СЮИТА ДЛЯ КНИЖНОГО ШКАФА

Формат документа: doc
Размер документа: 0.46 Мб




Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.



СЮИТА ДЛЯ КНИЖНОГО ШКАФА
Чтобы перо попросило бумагу, нужен какой-то внешний толчок, любое, пусть самое мелкое событие, например: стихотворная строчка, выпрашивающий семечки воробей, глоток Кинзмараули, попка красивой девушки, автобусный билет с четырьмя нулями, составленный из трещин узор на пять лет небелёном потолке или просто дождик.
Пожалуй, лучше всего гонит перо именно осенний дождь. Я уже как-то делился своим дождём и наблюдениями за относительностью ощущений; писал, помнится, так: Если у Вас плохое настроение, если Ваши нервы взвинчены и не спится за полночь, то звуки редких капель, падающих за окном на жесть отливной доски, покажутся наказанием, и Вы будете неуютно, болезненно сжиматься перед падением очередной капли, и немного расслабляться, когда капля уже упала, и опять сжиматься, и опять расслабляться, и услышите эти мешающие уснуть звуки оглушительно громкими. Если же у Вас хорошее настроение, и Вы ложитесь в постель с успокоенной душой, то звуки редко падающих на жесть мягких кусочков воды помогут уснуть и будут тихими, убаюкивающими, музыкальными.
Вот я и прошу при чтении этого текста помнить об относительности наблюдаемого и приглашаю на статью — не статью, эссе — не эссе, а, так скажем, не зажатый рамками определённого жанра, зафиксированный кириллицей поток мыслей, а заодно прошу извинить за, может быть, излишнюю вольность и громоздкость выражений, их некоторую старомодность, странность построения произведения, его излишнюю же абстрактность, эклектичность и, поверьте пока на слово, кажущуюся непоследовательность предлагаемого, необходимые, а не случайные смысловые и буквальные повторы, необходимое же применение тавтологий и все такое прочее.
Итак. Второе сентября. Вечерело. Я дремал. Дождя еще не было. Мнилась мне в полузабытьи точная и крайне нужная мысль, оформленная в написанную поперек листа двухстрочную стройную по смыслу фразу, как железнодорожный мост крепкую, прямую и строго горизонтальную, уложенную одной стороной на береговой гранит логики, другой — на вроде бы рыхлую, а на самом деле ещё более прочную породу — неколебимую веру людей в собственную нужность. Под мостом извивалось русло Леты. Звонок в прихожей устроил железнодорожную катастрофу. Проснулся. Идёт дождь. Слышна далёкая музыка. Скоро десять часов. Открываю дверь. Она скрипит. Надо смазать. Две женщины, лет так тридцати и пятидесяти, просят взять яркую брошюру Сторожевая башня и пытаются навязать дискуссию, вербуют в свидетели Иеговы. Выслушал и вежливо выпроводил. Снова скрипнули петли. Пусть скрипят. Сел в кресло. Рассматриваю корешки книг. Их много, выстроились цветными клавиатурами, тронь особой тронью — зазвучат. Думаю. Слушаю дождь. В полутьме угадываю по корешкам авторов. Особой тронью — из Распутина.
Догадываюсь, но точно не знаю, что послужило тем толчком, который вложил в щель между средним и указательным пальцами правой руки авторучку, прижал её большим, поторопил заполнить бумагу словами. Они же, написанные слова, по закону обратной связи, сначала медленно, затем всё быстрей, раскрутили ленивые нейроны, а те, в свою очередь, приняв на себя командование, начали битву незнамо за что, и в шуме дождя послышались дробь боевых барабанов и звуки медных труб — Петли дверные многим скрипят, многим поют. Не надо их смазывать.
И не дождь, оказывается, слушаю, точнее, не только дождь. — Он почти остановился, а я не заметил как вставил в проигрыватель подаренный кем-то к сорокалетию диск, и тихая незнакомая музыка до того хорошо наложилась на пропитанную чистотой тишину, что вроде композитор так и задумал, сам, до того как записать ноты, чувствовал то же, тоже был (или есть) любителем поразмышлять без ограничений, послушать плеск воды, порисовать серым по серому (Гегель) и, прислушиваясь ко всем, но никому не доверяя, поискать вопросы, на которые стоит отвечать.
В этих поисках внимание моё побежало по Земле, по истории, по страницам знакомых книг, по блокнотам, воспоминаниям, остановилось на них и оживило летний вечер на море: остывающий пустынный пляж, запах йода, циркулем вычерченная на ультрамарине небосклона луна, неяркие рисовые звёзды, мерный плеск серебряного прибоя. Растирающий пену небольших волн приплесок и луна соединены устланной белоснежными лепестками тропинкой. Тепло и покойно, тихо окрест. Похоже, что когда жизнь впервые предприняла экспедицию из океана на сушу, температура, влажность и пейзаж были именно такими. Ах, вот почему я пляж вспомнил — над ним слышалось то же произведение, что записано на подаренном диске.
Сначала музыка неожиданно взорвалась, вскипела хаосом звуков, пытаясь выразить больше возможного, затем, быстро успокоившись, уставшая и растрёпанная, разбрызгивая оставшиеся капли неумеренных чувств, постепенно убавила звонкости, поняла, что с тишиной внутри меня таким образом не справиться, и, необычная, с незначительными признаками ритма, почти джазовая медь духовых, вроде как покашливая, извиняясь, обозначила две-три темы и удалилась по тропинке из лепестков света, а ей навстречу, вместо неё, появились или проявились и приближались ряд за рядом мягкие скрипки, медленно выгибающие ровное полотно тишины,
оформляющие её в волны, делающие эти волны совершенно незаметно, как бы из ничего, как мы, недовольные собой, лежа за полночь в тёплой постели, натянув до кончика носа одеяло, сначала из бесконкретности, из неопределённых сожалений и неясной душевной смуты, из морщинок на совести или обид, из темени и бликов на лет пять небелёном потолке помаленьку начинаем что-то создавать-осознавать и не то мечтать, не то воображать, а потом, раскачав мысли, принимаемся серьёзно думать, так и скрипки, осторожно взяли тишину, качнули, как ветерок морскую гладь, а она далеко от берега поднялась пологими длинными холмами воды, положим, фиолетовыми в свете луны и почти неразличимыми, только угадываемыми по блесткам-лепесткам, двинулась к берегу, и чем ближе к нему, тем выше и круче волны, а перед песком, когда вступила ещё одна группа скрипок, четыре виолончели и очень тихо зазвучало фортепьяно, волны приобрели вид классический, вспенилась белая бахрома гребней, они выгнулись коброй в профиль, зашипели, пытаясь спружинить и не разбиться о землю, но природа не знает сострадания (струнные и фортепьяно неистовствуют, вернулись трубы, но теперь трудятся строго по теме), природа делает то, что ей приказано, гнёт воду, всё выше взбивает гребень волны, та уже вопиет от предсмертного ужаса, подбегает к самой кромке, склонив на ледяной миг голову, замирает перед последним броском и бросается оземь, рассыпая по песку взращенные на бегу стекляшки брызг, быстро, впрочем, растекающиеся молочной полосой по твердой поверхности, подготавливая тем самым место казни для следующей, наполненной белой кровью волны. Се ля ви. И моя, и Ваша. Ну и что? Пусть. Она для этого и предназначена. Не следует шипеть и злиться, — говорит оставшееся в одиночестве фортепьяно, — лучше попробуй за время разбега, взрослея и седея, успеть понять, прочувствовать красоту ночного неба, моря, берега, ощути составляющие тебя капли как вселенные, догадайся, по ним судя, каким должен быть этот мир днем, тут и далеко отсюда, далеко от Земли, кто и зачем его создал, каково его, мира, предназначение, есть ли оно или было, или будет — сам поищи крупные вопросы — времени на мелкие у тебя нет. Только я успел подумать, что композитор, мой незнакомый единомышленник, любил фортепьяно (рисовали и окрашивали произведение множество инструментов, а размышляли лишь клавиши), как услышал скрипку. Она, то, подчиняясь или изображая покорность, вторила своим проникновенным голосом фортепьяно, то, постепенно отступая от основного, уходила в себя, в свое изящное лаковое нутро, утихала в нем, но не совсем, дразнила, то, полностью не рассыпая главную тему, при резких движениях обслуживающего смычка, усиливала звук, не придерживаясь команд фортепьяно, почти нарушая тесситуру, пела отдельно, не наперекор, но иначе, всего тремя нотами, коротко, по-женски настойчиво и капризно повторяла в разных вариациях одну и ту же фразу, как бы настаивала, просила или укоряла меня: Посмотри же на волну, разве не видишь? Все не так, совсем не так, пригнись и посмотри вдоль волны, глянь на гребни,
прислушайся, напрягись... Я, озадаченный, прислушался к вкраплениям тишины в полотно музыки, — всегда их ценил особо, — присмотрелся к паузам между гребнями, подумал о ветерке и притяжении Луны, провоцирующих появление волн, о пропитанном водой и сухом песке, вошел по щиколотку в море, присел и пригляделся к гребням, как скрипка советовала. Знаете, увидел таки. Помните коммунистическую тройку бородачей? Ну, барельефное такое изображение основных пролетарских вождей. Они еще один за другого спрятались, выставили на расправу или для защиты самого мелкого и злого — на карты похоже, когда в три листа играешь. И представьте себе тысячи портретов, сложенных как карты. Так вот: гребни волн, которые я наблюдал присев на корточки, состояли из череды уходящих вдаль тысяч таких же полуплоских сероватых барельефов — вместо гребней на вершинах волн к берегу двигались шеренга за шеренгой лица знакомых и незнакомых людей, Данте и Резерфорда, Ломоносова и Китса, Конфуция и Леона Бриллюэна, и несть им числа. А музыка окрепла, уже не стеснялась патетики и величавости, не искрила, не сомневалась, не спрашивала, горела, грозила, повелевала, казалось, под нее не только волны маршировали, а двигалось все, что когда-либо двигалось, и она была всегда, всегда объединяла Вселенную в единое целое, удерживала в единстве и гармонии сильней, чем гравитационное притяжение, казалось, что не вода всему основа, как милый и наивный Фалес утверждал, не элементарные частицы, вакуум или разного рода поля, как нынешние наивные думают, а именно музыка, только, пребывая всегда в разных формах, она и мир сотворила чудесно разнообразным, сотворила когда-то и теперь продолжает творческую работу, вытачивая из него достойное и совершенное, а совершенству, как известно, пределов нет. Ньютон лучше своих современников разбирался в музыке сфер, но и он вопрошал глубокомысленно: Почему природа не делает ничего понапрасну, и откуда проистекает весь порядок и красота, которые мы видим в мире? А из музыки, братец, из нее, родимой, — мог бы ответить Г. Свиридов, но ответил лучше: По законам музыки вращается мир. Вот я и наблюдал или воображал как по этим законам двигаются под звуки скрипки от горизонта к берегу лица людей. Когда волны только начинают формироваться, на них проступают едва заметные намеки на нос, подбородок и лоб, дальше — больше, появляются глазные впадины и рот, головы, вынырнув, отплевываются и оглядываются, не поворачивая мягких профилей; по движениям губ можно догадаться, что они что-то кричат, просят, продолжая двигаться дальше, стареют, появляются морщины на лбу, у иных вырастают усы и бороды, иные лысеют, но все хотят понимания, все смотрят в мою сторону. Лица профилей сориентированы строго на берег — они его явно боятся. Чем ближе песок, тем больше профили искажаются, истошно кричат, диковинно удлиняются, их лбы загибаются вперед, на головах вырастают перья гребешков, они становятся похожи на фаланги древнегреческих воинов, но только на мгновение. А вот они уже сморщены, смяты временем, уже не похожи на себя, а вот остатки лиц последний раз
хватают ртом воздух и гибнут, размазанные по песку, втертые в песок, но где-то в морской дали в это же время поднимаются юные.
