образ себя. Ездить на этой машине он может, авот вмешиваться вустройство— нежелательно. Благодаря этому можно создать множество образов для других, но воснове своей оставаться разумным издоровым человеком.
Сумасшествие, похоже, начинается тогда, когда человек не просто считает себя другим иживет вего образе, акогда он начинает частично вторгаться вОбраз себя иОбраз мира, заставляя их неверно отражать действительность. Вмешательство вОбраз мира или Образ себя трудно, но возможно, поскольку они всего лишь образы сознания, созданные нашим разумом, азначит, наши творения. Более того, втайноведении любых народов есть даже обязательное требование научиться этому, поскольку без изменения этих ловушек невозможна свобода.
Однако, оставаясь врамках того, чем мы являемся, приступая кэтой работе, необходимо принять: для разума, обеспечивающего выживание вземных условиях, Образ мира иОбраз себя строятся относительно тели, то есть вещественного, физического тела. Именно оно должно выжить ибыть успешным влюбых взаимоотношениях сэтой планетой. Поэтому самая основа Образа себя— это телесные ощущения от взаимодействий свеществом окружающего мира. Соответственно, они же есть черты этого окружающего мира: вОбразе мира плотность— вОбразе себя ощущение плотности: вОбразе мира жар ихолод— вОбразе себя их телесные ощущения.
В это очень трудно вмешаться. ИОбраз себя для других просто обязан исходить из этого, чтобы другие могли его понимать. Апонимаем мы лишь то, что есть внашем опыте. Таким образом, Образ себя для других просто не может слиться сОбразом себя. Это так же не нужно, как корпусу машины слиться сее двигателем. Каждый из них делает свое дело инужен именно таким. Как же происходят такие подмены ислияния?
Через Образ себя для себя, конечно.
Глава 10. Образ себя для себя

Образ себя, как иОбраз мира, современная психология отнесла бы кподсознательным вещам. Придумав подсознание, европейская философия чрезвычайно облегчила жизнь естественнонаучной психологии. Ссередины девятнадцатого века психологи, выделившиеся из философии новой естественной науки, постоянно упирались вто, что теория рефлексов не всилах объяснить душевную жизнь человека. Это выглядело опровержением исходной гипотезы, пока не придумали магических понятий.
Организм, рефлекс, инстинкт, бессознательное иподсознание стали основой психофизиологии. Сих помощью можно было латать любые дыры вгипотезах. Так сложилась иллюзия, что упсихологии врамках естествознания есть объяснительные принципы. Ими ибыли эти самые понятия. Принципы, или простейшие, далее неразъяснимые понятия науки, тем ихарактерны, что, подобно аксиомам, не нуждаются впонимании, апросто принимаются такими, как есть.
Но есть они лишь всознании ученых. Например, организм. Сейчас это слово стало даже не простонаучным, абытовым. Например, любой алкаш может сказать, что не пьет последний стакан, потому что организм не принимает. Раньше он сказал бы, что не принимает душа, сдуши воротит. Ито, идругое лишь способ говорить. Вдействительности вобоих случаях речь идет лишь отеле. Иникакого организма нет— есть лишь тело. Аорганизм— это способ назвать тело иначе, когда, кпримеру, хотят подчеркнуть, что говорят отеле научно.
Точно так же нет действительного определения, азначит, ипонимания инстинкта. Да ио рефлексах спорили испорят все физиологи. То ли это непроизвольная реакция организма, то ли род привычки. Но определение рефлекса через непроизвольную реакцию организма включает всебя по меньшей мере два неизвестных. Никто не знает, что такое непроизвольность инасколько она отличается от подсознательности, анасколько— то же самое. Тем более непонятно, причем тут организм, если это чисто телесная реакция. Да ичто считать реакцией— тоже вопрос, поскольку реактологи пытались заменить рефлексы реакциями.
И Образ себя, иОбраз мира— это части устройства разума, сотворенные из самого вещества сознания. Поэтому они, безусловно, сознание, то есть воплощенные вобразы знания омире ио себе. Поэтому, когда мы говорим, что они часть подсознания или бессознательны, мы говорим не об их отношении ксознанию, авсего лишь отом, осознаем ли мы их, когда используем. Но этот вопрос нельзя решать людям, полностью отказавшимся от самонаблюдения как психологического метода. Это как раз вопрос самонаблюдения исамоосознавания. Он требует хотя бы минимальной культуры.
Осознаем ли мы, когда чешемся, что используем образ почесывания? Осознаем ли мы, что знаем, как надо писать или читать, когда пишем или читаем? Навскидку: нет. Нам это просто не требуется, потому что так мы усложним работу разума. Но доступны ли все эти образы для нашего осознавания, если мы поставим себе такую задачу? Безусловно. Причем мы очень легко восстановим ито, как учились читать, писать, ите образы, которые при этом используем. Авот чтобы разглядеть, что даже почесываемся мы всоответствии сопределенным образом, будет труднее. Однако если поглядеть на то, как чешутся люди разных культур, то станет очевидно, что имое личное почесывание делается по определенному образу, но яучился этому вслишком раннем детстве ипросто забыл.
Забыл— это бессознательное? Или это подсознание? Или же это все то же единое сознание, но вразных его частях, где постоянно используемые части хорошо помнятся, аредко используемые— забываются? Есть искушение сказать, что забытое иесть подсознательное, но это было бы гипостазированием, то есть творением ненужных, лишних сущностей только ради того, чтобы не говорить на обычном языке. Иначе говоря, зачем было придумывать подсознание, если это всего лишь забывание?
Подобное вдумчивое вглядывание виспользуемые нами понятия обнаруживает, что деление сознания на сознание, подсознание инадсознание— искусственно исоздано лишь затем, чтобы говорить овыходящем за телесные рамки, не выходя за рамки естественнонаучного способа говорить.
Образ мира иОбраз себя не осознаются во время использования, как не осознается дыхание, пока оно хорошо ине мешает жить, как не видится воздух, пока внем не появился дым. Но это не значит, что они недоступны нашему осознаванию. Они доступны, но это просто не нужно для нашей обычной жизни. Если они перестанут работать, мы их осознаем, как случается, когда люди сталкиваются смистикой или магией. Или же они осознаются, когда надо будет выйти за рамки привычного мира ипотребуется изменить образы.
Появление потребности вОбразе себя для себя всегда является признаком того, что привычный мир нарушился истарый Образ себя не справляется собеспечением выживания вновом мире. Так бывает слюдьми, попавшими вдругую страну или на новую должность, особенно ответственную, сповышением. Повышение есть переход вверхний мир, или высший свет. Итам все не так, там надо не только работать, но иработать над собой, осознанно меняя Образ себя. Вот для этого инадо понять, какой же он утебя. Так ты начинаешь создавать копию Образа себя— Образ себя для себя. Внем хранятся осознанные знания осебе, аточнее освоих достоинствах ислабостях.
Суть Образа себя для себя не втом, чтобы подменять Образ себя, обеспечивающий работу разума, аименно втом, чтобы понять, над чем надо работать ичто надо совершенствовать. Появление Образа себя для себя знаменует наличие недовольства собой, поселившееся вдуше человека. Азначит, наличие сомнений втом, что успешен врешении той задачи, ради которой воплощался. Впрочем, эти сомнения одновременно означают иверу, что можешь больше, чем раскрыл всебе кэтому мгновению.
Образ себя для себя— это опись возможностей, которыми обладаешь для покорения следующей высоты, и, соответственно, слабостей, которые этому помешают. Появление такой описи очень хороший знак: он говорит отом, что ты живой, ты вдвижении, ты вбою иты еще многое сможешь. Надо только над собой поработать.
Иногда это относится ктелу. Когда тебя бьют после школы, ты либо сдаешься ина всю жизнь оказываешься сломленным, либо выпячиваешь челюсть иидешь учиться боевым искусствам. Но для этого надо осознать, что слабо втвоем теле ичему его стоит обучить, что идостигается созданием Образа себя для себя.
Однако чаще эта потребность рождается совсем не из-за телесных слабостей. Телесные слабости проще преодолеть, не тело меняя, аподумав исоздав способ либо орудие.
Потребность менять исовершенствовать себя гораздо чаще рождается по отношению ктому телу, которым ты живешь вобществе, то есть по отношению кличности. Именно она ивырастает из Образа себя для себя, превращаясь вОбраз себя для других.
Образ себя для себя оказывается не телом для жизни вобществе, акартой того пути, который надо пройти, чтобы преодолеть общество иодержать победу. Это карта, по которой может идти общественное тело, обретая победительные качества испособности. Таким образом, Образ себя для себя— это карта способностей, необходимых для победы.
Глава 11. Отношения собществом

Отношения вобществе— это всегда отношения слюдьми иотношения между людьми. Иногда это отношения ссообществами, но даже тогда от имени сообщества выступают определенные люди. Поэтому оценка себя, аследовательно иОбраз себя для себя, строится исходя из двусторонности отношений сдругим человеком: что яему ичто он мне. Именно вэтом суть движения сквозь общество.
Соответственно, из таких взаимодействий слюдьми выводится мнение особственных возможностях инесовершенствах. Ты входишь вмир-общество, уже прекрасно овладев телью. Если дальше ты не собираешься побеждать сее помощью, про тель можно забыть, как про дыхание. Они делают свое дело, ина них не стоит отвлекаться. Дальше— только то, что помогает побеждать людей.
Именно эти требования, требования битвы слюдьми определяют то, каким должно быть твое тело для их мира, то есть личность. Именно эти требования ивыращивают наши личности, заставляя развивать необходимые черты. Поэтому мы вполне можем разглядеть влюбой личности слой тех черт, которые требовалось развить всебе для выживания среди людей. Затем слой черт, необходимых для того, чтобы занять вобществе достойное место.
Черты— качества, обеспечивающие выживание, начинают естественно разрастаться внас ссамого раннего детства иочень сильно зависят от среды, вкоторой мы растем. Асреда эта состоит из людей сих жизненным опытом, направленным на выживание. Иопыт этот, безусловно, подсказывает, что слюдьми надо быть осторожным, лишнего не болтать, легко не сходиться, не доверять никому, жить своим умом, изображать бедного иглупого, чтобы не вызвать желание тебя ограбить или уничтожить. Умных ибогатых не любят, потому что им завидуют.
Весь этот слой знаний оповедении, обеспечивающем выживание вхищном обществе, можно назвать народной, или жизненной мудростью. Народная мудрость, правда, не ограничивается только такими советами, поэтому их можно посчитать слоем бытовой хитрецы врамках жизненной мудрости.
Вторая часть этой мудрости предписывает, как относиться кделу, которое тебя кормит. На эту тему можно назвать множество поговорок, вкоторых отразилось отношение народа ктруду. Суть его будет соответствовать избранному способу выживания. Для избравшего обеспечивать свое выживание трудом вырабатывается понятие отом, что трудиться придется всю жизнь, ивсю жизнь не на себя. Поэтому трудиться надо так, чтобы не переломиться, но чтобы начальство придраться не могло. Это не всем удается, поэтому многие просто пашут иплачут, что мало получают. Другие постоянно ищут работу получше.
Однако не все избирают труд— многие предпочитают другие способы добывать средства для выживания. Для них работа либо презренна, либо кней надо относиться как кнеизбежному злу, то есть избегать иувиливать всеми силами. Соответственно, эти люди ищут другие способы, как добывать жизненную силу. Они либо воруют играбят, либо мошенничают любыми способами, либо управляют другими людьми, обирая их.
Таким образом, все люди так или иначе относятся ксвоему жизнеобеспечению. Ипо этому отношению могут быть разделены на несколько типов не только они, но иих тела для общества. Точнее, для общественного труда. Иделятся эти тела вотношении труда на те, что предпочитают вобществе трудиться так, как трудились бы вприроде, то есть телью, или же они переходят на добывание средств выживания теми новыми способами, которые открываются вэтом новом мире. Это деление истоит ввести первым при описании общественного тела. Оно существует сглубокой древности, иуже вбылинах звучит отношение родовитого человека, то есть человека правящего сообщества, ккрестьянину: мужик простой, червь земной!
Люди не только социально делятся на классы всоответствии со своим отношением ксредствам производства. Они ипсихологически делятся по отношению ктруду. Аточнее, по сделанному ими выбору— трудиться, используя привычное земное тело, или выращивать особое тело для труда вобществе.
Выбор этот не означает, что земные люди не имеют общественных тел. Общество заставляет любого из своих членов работать над таким телом. Но земные люди всячески сопротивляются этому иживут снедоразвитыми общественными телами, впрочем, достаточными, чтобы общество могло ими управлять. Говоря современно, они выращивают лишь интерфейс для управления вместо полноценного тела. Управление такими людьми все равно сложно, потому что земные тела, всущности, животные. Инуждаются вдрессуре ипрямом принуждении.
Современный мир борется стакими методами под предлогом демократизации игуманизации общества. Спсихологической точки зрения это обман, нужный, чтобы создать новое мировоззрение. Действительная же причина, похоже, втом, что человечество должно совершить еще один качественный скачок вразвитии Гомо Сапиенс, исоздать достаточно обширную среду тех, кто может жить исключительно вобщественном теле. Обширность таких сред является условием для следующего шага, который выражается врождении новых свойств. Исвойства эти явно лежат за общественным телом. Похоже, мы стоим на грани ииз нас выводится следующий вид…
Чтобы там ни было вдействительности, но состояние человека, живущего только вобщественном теле, должно быть описано. Вдействительности, пока мы воплощены, это невозможно. Физическое тело не пропадает. Однако вопрос пока не втом, чтобы жить без него,— вопрос втом, как ты обеспечиваешь свое выживание, каким телом трудишься. Утех, кто трудится лишь общественным телом, тель не исчезает,— она ходит, ест, смеется, произносит слова, но при этом лишь используется. Адеятель— личность.
Поэтому личность придает тели необходимый вид иподдерживает ее внужном состоянии здоровья, чистоты ипривлекательности. Но отношения сдругими людьми строит исключительно личность. Ив первую очередь они определяются тем местом вобществе, которое она хочет занять. Вот исходное желание, от которого строится любое исследование личности: как ты представляешь свою жизнь? Иесли вы искренне зададитесь этим вопросом, то перед глазами вспыхнет картинка. На ней ты, авокруг тебя люди. Иони исполняют твои распоряжения. Или они восхищаются тобой. Или они любят тебя. Иу тебя все есть, очем ты только мечтал…
Как только вы увидели такую картинку, примите: это иесть то, ради чего вы живете. Более того, это то, кчему вы последовательно пробиваетесь сквозь мир. Иеще глубже: все ваши предыдущие шаги идействия не были случайными. Они все определялись битвой за это место и, главное, действительно кнему привели. Лучше или хуже, умнее или не очень, но все, что вы делали всвоей жизни, вело кэтому месту вмире-обществе.
Некоторые, правда, могут увидеть себя водиночестве, пересекающими океан, либо живущими на закрытой вилле уморя,— иникакого общества. Почти. Разве что банк, обеспечивающий средства на кредитке. Или приходящая служанка вместе со сторожем, обслуживающие ваш одинокий домик…
Даже для того, чтобы занять одинокое место вне общества, сквозь общество нужно пройти, заняв внем такое место, которое позволит обеспечить ваше последующее одиночество средствами выживания. Поэтому то, что мы хотим занять вобществе место, обеспечивающее нас возможностями, надо принять. Тогда станет очевидным, что на пути кэтому месту придется преодолеть множество помех ипрепятствий. И, как ни странно, все они будут воплощены влюдей.
Вот тогда мы зададимся вопросом: что они хотят от меня? И, соответственно, чем их взять, чтобы устранить как помехи?
Глава 12. Люди… Что они хотят? Ичем их взять?

Понять людей очень сложно. Мы все страшно мучаемся вначале. Все люди сложные иразные. Многие сумасшедшие. Подобрать ключик ккаждому почти невозможно. Но вот вопрос: зачем нужно подбирать ключики ко всем, скем сталкиваешься? Разве что для учебы инабора опыта?..
В действительной жизни, которая приходит сповзрослением, это просто не требуется. Такие сложности остаются впрошлом, поскольку они— черта детства иотрочества, то есть ученичества. Но для взрослых людей мир иной. Мне это впервые открылось вармии: нас пугали стариковщиной итупостью служак. Но на деле выяснилось: вармии надо делать то дело, которое поручено части. Иесли ты понял это дело ипомогаешь внем, тебя вдруг начинают ценить иты обретаешь права ивозможности. Унижают тупых.
Так ився последующая взрослая жизнь делится не просто относительно мест, которые хотят занять люди вобществе, но иотносительно дел, которые на этих местах должны быть сделаны. Аделами определяется ито, что хотят от вас люди, стоящие на пути кэтим местам, икак их взять.
Битва за место— это всегда своего рода экзамен: ты должен показать, что, заняв его, справишься сделами, которые это место обеспечивают. Места вобществе— это части общественного устройства. Если мы хотим, чтобы общество жило, его устройство надо поддерживать. Поэтому побеждают не те, кто рвется кместам, ате, кто готовит себя ксоответствующим делам. Овладение умением делать дела, соответствующие местам, иесть лучший способ продвигаться кним.
Это стоит принять исделать маленькое исследование: увидеть, какую жизнь ты хотел иметь, понять, какое место вобществе для этого надо занять, ивыяснить, какими навыками надо владеть, чтобы соответствовать этому месту.
Соответствие месту, то есть владение всеми необходимыми знаниями, умениями инавыками— основа для битвы за место, но не гарантия, что вы его получите. Мы все это понимаем, но не всегда понимаем, почему лучшие исамые подготовленные не получают заслуженных мест.
Я не хочу сейчас вдаваться всложности, связанные ссудьбой. Но понимать, что каждый из нас приходит вжизнь со своей задачей, необходимо. Иодному для ее решения нужно занять достойное место всвой масштаб. Другому— прожить вобиде, поскольку его не оценили по достоинству. Аесть итакие, кому для их внутреннего роста надо хапнуть место, ккоторому он не готов, имучиться от несоответствия. Два человека часто живут рядом, возле одного места: один достоин, но не занял: второй занял, но не достоин— иоба несчастливы!..
Тут вопрос уже не вместе, ав задаче, которую решает душа. Но пока речь идет одвижении кместу, все требования ксебе определяются требованиями места, которые объявляют нам люди, встающие на нашем пути. Хочешь занять место— выполни все требования. Тут все просто, как при любой учебе. Просто выясняешь очередное требование иработаешь над собой. Итак до тех пор, пока однажды не займешь свое место или не окажешься прямо перед ним, не всилах преодолеть сопротивление судьбы.
Вот это состояние инеобходимо осмыслить для дальнейшего исследования. Ты все сделал, выполнил все требования, чтобы занять место. Изанял или не занял его. Вдействительности это неважно, потому что, не заняв место, ты понимаешь, что вмире есть нечто помимо общественного устройства иего требований. Изаняв место, ты понимаешь то же самое, потому что теперь можно бы быть счастливым, но все оказывается не столь однозначным. Место, ккоторому ты столько стремился, дает возможности, но не гарантии.
Для того чтобы занять место, кроме соответствия ему, оказывается, нужно было еще ииметь связи. Азаняв, нужно не только исполнять обязанности ичестно трудиться, но еще иуметь делать всех вокруг себя довольными. Люди, оказывается, хотят от нас большего, чем может дать место или честный труд, честная служба на этом месте. Причем хотят этого от нас как чужие, так иблизкие. Это наблюдение позволяет нам выявить следующий слой взаимоотношений слюдьми. Азначит, сделать качественный шаг впонимании того, что хотят от нас люди.
И это первое: люди хотят, чтобы мы их понимали. Апонимание это вполне доступно идаже просто: они хотят того же, что имы,— занять должное место ииметь потом ту жизнь, окоторой мечтали. Иочень ценят тех, кто их вэтом понимает.
А если добавить кэтому пониманию еще ито, что, заняв место, ты становишься воплощением этого места, то ты понимаешь, что стремление кместам— это битва за иные тела. Действительное общественное место строится не из физических тел ине из поведения. Оно складывается из мест, которые входят вустройство твоего места. Иты, заняв место, ощущаешь себя как Людовик XIV: государство— это я.
Соответственно, если утебя не хватает человека на нужном месте, ты ощущаешь, что утебя не хватает органа— ты урод.
Чтобы занять место, нужно не только научиться делать соответствующие ему дела. Нужно понять, каким органом великого, Божественного тела общества является это место, изахотеть им стать. Вот тогда ты можешь предложить себя правильному человеку. Иесли он палец— стать его суставом, если он рука— пальцем.
В сущности, это означает еще одно усложнение Сокровенного тела.
Глава 13. Однако где счастье?

Однако сокровенная анатомия не исчерпывается психологией. Она зачем-то! Требования мест исвязи внутри общества прекрасно показывают общественное тело личности. При всем том, что оно строится на основе Образа себя, строится оно все же как Образ себя для других. Другие же учитываются ивключаются внаши общественные тела либо через способы выживания, либо через места вобществе, которые являются особым способом выживания. Ивсе это надо рассматривать сдвух точек зрения.
Дело, которое ты делаешь всоответствии сзанятым местом вобществе, безусловно требует взаимодействий сдругими людьми. Но эти люди взаимодействуют снами либо по работе, по делу, либо, как говорится, лично. Когда приезжает комиссия из главка, ей надо показать, как делаются дела икак идет работа. Но если при этом не сделать членам комиссии личных подарков, то их оценки будут плохими иваше выживание ухудшится.
Таким образом, любое общественное тело, то есть любая личность включает всебя совершенно разумную часть, вкоторой хранятся знания инавыки дела. Ты, безусловно, изучал это иразвивал всебе как требования общества, выраженные теми людьми, которые не пропускали тебя кизбранному месту, но изученное иосвоенное было отодвинуто вту часть, которая больше не требует усилий мысли. Здесь надо просто работать всоответствии сустановленными образцами или требованиями. Все сложности понятны ипреодолеваются уже известными действиями.
Другое дело— установление личных отношений, выходящих за рамки служебных. Вот тут думать приходится много ибыть изобретательным, готовым на творчество. Если мы вдумаемся, именно сюда иперекидывается огонь той битвы, которую ведет разум, чтобы вырастить нового человека. Можно сказать, что дела врамках мест обладают известным уровнем сложности, адела за рамками дела непредсказуемо сложны. При этом, потеряв хорошие отношения, ты теряешь все.
Хорошие отношения, когда ты занял место,— это не только отношения стеми, кто выше. Если ты потерял хорошие отношения сработником, он обиделся иушел. Иты без необходимого органа. Таким образом, чтобы создать полноценную личность, ты сначала работаешь над Телом места. Впрошлом его называли Мундиром. Но Мундир— далеко не такое уж уютное место для жизни. Он как-то плохо способствует счастью, хотя помогает довольству или удовольствию от самого себя. Однако удовольствие это не длится вечно: желательно исчастье. Агде оно?
Похоже, счастье прячется за Телом хороших отношений. Вобщем, это то тело, которое нарастает поверх Тела места иделает так, чтобы все было хорошо. Все— это очень большое понятие, хотя оно не охватывает весь мир целиком. Все— это вся моя жизнь. Аона зависит не только от меня, но иот всех, скем янахожусь во взаимодействии. Но если уних что-то нехорошо, это ухудшает имое состояние. Поэтому все хорошо— шире, чем мое непосредственное окружение. Оно проливается во все общество, которое составляет мой мир.
Нельзя сделать счастливыми своих близких, не сделав их мир счастливым. Соответственно, нельзя быть счастливым самому, если окружающие несчастливы ипортят твою жизнь. Поэтому не удается ограничиться лишь той личностью, которая нацелена на то, чтобы жить только за счет других, никого не делая счастливым. Счастье— понятие общественное, даже если ты его испытываешь, избавившись от общества. Общество для счастья необходимо— хотя бы для того, чтобы от него избавиться. Самые успешные вделах, славе, власти, деньгах люди вкакой-то миг понимают, что пролетели мимо жизни, если вокруг них люди, особенно близкие, несчастливы.
Поэтому мы уверенно можем говорить, что верхним (или наоборот— глубинным исокровенным) телом личности является Тело счастья. Оно— источник силы ивдохновения для Сокровенного человека.
Глава 14. Что надо для счастья?