Не для танцев музыка, — думаю себе и возвращаюсь из воспоминаний на север, в сухую квартиру, выключаю проигрыватель, задумываюсь: Кто же композитор, кто дирижер?. Следы музыки на нас, в отличие от следов на песке, смыть нельзя. На диске написано: Поздравляю с днем рождения! Автор. И больше ничего, ни единой буковки. Что же меня раскачало?
Быстрее всего, слова и лица миссионерок, поклонниц Иеговы. Они полнились непоказной добротой, в ласковой речи женщин чувствовалась сила, опытность и закаленность бывалых ритористок — куда тем парторгам и пропагандистам, они искренне верят в Иегову, в свои принципы, в своих гуру.
Я не религиозен, не атеист, скорей, агностик, хотя и это словечко не многое проясняет. В действительности все совершенно иначе, чем на самом деле, — сказал, кажется, Экзюпери.
Верят все, верили всегда, всегда будут верить. Во что верить? — этот вопрос я пока не решаю, принимаю веру как императив, на худой конец, как категорию, и окрашиваю философским цветом.
Достоевский удивительно точно подметил: Штатские люди любят судить о предметах военных и даже фельдмаршальских, а люди с инженерным образованием судят больше о философии и политической экономии. А говорят, он мрачен и не шутит. Я, инженер, над собой посмеялся вдоволь.
У нас, в стране черных калош и Волг, привыкли философию воспринимать в качестве строгой научной дисциплины, для меня же, любителя, а не профессионала, она: святая мудрость, парящая надо всем остальным, и, одновременно, подруга, любовница, позволяющая делать с собой все, что мне заблагорассудится — чем дальше друг от друга крайности, тем больше между ними поместится.
Советские философы грамотны, хорошо эрудированны, но до оторопи трусливы, задрессированы, затраханы, бедные, Энгельсом и КГБ, поэтому ничего внятного миру не поведали, за крайне редкими исключениями (учитывая идеологический пресс, героическими исключениями), да и то в прикладных областях того, что называлось философией. Крупных явлений за 70 лет больше десятка не наберется. И у почти всех западных специалистов этой сферы приложения интеллекта с 1951 года, когда умер Витгенштейн, пожалуй, тоже странные отношения со своей музой, они поменялись с ней сексуальной ориентацией, как-то неохотно, морщась, под ней полежат, вместо удовольствия получат немного денег, поправят подол и до следующего свидания не вспоминают о предыдущем. Этому же безобразию учат студентов, а от школьников прекрасное нагое тело философии просто скрывают.
Вот одно из приятных исключений. В статье, в работе академика Г.И.Наана К проблеме космических цивилизаций с удовольствием и
восхищением прочитал: Недооценка философских аспектов современных глобальных проблем, вероятно, уже обходится человечеству в миллиарды и будет обходиться еще дороже. Пусть и не совсем по теме, но не могу удержаться, не привести его же замечательную цитату: Лишь сравнительно немногое в окружающем мире и в нас самих (подчеркнуто А.М.) можно понять на уровне обычного сознания. Решающие же успехи на долгом и тернистом пути познания были достигнуты на основе гениального осознания и мужественного признания того, что в природе и обществе многое можно объяснить только по принципу: все наоборот. Наоборот в сравнении с очевидным, естественным и не вызывающим сомнения. Как можно сомневаться в том, что Солнце и звезды обращаются вокруг неподвижной Земли? Ведь каждый из нас видит это собственными глазами и на протяжении всей жизни. Однако лишь мысль Коперника о том, что на самом деле все наоборот послужила основой для современной астрономии и всего точного естествознания. Наан сам подошел к мысли о том, что на самом деле все наоборот, что у него, Наана, такого умницы, но материалиста, кажется не вызывает сомнения первичность материалистического, атеистического и антропоцентрического над идеалистическим и трансцендентным, хотя первичность чистых мысли и духа обосновывается, как минимум, не хуже, если доверять не только здравому смыслу, который Эйнштейн определил как набор предрассудков, приобретенных в восемнадцатилетнем возрасте, но и другим не менее эффективным средствам анализа и познания мира, другим подходам к мышлению, другому миропониманию, к вере.
В отечественных школьных учебниках написано, что религиозные верования служили древним людям защитой от страха перед необъяснимым, враждебным миром — грозой, потопом, пожаром и т.п. Однако по Ю.Нагибину: Не так-то легко вытравить из человека страх перед жизнью. Может и так. Но мои наблюдения и многое иное указывают вот на что: необходимость верить, кроме прочего, — одна из первичных потребностей — та подсознательная связь отдельных человеческих особей меж собой, которая, вместе с эстетикой и кое-чем еще, делает их общественными существами, объединяет интеллект и чувства. А наши предки жили в ладу с природой, так, как сейчас живут племена бассейна Амазонки или Африки, они меньше боялись окружающего мира, чем мы сейчас, они были частью его.
Сейчас. Сейчас верят во что попало: в деньги, в экстрасенсов, в науку, в авось, даже в сатану, оказывается. Но чаще всего люди заявляют, что они атеисты и ни во что не верят. Чуть копни — и явно видно, что правда в прямо противоположном — большинство земляков фанатично религиозны, мы не можем жить без идолов и оцениваем окружающее еще теми, зазубренными в школе мерками. Нам по-прежнему хочется подчиняться, служить некой подавляющей и направляющей силе, нам не хватает окрика КПСС, мы ленимся думать, боимся иметь личные мировоззрения, но больше всего боимся свободы, хотя на словах убеждаем друг друга в обратном. А если ее
осознаем, то сразу же пугаемся, потому что она требует силы и ответственности, это трудно, а служить легко. Можно сослаться, к примеру, на С.Цвейга: Великий инквизитор Достоевского с помощью жесткой диалектики доказал, что, в сущности, большинство людей боится собственной свободы, и на деле вся эта огромная масса, устав от неисчерпаемого многообразия проблем, от сложностей и ответственности жизни, тоскует по унифицированию мира с помощью окончательного, всеобщего, определенного порядка, который ее освободит от необходимости всякой мыслительной работы. И начинаются поиски, появляются секты более худшего качества, чем КПСС или КГБ, вроде Белого братства или знаменитой Аум Синрикё. Красота и удовольствия (друзья и агенты свободы) победили коммунизм, но меж обломков марксизма столько чертополоха проросло, что диву даешься: один через телеэкран всем спайки рассасывает, другой "крэмы" заряжает, лечит по фотографии, а недавно бывший партработник за хорошие деньги только по фамилии, имени и дате рождения стал определять способности и будущее клиентов. Маги, колдуны, астрологи, хироманты, хероманки, ведьмы, огнепоклонники и их жертвы плодятся угрожающе быстро.
Почему? Кое-что определить можно, а целиком эту тему в объеме одной публикации не осилить, и так редакция поступила смело, поместив на своих страницах столь нестандартный и спорный текст, навеянный визитом миссионерок, книжным шкафом, воспоминанием о ночном пляже, кофе и дождем.
Не сами ль мы своим воображеньем
Жизнь создаем, к бессмертию идя,
И мир зовем волшебным сновиденьем
Под музыку осеннего дождя!...