Думается мне, что счастье— это естественное состояние. Иными словами, это исходное из качественных состояние человеческой природы. Говорю пока так обобщенно, потому что разглядеть источник счастья вчеловеке весьма непросто. Однако то, что счастье вообще возможно ивозможно оно именно как некое состояние, говорит отом, что такая возможность заложена всамой природе человека.
Если счастье заложено вприроде, то, значит, оно все время есть, оно все время стобой. Как просветление, если верить Востоку. Но его можно испортить или потерять, как показывает опыт. Это еще одна очевидность.
И третье, что тоже очевидно: похоже, счастливый человек редко осознает, что он счастлив. Для просто счастливых людей осознавание это не требуется. Да идля тех, кто наблюдает их со стороны, вопрос становится излишним— это итак видно.
Любопытные подсказки дает русский язык! Счастье видно, причем видно глазами, слышно ушами, но при этом оно видно на ком-то. Состояние человека так меняется даже внешне, что мы узнаем по внешним признакам внутреннее состояние счастья. Вероятно, ничего, кроме опыта собственного несчастья, для раскрытия такого видения не требуется.

Все эти предварительные наблюдения ивывод оестественности счастья позволяют нам начать поиск от обратного, так сказать апофатически: что не есть счастье? Ичто нужно сделать, чтобы его потерять или испортить? Естественно, сточки зрения личности иее состояний.
Если личность бьется за место вобществе ине может его занять, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она несчастна. Если же она не заняла, но бьется сражается, учится икаждый шаг кместу хоть итруден, но успешен, такая жизнь считается иощущается счастливой. Как говорят, трудное счастье.
То же самое относится ик любой большой цели, которую ставит перед собой человек. Просто получить желаемое вподарок даже не так приятно, как завоевать его, но завоевать наверняка, каждый раз зная, что ты справишься, что все препятствия тебе по плечу ичто тобой восхищаются игордятся тем, как ты идешь ксвоей мечте.
Счастье пути— это одно из величайший видов счастья, иубить его может только рок, судьба, вставшая на пути иубившая надежду.
Счастье как-то плотно связано снадеждой.
Но вот ты занял желанное место. Это тоже счастье. Ионо может длиться бесконечно, если это место соответствует твоим ожиданиям иты делаешь именно то, что хотел. Тогда даже повторение одного итого же всю жизнь может ощущаться счастьем. Хотя может прийти иразочарование. Итогда либо ты снова начинаешь битву впути, либо отчаиваешься ипринимаешься тосковать.
Но будем исходить из того, что место оказалось правильным иэто то, что ты хотел. Можно ли испортить счастье такому человеку, который счастлив на работе?
Конечно, остальные части мира, вчастности домашняя, очень легко превращаются всмертные поля для души истановятся местом боя. Попытка их отсечь превращает человека водиночку. Это состояние описал еще Гоголь, ирассказы об одиноких чиновниках, описанных им, внушают ужас. Это мелкий истрашный мир!
Человеку, занявшему достойное место вмире, очень нужны те люди, которые ему благодарны за жизнь, что он им создал. Это может быть инепосредственное окружение, но чаще широты души хватает лишь на семью, ато ина одного любовника или любовницу. Но хоть она должна любить ибыть благодарной. Поэтому улюдей сденьгами, которые, как им кажется, облагодетельствовали всех вокруг, так часто звучит: неблагодарная тварь!
Нам очень нужно, когда мы достигаем места, чтобы нас ценили ибыли нам благодарны. Это не требуется, только пока мы пробиваемся ксвоей цели. Но тогда нам нужны понимающие изаботливые, которые помогают нам тем, что дают тихое пристанище, когда битва переутомляет.
В общем, как ни крути, но одного места для счастья мало. Нужен еще кто-то рядом, кто благодарен, восхищен илюбит. Вероятно, видеале это собака, потому что она еще ине слишком требовательна. Но вжизни мы ищем либо спутника жизни, азначит семью, либо друзей, которым можно излить душу.
Душа никак не проявлялась при разговорах оличности, но стала навязчиво присутствовать, как только разговор пошел осчастье. Похоже, само счастье есть состояние души. Иесли яскажу: для счастья нужно, чтобы душа была довольна тем, как ты выстроил свою жизнь, явряд ли ошибусь.
Следовательно, если мы хотим испортить счастье, достаточно создать вокруг себя бездушный мир. Инаоборот: если мы хотим быть счастливы, нужно иметь отдушину, как называли это мазыки, нужно иметь мирок, куда душа может сбежать от тягот жизни, чтобы отогреться.
Думаю, очевидно: создание мира или хотя бы мирка для души— это такое искусство, которое походя не распишешь. Поэтому ограничусь тем, что личность, творя себя как тело, способное защитить иобеспечить выживание вобществе, исходит из разных требований, предъявляемых обществом.
Вначале, вдетстве, она учится выживать среди себе подобных. Тут твоя личность создает тело для такого выживания. Это бывает болезненно инепросто, но однажды учеба завершается иты переходишь во взрослый мир. Итам ты учишься достигать мест, которые считаешь достойными себя. Вэтот период требования предъявляет само место ите люди, которые тебя кнему не пропускают. Либо пропускают.
И ты создаешь тело пути кместу. Эти оба тела хранятся вличности, как вматрешке, последовательными слоями, потому что надобность вних постоянно возвращается.
Но, заняв место по душе, ты обнаруживаешь, что окружающие, аименно друзья, если ты хочешь их иметь, исемья или хотя бы один близкий человек, предъявляют ктебе свои требования. Иумениями предыдущих тел сэтими требованиями не справиться. Для соответствия им приходится выработать еще один слой— Тело счастья.
Если мы хотим понять личность, необходимо записать требования каждого слоя. Именно они выявят действительное устройство этих слоев личности, азначит ианатомию личности как сложного тела, входящего вСокровенного человека.
Глава 15. Требования кТелу выживания

Личность, как скрытое от обычного восприятия тело ичасть Сокровенного человека, тем не менее не только доступна наблюдению, но еще ивыказывает вполне определенное устройство. Его внешняя часть, аточнее части,— это определенно оболочки, призванные обеспечить нам выживание вобществе, аеще вернее, вразличных обществах или сообществах. При этом эти оболочки возникают строго всоответствии стребованиями этих обществ ивполне познаваемы.
Чтобы не вдаваться вслишком узкие классификации видов проявлений личности, я, вслед за мазыками, просто делю личность на три слоя, возникающие вответ на требования детского ивзрослого обществ: Тело выживания, Мундир, иТело счастья, обеспечивающее возможность жить по душе, пусть ссамым ограниченным числом людей.
Внутри этих трех оболочек, или тел, существуют множество образов поведения, складывающихся вличины, облики иобличья. Апод ними скрываются устройства, которые мазыки называли Облачными матками. Их задача— обеспечить достижение главных целей, поставленных личностью перед собой, для чего они ипроизводят средства достижения этих целей ввиде тех самых личин иобликов.
В этом отношении личность повторяет работу разума, но закрепленную не просто вобразах, ав лучших образах, то есть образцах. Часть разума, использующая лучшие образцы мысли называется мышлением иотвечает именно за управление поведением. Всилу этого мышление иесть разум личности.
Благодаря использованию лучших образцов мышление, безусловно, может достигать высочайшей утонченности, но врамках обеспечения поведения оно негибко ипредсказуемо, что иотражает наши ожидания вотношении людей, скем мы взаимодействуем вобществе. Люди должны быть предсказуемы— тогда общество будет спокойным местом жизни.
В действительности люди далеко не так предсказуемы, как хотелось бы. Многое зависит от той культуры, вкоторой они воспитаны. Иесли знаешь культуру человека, то его предсказуемость увеличивается. Не меньше зависит от личной истории, то есть от того, как накапливались предпочтения, знания исумасшествия. Про это иговорят, что чужая душа— потемки, но если съесть счеловеком пуд соли, то можно быть внем хоть как-то уверенным.
Однако все эти личные сложности вданном случае непринципиальны, поскольку являются лишь частными отличиями врамках общих закономерностей. Общие же закономерности таковы: личность начинает складываться из образов поведения, позволяющих выживать среди других людей, начиная сраннего детства. Причем очень во многом она складывается не просто как разумные требования, установленные обществом, что, собственно, иесть наша культура.
В первую очередь личность должна защитить меня от сложностей иопасностей этого мира. Поэтому, если вдоме все разумно, алюди всегда такие, какими себя показали изначально, маленький человечек даже не закрепляет необходимые действия вобразцах— он их запоминает как разумные требования. Отличие разумного требования чистить зубы утром ивечером от образца поведения втом, что при желании разумный образ всегда можно изменить ипочистить зубы вдругое время или совсем не чистить. Отменить образец нельзя: он принуждает себя исполнять его, аотмена ритуального действия воспринимается болезненно, до срыва.
В этом отличие обычаев, как по-русски иназывалась культура быта, от образцов поведения— это отличие разума от мышления. Разум тоже не должен все задачи решать каждый раз заново— многое разумно найденное он закрепляет вобычаях, но готов все пересмотреть, как только изменились обстоятельства. Втаких случаях мы говорим огибкой личности. Но можем говорить ио мягкой, или легкой, как предпочли бы мазыки.
Легкая личность— это то, как сторонние наблюдатели воспринимают человека, постоянно находящегося вразуме ине переходящего вмышление. Ине втом дело, что он не может жестко наказать или затребовать исполнения договоров. Как раз наоборот: он будет таким, как того требует дело. Вотличие от личности, которой нет дела до дела, но есть дело до себя. Иона даже во время дела будет сохранять себя вущерб делу.
Личность, построенная на мышлении, всегда знает, что правильно, аточнее— как надо поступать, иникогда всебе не сомневается. Разум не знает себя как нечто определенное: он лишь орудие выживания, решающее задачи, которые определяет ему внешний мир. Поэтому для человека вразуме есть задачи, но как бы нет себя. По крайней мере, ему ничего не стоит пожертвовать личными интересами ради дела. Вто время как личность использует любые дела для себя.
Поэтому стоит принять, что дом, вкотором маленького человечка встречает разумная среда, взращивает его как легкую личность, способную быть постоянно разумной. Дом же, где уродителей или других людей постоянно выскакивают странные инеожиданные проявления, не соответствующие разумным ожиданиям ребенка, заставляет его защищаться от этих странностей. Именно так ипоявляются первые слои защитных образов поведения.
Соответственно, уровень странности иопасности общества возрастает, когда ребенок сталкивается сдругими детьми ивходит вдетские сообщества. Все сообщества, где ребенок не знает обязательных требований ине понимает, как можно разумно договориться отом, что ему хочется, заставляют его развивать ту часть разума, которая умеет не договариваться, ахитрить. Витоге хитрость закрепляется как средство выживания, аэто превращает ее вмагическую ловушку.
Если нельзя выжить, кроме как хитростью, то ты попал под заклинание ина тебя наложена чара. Избавиться от чары гораздо сложней, даже чем от образца. Чары— это не только определенные образы действия, которые тебе подсовываются как лучшие исамые правильные. Чары— это еще ипринуждение действовать определенным образом. Аесли такая чара входила втелесность болью, скажем потому что ребенка били, то принуждение подкрепляется иощущением той боли, что причиняли тебе вдетстве.
Сознание хранит свои образы вечно, как ивоспоминания острахе или боли. Поэтому тело выживания, являющееся основой всей нашей личности, помнит боль истрах изаставляет нас по всей жизни исходить из них как из главных доводов влюбом общении сдругими людьми. Так ирождается общество терпил, которым стала Россия…
Но выживать все же надо, иесли не получается проломиться кжелаемому силой ипросто взять его ине получается договориться, остается только хитрить, изображая послушного иживя двойной жизнью. Иэто тоже суть того, что сейчас является загадочной русской душой…
Все эти навыки детского Тела выживания личности рождаются как приспособление, обеспечивающее выживание втой среде, где ребенок учится быть человеком. Пороки личности русского человека— это пороки общества, азначит инашей культуры воспитания, пролившиеся вдетское сознание.
Если мы хотим избавиться от них всебе, надо научиться не очищению, или не только очищению. Надо принять, что можно создать другой мир ичто жить иначе выгодней. Это можно лишь втом случае, если удается рассмотреть, что пришел сюда не только ради выживания, но ради какой-то большой Задачи, Скумы, которая иопределяет, какие условия тебе нужны для ее решения.
В общем, решать эту задачу надо сверху, от Мечты, ради которой живешь, даже если забыл ее… Ито же самое относится ктем, скем работаешь икем управляешь. Но перестройка общества не моя задача ине задача этой книги.
Выстроить спокойные, разумные отношения со всеми, кого допустил всвой ближний круг, вдетинец или хотя бы опочивальню,— значит создать ту самую сцену, тот вертеп, вкотором Сокровенный человек может явить себя ипозволит рассмотреть во всех чертах.
Глава 16. Требования кмундиру

Научившись выживать вобществе исделав это искусство основой своего мышления, мы переходим во взрослый мир, где надо занять то место, которое мы считаем для себя достойным. Естественно, понятие достойного места постоянно меняется, ас ним меняются иместа, ккоторым мы стремимся. Школьник, только входящий во взрослую жизнь, довольствуется тем, что может получить хоть какую-то работу: профессионал выбирает из множества предложений самую подходящую.
При этом меняется исамооценка. Общая направленность изменений самооценки— это ее рост всоответствии снабором умений изнаний. Но довольно часто такая самооценка оказывается завышенной, особенно умолодых специалистов, как называют выпускников учебных заведений. Вот тогда появляется потребность вразвитии Образа себя для себя как некоего отвлеченного иискреннего знания не столько осебе, сколько освоем общественном теле, то есть том теле, которым личность показывает себя другим.
Развитие Образа себя для себя позволяет доводить общественное тело, или Мундир, до действительного соответствия требованиям того места, которое ты хочешь занять. Иболее того, именно Образ себя для себя заставляет нас вообще изучать эти требования, азатем исследовать возможности воздействия на самого себя, точнее на свою личность. Так культура самосовершенствования, рождающаяся, безусловно, вдетстве, развивается, окончательно превращаясь вкультуру самосовершенствования личности.
Этой культурой мы все владеем всовершенстве. Иэто, безусловно, можно отнести кискусству выживания. Но относится ли самосовершенствование личности ккультуре самосовершенствования, вопрос неоднозначный, адля кого-то ине совсем понятный. Однако моя личность— это не я, это лишь моя оболочка, мое тело, поэтому мы вправе задаться вопросом, кпримеру, владеет ли мастер всовершенствовании машин исамосовершенствованием? Иначе: совершенствование оболочек— это точно совершенствование меня?
Тем не менее требования кместу, которое яхочу занять, безусловно, заставляют меня учиться иработать над собой, чтобы соответствовать этому месту. Причем требования эти двух родов— требования профессиональные, обеспечивающие мне возможность исполнять те обязанности, которые связаны сэтим местом, итребования кобщению ивзаимоотношениям слюдьми. Как теми, кто сверху, так итеми, кто снизу.
Профессиональные требования могут включать всебя уже имеющееся образование, атакже навыки управления людьми или техникой, способность вести исследования ирешать сложные задачи. Требования кобщению разбиваются на требования квзаимодействиям итребования квзаимоотношениям. Иными словами, скем-то очень важно уметь вместе делать дело, ас кем-то, как раз наоборот, уметь быть приятным ипроводить время вне работы.
Когда речь идет овзаимоотношениях, нужно уметь доставлять людям удовольствие множеством способов, начиная ссобственного присутствия иискусства вести беседу. Это тончайшее психологическое искусство. Когда же речь идет овзаимодействиях, необходимо быть точным, держать слово, слышать других, уметь понять ибыстро схватить суть. Нужно уметь заботиться идаже жертвовать собой или своими удовольствиями впользу дела…
Предмет этот чрезвычайно огромен идолжен бы исследоваться особо вкаждой своей части. Иэто было бы весьма полезно не только исследовать, но иобучать искусству взаимоотношений ивзаимодействий, особенно если каждому из качеств натаскивать виграх иупражнениях. Но нельзя объять необъятное. Прежде чем приступать ктакому исследованию, желательно определиться стем, что во всем этом для меня существенно при изучении Сокровенного человека.
Иными словами, что яхочу совершенствовать— себя или свою машину?
И то, идругое может быть полезно. Усовершенствованная машина позволяет побеждать других. Поэтому, даже если личность лишь моя, это все же орудие, спомощью которого явыживаю вобществе. Ине только. Спомощью него язанимаю как раз те места, которые позволяют мне достичь моей мечты. Аесли вэто вдуматься, то— достичь того уровня, на котором изаложена главная Задача моего воплощения. Таким образом, совершенствование личности тоже полезное иважное искусство.
Опасность не втом, что это совершенствование направит наши усилия не на себя, ана внешнюю оболочку. Опасность втом, что можно этим увлечься иувязнуть. Совершенствование личности или одного из ее тел окажется смыслом жизни, акогда придет прозрение, будет уже поздно.
Поэтому есть смысл четко понять, какое место вы хотите занять вжизни окончательно икаким требованиям, следовательно, должно соответствовать ваше общественное тело личности. Авыявив эти требования, вчем вам охотно поможет жизнь ите люди, которые вас не пускают кэтому месту,— работать целенаправленно иосознанно, развивая нужные качества.
В итоге вы не только легче достигните желаемого места, но еще иостанетесь хозяином всему, что создали восознанном состоянии. Таким образом, необходимый для выживания облик можно превратить вОбраз себя для определенного дела. Иными словами, так вы достигнете места, скоторого начинается ваша Скума, не вмышлении, не вжестких инегибких образцах, ав разуме.
Но, даже создав необходимый Образ себя вразуме, вы все равно окажетесь перед вопросом: что из требуемого было лишь совершенствованием образа, ачто— самосовершенствованием? Иными словами, что вобщественном теле личности было лишь его чертами икачествами, ачто проявлялось внем, уходя корнями вглубь, за пределы личности?
Иначе: как втеле личности проявляется еще более сокровенное тело, которое иощущается как Я? Игде между личностью иЯ скрывается вход вмир тех стихий, которые нуждаются вобуздании?
Глава 17. Требования ктелу счастья

Все места вобществе ивсе сообщества, которые важны для личности, проливаются внее своими требованиями. Поскольку любые общества исообщества состоят из людей ивысказывают свои требования всегда устами вполне определенных людей, основа любой личности— это взаимоотношения слюдьми. Взаимоотношения эти весьма разнообразны.
Тем не менее суть их втом, что все люди чего-то хотят от тебя. Большинство хочет отрицательно: чтобы ты их не беспокоил, аиной раз— чтоб тебя вообще не было. Та часть, что связана сместом, куда ты хочешь попасть, хочет, чтобы ты был удобным иуютным, иесть малая часть, которой ты нужен.
Чтобы разобраться сотношением людей кнам, стоит принять, что все люди так или иначе хотят занять свое место вобществе. Кроме того, они постоянно пытаются добыть то, что им нужно для выживания или лучшей жизни. Иэто именно те места ите блага, ккоторым стремитесь ивы. Поэтому вбольшинстве своем люди либо не интересуются вами, пока вы им не мешаете, либо видят ввас соперника истараются устранить. Вся эта часть нашей жизни вполне зоологическая. Животные тоже весьма равнодушны друг кдругу, пока не приходит пора размножения или один не посягнул на пищу другого.
Соответственно, мы исходим из того, что тебе необходима эта чужая пища, что бы там вдействительности ни было. Атакже из того, что ты все время слабее противника. Даже когда ты становишься самым сильным всвоем окружении, тебе придется столкнуться счужими или столпой. Итам сила подведет.
Поэтому личность учится хитрить, изобретая множество способов, как получить желаемое от тех людей, которые стоят на нашем пути. Вот это искусство управления другими ивыстраивания взаимоотношений сними истановится сутью личности. Естественно, оценивая чужую личность, мы всегда знаем, что она состоит из способов управления поведением других людей. Это так естественно, что наше восприятие отстраивается от всего подобного, как при восприятии воздуха, кпримеру, имы стараемся изыскать отличия иособенности.
Отличия иособенности, по которым действительно можно хоть как-то различать человеческие личности, связаны впервую очередь сих деловыми качествами. Места идела, которые мы стремимся занять исделать, всегда связаны сдругими людьми. Иместа эти— части дел, спомощью которых люди добывают жизненную силу ипрочие блага. Поэтому местом может быть кресло министра. Аможет быть исообщничество вшайке грабителей.
При этом, содной стороны, люди склонны не подпускать чужаков кместам всвоих делах, ас другой, они постоянно нуждаются втех, кто сделает необходимую часть дел. Поэтому при создании дел, люди сначала оценивают наши личности сточки зрения качеств. Илишь потом— по способности уживаться ибыть уютными вобщении иобщежитии. Сама способность оценивать другого человека по деловым качествам развивается лишь утех, кто научился делать дела. Дела бывают разными, иих много, поэтому почти все взрослые люди постепенно осваивают способ оценки личности не только по хитрости иловкости, но ипо деловым качествам.
Как ни странно, но после того как такое отношение кдругим людям освоено имы хорошо видим, где на человека можно положиться, агде проявится его скотина инапакостит, оба эти качества теряют для нас свое значение. На первый план выступает поиск тех, скем можно жить. Человек, поглощенный делами ипобедами, слеп ктаким вещам, но победивший или утомленный борьбой начинает искать друзей. Адрузья— это те, кто тебя понимает иценит.
В действительности, поиск дружбы начинается сраннего детства. Ивообще все мы приходим со способностью видеть иценить душевные проявления. Почему? Очень просто: мы души, мы перевоплощаемся из разу враз, ииз воплощения ввоплощение мы работаем над самосовершенствованием, развивая необходимые качества Сокровенного человека ивсех его тел.
При этом, умирая, мы теряем тела, развоплощаемся. Теряем тель, то есть физическое тело, теряем Призрак, хотя он иможет сохраниться, если мы задерживаемся возле места смерти. Итеряем личность. От тели иПризрака не остается почти ничего, разве что следы тяжелых ранений. Такие следы мы приносим вновые жизни родимыми пятнами.
А вот от личности могут сохраниться все те качества, которые мы нарабатывали за жизнь икоторые имеют более глубокие корни, чем собственно сознание. Именно этой способностью передавать след иза границы воплощения иобъясняется важность работы сличностью как сосновной частью Сокровенного тела.
Точно так же сохраняются ивсе душевные изменения, которые свершились за воплощение. Но это именно душевные качества.
Вот они-то иесть отражение тех требований, которые люди предъявляли кмоей личности, когда хотели быть со мной счастливы. Личность способна передавать свою боль ирадость прямо душе. Поскольку душа не теряет эти следы при перевоплощении, они приходят снами вновую жизнь как задачи, над которыми надо работать. Аокружающие люди постоянно подкрепляют эти требования иуточняют.
Поэтому мы сдетства ищем любви идружбы ис детства болеем, если недополучаем душевного тепла изаботы, если не вызываем радость исмех удругих людей. Имы, соответственно, делим мир на тех, кто нам рад икто не рад. Исами начинаем любить одних ине любить других. Все это делают души, но делают они это через личность. Аличность охотно создает образы, которые обеспечивают ей любовь или защиту от нелюбви.
Искусство закрыться от нелюбви ипережить ее не показывая вида— важнейшая задача любой личности. Как иискусство изобразить любовь тому, кто может улучшить наше выживание. Души любят иищут любви, но общение между людьми не идет напрямую, как общение душ. Оно пропускается сквозь слои личностной защиты. Ипоэтому мы все стоим перед выбором— любить или изображать любовь. Иэто далеко не однозначный выбор. Далеко не все люди готовы раскрыться душой. Поэтому им уютнее, если душевное общение будет идти защищенно идозированно. Вот для чего итребуется особое тело, или слой личностных защит, называвшийся умазыков Телом счастья.
Душе надо все исразу. Тело счастья позволяет сдерживать душевные порывы ине выжигать дотла человека, которого любишь. Благодаря ему любовь идружба притушаются всвоем выражении, зато растягиваются надолго, иногда на всю жизнь, что делает всю жизнь счастливой.
Впрочем, сдержанность впроявлении душевных движений часто истощает ожидания иубивает любовь вдругих. Поэтому от сдержанности стоит излечиться иосвоить обуздание чувств. Но сколько слоев личности исколько составов Сокровенного человека надо пройти насквозь, чтобы добраться до той прослойки, или до того тела, которое прямо связано сдушой!..
Глава 18. Куда уходят корни?

То, что Тело счастья связано сдушой иее жизнью, очевидно. Этот слой личности состоит, содной стороны, из душевных желаний ипотребностей, ас другой— из способов быть неуязвимым при их воплощении. Но не менее очевидно ито, что для полноценного изучения этого слоя надо бы поближе познакомиться сдушой. Адля начала отсечь все, что кдуше не относится. Впрочем, пока мне достаточно самой общей способности определять, что имею дело сдушевными проявлениями внутри личности.
Что касается Тела выживания, то оно, как кажется, не имеет глубинных частей ивсе целиком состоит из взаимоотношений слюдьми исоответствующего мышления. Конечно, мышление это творится разумом, но разум— явление земное, рождающееся при каждом воплощении заново. Так что глубже вполне разумных задач по выстраиванию отношений собществом илюдьми за этой частью личности, похоже, ничего нет. Когда закладывается слой личности сназванием Тело выживания, человек целиком отдается освоению выживания вобществе иничем иным не занят.
Глубина приходит или возвращается кнам позже, когда мы научились жить вэтом новом мире иможем вспомнить себя. Это, безусловно, связано стем главным, ради чего мы приходим. Так называемая Скума, или Задача воплощения, всегда есть задача предельная ивершинная— для ее решения требуются усилия целой жизни. Всущности, она сводится краскрытию или развитию каких-то способностей, хотя довольно часто может оказаться битвой за понимание чего-то важного, но вечно ускользающего.
Впрочем, понимание испособности всегда идут рядом. Обрести способность, не поняв чего-то, сней связанного, невозможно. Всущности, способность иесть понимание. Битва за место вобществе— это битва за некое понимание. Чтобы занять место, надо понять иего, исебя. Понять, апотом раскрыть соответствующие способности. Вэтом отношении общество устроено божественно. Оно как огромное дерево, каждая ветвь которого предоставляет место для жизни иработы над собой. Но чтобы занять его, надо понять, что это за место ииз какого корня оно, извлечь охоту из глубины души иупорно совершенствоваться втом, что требуется на этом месте. Да еще ине одну жизнь!
Вероятно, образ Мирового древа— это символ не просто мира ине всего мира, аименно мира-общества. Вот только япредполагаю, что Общество это гораздо больше, чем мы сейчас склонны думать. Оно проливается вмиры зверей имиры демонов иБогов. Иесли этих частей мира не видеть, мир твой идуша становятся значительно бедней…
Места требуют от нас усилия ипреображения. Мы не ценим этих усилий, потому что считаем их бытовыми. Если работник учится приходить на смену ине врать, аруководитель— не обещать неисполнимого итерпеливо выслушивать, то это не воспринимается нами как духовное упражнение итем более как достижение вдуховном росте. Работа— это нечто серое искучное, адля души нужны храмы или школы, где учат просветлению…
В действительности именно вбитвах за места, ана самом деле за соответствие местам, ипроисходит главное совершенствование человека иего духовный рост. Требования мест— это всегда требования кличности человека. Но это не всегда личностные требования— эти требования очень часто уходят глубоко за оболочки личности, потому что это требования изменять самую свою сущность.
В этом смысле работа над личностью вбитве за место— это такое же искусство, как иработа над душевными качествами вбитве за Тело счастья. Чтобы быть счастливым, надо сделать счастливым, апотому иблагодарным кого-то из людей. Чтобы сделать другого счастливым, онем надо позаботиться, следовательно проявить ум идушевность. Этого не сделать, если не начать работу над душевными качествами ине принять себя душой. Вэтом случае душа лишь проявляется внутри личности, обрастая средствами взаимодействия вэтом мире, куда воплотилась. Быть средством иорудием для проявления души— суть Тела счастья.
Можно сказать, что Тело счастья нашей личности— это передвижная лаборатория по исследованию души идушевности. Иесли уж создавать подлинную Науку одуше, то делать ее надо именно на материале Тела счастья.
Но пока мне важнее, что итак называемый Мундир, или Общественное тело личности, тоже имеет двойное устройство. Одной стороной он обращен вобщество, кдругим людям, адругой— внекую нашу глубину, где скрывается тело, подобное душе. Именно из него ипроявляются все те качества, которые мы вырабатываем всебе при битве за места.
Это Сокровенное тело, скрывающееся под личностью, является источником большей части деловых качеств, которые мы всебе вскрываем исовершенствуем, сражаясь за место вобществе. Личность сама по себе не способна добывать силу, не владеет пониманием, не источник внимания. Она лишь переходная среда от действительного человека ктому миру, вкотором он оказался. Личность лишь создает оправы идает настройку для наших подлинных способностей.
Но оправа может многое сказать оприборе, для которого создана, или отом, как использовать орудие. Общественное тело позволяет глубинным способностям человека присутствовать вэтом мире иделать их управляемыми. Более того, оно выманивает их вэтот мир из мира сил истихий, ставя задачи, которые без них не решить. Но стихии исилы— это опасность!
Если вдуматься, то наш Мундир, наше Общественное тело иесть Тело обуздания, естественно взращиваемое человеком иобществом.
Глава 19. Обуздание личности

Это выражение ощущается вполне естественным, поскольку любой из нас сталкивался вдругих, да ив себе, стакими проявлениями, которые стоило бы обуздывать. Кто-то бушевал унас на глазах, кто-то неумеренно жаден, кто-то похотлив… Мы видим таких людей, мы считаем их личностями, поэтому мы приписываем их личностям то, что проявилось.
Но является ли личностью то, что являет себя вличности? Сточки зрения оценки человека иотношения кнему, безусловно. Но сточки зрения истины, сточки зрения поиска действительных причин итех основ, скоторыми надо работать, это разные вещи. Даже если нечто вписалось вличность как ее черта, его не обуздать, прилагая усилие ктени. Исколько бы на тени гусь ни щелкал клювом, ты не сможешь сварить из него суп. Надо искать то, что отбрасывает тень…
Неоднозначное выражение обуздание личности может означать как то, что обуздать надо личность, так ито, чт делает личность, обуздывая нечто глубинное. Может ли личность быть тем, что требует обуздания?
Личность, безусловно, может быть неуправляема иразрушительна. Знаменитое выражение Ильфа иПетрова Остапа понесло прекрасно передает суть того, над чем надо работать вличности. Узда определенно требуется личности даже как таковой. Но, чтобы это понять, надо вспомнить, что природа личности— это мышление, то есть бесконечные цепи из образцов поведения.
И суть неуправляемости личности именно втом, что, войдя внекий заранее заготовленный образец, ты не можешь из него вырваться. Поэтому если образец не подходит случаю, то ты портишь дело исобственную жизнь. Но вэтом случае очевидно, что требуется не обуздание как таковое. Требуется иная работа, которая ослабляет власть мышления ипозволяет быстро илегко менять поведение.
Работа по обузданию личности самой по себе есть работа по обузданию мышления иназывается она возвращением разума. Это особый предмет, всущности не имеющий кобузданию никакого отношения.

Поэтому, когда мы говорим об обуздании личности, даже если подразумеваем нечто вроде требования: обуздай свой норов!— мы вдействительности говорим отом, хорошо ли наша личность справляется сзадачей обуздания того, что рвется из глубины, из самой стихийной природы человека.
Личность, даже если мы говорим оней как онекоем теле, закрывающем меня имою душу от ударов общества, все же воплощена лишь вобразы. Образы, безусловно, тонкоматериальные вещи, но они не имеют собственного источника жизненной силы ипитаются моей силой. Они всего лишь оболочка, одежда, вкоторую яряжусь, чтобы выжить вмире людей.
При этом образы могут управлять идвижением тели, идвижениями души. Они даже могут управлять вниманием исилой. Но говорить об их обуздании так же нелепо, как об обуздании попоны, наброшенной на коня. Образы надо не обуздывать, апеределывать, как плохую сбрую надо заменять иногда на хорошую, ане усиливать спомощью узды для узды…
Получается, конечно, что личность может выглядеть иразнузданной инеобузданной, но на деле речь идет лишь оплохом качестве узды, отом, что личность плохо управляет силой или стихиями, принадлежащими мне. Ее надо не обуздывать, аменять либо чинить, как любую сбрую.
Поэтому, говоря об обуздании личности, мы говорим отом обуздании, которое производит личность. Иэто обуздание либо хорошо, либо плохо. Говоря об обуздании личности, мы говорим осамой личности, отом, справляется ли она сзадачей управления моей природой, икак ее улучшить.
В силу этого личность оказывается своего рода картой обуздания. Она более всего перекрывает именно те явления действительного мира, которых мы боимся более всего. Никто лучше моей личности не знает, чего ябоюсь, азначит, счем уже сталкивался ичто избрал считать главным предметом приложения сил вэтом воплощении.
И если мы начинаем глядеть на личность как на карту или запись некой истории обороны той крепости, которой яявляюсь вжизни, пытаясь выжить вэтом прекрасном, но яростном мире, то мы довольно быстро начинаем замечать бреши встенах, заплаты из свежего кирпича, подпорки из бревен, просто досками заколоченные ходы, через которые прорывался когда-то очередной враг…
И вот что любопытно: врагов много, имногие из них могут быть обузданы ипревращены вмоих ездовых животных. Но страшнее всего, если вглядеться вличность, похоже, само пребывание на краю бездны. Именно поэтому личность занята тем, что постоянно отводит мои глаза от того, что может открыться вбездне. Иее главная задача— спасать меня от ужаса, рвущегося из глубины души, заглянувшей вдействительный мир за краем обжитого…
Именно ужас обуздывает личность всем своим существованием, ив этом она сама необузданна настолько, что не знает меры. Вот вобуздании ужаса иможно обуздывать саму личность, потому что иногда человека надо не спасать от ужаса, атолкнуть вбездну действительного…
Заключение

Так получилось, что почти весь этот раздел оказался посвящен личности. Личность, безусловно, не весь Сокровенный человек. Но она важнейшее орудие обуздания того, что рвется из моих глубин. Что касается Призрака, то онем надо говорить особо ине всвязи собузданием. Поэтому путь обуздания определенно идет через личность.
Личность, безусловно, отличается от тели, то есть физического тела. Ипри этом она такая же оболочка, скафандр, обеспечивающая мое выживание вособом мире. Тель, как кажется, производит жизненную силу. Но если мы вдумаемся, то вся эта жизненная сила идет на поддержание существования самой тели. Она просто извлекает энергию из окружающей среды, разлагая вещества, сходные по составу сее собственным веществом.
Никто даже не пытался исследовать, не делает ли личность чего-то подобного, поддерживая собственное существование. При этом очевидно, что она тоже извлекает вещество иэнергию из своей среды, вчастности из сознания.
При этом столь же очевидно, что оба эти тела лишь оболочки, обладающие разной анатомией ифизиологией, но служащие одной цели— обеспечению воплощения души. Обе они приспособлены ксвоей среде. Идо тех пор пока человека нужно отличать от других живых существ, его предпочтительнее видеть тем физическим телом, вкотором он воплощен. Но как только речь заходит одействительных проявлениях личности, это тело оказывается поразительно иным.
Сильные черты личности, его достоинство, честность, преданность долгу, мечтательность, доброта никак не соответствуют тели иее органам. Эти черты не укладываются ванатомию физического тела. Как ижестокость личности, ее скаредность, похотливость имногое другое.
Однако когда мы начинаем исследовать подобные черты, то обнаруживаем, что они не есть свойства самой личности— они лишь проявляются сквозь нее, апринадлежат чему-то гораздо более глубинному. Личность на поверку оказывается огромным собранием образов иобразцов поведения. Иничем больше.
Все, что сверх, вдействительности не вокруг, авнутри. Это присутствие вличности того, что она ипризвана скрывать, закрывать иобуздывать. Иногда это узнаваемо душевные проявления. Но часто это свойства или качества того тела, которое умеет обращаться со стихиями, ссилами, знаниями, умеет внимать ипонимать.
Впрочем, быть может, ионо лишь являет сквозь себя многое, что вначале кажется его чертами…
Как бы там ни было, но действительное познание человека снеизбежностью приводит ктому, что нельзя найти ни втели, ни вличности. Остается лишь предположить наличие еще одного, глубоко скрытого, даже Сокровенного тела.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Сокровенное тело

Человек совсем не так прост, как рисует его анатомия. Естественнонаучная картина человека на деле оказалась изрядной поблажкой, которую сделала себе наука. Она, конечно, позволила собраться вниманием на узком участке исследования и, не разбрасываясь, тщательно его проработать. Но лежащий вее основе символ веры вто, что нет ничего, кроме вещества, значительно сузил наш мир иотсек его от истины идействительности.
Обильные явления, не укладывающиеся вестественнонаучную картину ииз нее необъясняемые, кричат, что действительность сложнее иглубже. Амы не только ее еще не познали, но даже не дали имен всем тем полям, где надо вести исследования, если мы действительно хотим познать себя ичеловека. Есть много на Земле, мой друг Горацио, что ине снилось нашим мудрецам…
Тем не менее надо признать, что вотношении анатомии ифизиологии естествознание оказалось чрезвычайно ценным подходом. Оно позволило собраться на этих проявлениях физического тела иописать спредельно доступной для объективных методов исследования глубиной. Неудачной врамках естествознания, пожалуй, была только попытка объяснить из вещества сознание идушу. Точнее, объяснить их из вещества тела как работу высшей нервной системы.
Естественнонаучная психология оказалась гипотезой, аотнюдь не фундаментальной теорией, способной объяснять действительность. Душу, точнее душевную жизнь, должна объяснять Наука одуше.
Не став объяснительным принципом духовной части мира, психология, тем не менее, сделала важный вклад вразвитие физиологии. На заре победоносного шествия естествознания физиология не сомневалась, что заменит психологию вобъяснении, как тогда писали, так называемых душевных явлений. Эти попытки, начавшиеся всередине девятнадцатого века, оказались несостоятельными уже кдевяностым годам того же столетия. Иэто показало, что упсихологии свой предмет.
Однако искушение естествознания было столь велико, что психологию до сих пор предпочитают строить на физиологических принципах, как психофизиологию. Идо сих пор это не позволяет создать переход от фундаментальной психологической теории кприкладной работе. Вот это иесть вклад психологии вфизиологию: она отчетливо показала, что физиологическая теория не есть созерцание. Она всего лишь гипотеза, предположение овозможном устройстве мира ичеловека.
И устройство это не исчерпывается веществом, пусть даже высокоорганизованным. Вещественный уровень познания— лишь один слой втом сложном явлении, которое зовется человеком. Этот слой важен сам по себе лишь для быта. Но для подлинного исследователя он тот экран, на который отбрасываются тени более глубоких, скрытых слоев или частей. Тель, сее анатомией ифизиологией, как иличность,— места или даже пространства явления человека.
Сокровенный человек проявляет себя на сценах тела иличности. Иесли мы хорошо определили, что доступно иестественно присуще веществу тели ивеществу сознания, то всегда распознаем то, что кним не относится. Особенно если научимся различать вещество исознание легко.
Прием этот давно известен человечеству как апофатический способ познания, то есть как отрицательное познание: искомое не есть то, что мы обнаружили, значит, оно внеисследованной части— нети-нети, не то ине то…
Углубляя свое самонаблюдение, все чаще встречаешь явления, которые не относятся ктели ине относятся кличности. Тогда кчему они относятся? Остается лишь предположить: кнекой скрытой части айсберга, обобщенно называемой сокровенной. Верхние слои того, что прячется втеле, мы уже неплохо рассмотрели впредыдущих разделах. Теперь есть возможность шагнуть внутрь Сокровенного человека чуточку глубже.
Раздел первый.Душевные явления

В предыдущей части япостарался показать, что стоит только перестать видеть тело как животное сногами, руками иголовой, как понятие тела значительно расширяется. Оно иоправданно, ведь кроме человеческих тел есть еще итела физические, итело человека— всего лишь частный вид тела вообще.
Поэтому мы начали подозревать некую телесность ивличности. Сней это особенно трудно, потому что личность выдает за свое тело— тело физическое. Именно его она рядит иобучает, чтобы достигать своих целей вобществе.
Однако, когда начинаешь приглядываться, внезапно осознаешь, что органами личности являются не руки иноги, ахвастливость, высокомерие, добродушие, заносчивость итому подобное.
Собственное тело личности состоит из таких необычных органов, что мы почти не всилах его видеть. Ктому же личность, словно многоликая толпа, постоянно меняет личины, лики, обличья, облики ипрочие маски. Нужна особая искусность, чтобы научиться видеть личность как тело. Ксчастью, это не так уж важно, поскольку проще видеть те задачи, которые личность решает спомощью разных тел. Иесли приглядываешься, то обнаруживаешь, что задачи эти вполне разумны иобеспечивают наше выживание.
Либо приходишь косознанию лишних задач иубираешь их из своей жизни. Ас ними исчезают сразу десятки, если не сотни, личин, созданных для достижения этих целей. Очищение тела личности— это впервую очередь очищение собственного целеустроения. Когда целей остается мало, когда утебя одна, но пламенная страсть, личность сгорает сама вместе смышлением, которое ее обслуживало.
Остается лишь бушующий разум, аты становишься неистовым художником…

Поэтому естественно пойти глубже через разум иего устройство. Разум определенно не принадлежит мозгу ине является биокомпьютером. Но кому он принадлежит? Встарину считалось, что душе. При этом разум состоит из тонкоматериального вещества сознания иимеет протяженность, что является признаком телесности.
Но он не единственный способ душе явить себя. Аможет, вернее было бы сказать, не единственное, что стоит между душой ивнешним наблюдателем.
Созерцая душу, мы вынуждены созерцать ее сквозь те оболочки, которые ее закрывают от внешнего мира. Все то, во что душа помещена при воплощении, есть ее тела. Одно из них определенно содержит всебе разум изовется Сокровенным.
Глава 1. Скень

Я, конечно, постарался обосновать наличие некой скрытой за телом иличностью части человека путем рассуждения. Однако часть эта давно была известна, хоть иявлялась предметом тайноведения. На бытовом языке ее звали Сокровенным или Заветным телом. Но между собой мазыки называли ее скенью, то есть чужаком, незнакомцем, подчеркивая этим ту растерянность, которую испытывает каждый из нас, впервые услышав, что унего есть еще одно, скрытое тело.
При этом скень считалась именно телом, вкотором можно выйти ииз тели идаже из призрака. Выйти ижить, вселяясь при необходимости влюбые тела. Умазыков существовали предания отом, как умелые колдуны, старея, находили себе новые тела, вселяясь скенью втела молодых умерших… Итак, якобы, удавалось прожить несколько жизней.
Но гораздо увлекательнее для меня были рассказы отом, что из скени, как из своеобразного зародыша, выращивали бессмертное тело, прокалив его внутренним огнем, топухом, итак превращались введогонца— вечного искателя истины изнаний…
Я не могу по-настоящему оценить эти рассказы, хотя мне хочется вних верить. Да икого не привлекает бессмертие?! Однако путь кнему долог инепрост, если он вообще существует. Да ине так это все важно по сравнению ссамой возможностью познать себя вэтой части. Впрочем, мне кажется, что подлинное познание скени иесть путь кбессмертию изнаниям. Не зная себя как тело бессмертия, никакого бессмертия не достигнешь.
Что такое скень, яне знаю, хотя мне доводилось видеть удивительные вещи, которые показывали люди, рассказавшие об этой части человека. Вначале именно чудеса более всего влекли кпознанию Сокровенного тела изаставляли работать над собой. Но ичудеса однажды теряют свою привлекательность. Лишь жажда познания, похоже, не ослабевает…
Как бы там ни было, но исходные очевидности яуже назвал: скень— это не тель, не личность ине призрак. Если научился их легко узнавать, то всегда поймешь, когда перед твоим взором явило себя нечто иное. Иное может быть ине скенью. Скень ведь тоже лишь одно из тел, позволяющих осуществить воплощение, азначит, скрывающих всебе душу именя. Не все, что глубже скени, может являть себя только из нее исквозь нее.
Поэтому вначале мы вполне можем создать черновое описание скени, приписав ей все, что не можем привязать куже изученным телам. Азатем можем выделить то, что узнаваемо относится кчему-то еще. Например, кдуше или духу. Впрочем, явления души идуха даже более знакомы нам, чем собственно Сокровенное тело. Мы словно бы имеем культуру созерцания души ине имеем культуры созерцания того, что ее обслуживает: без воздуха нельзя, но он невидим.
Возможно, для того, чтобы проявить эту среду обитания души, стоит начать сописания душевных явлений. Явления не есть душа, они для души лишь способы показать себя, сделать себя явленной. Поэтому они вряд ли могут миновать то тело, вкотором душа непосредственно пребывает.
Описание явлений души, по сути, будет описанием того, как возможно для души являть себя. Иначе, описанием того, как скень позволяет душе воплощать ее движения. Позволяет иобеспечивает их всем необходимым, осуществляя связь между душой иостальными телами, включая физическое. Очевидно, что без неких передаточных сред или тел душа сэтим миром взаимодействовать не смогла бы: она не из этого мира.
Глава 2. Душевные явления