К. Фофанов
Музыка дождя проще, строже и определеннее пляжной, скупее оркестрована, четче прорисована, но мелодика, темы и настроение — те же. Люди тоже состоят из воды и идей, но с добавлением минералов. После разминки перо ускоряет бег, дождь крепчает, в его ритм вплетаются трагические ноты; ветер, выбивая на стекле стаккато, крошит горошины капель, фортепьяно думает, держит мелодию, а я слушаю и пишу:
Если кто-то заявит, что, мол, знает как устроен или как должен быть устроен мир, то его смело можно назвать шарлатаном, но, так или иначе, думают об этом все, и каждый сам себе режиссер. Почему бы нет? Одну из глав своей работы Кант назвал Содержащая в себе основанный на закономерностях природы опыт сравнения обитателей разных планет". И ничего — вполне серьезный труд. Есть правда, истин не бывает.
Полистаем клавиши, то есть, книги. Утверждение, сводящееся к представлению об истории человечества как о развитии материи, о развитии ее особого вида, справедливо ровно настолько, насколько справедливо
утверждение, согласно которому история человечества является летописью битвы идей.
Организующие нас религии, культуры, научные школы и разного рода доктрины воевали не только друг с другом, но и все вместе со свободой.
Ох уж это сладкое слово свобода! Свобода или смерть! — провозглашали время от времени на разных континентах, вкладывая в лозунг какие угодно смыслы, погибая порой с верой в символ. Вот уж неиссякаемый источник всякого рода спекуляций и квипрокво! Понятие-оборотень, полное полисемии снаружи и виртуальности изнутри. Простенько, но хорошо написано у Ремарка: ... свобода — это не безответственность и не жизнь без цели. Легче понять какой она не бывает, чем какая она есть. Сравнительно недавно ее, крылатую, пытались поймать определениями, например, Свобода — это осознанная необходимость (Энгельс) или более серьезным Свобода и необходимость совместимы (Гоббс), а отловили банальные нормы поведения в обществе. Необходимость — осознается, свобода — нет. На то она и свобода, что ни в какие силки не поймаешь. А очень хочется.
Она, liberti, — осознанная всем человечеством и (или) осознающим это отдельным человеком исключительность его, его главное и, может быть, единственное отличие от всего другого. Ничто, кроме Человека, не свободно. Вселенная развивается, работает по своим, известным и пока не известным законам, и не может их нарушать. Все же известное нам живое, что без Разума, зажато инстинктами, генной диктатурой, в узкий коридор, по которому его ведет время. И только человечество, будем надеяться, сможет распорядиться собой так, как само сочтет правильным, только у него есть или будет выбор, а это, можно считать, и есть свобода, остальное — ее проявления или приближения к ней.
Справедливо такое определение лишь в самой общей форме, и полнее осмысляется под аккомпанемент дождя, по жизни же: хочешь быть свободным — будь им. И нет ничего слаще.
Ученик Сократа и самый свободный гражданин планеты Платон был рабом. Его выкупил некий Анникиридом из Кирены, а друзья собрали деньги, на которые он поселился и работал в пригороде Афин, Академии, так что слово академия должно бы символизировать свободу и дерзновение, а не ученость — все-то Европа исказила.
Можно бы проследить за битвами понимателей и вычислителей от древнеегипетских времен — уже достаточно прочтено клинописей и папирусов, — но лучше начать с Платона. Им, понимателям, гражданам государства идей, противостояли тоже гиганты, честные и храбрые бойцы, один Птолемей чего стоит или, позже, Энгельс. И еще тут замечу, а позже поясню на примере, что один и тот же человек за жизнь меняется и может проявлять и те и эти качества, а иной способен, напрягшись, рассматривать рассматриваемое одновременно и как вычислитель и как пониматель, но это вовсе штучные исключения.
Теперь берем глобус, принимаем сто лет за минуту, медленно вращаем Землю, любуемся, думаем и представляем, что век за веком происходило на ее поверхности за последние тысячелетия — все переселения народов, войны, эпидемии, горы трупов, расцвет и хирение государств, религий, изменения климата и ландшафтов. Через полчаса понимаем, что поддающееся осмыслению и воображению — лишь часть внешних проявлений развития мира идей и чистых сущностей. Мыслимое больше существующего. Покрутить глобус и понять это — не сложно, сложней принять то, что всевозможные катастрофы, катаклизмы, людские беды и радости, рождения и смерти, распятие Христа, открытие Америки, русский и китайский коммунизмы — все это стряслось только для того, чтобы через гены, воспитание, проповеди, книги, фильмы и т.п. в объеме Вашего, читатель, серого вещества происходили именно такие, а не иные физико-химические, радиологические и электромагнитные процессы, которые, хотите Вы того или нет, подключают Вас к этому, для многих, может, и для Вас, не существующего и в материальных характеристиках не вообразимого мира, нет, не мира — вселенной, где Вы можете пожать руку мудрейшему Проклу (кроме прочего и между прочим, первому психоаналитику), посмеяться над Аристиппом, или наоборот. Нет, не вспоминайте Юнга, это не коллективное бессознательное и не трансперсональная психология, не то, о чем так много говорят и пишут, а нечто большее. Духовный этот в первую очередь, и лишь затем психологический и интеллектуальный интернет имеет довольно строгие законы, свою иерархию и этикет, он познаваем и позволяет дерзким к нему подключаться. Подключение Баратынский схематично описал так:
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Ни сон оно, ни бденье;
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Лермонтов, в прозе, так: Во всяком сердце, во всякой жизни пробежало чувство, промелькнуло событие, которое никто никому не откроет, но они-то самые важные и есть; они-то обыкновенно дают тайное направление чувствам и поступкам. В стихах Михаил Юрьевич всегда был точнее:
Есть чувство правды в сердце человека, Святое вечности зерно:
Пространство без границ, теченье века
Объемлет в краткий миг оно.
И Достоевский делится опытом: ...целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на литературный... Потому что ведь многие из ощущений наших, в переводе на обыкновенный язык, покажутся совершенно неправдоподобными. Обратите внимание на слова мгновенно и ощущений.
10
Иногда проникнуть туда и поисследовать удается просто, иногда для этого требуется неимоверное напряжение, а бывает что предварительно приходится ломать обычность, отказываться от всего привычного. Пройдите через постижимое — и Вы убедитесь, что лишь непостижимое дает хоть какой-то свет, — читаем у Сола Беллоу, а любитель ярких образных примеров Хосе Ортега-и-Гассет оформил эту мысль неточно, но наглядно: Дух возникает или рождается на вершинах муки и на вершинах наслаждения. Плоть, доведенная до крайнего напряжения и достигшая своего предела, становится духом. Тому свидетельство и едва ли не символ — у раненого животного появляется почти человеческое выражение. Как и в миг соития. Несколько точнее определение Ницше: Дух, щекочущее наслаждение охоты, интриг познания — вплоть до самых высоких, самых далеких звезд познания, где ему уже не к чему стремиться, разве только к абсолютно горькому познанию, подобно пьянице, который в конце пьет абсент и — азотную кислоту. Внематериальная вселенная, частичками, приёмниками и трансляторами которой мы являемся, исследует и потребляет вселенную внешнюю, материальную, принимаемую в простоте и обычности за единственную. Не в точности так, но в этой направленности мыслил Эйнштейн: Следует ли рассматривать поиски правды (подчеркнуто А.М.) ...как самостоятельную цель нашей работы? Или же наши поиски должны быть подчинены какой-то иной цели, например, практической? Для меня борьба за достижение более глубокого и лучшего понимания мира — это одна из тех самостоятельных целей, без которых у мыслящей личности не может быть сознательного, позитивного отношения к жизни.
Там, в пока что расширяющейся вселенной духа, идет битва между полушариями мозга и внутри каждого из них, битва за правду, а внешняя вселенная способна лишь отражать поражения и победы группировок и армий первой, служить аргументом, ареной — чем угодно, кроме основного. Почему бы не посмотреть на все и под таким углом зрения? Это хорошо прокомментировал Г.Державин в своем Боге — и из себя взгляд и в себя.
У меня нет уверенности, что я абсолютно правильно все понимаю, слишком сложен предмет исследований — руки бы опустились, если бы не наткнулся на замечание П.Палиевского: Нисколько не смущаясь и не считая нужным оговариваться (или подготавливать собеседника), Пушкин склонен говорить об одном и том же предмете нечто абсолютно противоположное. Посредствующие расстояния у него отсутствуют и крайности сливаются в одно... и не вспомнил бы как еще школьником удивлялся, что Гамлет себе противоречит чуть не через страницу, но, когда дочитаешь до конца, остается удивительно сильное впечатление проповеди примата духовного над биологическим, по прочтении видишь освещенный немеркнущим светом великого текста указатель К Богу и истертые потоком башмаков высокие каменные ступени лестницы в небо, хотя к религиозности пьеса не подталкивает. Детство непобедимо. Подбадриваемый собственным детством и С.Цвейгом (...правда и состоит в том, чтобы говорить то, что думаешь,
11
даже если заблуждаешься), двигаюсь дальше, все больше чувствуя сопротивление, все больше сомневаясь, хотя, как и Данте, сомнения доставляют мне не меньшее наслаждение, чем знание, как и Печорин я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Помогают даже вычислители, Кромвель, например: Дальше всех зайдет тот, кто не знает дороги и Гете, старавшийся стоять над дракой: Кто ищет, вынужден блуждать, Блуждает человек, пока в нем есть стремленья. В этой среде продвинуться только с помощью логики (любой) и обыденного мышления нельзя, поэтому все больше полагаюсь на интуицию, подсказывал же Эйнштейн: Истинной ценностью является только интуиция. Не соглашусь — не только интуиция (эта высокородная дама достойна персональных строк), но в первую очередь именно она позволяет прикасаться к корешкам книг особой тронью. Ремарк случайно, но верно заметил: Разум дан человеку, чтобы он понял: жить одним разумом нельзя. А драчливый Л.Толстой пошел ещё дальше: Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, то уничтожится возможность самой жизни.