Современная психология началась сДекарта. Это он отказался от старого, религиозного понятия одуше ипредположил, что человеческое тело— это своеобразная машина, вкоторой все, включая психические состояния, вызывается автоматически. ВСтрастях души он писал, что вфункции этой машины входят восприятие, запечатление идей, удержание идей впамяти, внутренние стремления.
Душа же для Декарта стала тем, что осознает все подобные явления. Так родилась психология сознания. По большому счету Декартова душа обладала всего одним атрибутом— она всегда мыслила ивсегда осознавала происходящее сней, включая все свои психические содержания. Все эти воззрения сочевидностью не согласовывались сдействительностью, как ипредставления ошишковидной железе как органе обитания души. Поэтому последователи предпочли просто не обсуждать многие из утверждений Декарта.
Тем не менее тело на долгие времена стало рассматриваться как своего рода машина— биологический автомат. Для его описания Декарт иввел понятие рефлекса. Душа приравнялась ксознанию, но при этом являла себя собственному познаванию определенным набором душевных явлений. Ипсихология до появления кначалу двадцатого века рефлексологии называла себя психологией сознания, асвоим предметом считала не душу, аее явления.
В такой постановке предмета науки была противоречивость, что ивызвало откат крефлексам иреакциям, во время которого пытались свести всю душевную жизнь человека кфункционированию машины. Всущности, это был переворот, пытавшийся вернуть психологию внекое средневековье или ад. Начал его Сеченов— завершил Корнилов, создав реактологию. Дикость рефлекторной теории визложении Корнилова была настолько доведенной до крайности, что бросалась вглаза даже идеологам марксизма. Поэтому вначале тридцатых годов прошлого века реактология была осуждена на уровне Политбюро ЦК, аот психологов потребовали более действенной теории, которая могла бы способствовать социалистическому строительству.
Эта задача была решена С. Л. Рубинштейном вработах 1934, 35, 40-го годов, вкоторых он обосновал возврат кдореволюционной психологии сознания, но на основе рефлекторной теории. Вначале 60-х позиции рефлекса впсихологии были еще более ослаблены, истало достаточным лишь приговаривать Павлова. Это значит, что психолог, излагая свою науку, должен был помянуть роль академика Павлова ипавловского учения для психологии, азатем мог излагать любые взгляды.
Так постепенно выстраивается современная парадигма нашей психологии. Вокончательном виде она сложилась уже вшестидесятые, но ее можно обнаружить влюбом современном учебнике, взглянув на оглавление. Вот так она выложена во Введении впсихологию под редакцией академика Петровского ив изложении лучших наших психологов:
Ощущения,
Восприятие,
Память,
Воображение,
Чувства.
И вкачестве дополнительного:
Сознание,
Личность,
Темперамент,
Характер,
Способности.
В действительности, именно эти понятия исчитались душевными явлениями старой психологии сознания. Что бросается вглаза, среди них пропали ум, разум ирассудок… Есть смысл понять, что из этого относится кдуше, ачто— кдругому телу.
Глава 3. Ощущения впсихологии

Введение впсихологию 1995 года, написанное командой академиков, всущности, было итогом всей советской психологии. Иочень важно, что оба эти раздела— Ощущения иВосприятие— писал один человек академик Зинченко. Когда наша наука создает коллективные труды, довольно часто получается так, что разделы иглавы противоречат друг другу, поскольку писавшие их не читали того, что пишут коллеги. Согласование оказывается делом редактора, аон не знает, как сэтим справиться.
Введению 95-го года повезло, но даже вэтом случае ощущение, что автор второго раздела плохо понимал первый, сохраняется. Впрочем, разглядеть это непросто, поскольку вообще непросто понять, что же сказано. Язык психологов отличается крайней небрежностью вотношении используемых понятий, ктому же они не дружат сточным рассуждением. Психологический текст— это своеобразное художественное произведение, вкотором предмет не описывается, асимволически обозначается.
Вот, например, исходное высказывание Зинченко:
О богатстве окружающего мира, озвуках икрасках, запахах итемпературе, величине имногом другом мы узнаем благодаря органам чувств. Спомощью органов чувств человеческий организм получает ввиде ощущений разнообразную информацию осостоянии внешней ивнутренней среды (Введение впсихологию, М., 1995, с.117).
Строгим вэтом высказывании является лишь первое утверждение, определяющее предмет исследования: мы узнаем нечто овнешнем мире спомощью телесных органов чувств. Далее начинаются сложности научного языка: может ли организм получать информацию спомощью органов чувств ив виде ощущений?
В этом коротком высказывании совмещено сразу несколько неизвестных, но ставших очевидностями для науки. Во-первых: что такое организм? Если нет ничего, кроме тела, ничем иным он ине может быть. Может ли тело получать информацию ихоть что-то сней делать?
Далее: что такое информация? Можно ли получать ее спомощью органов чувств? Может ли информация существовать ввиде ощущений? Как вообще существует информация? Иимеет ли информация впонимании психологов отношение кформе или формам? Является ли ин-формация, как иде-формация, неким действием по изменению или обретению форм. Аесли дословно переводить слатыни, то эйдосов или образов?
Если мы примем, что речь действительно идет об информации, то рубеж будет пролегать именно там, где рождаются образы, то есть там, где нечто вформу (ин-форм) превращается. Ито, что до этого рубежа, одного качества, ато, что после него,— иного. Об этом ли ведет речь академик? Вот исходное определение ощущения:
Ощущение— это простейший психический процесс, состоящий вотражении отдельных свойств предметов иявлений материального мира, атакже внутренних состояний организма при непосредственном воздействии раздражителей на соответствующие рецепторы (т.ж.).
Никаких форм, никаких образов, ощущение— это то, что чувствует тело, соприкасаясь смиром. Не более. Соприкасается оно разными по своим качествам тканями ипотому получает впечатления разного вида икачества. Но никаких образов, никаких форм, только изменения всостоянии вещества, по-разному организованного вразных органах.
Поэтому, когда Зинченко далее снова упоминает информацию, становится очевидным, что он использует это слово для красоты, то есть по-бытовому, не вкладывая настоящего содержания:
Органы чувств получают, отбирают, накапливают информацию ипередают ее вмозг, ежесекундно получающий иперерабатывающий этот огромный инеиссякаемый поток. Врезультате возникает адекватное отражение окружающего мира исостояние самого организма. На этой основе формируются первые импульсы, поступающие кисполнительным органам, ответственным за регуляцию температуры тела, работу органов пищеварения, органов движения, желез внутренней секреции, за настройку самих органов чувств ит.п. (т.ж.).
Раньше для обозначения того, что Зинченко красиво называет информацией, было другое имя— впечатление. Оно, как любое слово родного языка, позволяло наглядно увидеть, что происходит. Заменив его на информацию вбытовом смысле, мы позволяем разглядеть, кто здесь самый умный…
Если мы говорим об информации, то тем самым мы приписываем органам чувств способность создавать, перерабатывать инакапливать образы. Тогда непонятно, что остается делать мозгу? Разве что исполнять то, что придумали органы чувств, переводя их образы втелесные движения иреакции. Таким образом органы чувств внезапно превращаются вСубъект психики, как это называется внауке, то есть втого Деятеля, который иобслуживается мозгом. Любопытное открытие!
Органы чувств испытывают воздействия внешней среды, не более. Они даже не получают впечатлений. Если вы сейчас перелистнете страницу, она изогнется. Иесли укниги была бы возможность за этим следить, она бы отметила изменения всостоянии вещества страницы. Вот так страница стала бы органом ощущений. Но ни она, ни глаз, ни ухо, ни кожа ничего не могут сэтим поделать. Они страдательны, что значит пассивно претерпевают воздействия. Претерпевают по-разному всилу различия своего состава иустройства, но не более того.
И, соответственно, ничего не могут накапливать иотбирать, если не считать отбором то, что вещество барабанной перепонки не откликается на свет, апалочки иколбочки глаза не работают при давлении звуковой волны. Анакапливание их— не более чем сохранение следа от воздействия. Поэтому старое название— впечатление, то есть впечатывание, очень точно: при воздействии на любое вещество мы оставляем отпечаток, который какое-то время сохраняется, что означает, что вещество не сразу возвращается висходное состояние.
Именно это свойство вещества ибыло названо отражением, что, конечно, не слишком точно. Грязь на дороге, песок уморя не отражают ногу человека, апринимают ее отпечаток. Но тем самым они сохраняют, подобно зеркалу, некий образ того, что сними соприкоснулось. Поэтому если мы хотим показать, что вещество способно подвергаться воздействиям извне ихранить следы этого воздействия, то можно использовать ислово отражение. Но означает оно не свойство вещества, аспособ говорить оего свойствах, онекоей податливости вещества, позволяющей человеку судить опроисходившем свеществом.
Собственно ощущение втаком случае, раз оно состоит вотражении свойств предметов иявлений при воздействии на рецепторы, оказывается всего лишь свойством вещества рецепторов хранить следы воздействия. Итем самым предоставлять чему-то следующему возможность оценить эти воздействия сточки зрения их важности для выживания. Это если верить определению Зинченко. Но это неверное определение, определение человека, пытающегося быть объективным, то есть исключающего из определения самого себя. Это определение ощущения без того, кто испытывает ощущения.
А никаких ощущений без меня нет, разве что только упсихологов. Вдействительности это яощущаю, что кресло жесткое, бумага гладкая, асвет яркий. Ощущаю, но не делаю никаких выводов. Уменя есть такая возможность, если язахочу сэтим что-то сделать. Но пока ощущения просто присутствуют иживут вмоем сознании как возможность для действия.
С их помощью ясмогу знать что-то омире, если захочу их воспринять. Но яудерживаю ощущения ниже какого-то порога всознании, хотя инеосознанными. Ощущения— это впечатления, которые не осознаны ине превращены вобразы.
Но впечатления эти— отпечатки не ввеществе тел, это отпечатки ввеществе сознания. Именно отражение изменений телесного вещества сознанием, их повторение ввеществе иного тела ипревращают их вощущения. Когда ЯОЩУЩАЮ, ощущает уже не тело. Иречь вовсе не об изменениях ввеществе органов восприятия— речь именно об ощущениях, то есть об изменениях втеле Я, втеле ощущающего.
Глава 4. Чувственные образы

Определение ощущений как отражения было заимствовано нашими психологами уЛенина. Собственно говоря, ленинское определение было не хуже определений психологов превращение энергии внешнего раздражения вфакт сознания; ощущение есть субъективный образ объективного мира. Но оно, сочевидностью, иное. Психологи поправили Ильича!
Психологи исходили из того, что ощущения телесны: Ощущение— отражение свойств предметов объективного мира, возникающее при их непосредственном воздействии на рецепторы (Словарь Психология, сост. Карпенко). Ивообще, психологи до сих пор исходят из сеченовского утверждения, что по своим физиологическим механизмам ощущения являются целостным рефлексом. Это значит, что ничего, кроме вещества, вощущении не участвует: рецепторы— нервные пути— мозг.
Однако Ленин говорил совсем одругом, для него ощущение было свойством не вещества, асознания: ощущение есть действительно непосредственная связь сознания свнешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражения вфакт сознания.
Это совершенно не согласуется сопределением Зинченко, которое яприводил впредыдущей главе, зато согласуется сдействительностью. Именно затем, чтобы скрыть исходную ошибку впонимании ощущения как вещественного явления, Зинченко ивплетает вразговор информацию. Вдействительности за его информацией нет ничего, кроме ленинского субъективные образы объективного мира (Зинченко, с. 120).
Для непосвященного человека раздражения или образы являются сутью ощущений, не имеет значения. Вдействительности здесь пролегает водораздел между двумя разными психологиями как науками: рефлекторной или естественнонаучной, материалистической— ипсихологией сознания, или идеалистической, субъективной. Детищем этого противоестественного брака стали ублюдочные чувственные образы.
Ощущение возникает врезультате преображения специфической энергии раздражителя, воздействующего вданный момент на рецептор, вэнергию нервных процессов. Таким образом, ощущение— это не только чувственный образ… (т.ж.).
Никаких чувственных образов нет. Это лишь способ говорить отом, что происходит при ощущениях ввеществе тела: раздражитель воздействует на клетки одного из рецепторов, их изменения возбуждают нервы, нервы передают возбуждение на участок коры мозга, кора возбуждается изавершает цикл или круговое движение рефлекса, посылая ответный импульс врецепторы, атакже запускает ту или иную деятельность.
Органы чувств теснейшим образом связаны сорганами движения, которые выполняют не только приспособительные, исполнительные функции, но инепосредственно участвуют впроцессах получения информации (т.ж.).
Вот такое любопытное противоречие: сначала мы принимаем, что корковые клетки создают образы ощущений иответной деятельности, то есть являются тем, кто говорит про себя Я— Яощущаю. Азатем еще иорганы движения начинают вэтом сами участвовать, получая информацию. Вобщем, вещество иесть сознание.
Вещественная гипотеза ощущений была вполне уместна, когда физиология проверяла, нельзя ли вобъяснении человека обойтись без гипотезы души, азначит, ибез психологии. Ичем физиологическая гипотеза чище ипоследовательней, тем она абсурдней, азначит, тем честнее выполнила свою задачу: проверила один из возможных способов объяснения действительности. Азаодно иописала вещественную часть человека, так называемый анализатор.
Анализатор— это, по представлениям физиологов, рецептор любого органа чувств, соединенный сопределенным участком мозга афферентным иэфферентным нервами. Иесли мозг всостоянии создавать образы, этого было бы достаточно, чтобы заявить, что именно так ивозник разум.
Однако это домысел. Физиология ничего не знает отом, что происходит втом участке мозга, куда приходит сигнал от рецептора. Точнее, она знает очень простую вещь: состояние этого участка коры меняется. Меняется очень сходно стем, как меняется состояние клеток вещества всамом воспринимающем органе. Например, если мы, как полагается физиологам, прикладываем ккоже испытуемого раскаленный гвоздь, он непосредственно отдергивает руку. Вточности как червяк, который дергается, если на него капнуть кислотой. Следовательно, унего рождается чувственный образ.
То есть мы можем подозревать, что прямо втканях хранится образ, распознающий опасность, итам же рождается образ того, как действовать, чтобы спастись. Наука называет такие вшитые ввещество образы простейших ответных реакций на раздражение инстинктами. Иименно их вложенность ввещество отличает их от образов вобычном смысле.
Собственно говоря, яне против самого понятия очувственном образе, ялишь за точность научного рассуждения. Чувственных образов нет, потому что это не образы. Образы— это то, что создается всознании. Имы так свыклись сними, что непроизвольно переносим имя на все, что сходно собразами. Но случайный рисунок трещин на камне может быть очень похож на человеческое лицо. Однако он не образ идаже не рисунок— его никто не рисовал, это лишь способ говорить.
А точнее, этот рисунок-нерисунок трещин превратился вобраз, но не тогда, когда появился, атогда, когда его увидел Я. Это уменя он теперь живет как образ. Вот ив сознании психофизиолога инстинктивная реакция тела на огонь превратилась вответное действие, вызванное чувственным образом раздражителя. Но образ как раз при таком раздражении возникнуть ине успел. Иесли бы мы каждый раз создавали образы втаких случаях, разрушения тела были бы слишком велики.
Раздражитель оказывает на ткани тела безусловное воздействие, производя на них впечатление, как нога впечатывается впесок. Этот отпечаток может быть превращен вобраз, но для выживания это необязательно. По отпечатку уже можно действовать, иживое существо действует идаже, возможно, хранит прямо ввеществе некий всеобщий на все раздражения ответ— отдергиваться. Он тоже своего рода отпечаток, постоянно хранящийся втелесном веществе. Именно его можно принять за образ, вписанный прямо ввещество.
Но он не итог работы вещества, он не создается им вответ на воспринятый раздражитель. Он существует вместе свеществом, он не может быть изменен, потому что вещество водной части себя может нести только один отпечаток. Он связывает необходимое ему для существования количество вещества раз инавсегда.
Другие отпечатки могут быть только рядом или вместо этого. Но раз появившись, они навсегда определяют действия этой части вещества.
Глава 5. Яощущаю потребность

Если чувственные образы, которые упоминает Зинченко, существуют, то это приговор всей рефлекторной теории ощущений. Но это еще не весь приговор. Из-за этого может обвалиться вся материалистическая психология. Просто попробуйте подставить некий анализатор вформулу: яощущаю потребность. Впрочем, можете сделать это свыражением: яощущаю зависимость. Аеще лучше найдите его для ощущения несправедливости или блаженства.
Придумав рефлекторное объяснение ощущений, естественнонаучная психология просто отсекла огромную массу того, что называется ощущениями, но неудобна для объяснений, поскольку не относится ктелу. Или относится не ктому телу?
Последний вопрос недопустим, не только потому, что заставляет не останавливаться на уже достигнутом уровне иидти за уже найденные объяснения киным телам. Самое плохое, что он поселяет сомнения ив найденном. Судите сами.
Когда яговорю, что ощущаю стыд, яявно передаю какое-то свое ощущение, но оно никак не объяснимо из телесных рефлексов. Икогда яощущаю счастье, это тоже ощущение, относящееся не кфизическому телу. Вот когда яощущаю удовольствие, то есть отсутствие напряжения, боли или скованности вудах, то есть вопределенных телесных органах, яговорю овполне телесных ощущениях. Но тогда возникает вопрос: кто ощущает это удовольствие, испытываемое телом?
Иными словами, когда идешь за очевидности, частенько даже самые явные вещи вдруг теряют свою определенность. Вот сидит тело, ест ииспытывает удовольствие от еды. Арядом сидит такое же тело, чавкает ту же самую еду иничего не испытывает. Просто скотски жрет… Илишь постепенно, если готовящая ему хозяйка будет обижаться, это тело научится ценить то, что ест, ииспытывать удовольствие от вкусной пищи. Иеще оно научится ощущать благодарность.
Благодарность можно выказывать, ее можно испытывать иможно ощущать. Иными словами, то, что ты благодарен кому-то, еще не предмет ощущения. Ты можешь быть благодарен, так сказать, умом, аможешь ощущать благодарность. Ощущение благодарности— это предмет осознавания, идля того чтобы подобные ощущения стали доступными, необходима определенная культура иопыт.
Кто-то во мне должен научиться ощущать такие вещи, какие недоступны ни телу, ни животным. Иэто, похоже, тоже тело, но не физическое, не то что носитель рефлексов ивладелец рецепторов. Какой рецептор воспринимает несправедливость? Может быть, глаз? Или барабанная перепонка?
Самое малое, что мы обязаны предположить, вдумываясь впонятие ощущения, что рецепторов, азначит органов восприятия, гораздо больше, чем мы можем насчитать утели. Ипри этом мы определенно знаем, что эти органы работают ипоставляют ощущения. Более того, они не бесспорно обслуживаются биоэлектричеством нервной системы имозга. Эта часть физиологии ощущений никак не отменяется, но она не покрывает всего, органов ощущений гораздо больше, иони явно продлевают мое тело внекое внутреннее пространство.
Не менее очевидна иеще одна вещь: часть ощущений принадлежит тели, ачасть— душе. Если яощущаю душевную теплоту, то это сочевидностью относится кдуше. Итаких ощущений много. Но есть итакие, которые относятся не кдуше ине ктели. Это ощущения скени, того сокровенного тела, которое закрывает душу, беря на себя изрядную часть жизненных забот, связанных спребыванием втели иличности, то есть вобществе.
Пока унас нет иной возможности выделить ощущения скени, кроме как отсекая то, что сочевидностью относится ктели ик душе. Но остается вопрос: есть ли собственные ощущения уличности? Кпримеру, зависть или презрение, которые личность ощущает, глядя на людей вокруг себя, это ощущения только ее? Или она использует для этого скень идушу?
Впрочем, не надо торопиться. Вопрос поставлен— теперь надо вглядеться вследующий слой понятий, открывающийся через понятие восприятия.
Глава 6. Восприятие впсихологии

В свое время Краткий философский словарь, определявший психологам рамки, за которые они не должны выходить, исходил из того, что восприятие, как непосредственное чувственное отражение действительности, есть начальная, первая ступень отражения действительности.
При всей зависимости от правящей идеологии психологи не могли забыть, что уже посчитали начальной ступенью отражения ощущения. Поэтому им очень важно было как-то обойти идеологическую установку ипоказать отличия восприятия от ощущений. Иначе невозможно было оправдать наличие двух имен для одного итого же. Поэтому битва психологии велась не за понимание того, что может означать слово вос-принимать, аза поиск отличий от ощущения.
Таким образом, рождаются понятия целостности иперцептивного образа впротивоположность чувственному.
Восприятие— целостное отражение предметов, ситуаций исобытий, возникающее при непосредственном воздействии физических раздражителей на рецепторные поверхности органов чувств. Вместе спроцессами ощущения восприятие обеспечивает непосредственно-чувственнную ориентировку вокружающем мире (словарь Психологии Карпенко).
В общем, то же самое, что иощущения, но целостное ивсегда вбольшей или меньшей степени связано смышлением, памятью, вниманием…. Вобщем, этап познания!
Над той же задачей увязывания восприятия сощущениями бьется иЗинченко, объясняя находки психологической науки вподробностях:
Восприятием называется отражение всознании человека предметов или явлений при их непосредственном воздействии на органы чувств. Входе восприятия происходит упорядочивание иобъединение отдельных ощущений вцелостные образы вещей. (Зинченко, с. 137)
Как видите, восприятие остается для психологов тем, что отражают органы чувств при непосредственном воздействии на их рецепторы, иначе, это все те же ощущения, но другие. Во-первых, уж не знаю, осознал ли это сам Зинченко, но отражение это происходит при восприятии не вмозге, ав сознании. Во-вторых, иэто соответствует сознанию, входе восприятия ощущения объединяются иупорядочиваются вцелостные образы вещей.
В этом случае Зинченко тоже вряд ли осознавал, что не выдерживает точного рассуждения. Ощущения не могут объединяться вобразы. Ощущения всегда остаются ощущениями. Из ощущения можно сделать образ, азатем образы ощущений объединить вцелостные образы. Но Зинченко, кажется, забыл, что впредыдущей главе сам ввел понятие чувственного образа. Очевидно, оно было для него вполне случайным, так сказать, способом говорить.
В отличие от ощущений, вкоторых отражаются отдельные свойства раздражителя, восприятие отражает предмет вцелом, всовокупности его свойств. При этом восприятие не сводится ксумме отдельных ощущений, апредставляет собой качественно новую ступень чувственного познания… (т.ж.).
Как яуже говорил, словарь Карпенко вводил понятие перцептивного образа, но вводил его так же случайно, между делом, как Зинченко вводил понятие чувственного образа. Сделать вывод, что перцептивный образ иесть объединение чувственных образов, можно только на свой страх ириск. Ивсе же очевидно, что наша психология пошла именно по этому пути вразличении ощущений ивосприятия, который вполне можно назвать количественным: восприятие— это то же самое ощущение, но отражающее свойства предметов не по отдельности, ав целом, всовокупности их свойств. Вобщем, восприятие— это то же самое ощущение, но гораздо лучше!
При этом Зинченко еще ипривержен традиционному для наших психологов отсутствию строгости врассуждении, вчем, собственно, ипроявляется школа. Психологи намеренно смешивают понятия, чтобы критика их теорий была затруднена:
В отличие от ощущения, отражающего отдельные свойства предмета, воздействующего на орган чувств, восприятие есть целостный образ предмета. Разумеется, этот целостный образ складывается на основе обобщения знаний об отдельных свойствах икачеств предмета, полученных ввиде различных ощущений (т.ж. с. 138).
Само по себе то, что для академика восприятие есть образ, возмутительно, все равно как заявление, что академик есть психология, хотя для нашей психологии это заявление так же верно, как для Людовика XIV, что государство— это он. Но вотношении образа, которым является восприятие, мы всегда можем сделать поправку на то, что психолог просто оговорился, аимел ввиду, что вотличие от образов ощущений, отражающих отдельные свойства предмета, восприятие создает целостный образ. Но как отнестись ктому, что при этом восприятие обобщает ЗНАНИЯ, полученные еще ввиде ощущений?
Наплевательское отношение кточности понятий сказывается не только на точности рассуждения, счем психологи научились мириться, превратив даже неточность рассуждения вфирменный стиль науки. Вданном случае неточность понятийная сказывается на точности описания действительности. Иесли это непонятно, то скажу иначе: неточное описание предмета своей науки есть ложное описание или искажение действительности. Абез точного описания действительности вся наука становится ложной.
Поэтому высказывание Зинченко требует обязательных уточняющих вопросов. Во-первых, создает ли восприятие целостный образ предмета, азначит, создает ли оно вообще образы? Дают ли ощущения знания? Как творятся знания? Иесли нет, то где происходит обобщение знаний об отдельных свойствах икачествах предмета, получаемых ввиде различных ощущений? Икак вообще соотносится ивзаимодействует восприятие стеми местами или частями человека, которые производят знания из ощущений?
И еще один, совсем неприятный вопрос: если знания из ощущений складывает не восприятие, не множим ли мы сущности без надобности?
Глава 8. Восприятие или воспринимание?