Это уже слишком. У В.Ключевского написано: Когда у мыслителей быстро вертятся мысли, у немыслящей публики кружится голова. Вот моя и закружилась. Отбрасываю рукопись, прикрываю глаза. От авторучки сводит три пальца, затекла поясница. Тускнеет и растворяется то, что редкостно и мнимо, что крадётся окраинами сна, что злит глупцов, что смердами казнимо, надвигается то, что весомо, грубо, зримо. Уже не зрю тварей волшебных, таинственных птиц, а разглядываю сложенных из окурков человечков и пентаграммы. От россыпи новорожденных синеньких строчек на разметанных по столу листах бумаги рябит в глазах. Книжный шкаф больше не звучит — старая трехкубометровая развалина. Книги, кроме как с потраченным временем, ни с чем не ассоциируются. Дождь — это вода. Музыку сфер заменило тиканье будильника. Короче — здравствуйте, товарищ б... быт.
Это больших, как в России любят выражаться, генеральных вселенных две. А вообще их больше. У дедушки Толстого борода поболе, чем у любого марксиста, он знал толк во вселенных: Известно, что человек имеет способность погрузиться весь в один предмет, какой бы он ни казался ничтожный. И известно, что нет такого ничтожного предмета, который бы при сосредоточенном внимании, обращенном на него, не разросся до бесконечности.
Быт тоже может разрастись до размеров вселенной. У меня последние несколько лет хорошо с семьей, с деньгами — и вселенная тихо расширяется, компьютер купил, а пишу по старинке, не освоил пока технику, времени жалко, но так не всегда было. Большинству из нас приходилось хоть однажды пережить состояние, похожее на то, что описано в Соотечественнике Бунина: И вообще, я — человек обреченный ... Если бы вы знали, как
12
страшны мои дела! Еще больше, кажется, чем душа и мысли! Ну, да из всего есть выход. Дернул собачку револьвера, поглубже сунул его в рот, — все эти дела, мысли и чувства разлетятся к чёртовой матери.
Потягиваюсь, зеваю, иду в ванную, сначала холодный душ, потом горячий, и снова холодный. Какая прелесть — чистая рубаха! Не скажу, что, кроме свежевымытой сорочки, мне ничего не надо. Пару яблок и большой бутерброд съедаю на кухне, а кофе варю в кабинете. Рубаха — ладно, кофе — вот прелесть! Вы замечали, что над чашкой ароматного кофе, если очень хочется пить и очень внимательно приглядеться, вьётся едва заметный, слоисто переливающийся лиловый дымок, которого, вроде, и нет, а приглядишься — есть? Так и разные вспомогательные вселенные. А бывает ведь и так: над чашкой горячего ароматного кофе, если очень хочется пить и очень внимательно приглядеться, вьется едва заметный, слоисто переливающийся лиловый дымок, который, вроде, вот он, а приглядишься — нет.
Быт не определяет главного, но результат бытотерапии оказался неожиданным и позитивным — появилась дневная бодрость (а уже третий час) и заинтересованность еще одной, смежной вселенной.
О-о-о! Чудесная вселенная! Лучшая из всех. Временами. Она тоже может расширяться до черт знает каких пределов. Временами. Как там у Михаила Афанасьевича?
— Нет, — ответила Маргарита, — более всего меня поражает, где все это помещается. — Она повела рукой, подчеркивая этим необъятность зала.
Коровьев сладко ухмыльнулся, отчего тени шевельнулись в складках у его носа.
— Самое несложное из всего! — ответил он, — Тем, кто знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов. Скажу вам больше, уважаемая госпожа, до черт знает каких пределов!
Пока жена спит, рискну обременить молодежь советом. Временами надо куда-нибудь уехать, хорошо побриться, приодеться, поулыбаться, посмотреть одним глазом через полупустой бокал и, при первых же признаках взаимности, сказать ей: Вселенная, вселенная, стань к лесу передом, ко мне задом, и нагнись. Тут она и расширяется для тебя до черт знает каких пределов. И ты для нее, если повезло. Для дам дам совет однологичный, за тем исключением, что через бокал смотреть не надо, лучше сделать вид, что потерялась зажигалка. Разумеется, это совет не для тех, кто задает вопросы, подобные взятому из рассказа Алексея Толстого Голубые города: ...как я пойду замуж, когда я щекотки боюсь, не переношу?. И остерегайтесь соседних вселенных — сплетни замучат, возможен шантаж. Окраина России (а она вся — окраина Москвы) по-прежнему живет на необозримых просторах ханжества.
Как читатель, наверное, догадался, я вчера поругался с женой. Обещал, но не пошел на юбилей ее подруги — проблема, видите ли. Слово за слово —
13
скандал. А закончилось тем, что я прочитал ей фрагмент поучения Михаила Заточника (XII или XIII век) киевскому князю Ярославу Владимировичу: Хорошая жена — венец мужу своему и беспечалие, а злая жена — горе лютое и разорение дому. Червь дерево точит, а злая жена дом своего мужа истощает. Лучше в дырявой ладье плыть, нежели злой жене тайны поведать: дырявая ладья одежду замочит, а злая жена всю жизнь мужа своего погубит. Лучше камень бить, нежели злую жену учить; железо переплавишь, а злой жены не научишь.
Ибо злая жена ни учения не слушает, ни священника не чтит, ни Бога не боится, ни людей не стыдиться, но всех укоряет и всех осуждает.
Что злее льва среди четвероногих и что лютее змеи среди ползающих по земле? Всех тех злее злая жена. Нет на земле ничего лютее женской злобы.
Жена, расчесываясь, выслушала поучение и хлопнула дверью спальни. Не Маргарита, но и вовсе не злая она. У кого злые жены и кто их часто меняет, те много пишут и пьют, а я не пью и пишу мало. Да и работа проектировщика много времени, знаете ли, не оставляет...
Но пора приниматься за работу. Уже четвертый час осени. Кофе выпит, антракт закончен. Пора убирать солецизмы, добавлять силлогизмы и следить за синтагмами. Хорошо, что завтра суббота. За окном симпатичный приполярный городок, до рассвета не очень-то мне нужный. Книжный шкаф больше и нужнее города, взгляд подбегает к полкам, бежит мимо других книг, тормозит и останавливается около Чехова. Интересно, почему именно к нему? На поклон?
Антон Павлович говорил, забавляясь, что астрономическая вселенная находится в зубе какого-то чудовища. Писателя интересовало пространство.
У Чехова хрустальная проза, красивые лицо и жизнь, здоровый взгляд на людей. У молодого Чехонте на бумаге получались задорные шутки и грустные раздумья между строк, а у зрелого — между тяжелыми раздумьями встречается лишь изящная ирония, смешок, намёк и надежда на небо в алмазах. Словно о его текстах В.Потанин в Голубой жемчужине написал: Я давно уже заметил, что все красивое изнутри немного печальное.
Как-то старый и больной Антон Павлович грустил по обыкновению, сидел, согбенный, в Ялте, без пенсне, выкладывал из спичек разные фигурки на письменном столе, потом убрал их, достал бумагу и написал в письме А.Авиловой: Главное, будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато; вероятно, на самом деле она гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, которыми изнашиваются наши российские умы, — это еще вопрос.
Время от времени бывает полезно руководствоваться этим советом, но, сдается мне, молодой Чехов много размышлял о крупном, до Вернадского и Тейяра де Шардена пытался вообразить вместилище духа, мировую душу, истинного бога, причину человека, поле духа, ноосферу —
14
как только это не назовут. А позже упростил и использовал результаты размышлений, вложив их в сценарий трогательного Кости Треплева:
Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды, и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли...Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я... я... Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой переживаю вновь...
Позже, симпатизируя вычислителям и размышляя о том же, но иначе, его Иван Дмитриевич, у которого ума палата N 6, сказал: В мире нет ничего такого прекрасного, что в своём первоисточнике не имело бы гадости. Не ново. Флобер: Сосчитал ли кто-нибудь, сколько низостей надо созерцать, чтобы воздвигнуть величие души? Вот откуда Ахматовские цветы из сора, но она добавила: Не ведая стыда. А Чехов, на склоне лет возвративший свою симпатию понимателям, сочинил пронзительную Скрипку Ротшильда — человек за жизнь меняется не однажды. Реинкарнация — не диковина.
Совсем не просто так взгляд мой у книг Чехова затормозил. Эйнштейн утверждал, что ...в первую очередь великие художники, а во вторую — учёные больше, чем кто-либо, заслуживают признательности за то, что они побуждают людей к облагораживающей духовной деятельности. Физик вообще более тяготел к духовной жизни, чем к науке, любил свою скрипку, книги, Моцарта, звёзды, облака и обронил как-то: Две страницы Достоевского мне дали больше, чем вся математика Гаусса. Он задавался удивительными и важными вопросами. Например: Если мышь смотрит на Вселенную, меняется ли от этого состояние Вселенной? А его старший друг Платон изрёк следующее: Лишь в созерцании высшей красоты, дорогой Сократ, только и может жить человек, ее однажды узревший. Кто больше видит на звёздном небе — тот и умнее.
Недавно в Штатах умер еще один мной почитаемый и читаемый поклонник высшей красоты, Петербурга и Венеции, считавший, что следствие редко способно взглянуть на свою причину с одобрением. Ему было трудно одобрить издевательства властей, вследствие которых он мучился, но получил возможность поделиться собой со всеми желающими. Кстати, насчёт следствия. Из Льюиса Кэрролла:
... Земля за двадцать четыре часа оборачивается вокруг своей оси, вследствие чего...