Очевидно, что научная психология, говоря овосприятии, даже не пыталась понять, что может значить это слово. Она шла другим путем— пыталась вложить внего нужное ей содержание, исодержание это оказалось естественнонаучным, что вданном случае оказалось рефлекторной деятельностью анализаторов.
Если вотношении ощущений такой подход был оправдан, поскольку, хоть ине мог полноценно объяснить ощущения, все же описывал то, что происходит втеле при работе органов чувств, то свосприятием все не заладилось. Попытка описывать восприятие так же, как ощущения, просто превращала восприятие вболее сложную копию ощущения. Иэтому сопротивлялось все, начиная срусского языка: ощущение— это плод, авосприятие— орган, условно говоря.
Ощущение— это то, что яиспытываю, взаимодействуя смиром, восприятие— это то, что позволяет мне познавать мир. Восприятие может обрабатывать для этого ощущения, но не оно орган ощущений. Ощущения плодятся самыми разными органами, ктому же разных тел. Иплодятся они не на уровне способностей, ана уровне свойств. Иначе говоря, ощущения нельзя развивать иулучшать, они просто данность, соответствующая свойствам вещества тех тел, которые ощущают. Авот восприятие, как любая способность, может улучшаться. Над ним можно работать, доводя до мастерства.
В силу этого очевидно, что восприятие вовсе не улучшенное ощущение. Это совершенно разные вещи, идаже глупо, если восприятием мы будем дублировать ощущения. Восприятие работает на следующем уровне, где происходит начальная обработка ощущаемого. Поэтому есть смысл сразу уточнить само имя этого действия.
Восприятие врусском языке связывается сприятием, то есть снеким чувством удовольствия от взаимодействия счем-то. Так сложилось, что слово восприятие стало звучать как производное от приятия. Вдействительности оно произошло от другого, хотя иродственного корня— принимать. Поэтому восприятие, но— воспринимаю. Суть восприятия внеком принимании. Чего? Скажем, ощущений. Это не совсем точно, но начнем сэтого.
В целом это выглядит так: все тела человека ощущают то, что соответствует свойствам их вещества. Это необходимо идля выживания, идля познания. Но не все ощущения имеют значение для того же выживания, тем более, для тех задач, которые мы решаем. Поэтому лишнее было бы помехой инеобходим некий фильтр, который не пропускает лишнее, чтобы не перегрузить меня ине отвлечь от главного.
И как только мы допускаем, что такой фильтр существует, аэто вполне соответствует научным представлениям, мы обретаем возможность задуматься оего природе.
Если бы психофизиологи не были захвачены рефлекторной одержимостью, они бы заметили некоторые очевидные странности. Например, то, что тело без сознания не чешется. Лежит себе ине ощущает никаких неудобств от того, что под ним одеяло сбилось комками. Идаже комара не отгоняет. При этом, если ощущения— это свойства вещества, они сохраняются, они есть всегда. Но они не воспринимаются! Иэто значит, что фильтр не ввосприятии.
Он ниже уровнем, он всамих ощущениях— они все ниже фильтра, ему ничего не приходится отсекать или не пропускать. Ему даже не надо быть закрытым ивообще быть. Сами по себе тела не чувствуют ничего, что может дотянуться до восприятия. Это восприятие дотягивается до них. Нет фильтра, есть забор. Забор— это не то, что не впускает, ато, что берет, вбирает нужное. Все остальное просто не нужно. Иэто не забор его не впускает, это оно не может пройти.
Почему? Потому что для прохода нужно обрести иное качественное состояние, соответствующее вбирающему телу. Рыбы просто не могут жить ввоздухе илетать, для этого они должны стать чем-то иным. Именно это изменение качества ипроизводит сизбранными ощущениями восприятие, когда воспринимает их.
Вос-принять, как ивос-хитить или воз-дух— это слово, содержащее приставку, означающую врусском языке некое вознесение. Вос-хищают, то есть похищают в-верх боги, восхитительность— это их свойство. Акогда мы восхищаемся кем-то из людей или их творениями, вдействительности мы любуемся скрытой вчеловеке божественностью. Вос-принять— это принять вверхнюю, горнюю часть человеческого естества.
Возможно, для этого надо еще перейти внекое приятие, то есть изменить свое состояние на приятное, то есть испытать некое чувство ктому, что избрал воспринимать. Аможет, именно это чувство иразделяет ощущения, производя среди них отбор. Из-за рефлекторной слепоты наука полтора века топталась на месте исовершенно не описала, как же работает восприятие ичто делает собственно приятие, не говоря уже отом, как происходит ВОС. Как икуда это ВОС?
Но оно как-то икуда-то. Идаже если мы не видим этого сразу, все же очевидно: не все ощущения воспринимаются, ате, что воспринимаются, передаются внекое особое пространство, где ипроизводится их обработка, которую академик Зинченко назвал осмыслением, аябы предпочел увидеть вней алхимию, своего рода философский камень. Ведь здесь происходит качественное изменение природы телесного ощущения, так что оно начинает соответствовать природе гораздо более тонкой, чем фюзис. Чем не трансмутация свинца взолото?
Глава 9. Пространство восприятия

Ощущения, безусловно, не могут творить образов, даже чувственных. Если они исоздаются, то не ощущениями, атам, где творятся все образы. Апотом помещаются прямо вткань тела ввиде узнаваний, чтобы откликаться на опасные воздействия как можно быстрей. Это необходимо для выживания.
Имеет ли восприятие отношение ктворению образов? Вопрос только кажется однозначным. Восприятие, безусловно, должно иметь какое-то отношение кэтому действию. Но творить образы, даже перцептивные, оно не может. Иначе унас появляется два органа творения образов, ивыживание от этого только осложнится, как осложнилось бы оно, будь унас два вида желудков.
Наблюдение ирассудок подсказывают: восприятие должно просто брать ощущения сорганов чувств идоставлять их туда, где из этих ощущений творятся образы. Всущности, восприятие— это очень простой орган, доставляющий данные омире стелесного уровня вту часть человеческого состава, что управляет телом. Ничего больше, если вдуматься, от восприятия ине требуется.
При этом восприятие явно работает не со стороны тела, пропихивая ощущения вверх, акак раз из верхней части, втягивая ивбирая туда то, на что есть запрос. Если вглядеться всамо слово восприятие или воспринимание, ничего больше не нужно. Этого действия вбирания ощущений по запросу сверху как раз достаточно, чтобы быть восприятием.
Остается вопрос, как восприятие выбирает, что принимать, ачто не принимать. Итут очевидно, что это определяется не самим восприятием. Оно, как рука, должно без затей подчиняться хозяину. Иесли оно будет просто делать то, что хочу Я, этого тоже будет достаточно, чтобы соответствовать имени восприятия.
Очевидно ито, что часть восприятия совершается мною произвольно. Янамеренно требую доставить мне все, что необходимо об определенной вещи или явлении. Идаже могу усилить это, направляя внимание. Столь же очевидно ито, что часть восприятия как бы непроизвольна, она идет фоном ине всегда осознается.
Однако это не значит, что перед восприятием не была поставлена соответствующая задача. Собственно говоря, это иесть работа чувственных образов, уже вшитых втелесные ткани. Они существуют там как сторожки, имеющие задачей отслеживать все опасности для выживания ителесной целостности. Это такие же образы, спомощью которых яставлю себе задачу на любое другое восприятие, как, например, при чтении книги. Разница лишь втом, что они должны действовать постоянно, апотому не должны мешать другим задачам. Поэтому они перестают осознаваться.
Но яотслеживаю ощущения горячего, холодного, острого или твердого, потому что однажды создал образ такого отслеживания ивписал его прямо вту среду, которая может разрушиться от подобных воздействий. Ив этом образе, кроме распознавания опасности, еще ипростейший образ ответа— отдергивание. Он должен сработать, спасая тело, аза это время включится мой разум ирешит эту задачу.
Итак, восприятие работает, условно говоря, по заказу. Заказ же может быть долгосрочным, действующим всю жизнь, или краткосрочным, то есть существующим прямо сейчас. Конечно, его кто-то должен ставить перед восприятием. Своей воли унего нет, да ине должно быть. Она бы сильно осложняла нашу жизнь. Кто заказчик, пока не существенно. Можно сказать— Я.
Существеннее, кому или чему принадлежит восприятие? Что это за верх, где оно существует икуда вбирает ощущения ине только ощущения? Есть искушение посчитать, что этот верх— мое сознание. Ив этом есть смысл, потому что образы могут твориться исуществовать только всознании.
Однако восприятие, кажется, может брать что-то ииз сознания. Мы ведь можем рассматривать, кпримеру, воспоминания или картинки, которые разум творит ввоображении. Разглядывать ибрать для создания следующих образов. Можно ли это рассматривание воспоминаний посчитать восприятием?
Вероятно, для ответа на этот вопрос нужно понять, что такое память. Однако, если даже это не восприятие, авполне самостоятельное действие воспоминания, все же это такое же воз-носящее действие, как ивос-приятие. Еще ярче эта способность проявляется при восприятии измененных состояний собственного сознания (ИСС). Уж это бесспорно для любого, кто не то чтобы принимал наркотики, но просто выпивал или курил.
Куда же возносят нас эти органы сокровенного тела?
Глава 10. Память впсихологии

Главу опамяти для используемого мною учебника психологии писал ученик отца Зинченко Григорий Кузьмич Середа. Это значит, вего изложении мы получаем самую авторитетную школу психологии памяти, даже если он не академик. Тем ярче бросается вглаза растерянность психологии…
Определение памяти. Запоминание, сохранение ипоследующее воспроизведение индивидом его опыта называется памятью. Впамяти различают такие основные процессы: запоминание, сохранение, воспроизведение изабывание (Середа, с.164).
Так иподмывает спросить: так что же такое память? Но Середу несет излагать теорию деятельности, ивсюду, где можно было бы вглядеться всаму память, он скользит по поверхности до деятельности. Думаю, он был лучшим знатоком теории деятельности среди психологов памяти илучшим знатоком памяти среди психологов деятельности.
Выскажу замечание, которое стоит оговорить заранее: Середа не связывает память собразами. Слово образ возникает унего на тридцати страницах текста всего два раза и, очевидно, случайно. Середа при объяснении памяти вэтом понятии не нуждался.
И еще одно замечание, которым не хочется заниматься позже. Говоря опроцессах памяти, психолог, всущности, говорит онеких механизмах, которые эти процессы обеспечивают. Их можно назвать органами или устройством, но их нельзя не объяснить, показав, как это все работает. Физиология, аза ней психофизиология немало труда уделяли описанию того, как может осуществляться запоминание. Что-то писали охранении. Но дальше творческий импульс исчерпывается, иникто не объясняет воспроизведение изабывание.
И это вряд ли случайно. Если вдуматься, воспроизведение так же не забота памяти, как создание образов— не забота ощущения или восприятия. Если впамяти есть образ, зачем ей его воспроизводить? Она же, простите, не дура, чтобы посреди работы разума, кпримеру, воспроизвести образ-другой, кего задаче не относящийся? Это забота того, кто использует образы для своей задачи,— добыть их из памяти.
И сзабыванием, которое стало фирменной фишкой психологии второй половины прошлого века, великие, кажется, тоже переборщили. Песок ничего не делает, чтобы исчезли следы, оставленные нами. Имы свами тоже ничего подобного сделать не можем, хотя иногда очень хочется забыть кое-что или кое-кого. Время вымывает из нашего сознания все, что не ладно лежит, даже если мы этого не хотим.
Создать впамяти орган забывания, думается мне, под силу Творцу. Поэтому психологи описывают, как происходит забывание, но не описывают то, что это делает вустройстве памяти. Иными словами, это яркий пример, как наука творит лишние сущности без надобности.
Теперь по сути. Как пишет сам Середа, было время, когда память считалась одним из наиболее разработанных разделов психологии (там же, с.165).
Действительно, когда читаешь старые учебники психологии, создается ощущение, что спамятью все просто ипонятно. Идаже немножко скучно, поскольку вотношении ее есть только один вопрос: как улучшить? Впрочем, упрофессионалов родился ивторой: как кормить такую толпу психологов, если все будет так просто? Ибыли произведены необходимые усилия.
Но дальнейшее изучение закономерностей памяти внаши дни сделало ее одной из узловых проблем науки. От разработки проблем памяти взначительной степени зависит прогресс самых различных, втом числе, казалось бы, весьма далеких от психологии, областей знаний (техники впервую очередь) (там же).
Имеется ввиду вычислительная техника, которая снесла голову всем психологам. Чтобы упростить задачу, давайте сразу примем, что ни компьютер, ни кибернетика не имеют кпсихологии памяти ни малейшего отношения, как не имели идействительного отношения ктому, что память из простой темы вдруг превратилась вузловую проблему психологии. Ародился весь этот букет сложностей из необходимости объяснить запоминание ихранение естественнонаучно, то есть вписав его ввещество тела.
Старая психология тоже не так уж легко разбиралась спамятью. Иассоцианизм, игештальтпсихология много путались стем, чтобы объяснить, почему мы помним одно лучше, другое хуже. Но вцелом психология сознания исходила из того, что при запоминании создается образ, который ихранится. Где икак он может храниться, не оговаривалось. Ипока не оговаривалось, все было хорошо, потому что сознание понималось как сознавание.
На рубеже двадцатого века Фрейд заговорил осодержаниях сознания. Именно сними работает весь прикладной психоанализ. Это ибыло подлинной революцией фрейдизма внаучной психологии, потому что, содной стороны, меняло понятие осознании. Теперь оно обретает объем истановилось пространственным, что никак не соответствует сознанию как сознаванию. Сдругой стороны, менялось ипонятие об образе: он превращался всвоеобразную вещь, которая может содержаться, азначит храниться, впространстве сознания.
Такое понимание сознания иобраза сделало психоанализ самой действенной школой практической психологии, но не было замечено академической психологией. Более того, сам Фрейд не понял, что открыл, идо конца жизни определял сознание как сознавание. Идо сих пор психоаналитики живут двойной жизнью подобно своим клиентам. На научных симпозиумах они излагают правильную точку зрения на сознание, азатем возвращаются ксвоим кожаным кушеткам итам зарабатывают деньги, видя сознание пространственно. Объясняется это просто: вмире живых людей сознание объемно, аобразы— это вещи, хранящиеся всознании; ав мире науки все иначе.
В мире науки правят физиологическая ибиохимическая теории памяти. По одной, память— это нечто вроде нейронных моделей, созданных из вещества синапсов. По другой— то же самое, но сделанное прямо вмолекулах белка (РНК) спомощью химии мозга. По сути же идет мощнейший, даже истерический поиск так называемой инграммы, то есть непосредственного отпечатка образа ввеществе мозга. Идет ине завершается. Образ вмозге найти не удается, как не удается доходчиво объяснить ито, как бы такие медленные иобильные изменения могли уместиться под лобной костью…
Я даже не хочу вдаваться вкритику этих гипотез, хоть они иявляются самыми модными сейчас. Пусть дозреют. Вопросы, которые порождаются их построениями, порой просто неприятны, как вопросы кСеченову, кровожадно наслаждавшемуся вРефлексах головного мозга отрезанием лягушачьих голов. Вот например:
Установлено, например, что укрыс, находившихся вбогатой впечатлениями обстановке, активизировавшей различные их действия, кора мозга становится крупней, толще итяжелее, чем уживотных, прозябавших впсихологически обедненных условиях (так же, с.171).
И как, любопытно узнать, это удалось установить? Насколько японимаю, крысу для этого надо убить, вскрыть ей череп, извлечь мозг, затем отделить кору от остального мозга ивзвесить. Не буду вдаваться вжестокость такого действа, но все, кто представляет себе крысу иразмер ее мозга, понимают, как это непросто. Ате, кто знает устройство мозга ито, как умелы психофизиологи впроведении всяческих тестов, аособенно вотделении коры от тела мозга, имеют право на скепсис.
Но, допустим, что нечто подобное происходит, что это значит? Что сувеличением объема памяти, поскольку она хранится ввеществе мозга, прибывает иобъем вещества? Тогда почему унас не взрываются черепа?
Сложности вещественных объяснений памяти упираются именно всвойство вещества: чтобы увеличивать объем хранящихся образов, вещество само должно увеличиваться вобъеме, даже если это всего лишь увеличение количества синапсов. Аесли речь идет отом, что память хранится вэлектрической активности мозга, то она должна уничтожаться вместе со сменой активности.
Кажется, психофизиологи попали вЗазеркалье, где, чтобы сохранить свое место, надо бежать быстрее иеще быстрее.
Впрочем, можно поискать ив другом месте.
Глава 11. Виды памяти

Академическая психология умудрилась вотношении памяти наплодить огромную свалку мусора. Ипроцессы памяти итеории памяти вполне возможно содержат всвоих глубинах зерна истины. Иуж определенно все физиологические ибиохимические гипотезы имеют под собой основания, но не вотношении памяти как таковой, авотношении каких-то ее частей. Например, вотношении того, что тело имеет собственную память.
Если мы будем исходить из того, что единицы памяти— это некие следы, хранящиеся веществом, то шрамы на теле бойца— это определенно память обылых схватках. Более того, родимые пятна, очевидно, появляются на теле втех местах, куда впрошлой жизни были нанесены смертельные удары. Во всяком случае, об этом свидетельствует практика многих школ прикладной психологии: вопределенных состояниях люди вспоминают эти удары. Да ипод гипнозом многим удается вспомнить причины появления родинок.
Конечно, шрам, как ислед на песке, не есть память вполном смысле. Но это определенно след изнак, позволяющий извлечь воспоминание из каких-то пространств сознания. Поэтому мы вполне можем допустить, что какие-то простейшие образы действия вкладываются прямо ввещество, чтобы ускорить их исполнение, скажем вслучае опасности. Поэтому мозг вполне может обладать своей памятью, действительно воплощенной ив химию, ив электрическую активность.
Так, Б. Величковский всловаре Карпенко очень корректно снаучной точки зрения рассказывает огипотезе, которая могла бы оправдать электрическую теорию памяти:
Память сенсорная (от лат. Sensus— чувство, ощущение)— гипотетическая подсистема памяти, обеспечивающая удержание втечение очень короткого времени (обычно менее одной секунды) продуктов сенсорной переработки информации, поступающей ворганы чувств.
Очевидно, что никакая информация не может поступать ворганы чувств. Ее просто не существует до этих органов. Исами органы чувств не производят информацию— ее не может быть ив них. Это Величковский попался на модный способ говорить. Но вцелом очевидно, что речь идет отом, что принято называть впечатлениями или отпечатками, то есть как раз отех следах, что остаются как впеске, так ив сознании, но не превращаются вобразы, то есть вформы или информацию.
Подобных впечатлений органы чувств исамо тело улавливают множество, причем прямо сейчас, когда вы читаете эту книгу. Однако вы не направляете на них внимание иони не осознаются. Абез осознавания не запоминаются, потому что для превращения вобразы как раз необходимо осознавание. Думаю, гипотезой сенсорной памяти осмысляется именно эта работа органов чувств, ограничивающаяся ощущениями, но предшествующая восприятию.
Психологи плохо осознают наличие впечатлений и, рассказывая опамяти, творят обычно более крупными мазками. Для них память делится не по сути, апо направленности. Так, Середа под видами памяти подразумевает двигательную, эмоциональную, образную исловесно-логическую память (Середа, с.172). Этот ряд можно увеличивать до бесконечности, добавляя все что угодно. Например, зрительную, слуховую, обонятельную, пищеварительную. Можно дневную, ночную идаже вечернюю. Делить память по предметам, на которые она направлена,— признак плохой науки.
Поэтому деление памяти на долгосрочную икраткосрочную выглядит разговором осамой памяти или об ее устройстве. Но тут нас поджидают свои подводные камни. Во-первых, нет никакой уверенности, что речь идет просто опамяти, ане овсе тех же впечатлениях:
В последнее время пристальное внимание исследователей привлекают ксебе процессы, происходящие на самой начальной стадии запоминания, еще до закрепления следов внешних воздействий, атакже всамый момент их образования. Для того чтобы тот или иной материал закрепился впамяти, он должен быть соответствующим образом переработан субъектом (там же, с.175).
Любопытно, каким еще, кроме создания соответствующих образов?! Но образы почему-то не нравятся психологам памяти, иони их всячески избегают, соглашаясь признать только для так называемой образной памяти, то есть памяти на представления, на картины природы ижизни (с.173).
И лишь однажды, говоря об общей характеристике процессов памяти, Середа проговаривается:
При выделении различных видов памяти имеются ввиду некоторые устойчивые свойства истороны, характеризующие память независимо от того, какую конкретную функцию выполняет она вдеятельности: закрепления, сохранения или актуализации материала. Например, вделении памяти на двигательную, эмоциональную, образную исловесно-логическую отразилась такая ее сторона, как форма (образ, слово ит.д.), вкоторой осуществляется изапоминание, исохранение, ивоспроизведение объекта (т.ж. с.177).
Вот что, оказывается, надо было искать: описание свойств исторон памяти. Иесли глядеть сэтой стороны, то иэто потрясает своей простотой иочевидностью: все это разнообразие ивеликолепие, оказывается, живет вобразах. Ипочему-то именно образы ине изучены психологами…
Но деление памяти на долгосрочную икраткосрочную скрывает еще один подводный камушек: если есть устройство, то должно быть инечто, это устройство содержащее! Память втаком случае— это не просто запоминание, сохранение ипоследующее воспроизведение индивидом его опыта. Память— это то, что запоминает для индивида. Память должна быть как некое устройство. Подозреваю, что, дав свое определение памяти как действию индивида, Середа даже не заметил, что отказал памяти всуществовании.
Но индивид есть, мозг есть, авот памяти, получается, нет…
У памяти определенно есть устройство. По крайней мере, она должна хранить всебе образы. Иобеспечивать их использование. Если она ктому же делится на долгосрочную иоперативную, то ихранилище памяти должно иметь устройство. Если это так, то память— орган со своей топологией, то есть спространственным описанием и, возможно, снекой физиологией.
Да ииспользование, кпримеру, таких приемов, как узнавание, должно быть вписано вкакое-то устройство, вовсе не обязательно относящееся кпамяти. Но даже если узнавание производится разумом, ане памятью, все же он при этом использует уже имеющиеся впамяти образы. Значит, упамяти имеется вполне определенный способ взаимодействий сразумом. Иэтот способ тоже должен быть воплощен вустройство, иначе разуму будет очень сложно распознавать нечто, скажем, во время опасности, когда времени нет.
Память— одно из орудий не познания, авыживания. Это первично. Иэто нельзя не учитывать.
Но если упамяти есть устройство иона— орган, то какого тела?
Глава 12. Память. Описание

Есть несколько очевидностей вотношении человека, которые все знают, но которые становится все труднее рассмотреть вработах психологов, излагающих современные взгляды.
Во-первых, безусловно, есть то, что производят органы чувств, но, несмотря на все попытки психологов ифизиологов, понятие ощущение никак не сводится только ких работе. Есть ощущения за пределами органов чувств и, самое любопытное, само слово ощущение вовсе не относится кработе всех органов чувств. Если вас прямо сейчас спросят, что вы ощущаете, то вы ине подумаете ответить: явижу перед собой книгу. Психологи искусственно притянули народное понятие ощущение кработе телесных органов чувств, тем самым исказив истину.
Во-вторых, очевидно, что ощущения сами по себе ничего не значат для человека, потому что их слишком много. Для выживания или решения жизненных задач необходим отбор, задача которого— предоставить разуму достаточное количество самых точных, то есть точно относящихся кзадаче ощущений. Следовательно, ощущения вообще не должны поступать вобработку до определения задачи— долговременной ипостоянной или же сиюминутной. Это значит, что восприятие, которое производит выбор необходимых ощущений, не есть то же самое ощущение, но продвинутое до некой цельности создаваемых образов.
Восприятие— это орудие разума, иработает оно не снизу, не от тела, асверху, от разума, втягивая внего то, что необходимо. Ивосприятию вовсе не нужно создавать никаких образов или обрабатывать информацию. Как орган разума, позволяющий ему вбирать необходимое из телесных органов всознание, оно вполне достаточно. Ему даже не нужно производить отбор, как глотке не нужно пережевывать пищу— ее выберут ипережуют другие органы, задача глотки— доставить пищу вжелудок.
Выбор нужных ощущений произведет внимание, вобразы превратит воображение. Задачи восприятия— воспринять, то есть забрать ипредоставить разуму то, что дано вощущениях.
Иопять это не ограничивается телесными органами чувств. Нам свойственно воспринимать ивнутренние ощущения. Кпримеру, прислушиваться кголосу разума или чувству стыда. Мы можем воспринимать ито, как вживоте шевельнулся страх, асердце наполнилось радостью иотвагой. Когда это происходит, мы наблюдаем за происходящим инаше восприятие работает.
Но оно ив этом случае не создает образов— оно лишь воспринимает. Создавать ли образы— решает разум. Для этого он использует внимание, без удержания которого воображение работать не может. Но внимание, ия писал об этом впредыдущих работах, выносит происходящее еще выше— за пределы разума, вте пространства, где пребывает высший ум человека. Греки называли его нюс, наши предки— нюх. Именно его след присутствует всловах в-ню-имание или по-ню-имание.
Не буду повторяться, ажелающих отошлю ктем исследованиям. Пока же достаточно сказать: человек— многоуровневое существо, инас интересует пока то, что выше ощущений, но ниже ума. Память живет где-то здесь.
Но до этого мига, разглядывая ощущения, восприятие идаже работу разума, мы не только ее не встретили— мы даже не нуждались ни вкакой памяти. Не нуждались как вобъяснительном принципе для понимания какого-то куска действительности. Вэтой связке явлений никакая память просто не требуется. Ипоэтому, когда во всех учебниках психологии после глав об Ощущении иВосприятии обязательно стоит Память, это совершенно необъяснимо. Ее просто не должно быть втой картине человека, что создана психологами: она там не нужна.
Память нужна для объяснения работы разума. Но разум исам пропал из психологии вместе сумом ирассудком вначале 20-го века. Безумная психология перебивается одним мышлением, смешивая все, что было увидено народом водну большую свалку. Поэтому желающему понять память необходимо допустить, что существует разум. Именно тот разум, что звучит вимени человека— Гомо сапиенс— икоторый исделал из обезьяны человека, сколько бы нас ни убеждали, что это был труд.
Итак, в-третьих, очевидно, что восприятие, снабжая разум ощущениями, вовсе не обязательно должно превращать их вобразы. Если разум может решить задачу без дополнительных сложностей, зачем нужно лишнее?! Так прямо во время чтения вы неоднократно почесывались идаже не запомнили этого. Почему? Потому что не обратили внимания? Нет, внимание вы обратили, но ровно втакой мере, чтобы почесаться. Иными словами, появилось неприятное ощущение, разум его устранил, следы этого действия еще ввашем сознании, но тают, ини вкакой памяти нет надобности.
Соответственно, очевидно ито, что образы создаются только тогда, когда это необходимо, когда необходимо нечто запомнить. Но Образ— это способ существования не памяти, азнаний иумений.
В образах разум хранит то, что облегчит ему решение сходных задач при их повторном появлении. Вот когда сталкиваешься счем-то повторно, есть смысл не познавать сложное явление заново, аузнать его исразу решить, стоит ли им заниматься. Узнавания, окоторых говорят психологи памяти, служат именно облегчению работы разума. Всилу этого узнавание вообще не относится кпамяти: оно орган разума, лишь использующий память.
Как бы там ни было, но память— это одна из частей разума, его орган, вкотором хранятся те знания омире, которые необходимы разуму для решения его задач. Именно работа разума иопределяет устройство памяти, авовсе не предметы, на которые направлено восприятие.
Основное хранилище памяти— это Образ мира. Образ мира— это полнейшее собрание всех образов, отражающих этот мир, вкотором разум застает себя, вплоть до простейших телесных ощущений. Но внем хранится только то, что неизменно иобязательно. Даже сама изменчивость вобразе мира присутствует потому, что она неизменно существует вэтом мире.
Образ мира точен, насколько это доступно нашим органам чувств. Ион уточняется каждый раз, когда вдеятельности выявляется ошибка. Неточность ведет кгибели, аразум впервую очередь должен решить задачу моего выживания. Мазыки называли его Мировой стод.
Однако вмире есть не только неизменные вещи. Многое меняется, как новостные передачи, кпримеру. Их нет смысла хранить вОбразе мира, на основе которого действует разум.
Для изменяющегося существуют особые Хранилища, называющиеся умазыков Ларями. Там лежат образы, которые мы можем забывать.
Вот это любопытная черта, отличающая эти два хранилища образов. То, что вошло вОбраз мира, больше не нужно ни помнить, ни вспоминать. Теперь ты так видишь мир, иэто всегда стобой, ты этим живешь без усилия. То, что хранится вЛарях, требует усилия, чтобы не забыться. Именно такого, какое мы делаем при многократном повторении.
У Ларей есть свое устройство, которое на деле оказывается устройством нашего сознания, если мы примем, что сознание— это тонкоматериальная среда, обладающая объемом, чтобы обеспечивать иизготовление образов, иих хранение.
Сознание русского языка— это нечто со знанием. Сама по себе эта среда называлась нашим народом Пара. Так, ввиде Пары, видят иногда души или призраков. Про животных народ говорил: уних души нет, одна Пара. Именно из пары итворятся образы, когда разуму надо сохранить какие-то знания. Пара собразами, Пара со знанием истановится сознанием. Асознавание— одна из ее способностей. Вотличие от сознательности, кстати, которая есть не свойство Пары, ачерта личности.
Таким образом, слово память, столь небрежно используемое психофизиологами, имеет два значения: свойство пары, как тонкоматериальной среды, хранить следы ввиде образов. Инекий орган разума, хранящий образы вопределенном порядке ипредоставляющем их для использования разумом.
Однако это не все устройство, обеспечивающее использование памяти. Вероятно, то, что психологи называют оперативной памятью, называлось умазыков Мережкой. Это действительно устройство или полноценный орган, созданный из Пары инаходящийся прямо перед лицом. При определенных условиях он виден, ау людей духовной жизни становится ярким. Именно мережку изображают ввиде нимба вокруг лица Христа идаже разбивают на его иконах на девять частей.
Эти девять ячей мережки, средняя из которых называлась водних случаях Столом, ав других— Глазом, иесть пространство, куда подтягиваются необходимые образы из основной памяти, из ларей. Эти затребованные образы хранятся вячеях вожидании использования как части задач, которыми разум занимается прямо сейчас. Решает же он эти задачи всредней ячее, то есть на Столе.
Думаю, именно такое устройство мережки, состоящей из девяти клеток, иопределило всем известную психологическую формулу хорошего запоминания: 72 предмета за один прием.
Как бы там ни было вдеталях, но очевидно, что, до тех пор пока это не требуется разуму, никакая память просто не нужна ине возникает. Поэтому она бы должна изучаться впсихологии не просто после разума, аименно как часть разума, как его устройство. Кстати, как ивосприятие.
Но когда яговорю об устройстве разума, янепроизвольно говорю онем как онекоем теле, обладающем органами. Японимаю, что разум сам по себе не тело. Но ведь его пытались увидеть воплощенным вмозг. Авмозг ли воплощен разум?
Глава 13. Мышление психологии

Вряд ли внашей психологии есть тема более неприятная, чем мышление. Для используемого мною учебника ее раскрывал академик Брушлинский. Всочетании сокружением из других академиков, это делает данную главу авторитетнейшим изложением нашей академической психологии мышления.
Нельзя сказать, что визложении Брушлинского мышление сделалось простой ипонятной темой. Уже от чтения определения складывается впечатление, что наши психологи не могут позволить себе просто говорить омышлении, не понимая всего, что вошло висторию этого понятия:
Мышление— это социально обусловленный, неразрывно связанный сречью психический процесс поисков иоткрытия существенно нового, процесс опосредованного иобобщенного отражения действительности входе ее анализа исинтеза. Мышление возникает на основе практической деятельности из чувственного познания идалеко выходит за его пределы (Брушлинский, с.196).
В этом определении не просто нет пределов, анаоборот, каждый новый слой растет из другого корня, тем самым разрывая понятие на куски, относящиеся ксамым разным школам. Так чувственное познание явно заимствовано из марксизма, где его задачей было доказать, что мыслит вещество, ане душа. Изарождается оно из раздражимости простейших, усложняясь путем клеточной организации, то есть по мере развития организмов. Организмы же— всего лишь все более иболее сложные тела.
Каким-то неведомым инеобъяснимым способом Брушлинский творит чувственное познание, которое становится важнейшим источником мышления:
Чувственное познание имышление. Познавательная деятельность начинается сощущений ивосприятий. Любое, даже наиболее развитое мышление всегда сохраняет связь счувственным познанием, т.е. сощущениями, восприятиями ипредставлениями (там же).
О представлениях академики не договорились, асам Брушлинский предыдущие главы не читал, ипотому не знает, что никаких представлений вих Введении впсихологию пока еще не существует. Поэтому он не объясняет, ни откуда они берутся, ни что это такое. Точно так же он не догадался поинтересоваться, говорил ли кто-то из предшественников очувственном познании. Аони тоже забыли, говоря об ощущениях ивосприятии, что это чувственное познание.
Таким образом, Брушлинский вэтом труде оказывается первооткрывателем чувственного познания. Кстати, нет его ив вышедшем за пять лет до этого словаре Карпенко. Даже Краткий философский словарь, где содержались все идеологические требования, обязательные для советского психолога, не знает чувственного познания. Вотношении познания он утверждает следующее:
Материалистическая гносеология исходит из того, что вне нас инезависимо от нас существуют предметы, вещи, тела, что наши ощущения суть образы внешнего мира (Краткий философский словарь, с.45).
Как мы понимаем, ощущения никак не могут быть образами, поскольку ибыли бы тогда образами, ане ощущениями. Ичтобы стать образами, они еще должны пройти соответствующую обработку. Но об этом философам должны были сказать психологи, апсихологи той поры, когда писался Краткий философский словарь, были трусоваты. Тем более что это заблуждение внекоторой мере шло от Ленина. Правда, даже он не говорил, что ощущения есть образы. Для него ощущение было действительно непосредственной связью сознания свнешним миром ипревращением энергии внешнего раздражения вфакт сознания.
Это ибыло для Ильича сутью отражения, происходящего вчеловеческой голове. Но он отчетливо заявлял: Вне нас существуют вещи. Наши восприятия ипредставления— образы их. Если честно, это гораздо более строгое высказывание, чем суждения академика Брушлинского. Представления могут существовать только ввиде образов, авосприятия, стоящие во множественном числе,— явно итог восприятия, то есть действительно образы. Вот как видел эту сторону нашей природы действительный марксизм.
Зато Брушлинский очень точен впередаче идеологических требований вотношении материальности мышления. Тот же Краткий философский словарь омышлении говорит строго со слов Энгельса:
Мышление— высший продукт особым образом организованной материи, процесс отражения объективной действительности впредставлениях, понятиях, суждениях ит.д. Мышление всегда связано сопределенной формой материального движения— сдеятельностью мозга, продуктом которого оно является.
Мышление, каким бы сверхчувственным оно ни казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга (Энгельс) (КФС).
Вот исходные установки, заставляющие Брушлинского начинать изложение теории мышления от ощущений. Он должен вывести его прямо из телесного вещества, атело может только ощущать, поскольку унего есть для этого органы восприятия. Что это означает втеоретическом смысле? То, что когда рождаются организмы, способные ощущать, уних еще нет разума, некому ставить задачу, для которой необходимо познание внешнего мира, порождающее восприятие. Авыживать как-то надо!
И вот рождается познание без разума даже, вероятно, без Познающего— чувственное познание! Иникто, включая самого Брушлинского, кажется, не догадался, что если мышление возникает из чувственного познания, то на этапе чувственного познания ни мышления, ни разума еще не может быть. Итогда рождается вопрос: окаком познании вообще может идти речь?!
Глава 14. Мышление ипознание

Непонятно кем придуманное чувственное познание вустах академика звучит наукообразно иубедительно. Примерно как звучало визвестной советской песне: Нет, не те дрозды, не полевые, адрозды, волшебники-дрозды, певчие избранники России….
Среди нескольких видов дроздов, живущих на территории России, нет такого, как полевой дрозд. Полевые дрозды, как ичувственное познание, не существуют. Зато существуют певчие избранники России, которым дано право петь, скажем, от лица психологического сообщества. Однако их убедительность вовсе не свидетельство истинности утверждений.
Может ли существовать познание, не дающее знаний? Даже чувственное познание должно витоге выдавать этот продукт, если оно познание, конечно. Для человека внешнего, не профессионального психолога, все очевидно: ты пощупал чайник рукой итеперь знаешь, что он горячий. Идля тебя очевидно: ты узнал это спомощью чувств, чуть ли не щупающая рука узнала.
Правда, даже после такой подсказки улюбого думающего человека рождается все-таки сомнение: узнала не рука, ая. Иотсюда вопрос: акак яэто узнал? Простой иестественный вопрос, ведущий кописанию того, как мы познаем икак рождаются знания. Иесли мы проделываем этот путь хотя бы поверхностно, то приходим кочевидности, что ощущения еще не дают знаний— взнания их превращает определенная работа разума, который должен понять воспринятое, дать оценку его значимости для своих задач изакрепить вобразах, чтобы можно было это знание хранить ииспользовать. Это тоже очевидности, но для того, кто хоть чуть-чуть думал. Думать для ищущего знаний полезно идаже необходимо, но для певчего избранника важнее петь…
Поэтому его не очень интересует, что такое познание как таковое. Он, как мыслящий тростник, шуршит очем-то ином. Узнать, горячий ли чайник, можно, просто пощупав его. Сточки зрения познания совершенно все равно, пощупаешь ли ты его просто или сплясав менуэт,— витоге будет создан образ, вкотором хранится знание. Вто как этот образ создается, вмешаться нельзя. Это устройство ивсе способы добывания ощущений остались по ту сторону черты, за которой наше познание творится.
При желании можно было бы прижать кчайнику чужую руку и, судя по реакции, сделать вывод. Но взнание он был бы превращен все тем же способом, каким разум творит любые знания. Однако психологу нет дела до собственно познания, он должен укреплять идеологические позиции Власти, построенной на естествознании. Поэтому он поет сложно:
Благодаря мышлению становится возможным как бы отделить, абстрагировать друг от друга каждую из двух указанных зависимостей… Зависимость от состояния человека, выясняющего тепловое состояние предмета, просто исключается, поскольку температуру предмета можно измерить опосредованно спомощью термометра, ане непосредственно— через тепловые ощущения руки, прикасающейся кпредмету.
В результате чувственный образ предмета однозначно определяется теперь только самим предметом, т.е. объективно (Брушлинский, с. 197).
Как показания термометра умудрились проникнуть внутрь чувственного образа? Как абсолютно абстрактная исуществующая только вумах образованных людей система мер стала принадлежностью предмета? Как вообще можно хоть что-то определить по шкале прибора, если ты не обучен этому, то есть не пропустив это через огромное количество знаний? Особенно если градусник китайский или хотя бы показывает не так, как придумал дедушка Цельсий, атак, как придумал дедушка Фаренгейт?
Впрочем, чем бы яни щупал чайник— руками, градусниками, языком, само знание либо возникло обычным путем, либо Ятак иостался внедоумении, но сградусником. Познавательная деятельность не начинается сощущений ивосприятий. Она их всего лишь использует, как иязык, которым мы можем щупать чайник, можем говорить, аможем ипеть.
Сам этот пример сградусником Брушлинский заимствовал уА.А.Смирнова, писавшего главу Мышление для учебника Психология 1948 года:
Мысля, мы используем уже имеющиеся унас знания ина их основе, через их посредство приобретаем новые знания, решаем новые задачи.
Допустим, например, что мы хотим узнать, холодно или тепло на улице. Мы можем узнать это непосредственным путем, выйдя на улицу иполучив определенное ощущение тепла или холода. Но мы можем узнать это, ине выходя из дому, косвенным путем, использовав сэтой целью термометр. Видя, на каком делении стоит ртуть, мы определяем, тепло или холодно сейчас на улице (Смирнов, с. 217–8).
Как вы видите, это совсем другой игораздо более научный разговор. Конечно, Смирнов тоже не совсем точен врассуждении: глядя на термометр, мы не можем ни знать, ни определить, тепло ли на улице. Мы можем лишь вынести суждение, которое вполне может оказаться ложным— термометры врут. Азнаем мы вэтом случае не отепле, ао положении ртутного столбика. Вот это было бы действительно точным высказыванием: яточно знаю, что термометр показывал такую-то отметку, из этого ямогу сделать предположение, что на улице тепло. Но так ли это, яузнаю, лишь выйдя на улицу.
При этом Смирнов в1948-м году еще не знает понятия чувственное познание:
Знание, получаемое этим путем, является опосредованным знанием, апроцесс приобретения этого знания, представляющий собой процесс мышления, оказывается опосредованным познанием действительности (там же, с.218).
Речь, как видите, идет отом знании, вкотором мы как раз можем сомневаться. Про любые знания, полученные спомощью приборов, мы непроизвольно говорим нечто вроде: ядумаю, что на улице тепло— градусник показывал высокую температуру… Именно это свойство опосредованного, или приборного, знания отражается вметодологиях науки, требующих многократных проверок показаний приборов спомощью дополнительных методов.
Именно он стал для Брушлинского главным доводом впользу такого способа познания: В результате чувственный образ предмета однозначно определяется теперь только самим предметом, т.е. объективно. Совсем не так: если до этого яопределял, тепло ли на улице по ощущениям тепла теми частями тела, которые приспособлены для этого, то теперь ясужу об этом спомощью зрительных ощущений, считывая знаки на шкале термометра.
Опосредованное познание, как писал Смирнов, действительно есть способ косвенного познания, при котором мы пользуемся уже имеющимися унас знаниями ина их основе, через их посредство приобретаем новые. Ипока еще никакого чувственного познания!
Это понятие возникает внашей психологии между 1948-м и1962-м, когда его использует тот же Смирнов, но уже вучебнике под редакцией Леонтьева, Рубинштейна иТеплова. Звучит это так:
Выходя за пределы ощущений ивосприятий, мышление все же неразрывно связано счувственным познанием как основным источником знаний омире (Смирнов, 1962, с.243).
И опять Смирнов корректней Брушлинского: ощущения ивосприятия лишь называются чувственным познанием, но вдействительности они есть лишь источник знаний. Ис этим нельзя не согласиться. Ощущения, доставленные восприятием туда, где создаются образы иобретается понимание, становясь знаниями, действительно есть мой источник знаний омире.
Вот почему мышление стало упсихологов познавательным процессом икак удалось свести его кпознанию, остается для меня загадкой. Психологи, как мне думается, пытались вэтом случае превзойти самих себя истать философами, посчитав вызовом определение Краткого философского словаря (КФС) под редакцией Юдина иРозенталя:
Мышление— высший продукт особым образом организованной материи, процесс отражения объективной действительности впредставлениях, понятиях, суждениях ит.д. (1940).
Но те же Юдин иРозенталь в1963-м году помещают вФилософском словаре, сменившем КФС, встатье Мышление, подстатью Мышление впсихологии. Итам просто описывают то, что есть упсихологов:
В психологии мышление— процесс взаимодействия познающего субъекта спознаваемым объектом, ведущая форма ориентирования субъекта вдействительности (Философский словарь, 1963).
Очевидно, что такое понимание мышления сложилось впятидесятые годы, поскольку иРубинштейн вОсновах психологии 1935-го года определяет мышление как систему сознательных операций, направленных на разрешение задач иСмирнов в1948-м исходит из того, что мышление представляет собой решение той или иной задачи.
Это принципиально ине должно быть пропущено.
Глава 15. Познание ирешение задач