- Кстати, насчет следствия, — перебила её Герцогиня и обратилась к Кухарке: Отрубите-ка ей голову. Без следствия.
А Бродский утвердился в мысли и мастерски убеждал читателей, что центральная и единственная, высшая де категория, достойная восхищения и
15
трат интеллекта — время (его он часто считал причиной), и, если заострить внимание на собственном и других людей старении, утрате возможности молодо и обостренно воспринимать свою физиологическую составляющую, запах ландыша, например, щербинки на эмали ванны, вкус кофе, попиваемого не в душном кабинете, а на венецианской набережной, если бояться смерти (что естественно и необходимо, но мелкомасштабно), болезней — замыкаться на одном или сумме Эго, мол, человек — мера всех вещей, как в школе старушки учили, тогда он, времяпоклонник, прав, тогда его несколько экзистенциалистские суждения весомы и ценны, хотя и ограничены, потому что можно ненадолго высветить вниманием и пространство, не останавливать этот движущийся луч внимания на себе, на нём, на дефекте ванны, на человеке вообще, а рассеять энергию чувств встречь свету звёзд, этих наглядных пособий безграничности объёмного мира — увидеть звёзды все сразу — опереться на их твердь, и время запахнет тогда тленом, до пустяка скукожится его казавшееся глобальным значение; двигаясь вместе со светом внимания меж небесных тел, сжигая себя, смешивая свой свет со светом космоса, чихая, возможно, от звёздной пыли и абсолютного холода, оглядывая мастерскую праразума, над ним, временем, можно посмеяться; глядя на величие звёздного неба, кроме пространства серьёзно думается только о вечности, время же, любой его отжиток, неощущаемо, как клетка человеческого тела не фиксируется сознанием, когда видишь человека целиком.
А Г.Р. Державин незадолго до смерти, задолго до Бродского так о времени высказался:
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется,
От общей не уйдет судьбы.
Вселенную, — учил лучший из позитивистов Ф.Бэкон, — нельзя низводить до уровня человеческого разумения, как это делалось до сих пор, но следует расширять и развивать человеческое разумение, дабы воспринимать образ (и только — А.М.) Вселенной по мере открытия. Небесспорный, но могучий Людвиг Витгенштейн подпевает: С точки зрения высшего совершенно безразлично как обстоят дела в мире. Бог не обнаруживается в мире. Все знают, что удивления достойны звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас, но в первую очередь удивляться следует желанию человека найти нечто большее, чем эти вообще-то основополагающие координаты бытия. Ошарашивающе понятливый, но вычислитель Стив Вайнберг в Первых трех минутах размышляет: Попытка понять Вселенную — одна из очень немногих вещей, которые чуть
16
приподнимают человеческую жизнь над уровнем фарса и придают ей черты высокой трагедии. А ошарашивающе расчетливый, но пониматель Сальвадор Дали думает иначе: ... Вселенная, как и все материальное, в сущности, выглядит ужасно пошло и узко, если сравнивать её с широтой лба, созданного кистью Рафаэля. Так они и воюют, пониматели с вычислениями, меняются иногда оружием, сводят счеты, ругаются, хитрят, а потом объединяются для драки с жевателями, изредка побеждают, обычно погибают, а жеватели приспосабливают их наследство для своих нужд и неплохо живут.
Теперь необходимо вернуться к понятию свобода и в широком, светском понимании, и в научном, насколько таковое возможно, и в духовном, и в философском. Повторяюсь: слово это трактуют кто во что горазд. Бехтерев, к примеру, говорит, что главное условие культурной жизни народа — его свобода: умственная, экономическая, политическая. Он заботился о народе, как физиологу и положено. Мне же нужно иное, высшее, абсолютное, если не азотную кислоту, то хотя бы абсент — нужна правда, не поддающаяся инструментам науки, которыми оперировал уважаемый доктор, та правда, о которой Достоевский писал: Правда выше Некрасова, выше Пушкина, выше народа, выше России, выше всего, и потому надо желать одной правды и искать ее.... Подчеркну: правды, а не истины. И подчеркну: выше всего. Не имея свободы, правды не найдешь.
Свобода воли, замечу, лишь проявление, одно из проявлений той свободы, о которой я пишу, с которой я пишу, в состоянии которой нахожусь, с помощью которой ищу правду.
Полемика, борьба за правду, поиск ее в лабораториях, обсерваториях, за операционном столом, в библиотеках и на стадионах, в мгновениях созерцания облаков, в оргазме, во сне и наркотическом дурмане, за мольбертом, фортепьяно, компьютером, с пистолетом в руке и авторучкой, Платоном, Конфуцием, Плехановым, древними ацтеками и вахтершей тетей Машей, в генах, религиозных трактах, археологических раскопках, семейных фото, книгах, правительственных документах, математических формулах и карточных раскладах — все эти благородные искания шли и идут в трудно воображаемом поле культуры, созданном, подобно электромагнитному, разностью потенциалов между двумя полюсами: свободой и верой. Всё остальное, включая биологическое существование человека и человечества, может быть оружием, приёмом или индифферентным балластом, диэлектриком. Созданное этим полем напряжение рождает энергию, бегущую сейчас в моей крови и под черепом, заставляющую напрягаться, светиться, передавать её Вам и, через Вас, далее. Подозреваю и чувствую, что Человек, порождение ли он праразума или начальная ступень в создании оного, проросшее ли семя вселенской панспермии; создание ли он Бога, случай, каприз, выкидыш или закономерный результат эволюции; будет ли он существовать в нынешней, биологической форме или перекочует в иную, электронную, например; будет или нет Человек Будущего отличаться от
17
нынешнего также, как мы отличаемся от кроманьонцев, или больше — каким бы ни было в будущем то, что мы сейчас называем Разумом — все равно его существование возможно не иначе как в форме культуры, в поле свободы и веры. С виду слабенький старичок Лихачев, если вдуматься, дал этому очень жёсткое, даже жестокое определение: Зачем существует народ, зачем существует государство, власть? Вообще, зачем существуем мы? Во имя и ради культуры. Культурой оправдывается существование человечества. То племя сытнее живет, у которого шаман искусней. Голливуд важнее Пентагона.
Философу и поэту свобода часто дороже жизни, — можно прочитать у Я. Головкера. И еще у него же: Сегодня мы вправе сказать: человеку присущ инстинкт культуры. Инстинктивно в нём прежде всего срабатывает стремление, побуд-к-культуре, к ее созданию. Этот инстинкт выработался в нём в высшую творческую духовную силу. Это и есть то, что мы называем дух. Употребление слова инстинкт вряд ли к месту, а остальное возражений не вызывает.
Производство культуры осуществляется творцами при помощи свободы и веры. Технология процесса её получения схематично такова: свобода рвётся к чуду, ко всему до времени тайному, феноменологичному, к трансцендентному и трансцендентальному, зовёт в полёт, завладевает сердцем человека, окрыляет дерзающего и поднимает ввысь. Он, захлебываясь восторгом, парит над сущим, тем самым, самим полетом, обогащая всех подключенных к ранее упомянутому интернету, показывает миру то, что никому еще не было доступно, кружится от счастья голова творца — это его предназначение, его счастье, его звездные мгновения — у него по-лу-ча-ет-ся! — что может быть прекрасней? Но. Но вдруг он (и мы) понимает, что крылья опираются на ... веру, невидимую, обычную, привычную, вроде как уже надоевшую веру, веру как среду обитания чувств, переживаний, мыслей, веру как безвекторную, финитную, априорную величину, как категорию, как опору, именно как опору творчества, а, стало быть, культуры. Еще один иллюстрирующий образ: пламя свободы горит, сжигая веру. Еще один: младенец безоговорочно любит родителей и верит им, но рвется к свободе, чтобы самому оставить что-либо после себя. Платон потому Платон, что рвался из рабства. Титаны возрождения потому титаны, что запасы веры жгли.
Процесс этот носит чисто личностный характер, и не может исполняться коллективом. Он дискретен и складывается из часов или минут, секунд или мгновений, а иногда, кажется, менее чем из мгновений — из озарений, ударов прозрения. Проинтегрированные штучные озарения век за веком, тысячелетие за тысячелетием отливаются в культуру. Вечность бывает во мгновениях, — откомментировал Пришвин.
Всем известная, обычная и вечная борьба между консерватизмом и новаторством за обновление искусства, возникновение новых и умаление его старых эстетических форм происходят в поле, созданном напряжением
18
между верой и свободой; по тем же законам, так же дискретно, развивается наука; да и все другие, большие и малые составные части культуры обустроились и живут в наших с вами умах и сердцах, делая их своим инструментом, до недавнего времени, в основном, при помощи книг. Человеческий мир в первую очередь характеризуется, собственно, тем, что здесь между существом и существом происходит что-то такое, равное чему нельзя отыскать в природе, — поясняет Мартин Бубер, а И.Холден уточняет: Если кооперирование нескольких миллиардов клеток в мозгу может породить нашу способность сознания, то еще более допустима идея, что какое-то кооперирование всего человечества или его части (Или человечества с чем-то до сего времени непознанным — А.М.) предопределит то, что Конт назвал сверхчеловеческим верховным существом. Природа — лишь часть того, что можно вообразить, — добавляет деловой Рассел.
В обычном состоянии наш лукавый и ленивый ум с натугой воспринимает новое и изменение масштаба и координат известного. Снимая эмоции и информацию с этих строк, он, быстрее всего, подскажет Вам аналогии с набившей оскомину диалектической борьбой между материей и сознанием, добром и злом, случайностью и необходимостью, талантом и посредственностью, имманентным и трансцендентным, сенсуальностью и рационализмом, и т.д. и т.п. Но он, ум, будет сопротивляться проникновению в него понимания того, что перечисленные (поклон Гегелю) пары противоречий являются проявлением одного созидающего противоборства свободы с верой, родившего и развивающего культуру — цель и условие существования человеческой цивилизации, если рассматривать не внешнюю, антропологическую ее форму, а духовно-интеллектуальное содержание, собственно, и отличающее человека от всего иного. С точки зрения культуры все, что происходит, происходит прежде всего в нашей душе и голове, потом в книгах, на экранах, холстах, а предметная среда — камни, из которых сложена пирамида Хеопса, спутники связи, столовые ложки и автомобили — глина, из которой мечты творцов лепят среду культурную и расфасовывают произведённое по звучащим под моим взглядом страницам, по фасадам зданий, запахам духов, двигателям самолетов, и прочая, и прочая, и прочая.
Нажимаю на чёрные клавиши Капитала и многочисленных его поясняющих книг — слышится атональная музыка и звуки, похожие на те, что издает голодный желудок. После чтения классиков мне часто вспоминались слова Эдисона: Большинство людей готово безмерно трудиться, лишь бы избавиться от необходимости немного подумать.
В конце девятнадцатого века Владимир Соловьёв думал, что для того, чтобы победить ложь коммунизма, необходимо признать его истину. Россия попробовала. И долго еще будет изживать последствия, зализывать раны, не менее опасные, чем раны от монголо-татарского ига.
Без большой натяжки лучшие из этих тяжелых томов можно назвать попыткой модернизировать и вычислить христианство, вычислить Бога, поставив, вместо него, в центр мира человека, пользуясь при этой замене, в
19
основном, естественнонаучной составляющей культуры. С этой стороны марксизм хорошо рассмотрел Розанов, внимательно рассмотрел и пришел к выводу: подобная замена убивает жизнь, поворачивает вспять, растворяет. А то, что мы в просторечии называем жизнью, невозможно вычислить, она, как говорилось выше, производная не только от науки, а от всей культуры без изъятий. Расчётливый Герцен и тот понял, что жизнь несравненно упорнее теорий, она идёт независимо от них и молча побеждает их.
Марксизм — не диагноз однополушарное мышление. Его часто зря и несправедливо попрекают варварством, но справедливо — механистичностью и материалистичностью. Материализм — действительно важная часть культуры, но не самодавлеющая, не основная. Точность в подобных определениях невозможна. Тогда, почти двести лет назад, культуре не хватало развития жёсткого натурфилософского сектора, он активно развивался на базе закономерного развала европейских религий, опьянил молодого азартного Маркса, разросся в его мировоззрении до абсолюта, подобно тому (по себе знаю), как в затянутых слезой пьяных глазах луна, если на неё долго смотреть, раздувается и кажется восходом солнца. На всякого мудреца довольно простоты.
Марксизм сейчас видится как спровоцированная бурным ростом промышленности и еще более бурными успехами технической науки неудачная попытка алхимическими приёмами и методами сплавить без малого тридцать по большей части верных и ценных в первую очередь научных, во-вторых — мировоззренческих, этических, культурологических идей, работ и положений в некое однородное нечто с одной, подсознательно (под, а не над), не мышлением установленной целью смешать вселенные, грешное с праведным, подчинить мир идей, абстракций, витальностей прагматическим, биологическим потребностям человека и, как водится у вычислителей, получить прибыль в форме славы, успеха (пусть и не прижизненного), удовлетворенного тщеславия, кайфа от самой работы и борьбы. По-человечески это понятно, похвально и не вызывает возражений, но результат этих кропотливых вычислений, ловкого жонглирования статданными, умозрениями и фактами, увы, нельзя назвать приемлемым даже со всеми привнесенными опытом двадцатого века поправками и корректировками. Факты, — по мнению Марселя Пруста, не способны проникнуть в область, где живут наши верования. Энгельс, креатура и субретка Маркса, хоть у него борода пожиже, оказался правдивей своего друга, он шире видел окружающее, пристальней вглядывался в звезды и жизнь, а в старости, когда на него перестала давить масса написанного Карлом, заинтересовался христианством: Новейшие Каппадакийские открытия обязывают изменить наш взгляд на некоторые немногие, но важнейшие события мировой истории. И то, что казалось раньше достойным только мифологии, должно будет отныне привлечь внимание историков. Новые документы, покоряющие скептиков своей убедительностью, говорят в пользу
20
наибольшего из чудес истории — о возвращении к жизни того, кто был лишен ее на Голгофе. Да и Диалектика природы — книга полезная, хотя, узкая.
Правда сильней, чем кажется. Даже более горячие, фанатичные, беспринципные Ленин и некто КПСС, с болезненным упорством пытавшиеся воплотить научно-фантастические изыскания своего интеллектуального патрона в нашу жизнь, даже они ничего не смогли сделать, разве что расправились с русскими и привили вакцину от революций. Образованщина (так метко Солженицын определил начетничество и шаблонное использование знаний) не может заменить культуру. Безобразие, выплеснувшееся на Россию, с той стороны государственной границы казалось бредом, и цивилизованному человеку не верилось, что этот бред может существовать наяву: расстрелы, пытки, лагеря, кураж хамства, холуйство, доносительство, поголовный насильственный атеизм, глобальная ложь, массовые и частные издевательства над личностью, её казнь (вспомнилось Приглашение на казнь Набокова), травля индивидуальностей, уничтожение национальных корней, идолопоклонство. Герой Лемовского Соляриса спрашивал и отвечал: ... может ли бред достигать такой степени реальности? Может, ответил я сам себе; как-никак это была моя специальность, в этом я разбирался. Советские интеллектуалы — специалисты-практики по бреду, они принюхались, притерпелись и до сих пор в нём живут, даже нравилось и нравится, поэтому многим из них Кафка понятней и проще Жюль Верна.
Наблюдения за нашей жизнью на Западе вызвали реакцию (правильную или неправильную), изложенную в цитате: Никогда еще в истории намерение и стратегические цели агрессора не определялись так ясно. На протяжении многих лет победа в классовой борьбе пролетариата против буржуазии определяется как средство, при помощи которого коммунизм будет господствовать над миром. (Директива Совета национальной безопасности США от 18.08.1948г. № 20/1).
Практический коммунизм не так опасен — это просто рецидив средневековья, результат страха перед прогрессом. Материализм — опасность посерьёзней, и заражены им сейчас в одинаковой степени и мы и они, и почти все остальные. И, похоже, мы с ними поменялись местами. В 1870 году Гюстав Флобер, демонстрируя способность к антиципации, написал: Мы вступаем в эру глупости. В эру утилитаризма, милитаризма и американизма. Вступили, прожили, пора начинать новую. Ориентировочно сформулировать ее вектор попробовал Пьер Тейяр де Шарден: Новой области психической экспансии — вот чего нам не хватает и что как раз находится перед нами, если мы только поднимем глаза. А мы с по-ра-зи-тель-ной тупостью не хотим поднимать глаза к звездам или ищем в звёздах что-то меркантильное, научное, суетное. Мы звёзды любим меньше мороженого, а нужно бы наоборот — нельзя голому материализму доверять.
Я потому отошёл от основной темы, потому трачусь на публицистику, потому уделяю красным корешкам много времени, что жаль безмерно, до
21
слез жаль загубленные пролетарской вакханалией тысячи талантов, множество гениев, которыми так богата была родная страна и кровь, вылитая в Волгу, на поля, в унитазы и на государственные флаги. Зря, зря пролитая кровь. Незачем было понос хирургическим способом лечить. Слив лучшей нашей крови палачи оправдывали высшими интересами человечества, необходимостью мировой революции. Мораль заменили аморалью, Достоевского и искренность отменили. И у других народов такое случалось. По Камю: Дурные человеческие поступки сопровождаются изобилием моральных оправданий, и я каждый день замечаю, что честность не нуждается в правилах. Повторюсь: есть правда, истин не бывает. Первым начавший освоение космоса, почти никому, кроме земляков, неизвестный Циолковский объяснял тупицам: Ясно, что не очень-то легко найти гения, и нет ничего удивительного в том, что мы его не видим, хотя он и был. Вы скажете, что он сам должен проявить себя, выплыть на свет Божий, показать себя людям великими делами. История учит нас, сколько гениев было не оценено и погублено в зачатке ограниченностью окружающих... Отчасти и сам Константин Эдуардович, реализовавший себя на малую толику возможного, был погублен.
Эйнштейн воскликнул в сердцах: Насколько же психология сложнее физики! Насколько же, — продолжу, — философия сложнее того и другого, и насколько жизнь сложнее философии! А герой романа С. Фицджеральда справедливо надо мной посмеивается: Сложна не жизнь, а задача направлять и контролировать её.
Мнение о том, кто и как должен или не должен ею управлять, коротко изложу позже, а сейчас коснусь психологии тех, кто брался не за управление жизнью, а за переделку её по своему усмотрению. Существуют мнения, что Мао Цзэдун, Ленин, Гитлер, Сталин, Наполеон, Чингисхан, Александр Македонский (список можно продолжать), а интересней и показательней других Маркс, хотя он крупно не проявился как непосредственный исполнитель, так вот существуют мнения, что они: или гениальны, или фантастически тщеславны, или гены у них бракованные, или их психика сочетает какие-либо из этих и других факторов, или все они просто больны. Или, как утверждается в Войне и мире, они появились в нужном месте в нужное время с нужными знаниями и характером, чтобы исполнять приказы истории. Пожалуй, точнее других Лев Николаевич, если смотреть на всё, покручивая глобус, плюс-минус век: История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей. А если во мгновениях и индивидуальных переживаниях оценивать, то картина видится иная: В большинстве случаев люди, — читаем в Братьях Карамазовых, — даже злодеи, наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже. А у Пушкина: Тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великим характером, всегда откровенным.