Как вы помните, для академика Брушлинского, азначит, идля нашей современной психологии мышление— это психический процесс поисков иоткрытия существенно нового (Брушлинский, с. 196). Далее это расшифровывается как познание:
Таким образом, мышление начинается там, где оказывается уже недостаточным или даже бессильным чувственное познание. Мышление продолжает иразвивает познавательную работу ощущений, восприятий ипредставлений, выходя далеко за их пределы (т.ж., с.198).
Не буду даже обсуждать это, как называют философы гипостазированное Брушлинским понятие чувственное познание. Его нет иникогда не было, почему оно ине может быть недостаточным или бессильным. Да иникакой познавательной работы ощущения ивосприятие вести не могли: ощущения просто были, восприятие просто доносило их до того места, где творились знания. Итворились они именно тем, что Брушлинский называет мышлением. Апри использовании превращались впредставления. Но нельзя представить то, что еще не имеет образа, поэтому представления вообще по другую сторону мышления относительно ощущений.
Меня больше занимает вопрос, насколько всерьез психологи отождествляют мышление спознанием. Ипока их читаешь, это кажется несомненным:
Психологически исследовать мышление как процесс— значит изучить внутренние, скрытые причины, приводящие кобразованию тех или иных познавательных результатов (т.ж., с204).
А поскольку исходно мышление определяется только как психический процесс, то никаких сомнений, что все мышление есть познание, не возникает.
Процесс мышления— это прежде всего анализ, синтез иобобщение (т.ж., с.205).
Это мудреватое псевдофилософское высказывание, бесспорно, должно отбить охоту сомневаться втом, кто умней. Это как штамп Кончено на деле репрессированного. Ипотому раздел Мышление ирешение задач оказывается совершенно неожиданным. Амежду тем мы все прекрасно понимаем, что не перестаем думать ни на минуту, идаже яичницу себе пожарить без соответствующего образа не можем.
Это настолько очевидно, что даже такой борец за правящую идеологию психологического сообщества, как Брушлинский, не отдавать себе вэтом отчета не может:
С помощью умственной деятельности, берущей начало впроблемной ситуации, удается создать, открыть, найти, изобрести новые способы исредства достижения целей иудовлетворения потребностей.
Мышление— это искание иоткрытие нового.
В тех случаях, где можно обойтись старыми, уже известными способами действий, прежними знаниями инавыками, проблемной ситуации не возникает ипотому мышление попросту не требуется (там же, с. 209).
Наверное, вбыту достаточно пищеварения. Действительно, азачем желудку голова? Разве что он внее кушает…
В целом, напоминает солдатский анекдот:— Товарищ прапорщик, акрокодилы летают?— Ты что, Петров, совсем?!— Авот товарищ полковник говорит, что летают…— Ну, они, Петров, летают, только низенько инедалечко…
Мышление— это летающий крокодил нашей психологии. Илетает он только высоко, открывая существенно новое ипознавательное. Но если это новое не попадается мне целый день, то мышление ине опускается до меня.
Совершенно очевидно, что Брушлинский, создавая этот шедевр, глядел на психологов сакадемической вершины, куда может взлететь только Мыслитель, идумал про себя гордо. Ато, чем остальные психологи занимаются там, внизу, копошась впривычном, понятном ибытовом, не было достойно его внимания. Между тем, 99 процентов своего времени мы не решаем проблемные ситуации, и, значит, 99 процентов умственной деятельности человека прошло мимо внимания психологии. Она не изучает человека, она ищет пути, как стать мыслителем вместо психолога.
Между тем для предшественников Брушлинского, особенно вих ранний период, мышление, впервую очередь, не познание, аименно решение задач. Так академик Рубинштейн вОсновах психологии 1935-го года дает такое определение:
Мышление— это не совокупность реакций, асистема сознательных операций, направленных на разрешение задач посредством раскрытия объективных связей иотношений (Рубинштейн, с.300).
Давайте честно признаемся: мы познаем мир ипостоянно добываем знания, которые нужны нам для решения возникающих задач. Познание— необходимая часть всей этой деятельности. Но, собрав для задачи знания, мы эту задачу решаем. Ипока мы ее решаем, мы не познаем. Идавайте уж сделаем следующий очевидный шаг: однажды научившись решать какие-то задачи, мы не прекращаем их решать, мы решаем их каждый день, но не как поиск нового, астрого по созданному образцу. Но, чтобы решить задачу даже по образцу, образец этот нужно иметь, где-то хранить, уметь найти, извлечь иприменить. Это не предмет для психологического изучения?
Академик Смирнов в1948 году сначала описывает познавательную деятельность мышления, затем расширяет его ина практическую деятельность:
Следующая характерная особенность мышления заключается втом, что оно представляет собой решение той или иной задачи, возникшей впроцессе познания или впрактической деятельности человека. Мышление начинается свопроса (Смирнов, 1948, с. 219).
С вопроса начинался разум: свопроса, заставившего человека думать, рождался Человек разумный. Психологи устами Александра Введенского отреклись от разума еще век назад. Азаодно всем сообществом было решено отказаться от ума ирассудка. Изаменить их на одно вмещающее всебя все понятие мышления. Ис тех пор никто не может вэтой понятийной свалке понять, когда психологи говорят оразуме, когда об уме, акогда особственно мышлении. Если уж быть честным, то современные психологи даже не подозревают, что из их мышления можно выделить собственно мышление. Впрочем, они готовы много фантазировать про интеллект…
Однако всозданном мною из их работ описании мышления явно проступают разные части. Иесли уж быть строгим, то описание ими того, как ведется познание икак полученные сего помощью знания используются для решения задач, идеально показывают, как учеловека зарождалась иразвивалась разумность. Изгнать разум из своей науки, безусловно, было безумием. Но если мы примем, что вэтой части психологи под именем мышления описывают работу разума, то непроизвольно приходит вопрос: что же из описанного ими останется мышлению? Ия боюсь, что это как раз то, чему Брушлинский отказал вправе даже называться мышлением, но что составляет 99 процентов нашей жизни.
Но не только. Мышление итам, где мыслитель— звучит гордо, аэто значит, где человек, используя самые сложные решения, найденные раньше ипревращенные взнания, пытается решать запредельные задачи.
Разум прост, его задача— обеспечение выживания особи. Для этого не нужно запредельного, для этого достаточно знать этот мир иуметь думать, то есть как раз решать задачи. Для этого он возникает иэтому служит всю жизнь. Но человек умудряется выйти за рамки обычной жизни иобычного мира. Ему мало просто решать бытовые задачи.
И он берет лучшие из образцов мышления исоздает из них запредельные задачи. Конечно, он использует при этом иразум, но имышление есть разум, всего лишь приспособленный киспользованию образцов. Мыслитель— это разум, сумевший создать столько образцовых решений обычных задач, что всилах покуситься ина необычные задачи. Так, через творения мышления разум развивается ирастет, проникая уже при жизни вэтом плотном, вещественном мире виные миры, миры иных плотностей.
Любопытно, если разум проник вмир иной плотности, ясам могу последовать за ним? Ив каком теле?
Глава 16. Виды мышления

То, что называется впсихологии мышлением, содержит всебе имышление, ирассудок, исобственно разум. Психологи не говорят отом, как развивается разум, но понятие об этом можно вывести из принятой впсихологии условной классификации, которая разделяет мышление на наглядно-действенное, наглядно-образное иотвлеченное. Когда вдумаешься, то оказывается, что это шаги развития разума.
Действительного описания каждого шага уБрушлинского нет. Можно только понять, что сначала человек думал образами, азатем понятиями. При этом, что такое понятие, почему-то говорится совсем вдругом месте— влогике мышления. Определение, правда, несколько странное:
Понятие есть мысль, вкоторой отражаются общие, существенные иотличительные (специфические) признаки предметов иявлений действительности (Брушлинский, с. 20).
Понятие есть мысль… Даже не знаю, что сказать. Разве что спросить: ачто такое мысль? Об этом Брушлинский не задумывался. Очевидно, понятия были проклятием нашей психологии, настолько странные определения давали ему психологи.
Рубинштейн: Понятие— это опосредованное определение предмета, основанное на раскрытии его объективных внутренних связей иотношений (Рубинштейн, 1935, с. 306).
Смирнов: Понятие— это отражение общих исущественных свойств предметов иявлений действительности (Смирнов, 1962, с.245).
Давыдов иЭльконин: Понятие— одна из логических форм мышления, высший уровень обобщения, характерный для мышления словесно-логического (Словарь Психология, 1990).
Последнее определение явно было заимствовано из Краткого философского словаря, где, кстати, звучит наиболее разумно:
Понятие— форма человеческого мышления, вкоторой выражаются общие признаки вещей (1940).
Как видите, КФС не привязывал понятия клогике, арассматривал их как общее свойство мышления. Это противоречит тому, из чего исходит Брушлинский:
Логика изучает логические формы мышления— понятия, суждения, умозаключения (Брушлинский, с.201).
Впрочем, Брушлинский противоречит исамому себе, когда описывает, как мышление развивается от простейшего, свойственного самым младшим детям, до отвлеченного:
На основе практического инаглядно-чувственного опыта удетей вшкольном возрасте развивается сначала впростейших формах— отвлеченное мышление, т.е. мышление вформе абстрактных понятий (Брушлинский, с.218).
Страницей раньше он дает понять, что понятия— это высший этап по сравнению снаглядно-действенным инаглядно-образным мышлением:
В простейшей форме наглядно-образное мышление возникает преимущественно удошкольников, т.е. ввозрасте четырех-семи лет…
Иначе говоря, дошкольники мыслят лишь наглядными образами иеще не владеют понятиями (в строгом смысле) (с.217).
Эта оговорка про строгий смысл весьма существенна, потому что отказать дошкольникам впонятиях полностью— значит отказать ив понимании. Но дошкольники не только понятливы, но ибыстро создают понятия омножестве сложных ипростых вещей. Кпримеру, можно ли отпереть изапереть дверь или вскипятить чайник на газу, не имея об этом понятия? Иможно ли обрести понятие, скажем, отом, как собирается конструктор Лего, не поняв, как он собирается?

Понятия неотделимы от понимания. Это первое. Ипонятие— это не мысль, понятия— это следующий уровень образов по отношению кнаглядным или чувственным, говоря языком психологии.
В действительности нет никаких чувственных или наглядных образов, как нет иих определений впсихологии. Конечно, можно искусственно создать понятие чувственного образа, называя так образы, которые были созданы спомощью органов чувств. Ате, что создавались без работы органов чувств, так сказать в голове, можно назвать инаглядными. Но на деле есть просто образы иесть обобщающие образы.
Век назад Григорий Иванович Челпанов писал об этом:
Я могу познавать не только эту книгу… Но ямогу познавать ивсе другие книги вообще; ямогу мыслить не только одереве, которое растет перед моим окном, но ямогу мыслить одереве вообще, оряде деревьев, т.е. огруппе предметов, сходных между собою.
Такое умственное построение, которое относится кгруппе сходных предметов или кклассу сходных предметов, называется общим представлением или понятием (Челпанов, с. 125-6).
Челпанов неуклюже называет понятие умственным построением, но уже через несколько страниц он вводит понятие родового образа; который различает спонятием итем самым показывает, что упонятия иродового образа единая природа— образная.
Итак, мы имеем два принятых внауке понятия опонятии. Одно ставит его вряд слогическими приемами— суждением, умозаключением и, надо бы добавить, выводом или допущением имногим другим. Другое оказывается итогом онтогенетического развития ребенка. Это совершенно разные понятия, иих надо отчетливо различать.
Одно из них— notio логики— было заимствовано впсихологию вдевятнадцатом веке из формальной логики. Очевидно, виновниками этого были еще Декарт иЛокк. Логическое понятие— это термин, обозначающий особую фигуру логических построений, лишь носящую одинаковое имя спонятием психологическим. Ихотя тот же Радлов вФилософском словаре иутверждает, что первый, обративший внимание на значение понятий, был Сократ (Философский словарь, 1913), но нельзя забывать, что логика не существовала ни при нем, ни даже при отце логики Аристотеле. Формальная логика— творение Средневековья иНового времени. Сократ говорит опонятиях совершенно вбытовом смысле. Именно втом, вкаком их понимает ирусский язык, который отчетливо связывает понятия спониманием, ане слогическими операциями. Говорить опонятиях уребенка как ологических понятиях так же дико, как утверждать, что летчик анализирует странности взвуке мотора…
Если из психологии убрать логику ивернуть внее рассудок, очень многое прояснится, мы научимся точному рассуждению, апонятия перейдут совсем вдругую часть психологии, потому что они хоть иявляются основой рассуждений, но творятся исуществуют до рассудка. Чтобы увидеть это, надо идти кним не через суждения, умозаключения исиллогизмы, ачерез понимание.
Но как только мы прикасаемся кпониманию, мышление исчерпывается, аразум оказывается несостоятелен, потому что понимание выводит нас за рамки разума. Оно, как ивнимание, приходит кнам из совсем других пространств. Вероятно, сих помощью мы можем заглянуть даже за пределы Сокровенного тела.
Глава 17. Кто творит образы

Казалось бы, совсем невинные ипри этом совершенно очевидные образы почему-то оказались крайне нежелательными для академической психологии. Определения понятия, сделанные мэтрами нашей психологии, которые яприводил впредыдущей главе, поражают изощренностью, скоторой психологи избегают чумы образов. Почему?
Ответ на удивление прост иочевиден: вся естественнонаучная психология была биологическим ответвлением марксизма, азначит, ответом материализма идеализму. Иначе говоря, она была создана, чтобы доказать, что Платон неправ, никаких идей нет, как нет души иНебес, откуда души приходят. Аесть вещество, ионо само думает спомощью рефлексов, ане образов, потому что русский образ— это точный перевод греческого эйдоса, или идеи илатинской формы.
Образы были изгнаны из психологии вслед за разумом вовсе не из научных соображений ине из соображений постижения истины. Это было деяние идеологическое, аесли допустить легкий налет мистицизма, то идьявольское, поскольку лишало людей души…
Интеллект, быть может, иосуществляется рефлекторно. Но стоит только допустить крассмотрению разум, истановится очевидно: работу разума без образов не понять. Разум думает образами: образ мира позволяет ему построить образ цели иобраз действия по ее достижению. Азатем он берет образ себя ипредставляет, как вэтом мире может достичь поставленной цели. Таким образом, представление, если онем задуматься, из примитивных, почти чувственных образов превращается вто, что мы представляем себе, когда думаем одостижении цели или решаем какие-то задачи. Все, что относилось кобразам, было искажено иизуродовано, только чтобы не допустить кразуму, потому что он считался встарой Науке одуше главной душевной способностью.
Повело кэтому то, что вумах философов-идеалистов разум превратился чуть ли не вБога, по крайней мере, внекую надмировую силу, почти сущность, которая иправит нами инашим миром. Спсихологической точки зрения это тоже перегиб, вредящий науке не меньше крайнего материализма. Уменя даже нет средств, чтобы судить отаком разуме. Пока мне очевидно только то, что мой разум принадлежит мне. Идаже если какие-то из моих способностей вроде внимания ипонимания выходят за границы разума, они все же остаются впределах моего управления имоего ума.
Но что определенно можем мы сказать оразуме?
Разум, или разумность,— основное орудие, обеспечивающее человеку выживание иглавенство над животными ивсей природой. Для этого разум познает мир, тем самым создавая знания онем. Азатем он их использует, создавая из знаний омире ичеловеке образы действия, позволяющие достигать желаемого. Соответственно, желаемое может быть крупным исложным, аможет— простым иповседневным. Но разум должен обслуживать решение любых задач ичаще всего занят именно бытовыми делами. Вполне естественно выделить такую обильную часть себя вспециализированный орган, то есть вбытовое мышление.
Но когда перед разумом встают задачи сложные, не имеющие готовых решений, ему приходится думать. Думание иесть работа собственно разума. Однако особо сложные задачи, не решаемые водин ход или водну задачу, требуют обильной подготовки иразбивки на части, что психологи иназывают анализом. Входе такой работы создается множество частных решений, которые запоминаются вжестких образах, подобных образцам бытового мышления. Из этих образцовых частных решений исобирается общее решение большой задачи.
При решении сложных исверхсложных задач разум думает так же, как ипри решении обычных. Но поскольку такую задачу нельзя решить водном образе, разум думает готовыми решениями частных задач, складывая из них общее решение. По внутреннему ощущению, это такое же думание образами, но, как ив бытовом мышлении, здесь используются вместо образов готовые образцы. Мы же ощущаем, что это сверхсложное думание, ипотому называем эту часть разума творческим мышлением, аовладевшего такой способностью— Мыслителем.
Совершенно очевидно, что разум уразных людей разный, но не по сути или природе, апо развитию, азначит, ипо качеству испособностям. Но это также показывает, что разум может развиваться от простейшего думания через бытовое мышление до думания Мыслителя. Однако очевидно, что вдумании, как взерне, заключена вся суть разума.
Итак, мы точно знаем, что разум думает, идумает вобразах. Акогда задачи слишком сложны, может создавать из образов решения идумать ими. Имы столь же определенно знаем, что разумы создаются из вещества сознания, которое народ звал Парой, но которая зовется сознанием, как только разум наполняет ее знаниями. Иэто стой же очевидностью приводит нас впринципиальный, мировоззренческий конфликт спсихофизиологией, которая иявляется основой всей современной академической психологии. Для нее сознание— это не среда, асознавание, адумает мозг, то есть само вещество.
Не буду даже оспаривать эту гипотезу. За полтора века было сделано столько усилий ее доказать, что это иесть лучший способ вней усомниться. Асомнение— это начало философии Нового времени. Но пусть это сомнение разрабатывают те, для кого психологическое сообщество имеет значение.
Я же не буду тратить время зря исразу приступлю кразработке другого основания для прикладной психологии. Сознание для народа— это тонковещественная среда или, по гипотезе Зинченко, Мамардашвили, Велихова полевая структура, сходная сфизическими полями. Эта среда может хранить всебе образы идопускает их создание из своего вещества. Иразум— один из образов сознания способный хранить знания иуправлять другими образами. Так это выглядит.
Действительно, когда мы вглядываемся вработу разума, то обнаруживаем внем только одно: он знает, как устроен мир, как создать задачу по достижению вэтом мире какой-то цели икак решить эту задачу, создав образ действия. Он знает, творит ииспользует образы. Вот ивсе, что доступно начальному наблюдению.
Из этого можно сделать только один вывод: разум— сам образ, управляющий другими образами. Но вот беда: этот образ имеет некую тонкую вещественность, подобную вещественности души. Полтора века назад святой Феофан Затворник отчетливо утверждал: душа имеет вещественную оболочку иневещественное, духовное наполнение. Этот взгляд соответствует представлениям православной патристики на душу. Иэтот взгляд позволяет утверждать: душа— это тонкоматериальное тело духа божьего итого, что говорит про себя Яиосознает себя Мной.
Если разум имеет столь же вещественное строение, как идуша, аон определенно родственной сней природы, почему мы не можем рассматривать его как еще одно тело? Или орган тела?
Глава 18. Что такое телесность

Вся моя культура сопротивляется тому, чтобы считать разум телом. Ядаже исходно знаю, что это неверно. Ябы мог согласиться посчитать его органом, но только не знаю, какого тела. Тем не менее по некоторым признакам он кажется мне вполне телесным. Однако, сказав это, японимаю, что никогда не задумывался, что такое телесность.
В последнее время интерес ктелесности усилился, ивышло немало посвященных ей работ. Однако вних речь идет всего лишь отом, что унас есть тела, которые мы можем пощупать икоторые хотят есть, спать итрахаться. Последнее наиболее привлекательно для исследователей… Но что такое телесность сама по себе?
Искать ответов упсихологов или философов бесполезно. Эти науки вопросом телесности, по крайней мере унас, не занимались. Конечно, есть вероятность, что им интересовался кто-то из психологов или философов лично, но ятаких не знаю. Кроме Декарта, конечно, который, если верить Краткому философскому словарю: …утверждал, что существуют две субстанции: субстанция тела, обладающая атрибутом протяженности, исубстанция души, обладающая атрибутом мышления.
Правда, Радлов вФилософском словаре заявил, что Декарт отождествил тело спространством ипотому отрицал пустое пространство. Очевидно, это означает, что пространство должно быть чем-то заполнено.
Я не хочу пока поднимать собственное учение Декарта иограничиваюсь тем следом, который он оставил вфилософии ипсихологии, вотношении тел конечно. Ислед этот, как видите, исчерпывается тем, что тела имеют протяженность, они занимают определенное пространство, иони, очевидно, вещественны. И, похоже, он говорил отелах не биологически, афилософски, давая определение любым телам, телам вообще. Как бы то ни было, но психологов ифилософов это вполне удовлетворило, ивы найдете уних немало, скажем, про устройство нервной системы человеческого тела, но не про тела как таковые. Ни вучебниках, ни всловарях такой статьи нет.
Остается искать только уязыковедов. Тут нас ожидают приятные неожиданности. Ожегов (1949): Тело. 1.Часть пространства, заполненная каким-нибудь веществом или ограниченная замкнутой поверхностью, атакже существенная, основная часть предмета. Твердые тела. Геометрические тела.
Ну просто Декарт какой-то! Тело— это часть пространства! Не кусок вещества, однако. Как сюда вписывается геометрическое тело? Наверное, унего черта, которой оно ограничено на бумаге, вдействительности есть его поверхность, поскольку геометр переходит всостояние двухмерного существа, отдаваясь любимой работе…
Кроме того, Ожегов считает телом ичеловеческий организм, простодушно выдавая секрет психологии: организм— это просто другое имя для тела. Телесности Ожегов не знает, ателесное унего относится не ктелу, ак причиненному телу, физическому. Думаю, подразумевается что-то вроде причиненного телу вреда. Собственно телесность как исходное понятие, которое иделает тела телами, Ожегову была недоступна.
Вышедший в1963 году большой Словарь современного русского литературного языка гораздо подробней иточней:
Тело. 1. Материя, вещество, ограниченное каким-либо пространством: отдельный предмет впространстве. Два тела не могут вфизическом мире занимать одно ито же место. Пушкин. Пиковая дама. Учение, что тела суть комплексы ощущений ипр., есть абсолютный иллюзионизм, т.е. солипсизм, ибо сэтой точки зрения весь мир— не что иное, как моя иллюзия. Ленин. Небесные тела.
Итак, первое мнение: тело— это часть пространства. Второе: тело— это вещество, ограниченное каким-либо пространством. Как это понимать? Как то, что вокруг тела есть пространство, ивсе, что вы находите впространстве, есть тела? Аможно ли хоть что-то ограничить пространством? Или же впространство можно только поместить? Ограничив поверхностью, кпримеру?..
2. Часть пространства, ограниченная замкнутой поверхностью. Геометрическое тело. Геометрия должна учить землемерию площадей ител…
Может ли пространство вообще иметь поверхности? Или их могут иметь только тела? Ну, окаких поверхностях вообще могла идти речь вЗемлемерии, то есть вГео-метрии, которая мерила именно эту самую поверхность?
Этот словарь попытался подумать иоб исходном понятии:
Телесность. 1. Нечто вещественное, материальное.
Плохое определение для языковеда, не соответствующее законам русского языка. Телесность не может быть вещественным, она может быть вещественностью, материальностью. Но куда втаком случае делась протяженность? Абыть может, ее ине было? Декарт придумал изасорил умы?
В действительности люди много думали об этом, исреди примеров того же словаря найдется немало полезного. Кпримеру: Движущаяся точка может образовать черту, черта— плоскость, плоскость— тело, имеющее уже три протяжения.
Что это? Описание тела? Или рассказ отом, как вгеометрии рождалось понятие отеле? Ачто такое геометрия? Принято понимать ее по прямому значению греческого слова: исходно— наука измерения земли. Асейчас, как утверждает тот же Ожегов, отдел математики, вкотором изучаются пространственные формы изаконы их измерения. Еще немного, имы понадеемся на то, что математика— это наука очем-то. Но вдействительности математика— это особый язык описания мира. Агеометрия— это та часть этого языка, которая описывает мир пространственными образами или учится описывать его.
Ничего, кроме образов, вгеометрии нет. Она уже давно не меряет землю, это делают геодезисты. Геометрия имеет дело лишь своображаемыми сущностями, то есть спредставлениями разума. Иименно впредставлении, итолько впредставлении она смогла обнаружить движущуюся точку. Впредставлении точка удлинилась до черты, ибудь словарь точен, он говорил бы овытягивающейся точке ивращающейся черте, превращающейся вплоскость. Но что, любопытно узнать, нужно сделать плоскости, чтобы образовать тело, обретая трехмерность? Кажется, человеческий язык еще не имеет имени для этого действия. Может быть, прибывать? Как прибывать, прибавлять вобъеме, весе или телесах?
Рассуждения одвижущихся точках илиниях— это даже не описание тела, оно вообще не разговор отелах. Это первая жалкая попытка, описывающая образование, то есть создание образа тела вматематике идля математика.
Иными словами, если мы будем идти через понятие точки, линии иплоскости, то можем создать следующий по сложности трехмерный образ, спомощью которого можно будет как-то описывать тела иих математически обсчитывать. Как-то описывать икак-то обсчитывать, потому что втелах нет ни точек, ни линий, ни даже настоящих плоскостей. Там все неровно ивнезапно, наш глаз способен отстраиваться от точного восприятия, сохраняя лишь самое необходимое для использования ипотому упрощая познание до приблизительных образов.
Геометрические тела— это дико упрощенные образы действительных тел. Они столь же не соответствуют действительности, как идетские рисунки человечков действительным людям. Вмире нет ничего соответствующего этим телам, кроме их же моделей, искусственно выточенных геометрами. Неточная модель неточного образа… Вероятно, не деревянные, акомпьютерные модели тел стали следующим шагом вприближении кточному описанию мира. Но они живут ввиде огромных последовательностей чисел исовсем не наглядны. Ипользоваться ими может только компьютер. Точнее, человек-киборг, имеющий искусственный орган ввиде встроенного компьютера.
А вжизни мы самодостаточны ипрекрасно пользуемся телами, азначит, видим их иточны вописании. Получается, что битва за геометрию, математику, компьютер— это все самопознание, постижение уже имеющихся ииспользуемых человеком способностей. Мы всего лишь гонимся сами за собой ине очень вэтом преуспеваем. Но мы не можем ничего описать, если не разглядим его. Чего бы ни пытались сделать ив рамках какой бы науки это ни происходило, сначала это надо разглядеть: вначале— созерцание.
Путь всегда одинаков: учеловека появляется подозрение, что он что-то видел. Оно могло померещиться. Он мог принять за него нечто другое. Но он начинает всматриваться иулавливать первые, смутные признаки некоего присутствия. Ипостепенно присутствие превращается вчерты: точка растягивается влинию, линия разворачивается вплоскость, плоскость прибывает до тела.
До тела она не прибывает: ничто не может стать вещью, априбывает она до образа тела. Но теперь можно поискать вокруг себя то, что может соответствовать этому образу. Иведь находятся множественные вещи, которые можно описать спомощью пространственного образа. Они, правду сказать, никогда не соответствуют ему точно. И, вообще, эти вещи состоят из вещества ине столько пространственны, сколько находятся впространстве. Они даже противоположны пространству, потому что внего можно поместить нечто, адве вещи водном месте не помещаются. Но внутри вещи можно сделать пространство, куда кладут другие вещи…
Так какой язык избрать при определении тел? Мы имеем дело стелом, когда сталкивается свеществом? Или же когда говорим об отношении спространством? То, что не имеет вещественности может быть телом? Очевидно, да. Геометрия утверждает. Ато, что не имеет пространственности? Похоже, нет.
Так получается, как раз вещественность тел ине главное для них? Втаком случае обладает ли разум пространственностью?
Глава 19. Пространственность разума