22
Юный Маркс, повеса и выпивоха, ниспровергатель чужих замшелых доктрин, не знал, что есть правда, а истин не бывает, искал свою истину, то влюбляясь в учение иного профессора, то его осмеивая, двигался в себе и быстро развивался, нетерпеливо докапывался до очередной правды, бросал её, хватался за другую, примеривал — мала, тоже бросал, рос, мужал, надевал следующую — хорошо начал, честно жил, пока не наткнулся на Фейербаха — почти впору, решил чуть-чуть подогнать (выкинул из Фейербаха главенство в человеке любви) и обогатить, довел работу до решения, якобы, основного вопроса философии, добавил в произвольных пропорциях ранее усвоенные знания, пошёл в политику, как девушка замуж, и погиб как мыслитель, превратился в такого же консерватора-профессора, каких по молодости, до замужества, так грозно поносил, критиковал и охаивал. Я это называю смертью по Ухтомскому: Ученый схоластического (Алексей Алексеевич имел в виду догматического, — А.М.) склада ума, который не может вырваться из однажды навязанных ему теорий, кстати (и некстати) будет навязывать свою излюбленную точку зрения и искажать ею живые факты. Новые факты и люди уже не говорят ему ничего. Он оглушён собственной теорией. Известная бедность мысли, её неподвижность, связанные с пристрастием к тому, чтобы как-нибудь не поколебались однажды установленные руководящие определения, однажды выбранные координатные оси, на которых откладывается реальность, — какой типичный пример в среде профессиональных ученых! Алексей Алексеевич имел ввиду науку и ученых, Ницше обобщил до человека вообще: Люди с убеждениями совсем не к месту, когда затрагивается ценность чего-либо существенно важного. Убеждения, что темница. Не много видишь вокруг себя, не оглядываешься назад, — а чтобы судить о ценном и неценном, нужно, чтобы ты преодолел, превзошел сотню своих убеждений... Даже внешне Маркс держался натужно, обидчиво, предельно строго (посмотрите на портреты), и чем старше становился, чем глубже зарывался в свои убеждения-заблуждения, в свой подозрительно и ужасающе многословный труд, тем примитивней становилась его жизнь, тем нетерпимей он относился к критике в свой адрес (лишь во второй половине второго тома Капитала слегка, намеком проскальзывают неуверенность и лёгкие сомнения в собственной правоте), а это не так уж хорошо, это, по мнению Шопенгауэра, не является приметой и чертой характера выдающегося человека: Люди, одарённые великими и блестящими качествами, не особенно стесняются сознаться в своих недостатках и слабостях или обнаруживать их перед другими. Об этом же Б.Покровский во Время тёмной охоты так пишет: Трудно остаться честным, когда ты решил что-то сделать и сделаешь наверняка, независимо от того, прав ты или не прав, — тогда не поступок зависит от тебя, но ты от поступка, а честность твоя, в конце концов, подогнана будет к поступку и тем самым убита. Фейербах, словно Марксу, словно строгий отец шаловливому отроку говорил: Мыслитель постольку мыслитель, поскольку он противник
23
самого себя. Усомниться в себе самом — высшее благо и сила. Отшельник Людвиг глубже и интереснее, чем принято считать. Он, в отличие от сыночка, не только вычислял, но и понимал, владел интуитивным релятивизмом и вариантностью мышления, что предостерегло его от скороспелых рецептов улучшения человеческого общества.
Ниже я привожу три цитаты и прошу обратить внимание не на их содержание, оно в данном случае не имеет большого значения, а на выделенные мной слова.
... Человек должен лишь познать себя самого, сделать себя самого мерилом всех жизненных отношений, дать им оценку сообразно своей сущности, устроить мир истинно по-человечески, согласно требованиям своей природы..., — К.Маркс. Материя приходит к развитию мыслящих существ в силу самой своей природы..., — Ф.Энгельс. Человеческое мышление по природе своей способно давать и даёт нам абсолютную истину..., — В.Ленин.
Профили авторов этих строк мы запечатлевали едва ли не с младенчества: Маркс, Энгельс, Ленин. ...Сообразно своей сущности..., ...Согласно требованиям своей природы, ...В силу самой своей природы..., ...По природе своей...
И это они-то окрысились против идеалистов, против Канта? Ведь спекулируют именно его богатством, его вещами в себе и вещицами, а чтоб никто не догадался, что эта песня о тебе, его и охаивают. Тройка борзых, от слова оборзели. Нет, ребята, всё не так. Всё не так, ребята.
В силу самой своей природы материя никуда не идёт; согласно требованиям своей природы люди убивают друг друга, живьём жгут в печах концлагерей, гноят в ГУЛАГ ах, едят; мой знакомый по природе своей — истинный бандит, а его жена сообразно своей сущности — сука.
Грамотные все трое и неглупые, Фауста наверняка читали: Коль скоро недочёт в понятиях случится, их можно словом заменить.
Впрочем, понятия действительно можно заменять словами, ничего предосудительного в этом нет, зря иронизирую, и Гёте зря. И заблуждаться никому не запрещается, ни в большом, ни в малом. Более того, прочитанные книги убедили меня, что тот, кто делает много ошибок, горячится, рвётся к правде, тот не всегда, но в большинстве случаев добивается большего, те же Сократ, Платон, Кант или Мамардашвили — это свойство понимателей, но горячатся они при обязательной выдержке, самокритичности, доброжелательности к предшественникам, последователям. Деятельно злых людей среди понимателей почти нет, азарт и горячность понимающих тратятся на работу, на сам процесс понимания, они не размениваются на политику, сведение счетов и прочая. Способность летать делает людей добрыми и наивными, это ползающие шипят, душат, жалят. Себастьян Кастеллио еще в 1551 году говорил: Искать правду и высказывать ее такой, какой представляешь, не есть преступление. Нельзя насильно навязывать
24
убеждения. Убеждения — свободны. А вечно юный Монтень в О книгах писал: Я свободно высказываю свое мнение обо всем, даже о вещах, превосходящих мое понимание и совершенно не относящихся к моему ведению. Мое мнение о них не есть мера самих вещей, оно лишь должно разъяснить, в какой мере я вижу эти вещи. Слова Кастеллио и Монтеня относятся и к Марксу, но он, засев за Капитал, опускаясь по лестнице с неба, преисполнился гордыни, возомнил и объявил себя Пророком, заступником, вождем, генеральным секретарем, повелевателем, глашатаем нетленных истин, а главное, политиком, что для мыслителей и ученых, как минимум, не характерно, и уж совершенно точно — практическая политика им вредна и губительна. Попытки совмещения этих профессий несут людям разорение, войны, смерть и не ведут к правде. Трусость мысли рождает смелость действий. И злобу. И ругань. И хвастовство, ячество. Ленин, гневаясь на то, что весь мир не хочет по его руководящим указаниям жить, в работе Пять лет российской революции и перспективы мировой революции в первых ста строках 22 раза употребляет местоимение я. А вы заметили как обильно и с каким наслаждением марксисты, особенно Ленин, ругаются, сквернословят, как часто у них ругательства заменяют аргументы? Зачем ругаться, если прав? Евгений Онегин: ...глупость ветрена и зла. Но помню, я уже писал про злую жену ХП-го века. Да вот и сам шиплю и жалю. И Маркса понять иногда можно. Что люди - Христос не всем благоволил. Так что останусь при своём мнении: полностью отмахиваться от марксизма нельзя, его удачные и верные суждения, особенно экономические, использовать и развивать можно и нужно, на производстве, в финансовой сфере, как развлечение, но с философии марксизм хорошо бы соскоблить и утилизировать, хотя бы потому, что философия по Эпикуру — деятельность, созидающая путем рассуждения и аргументации блаженную жизнь.
Перечитал для порядка Три источника и три составные части марксизма Ленина. Автор пытается доказать, что якобы Марксом создана единая наука, впитавшая все самое лучшее, постоянно, мол, развивающаяся, отменяющая традиционную философию, религию, веру. Марксисты не знали людей. Нас не обнаучишь, не рассчитаешь, не поймаешь в сети целесообразности, логики, науки. Помните надпись на могиле умницы Григория Сковороды Мир ловил меня, но не поймал? Мы более сложны, чем все нас окружающее, чем все мыслимое, чем можно вообразить; мы носим в себе то, что априори не подлежит расчёту и даже точному определению; наша тайна увеличивается быстрей способности её открыть; в некотором смысле, с нами Бог. Логика редукция, уводящая всё дальше и дальше от той конкретной сущности, которую хотели понять, логика разложения конкретности на неспецифичные для неё составляющие части, в конечном итоге с неизбежностью приведёт к социо-био-химически-электро-физически-микрофизически-квантово-механическому пониманию сущности человека, - Э.В.Ильенков. Но что-то в людях и их жизни понять можно, если есть чем, если не только смотреть по сторонам, изучать природу,
25
медицину, психику, считать, классифицировать и раздавать явлениям названия, а в себя, родненького, заглянуть поглубже, пусть не до дна (это невозможно - сам взгляд углубляет), но поглубже. У марксизма один духовный источник, тот же, что и у всех ревизионистов христианства: жертвенность, сострадание, Нагорная проповедь, забота о благе людей, но, как ни странно, без принципа непротивления злу насилием — марксисты тоже хотели как лучше, а получилось как всегда, по Вернадскому же: Если же мы всмотримся во всю историю христианства в связи с вековым его спором с наукой, мы увидим, что под влиянием этой последней понимание христианства начинает принимать новые формы, и религия поднимается в такие высоты и спускается в такие глуби человеческой души, куда наука не может за ней следовать.