Декарт четко иоднозначно определил: тела пространственны, сознание непространственно. Ичетыреста лет наука верно несет эту идею вумы. Ачто если самовлюбленный параноик ошибся?
Впервые сомнения высказали Мераб Мамардашвили иВладимир Зинченко встатье Проблема объективного метода впсихологии. Но основная трудность относится квозможной пространственности психических процессов иих продуктов (Зинченко, Мамардашвили, с. 110).
Я не буду вдаваться вподробности, ажелающих отошлю кисточнику ик моей собственной книге Очищение. Том 1.Организм. Психика. Тело. Сознание, где очень подробно разбираю эту идругие работы на эту тему. Могу только сказать, что со времени выхода той статьи всознании психологов очень мало что изменилось:
Ведь обыденному сознанию легче приписать нейрональным механизмам мозга свойства предметности, искать вних информационно-содержательные отношения иобъявить предметом психологии мозг, чем признать реальность субъективного, психического итем более признать за ним пространственно временные характеристики (там же).
Уже втой ранней работе наши мыслители дошли до понятия отеле сознания иего органов:
Такими носителями являются вне индивида развернутые деятельностью образования,— чувственная ткань, сплетенная квазивещественными превращениями действительности иставшая органом вычерпывания из нее информации истимулов. Рассматривая ее вкачестве телесного органа, мы можем, следовательно, исознательно-психические проявления рассматривать как отправления ифункции этого органа.
Только соответствующие термины относятся уже не корганам чувств, анатомо-физиологическим рецепторам, анализаторам ит.д., ак биодинамической ичувственной ткани предметного тела субъектов познания идействия (там же, с.118).
Видение сознания как чувственной ткани, являющейся своеобразным телом иимеющим полевую природу, опиралось тогда на понятие функциональных органов, разработанное Ухтомским вПарабиозе идоминанте. Но сдругой стороны, видение сознания полем снеизбежностью привело кфизике, что изавершилось в1988 году совместной статьей Велихова, Зинченко иЛекторского Сознание: опыт междисциплинарного подхода.
Впрочем, дальше сказанного Мерабом Мамардашвили еще в1968 году— сознание— это место,— наша наука так ине пошла, хотя физики неоднократно пытались изучать сознание приборно, как полевые структуры. Очевидно, не пришло время, да инадобности настоящей нет…
И тем не менее: разум творит себя из сознания, собирая, словно ручейник, образы этого мира илепя из них образы действий, обеспечивающие выживание идостижение желаемого. Однако он не смог бы этого сделать, если бы воснове не было некой тяги обеспечить это самое выживание. Иесли посчитать именно ее сутью разума, то он оказывается очень прост, гораздо проще своего безмерно разбухшего образного тела. Всущности, всамой своей сути разум сводится кспособности течь по плотностям знаний омире кпоставленной цели. Без образов. Потому что душа может оказаться ив таких мирах, где образов еще нет или они даже невозможны.
Да души ив самом деле оказываются вмире без образов постоянно: новорожденный еще не имеет образов, но должен выжить. Ион выживает. Мазыки считали, что втаком состоянии, когда сознание еще чисто ине создало образов мира, не обрело знаний онем, разума, то есть разымающего, разделяющего поток восприятия образами, ума еще нет.
Разымающий ум, разум рождается из ума именно как способность ума накапливать знания, ирождается он именно как тело сознания или некое тело внутри пары, как единообразной среды, внутри которой исуществуют душа иее ум, обеспечивающий душе достижение ее желаний.
Разум— определенно некое тело, но не такое, как тель. Аскорее как тело геометрическое; по определению Большой советской энциклопедии:
Тело геометрическое, любая ограниченная область пространства вместе сее границей. В“Началах” Евклида телом называется “то, что имеет длину, ширину иглубину”. Вучебниках элементарной геометрии тело обычно определялось как “часть пространства, ограниченная со всех сторон”.
В этом пространственном смысле, если мы научились видеть сознание равномерной иединообразной средой, выходящей за пределы тели, разум действительно ощущается неким телом иной плотности, имеющим вполне определенные границы— обрез. Но можно применить кразуму иопределение алгебраического тела, которое при некоторых условиях называлось полем, как ифизические поля.
Однако, даже если все эти иносказания будут относительно верны, иразум, накопив объем образов, будет ощущаться действительным телом внутри сознания, меня интересует совсем иное: душа… мой прах переживет итленья убежит взаветной лире или внекоем действительном теле, подобном призраку, но способном думать идействовать? Иначе говоря, сохранится ли мой разум после моей смерти как некая оболочка, защищающая душу иобеспечивающая ей необходимые условия? Иесли это так, существует ли это разумное тело прямо сейчас, пусть неразличимое для меня за мельканием множества иных проявлений человеческой натуры?
Иными словами, если сознание пространственно, аразум копится внутри него как огромный управляющий образ, его можно называть телом вгеометрическом смысле. Но можно ли внем жить душой иисполнять желанное, как это позволяют тель, призрак иличность?
Психология, похоже, не всилах дать мне этого ответа. Вее основной парадигме мною остались нерассмотренными воображение ичувства. Но воображение— это всего лишь орудие разума, переводящее воспринятое вобразы. Ачувства вообще относятся не кразуму, ак душе.
Но орудия разума определенно могут считаться его органами, то есть органами этого тела, работающего по заказу души ипод ее управлением. Если утела есть органы, оно тело?
Заключение. Тело— это оболочка

Чтобы Ведогонь стала получаться, надо развить ивоспитать всебе то тело, которое сможет воспринимать исохранять твои усилия. Иэто тело должно быть не физическим ине геометрическим всмысле протяженности впространстве или вещественности— это тело должно быть тем, вчем душа может жить ипутешествовать, как ив физическом теле.
Если кому-то интересно довести свое понятие отелах до совершенства, есть смысл вернуться кАристотелю, потому что все основные понятия отелах иих границах были введены итщательно разобраны уже им, начиная сФизики. Но мне нужно не это, мне нужно то, что подлежит обузданию.
Поэтому для меня тело— это не пространство иэто не вещество. Мои сомнения заставляют меня вернуться кгеометрическому определению: тело— любая ограниченная область пространства, вместе сее границей,— ивсмотреться именно вграницу. Вот, что было упущено, начиная со времен Евклида: граница, поверхность, оболочка.
Тело— это не то, что имеет длину, ширину иглубину. Имеющее их распахнуто впространство, азначит поглощается им, растворяется впространстве. Атело— это то, что может существовать впространстве, исуществует оно именно потому, что длина, ширина иглубина освящаются пределом, границей, поверхностью, вырезаются из единородности обрезом изащищаются оболочкой.
Тело— это оболочка иее содержание. Если воболочке вещество— это тело. Если воболочке живое вещество— это организм. Если воболочке газ— это пузырь. Если воболочке пустота— это геометрическая фигура. Но всегда оболочка воспринимается нами как первый признак телесности. Илишь потом телесность сливается свещественностью или сидеальностью.
Разум— оболочка или содержание?
Тель— определенно оболочка, позволяющая обрести вещественное тело исоздать из него организм для выживания вземных условиях. Призрак— безусловно, оболочка, потому что когда явыходил из тела, яощущал себя внутри некой оболочки, где продолжал думать, ощущать иудивляться. Иличность ощущается оболочкой, которую ямогу показывать другим икоторой даже больно, когда меня обижают.
Оболочка ли разум? Или же он всего лишь орган? Нахожусь ли явнутри разума как внутри физического тела, или же разум часть некоего иного, Сокровенного тела, которое использует его, но имеет еще какие-то органы ивозможности, помимо разума?
Вот начало настоящего исследования. Если мы хотим освоить собственное Сокровенное тело, Скень, ивзрастить, условно говоря, Бессмертного зародыша, нам надо научиться ощущать себя внутри некой оболочки, отличной от всего привычного, иовладеть ее органами.
Раздел второй. Признаки телесности
Наш Разум определенно имеет устройство, включающее всебя различные орудия, чрезвычайно похожие на органы. Но унего кое-чего не хватает для того, чтобы япризнал его телом— яне ощущаю себя внутри него, не воспринимаю его одной из своих оболочек. Яим пользуюсь как инструментом!
При этом яотчетливо вижу, что разум не может принадлежать тели, призраку или личности. Их задачи слишком определенны, аустройство очевидно. Если разум ителесен, он либо принадлежит мозгу, либо какому-то еще телу, если верить моему самоощущению. Ощущение может иошибаться. Но столь модная сейчас упсихологов гипотеза мозгового разума несостоятельна, поскольку вещество мозга явно не хранит всебе образы. Аразум без образов не работает.
Если же он входит составной частью вкакое-то иное тело, то вкакое именно? Это не повторение уже задававшегося вопроса. Яхочу сейчас подчеркнуть, что даже если мы назовем это Иное тело Сокровенным, это будут лишь слова. То тело, которому принадлежит разум, надо почувствовать. Почувствовать так же явственно, как тель или призрак. Чтобы на вопрос: так какому телу принадлежит разум?— вкачестве ответа было: вот этому, которое ясейчас ощущаю!
Однако это весьма непростое упражнение, которому стоило бы посвятить часть своей жизни. Вот только как ощутить тело, которому принадлежит разум, если мы исами-то разум не ощущаем? Или не отдаем себе отчет, когда испытываем ощущения от сознавания собственного разума. Как этому научиться?
Весьма сомнительно, что разум просто висит впространстве сам по себе, подобно части яйца, застывшей при варке вкипятке снаружи скорлупки. Разум должен находиться внекой оболочке, которая позволяет душе управлять всеми остальными телами. Если такого управления нет, то еще одно тело становится просто излишним. Иесли ты ощутил, как работает твой разум, это ощущение не может не отозваться втеле, которому он принадлежит. Как не может не отзываться пищеварение вего теле.
Таким образом, вопрос заключается втом, как засечь работу разума?
Определенно, он включается, когда душа этого требует. Отсюда вопрос: передается ли душевное управление моим телам напрямую, или же это делается опосредованно? Именно душевное управление яисчитаю ключиком костальному исследованию. Сокровенное тело, если оно существует, является посредником между душой иостальными телами воплощения. Поэтому органы Сокровенного тела, начиная сразума, обслуживают эту связь.
Признаками той телесности, которая меня сейчас интересует, является все, что не принадлежит душе, тели, призраку или личности, но определяет либо мое поведение, мое состояние, либо мое отношение ксебе или чему-то иному. Эта телесность, которую ясейчас исследую, безусловно должна быть не случайной, не побочными признаками. Она должна управлять или содержать всебе какие-то сущностные возможности. Иначе вэтом теле просто нет надобности.
При этом это Сокровенное тело вовсе не обязано иметь руки, ноги или голову. Но оно должно иметь протяженность, оболочку исодержание. Например, ясам должен ощущать себя внутри него. Исо всеми душевными явлениями, поскольку душа— это следующее тело, очередь которого еще впереди.
Так какими должны быть признаки этой телесности?
Глава 1. Как подобраться?

Поскольку разум изгнан из психологии, то понятно, что сия безумная Офелия нам не поможет. Это означает вполне естественное идаже желательное для настоящей науки состояние: познавать действительность надо не из книг предшественников, ас помощью наблюдения за действительностью. Там, где кончается изведанное иначинаются поля неведомые, влюбом случае никто еще не бывал до тебя. Поэтому исходное описание исследуемого явления яначну со сбора данных путем доступного мне наблюдения за собой.
Единственное, что ясделаю до наблюдения,— это поставлю себе задачу, чтобы отсечь все лишнее. Естественно, когда ставишь исходную задачу, ты еще не знаешь изучаемый предмет или очень плохо его осознаешь. Однако без понимания, что этот предмет все же существует, хотя бы без смутного подозрения исследование совсем не начать.
У меня определенно есть не только предположения, но ивполне определенные ощущения, показывающие, что между душой иличностью-призраком-телью имеется какая-то прослойка. Иэта прослойка должна быть связана сразумом, поскольку на данный миг яуже сдостаточной мерой очевидности уверен, что разум не принадлежит ни тели, ни призраку, ни личности. Я, конечно, могу предполагать, как это делали старые психологи-метафизики, что разум— это душевная способность. Однако наблюдение показывает, что ребенок, воплотившись, обладает умом как способностью всамом общем виде обеспечивать свое выживание, но разум он развивает инакапливает постепенно.
Поскольку все способности, проявляющиеся сквозь тела воплощения, коренятся вдуше, есть искушение приписать душе ивсю деятельность соответствующих органов. На это искушение ипопадались психологи времен ранней психологии. Однако жизненный опыт убеждает нас, что устройство человека сложнее. Поэтому, хоть яиготов принять, что душа сохраняет ту же способность думать после развоплощения, но яточно знаю, что она втех бестелесных состояниях способна иперемещаться, ивоспринимать, идействовать. Значит, при воплощении унее может быть особый орган для земного движения идля земного думания.
И это тем более очевидно, что та часть разума, что решает бытовые задачи выживания вобществе, передана личности ввиде образцов. Почему же душа не может, сохранив ум, передать всю работу собразами другому телу, близкому по своей природе той самой паре, из которой ирождается сознание иего образы?
Если это так, то этот орган или это тело должны находиться между душой иличностью ииспользовать разум. Имеется ли уменя опыт подобных наблюдений?
Итак, содной стороны телесность тели ипризрака иигры личности, бьющейся за место вобществе, ас другой— душевные чувства ипорывы, которые мы все неплохо узнаем. Как идушевность, кпримеру. Иными словами, мы вполне всилах если не точно описать некое явление ине объяснить его, то уж по крайней мере понять, что перед нами не то, что мы уже знаем. Все, что востатке, будет этим средним телом.
Итак, когда ядумаю, явыхожу из привычного мне состояния бытового мышления исовершаю некое усилие, которое меняет мое состояние. Это точно, это испытывал каждый. Это состояние узнаваемо.
Иногда для того, чтобы перейти вэто состояние, мне надо сделать большое усилие. Втаких случаях уменя звучит: ты размазался, ты растекся, надо собраться. Возьми себя вруки!
Именно это собранное, подвижное иочень сообразительное состояние извали скенью мазыки. Его отличительным признаком для внешнего наблюдателя является состояние глаз. Мутные, невнятные глаза человека вдруг начинают меняться, они становятся глубокими, цепкими ипронзительными. Это взгляд скени. Икаждый испытывал на себе его воздействие. Он ощутим, одного такого взгляда достаточно, чтобы человек непроизвольно насторожился исобрался.
При этом очень важно, что это взгляд из глубины, но пронзителен. Это черты сокровенного тела. Аощущение цепкости исообразительности, исходящее от так глядящего человека,— это иесть то, как яиспользую разум этим телом. Но овзгляде Скени янамерен говорить особо, пока— собранность. Сомневаюсь, что для всех читателей очевидно, что собранность или способность собираться есть не психическое состояние, апризнак телесности. Что ж, тем интересней!
Глава 2. Собранность исобирание себя

Собранность, подтянутость, даже молодцеватость— это то, что мы видим, глядя на тело человека, но это совсем не телесные качества, как это ни поразительно. За неимением лучшего понимания мы скорее назовем это состоянием духа. Но это только, чтобы подчеркнуть нетелесность происходящего. Честно признаюсь, когда яприкасаюсь крусским словам такого рода, душевный трепет охватывает меня, как если бы ясоприкасался сбезмерным величием…
Но это лишь неясное иплохо мною самим понимаемое подозрение. Нечто всамой моей глубине будто знает, что такое собраться исобранность, но нечто это глубоко за разумом ипотому знание свое вслова еще не облекало. Так что яоткрываю целину.
И это тоже очень правильное слово вэтом случае. Русский язык понимает под целиной ицельность, инечто новое, незнаемое, еще нетронутое рукой человека, азначит, иразумом его неосвоенное. Отчего иимя для того тела, ккоторому ясейчас приближаюсь,— Скень— означало странника, незнакомца, даже чужака. Но вот определение из Ожегова:
Собирательный, означающий совокупность однородных предметов, составляющих ипонимаемых как одно целое. Говорить очем-нибудь всобирательном смысле или собирательно.
Мы можем не только собирать нечто, например пищу, или собирать вещи, необходимые вдорогу, но мы можем собираться сами идаже говорить собирательно, то есть совершать некое разумное действие, которое собирает совсем не вещи, не предметы идаже не слова, аскорее смыслы. Получается, собираться, водном из значений— собирать смысл… АСмысл, особенно сбольшой буквы,— очень важное слово для русского языка.
Словарь современного русского литературного языка говорит особирании винтересующих нас смыслах вседьмом ивосьмом значениях. Восьмое более телесное, начну снего:
Напрягать все мышцы, готовясь ккакому-либо движению. Собраться для прыжка… Собираться, собраться вкомок, вкомочек ит.п. Несколько раз он весь собирался вкомок, намереваясь сделать какой-то диковинный скачок, благодаря которому он сразу очутился бы вне преследования.
Человеческий язык развивается по определенным законам. Сначала он рождается как простое описание того, что окружает человека инаиболее доступно его чувствам. Азатем уже сложившиеся образы вместе сих именами использует для описания более сложных явлений.
Так язык пространства, которое было легко доступно для телесного исследования, использовался впоследствии, когда человечество поднялось до понятия времени, для обозначения вкаком-то смысле сходных явлений. Безусловно, время не пространство, иговорить овремени как опространстве— это иносказание. Но, как ни странно, этот способ говорить оказывается настолько действенным иточным, что мы перестаем замечать условность своих высказываний. Кпримеру, мы встречаемся где-то около семи иждем друг друга впределах часа. Эта действенность языка пространства так очаровала ученых, что время даже подозревается втом, что оно четвертое измерение пространства.
Вот так ивсе духовные понятия очень часто описываются, как это сейчас модно говорить, через телесный код. Более того, образ человека, как его вычленяют языковеды, предполагает по аналогии стелесными, множественные духовные органы. Языковеды усматривают во всем этом все те же иносказания, апсихолог обязан насторожиться изадаться вопросом: нет ли для подобных живучих явлений чего-то большего, чем языковые игры? Нет ли каких-то действительных органов, которые невидимы обычным взглядом, но стали очевидны народу через множественные взаимодействия истранности, которые не удается объяснить иначе, как сделав предположение, что планеты не зря отклоняются вэтом месте со своих орбит? Вспомните, как были открыты дальние, невидимые планеты Солнечной системы.
Итак, вот исходное наблюдение за телом: напрягать все мышцы, готовясь ккакому-нибудь движению. Собираться для прыжка. Собираться вкомок, собираясь сделать какой-нибудь диковинный скачок…
И вот описание не тела:
Напрягать, сосредотачивать (силы, мысли, память ит.п.). Собираться, собраться смыслями, памятью ит. п. I. Собравшись ссилами, Соня приподнялась, начала утирать слезы ирассказывать… = Собираться, собраться сдухом. Преодолеть свою нерешительность, робость. Лиза собралась сдухом иобъявила ему, что не может быть его женой. II. Готовясь кчему-либо, сосредотачиваться, внутренне организовывать себя. Первым иглавным врепетиционной работе должно быть умение актера собраться.
О каком теле идет речь? Пока не ясно, но очевидно, что отеле, иэтим телом можно собраться, значит, можно быть инесобранным. Акаким?
Глава 3. Собраться в поход

Есть два рода собирательства. Можно собирать то, что разрозненно исходно, как ягоды, камни или земли. А можно собирать то, что было разбито, расколото или рассеяно. Какой-нибудь Иван Калита, собиратель земли русской, собирая, созидает нечто новое, чего еще не бывало. Деревенская бабушка, собирая ягоды или грибы, накапливает объем пищи. А вот половецкий хан, собирая рассеянные храбрыми русичами полки половецкие, восстанавливает утраченную целостность.
Собирать можно для созидания нового, и можно — для восстановления утраченного. Что относится ко мне?
Безусловно, я могу себя строить и создавать. Работая над качествами своей личности, я творю то, чего еще не было. Но это не собирание. Для этого есть другие имена и, значит, это совсем иное действие. Следовательно, когда мы хотим собраться, мы говорим о восстановлении утраченной целостности. Да это и звучит в выражениях, вроде: соберись!
Такое требование всегда предполагает, что ты развалился, растекся, рассыпался, даже расползся, как если бы Я был иногда сыпучий, иногда хрупкий, иногда жидкий, а иногда собран из множества мелких тварей. Но чаще Я состою из множества вещей: из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?
Человек, если он человек, конечно, рожден и живет ради того, чтобы однажды выступить в поход. Походы бывают разными, но они обязательны, и они обязательно содержат в себе испытания, а завершаться должны воцарением, как достижением качественно иного состояния. Поход — это суть волшебной сказки, а волшебная сказка— это в тысячелетиях сложившееся описание земного пути души.
Любая душа приходит на землю, чтобы пройти испытания, обрести способности и измениться, став царственной. Само воплощение есть поход. Как говорит наш народ: жизнь пройти – не поле перейти. Скорее это подобно тому, как Орфей спускается в Нижний мир за своей Эвридикой, а Амур – за Психеей, то есть душой. Мы приходим в этот Нижний мир за своими душами или собираемся для этого похода и в этот поход.
А сборы в