"Человеческое, слишком человеческое - большей частью нечто животное, — заметил Агутагава Рюноскэ. Лучшие проявления Человека, все-таки, - производные от культуры, от его духовных, не биологических сторон, в оптимальных пропорциях, впрочем, тоже ценных и важных. Приравнивать, опускать Человека до животного охочих хватает - то, что близко лежит, брать легко. Понять разницу между Человеком и Природой сложно. Но пытаться следует.
Основоположники — это что, вот последователи их учения встречаются удивительные. Выдающийся марксистский мыслитель, гений материалистической идеологии, великий теоретик классовой борьбы, несравненный продолжатель традиций пролетарского интернационализма, вдохновеннейший оратор и публицист Эммануил Семенович Енчмен лучше всех понял суть марксова учения и написал свой яркий, поразительный по глубине труд Теория новой биологии. Любой абзац этой работы поражает точностью, всеохватностью и зажигает огонь в крови, как раньше говорили, по прочтении хочется взять АКМ и бороться за мировую революцию. Он вообще поражает. Почти наугад: ... Вслед за низвержением эксплуататорских классов, начинается массовый процесс отмирания Разума, одновременно с уже упоминавшимся нами выше массовым процессом отмирания знания, познания; как мы это обстоятельно покажем, массовое отмирание всех этих высших ценностей произойдет одновременно с массовым возвратом человеческих организмов к доэксплуататорскому состоянию единиц органических движений, - к единой системе органических движений. Оруэлл бледнеет. Жизнь как система регламентированных количеств жевательных движений и фрикций -это впечатляет. Хочется привести и такой абзац, еще более глубокий по замыслу, более чем гениальный и частично реализованный на практике: ...хозяйство будет основано на системе физиологических паспортов организмов, причём в каждом таком паспорте будет указана цифрами напряжённость, сила (коэффициенты консервативности реакций) многих, наиболее существенных реакций (цепей рефлексов) того человеческого организма, которому определенным органом коммунистического управления
26
(Ревнаучсоветом) выдан этот паспорт, а также будет указан коэффициент радости, стенизма... В первые десятилетия советской власти подобное обсуждалось всерьёз. Как в рассказе Королёк Набокова: Еще раз: мир будет потен и сыт. Бездельникам, паразитам и музыкантам вход воспрещён. А Эммануил Семёнович действительно молодец, он выделил из материализма сухой остаток, показал вектор движения для последователей. А такие есть.
Наш современник Г. Климов, проживающий в США и печатающийся во многих странах, развивая идеи Енчмена, например, считает, что, если у человека глаза навыкате или разного цвета, сросшиеся пальцы, рыжие волосы, если его жена еврейка или он с прожидью (Так у Климова), если он слишком толст, худ, хром с рождения, шепелявит, заикается или обладает тонким, бледным интеллигентным лицом, или стихи, гад, пишет, да, не приведи Господи, с женой спит как попало, не как в викторианскую эпоху спали, то место такого вырожденца в лагере НКВД.
Надеюсь, Вы тоже отдохнули, улыбнулись. И возвращаюсь к отцам-основателям - переворачивателям жизни. Мне интересней, все-таки, Энгельс, пусть он и самый антирусский. С Марксом они не разлей вода, что орлиные головы на нашем гербе. Как правило, в таких ситуациях к полдню жизни дружба и сотрудничество перерождаются в яростное соперничество, а друзья становятся заклятыми. У Ленина так было, со всеми перегрызся. И вообще: политики — не пониматели — соратники по борьбе друг с другом, а не за правду. В Уроках французского Распутин делится наблюдением: Откуда мне было знать, что никогда и никому еще не прощалось, если в своём деле он вырывается вперед? Не жди тогда пощады, не ищи заступничества, для других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто идет за ним следом. Не потому ли Фридрих ведомым быть согласился, что по большому, мировоззренческому счету, шёл первым, не туда, но первым, понимал, чувствовал превосходство, ни одному человеку в том не сознаваясь. Как бы там ни было, их человеческие качества и отношения вызывают почтение и уважение, но к поиску правды это отношения не имеет.
На том же примере, на биографии Маркса, хорошо видно еще одно общее качество этого кроя и пошиба личностей. Он по молодости писал стихи. Никому то неведомо, и у меня нет уверенности в правильности догадки, но догадка есть: думал о себе юный Карл как о будущем Гете или Шекспире. Многим юношам в тайных надеждах такое мерещится. Мы конструируемся и конституируемся детством и юностью, а всю последующую жизнь лишь исполняем основной закон. Разожгла мечта его благие фантазии. А воспитан был хорошо, в традициях строгих, патриархальных, по ценностным ориентирам — жертвенным. И когда понял свою творческую, художническую недостаточность - заметалась в истерике его готовая служить современникам и потомкам раненная душа, в поисках приложения недюжинных сил начал приглядываться: где? Где же можно себя проявить так, чтобы иблисам тошно стало? Кант уже Кант, Сведеборг —
27
Сведенборг, Гегель и Шеллинг тоже монументальны, все при деле, а сделать себя, что-то только своё, утихнуть на время, вдуматься в свою суть до боли, до галлюцинаций, до дна, до детства - начать с нуля, с родов, с самородов
—не сумел и, болезненно самолюбивый, чтобы убежать от признания своегонесоответствия заявленному апломбу, возложил себе на плечи титаническийтруд, объявил себя главным и принялся вычислять не на жизнь, а на смерть,не читал что ли декартовское: Хорошо прожил тот, кто хорошо умелзамыкаться в себе? Или у Шопенгауэра: Умный человек в одиночественайдет отличное развлечение в своих мыслях и воображениях, тогда как дажебеспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений неоградит тупицу от терзающей его скуки. Или у Джелаледдина Руми: В миренет ничего, что было бы вне. Все, что взыскуешь, найдешь ты в себе. Началбы с этого - все бы у него получилось, стал бы понимателем; стихи у него несовершенные, но живые.
Новое создается в глубине себя, в полной тишине. Между ударами сердца количество до того впитанной культуры само (!), но при предельном напряжении человека, переходит в новое качество, после чего, уже осознанное, новорожденное, фиксируется обычным мышлением, скачивается на бумагу, манжеты, картины, чертежи, партитуры и т.п., а оттуда перегружается в интернет. И не вина творца, если добытое неверно используется — это проблема политиков, чиновников, военных, рабочих и прочего обслуживающего персонала. Сами же пониматели особо активными не бывают, внешнюю жизнь ценят меньше внутренней, от скандалов бегут, любят любую правду и критику, очень горькую, бьющую по самолюбию. Или
-или: или ты мыслитель, пониматель, или вычислитель, деятель, исполь-зователь понятого другими - менее благородная работа, но вполнедостойная. С.Цвейг: В жизни почти (подчеркнуто А.М.) всегда существуетразрыв между идеей и ее воплощением: мыслители не бывают деятелями, адеятели мыслителями. К сожалению, не все деятели осознают как важноправильное использование понятого, а многие ничего не осознают, думают,что главное - чем-нибудь руководить. И вообще: значение тех, кого я назвалпонимателями, толком мало кто понимает и все чаще осуждают. Ларошфуко:Люди недалекие обычно осуждают все, что выходит за пределы ихпонимания. Гете, обобщая: Человеческий сброд ничего так не страшится,как разума. Ему следовало бы страшиться глупости, пойми он, что воистинустрашно.
Молодой Маркс-пониматель, начитавшись Эпикура, приводит в своей работе слова древнего грека в подтверждение собственного отношения к мировоззренческим, философским занятиям: А тот, кто говорит, что время для занятий философией еще не наступило или уже миновало, — похож на того, кто утверждает, что для счастья час еще не наступил или уже прошёл. Позже, сменив ориентацию, Маркс-вычислитель учит паству уже другому: Философы только объясняли мир; задача заключается в том, чтобы изменить его. И он же: Глупость и суеверие — тоже титаны! Что он своим
28
титаническим трудом и доказал. В вопросах переустройства мира сначала хорошо бы понять, потом — вычислить, потом — действовать, и обязательно семь раз отмерить, а он чуть блеснула догадка - сразу дрова ломать, писать Манифест. Не все то золото, что блестит. Вот как Константин Эдуардович Циолковский считает: Сначала неизбежно идут: мысль, фантазия, сказка. За ними шествует трезвый расчет. И уже в конце концов исполнение венчает мысль. И потом: самое интересное, пьянящее, ценное - понимать - этому подчиняются нижние этажи жизни, это и есть вершина творчества, главное оружие Человека (я не сказал цель), а Маркс сам спустился к счетоводам
—искренне жаль.
Острие, вспарывающее неизвестность, главное орудие познания, умножитель благ, передний край культуры, та точка, в которой рождается будущее, то единственное, что по-настоящему, гамбургскому, счёту ценят творцы и за что другие ценят творцов, так важно, что я, не определяя это нечто термином, повторю на пару абзацев выше приведенную мысль:
Чтобы произвести новое, добраться до понимания чего-либо действительно ценного, того, что до тебя никому было неведомо, нужно предварительно набраться храбрости, впитать максимум возможного объёма культуры и углубиться с этим в себя, в своё укромье (слово Ю. Нагибина), докопаться до детства, его тайн, шёпотов, предрассветных рисунков на изнанке полупрозрачных розовых век, сопоставить впитанное с тем, что на веках увидишь, со своим Я, разложить себя до хаоса, поймать в нём искомое озарение, а потом, владея приёмами духовной синергетики, шаг за шагом восстанавливаться, мысленно взрослея (но всё это может по земному времени длиться всего миг, ослепительный миг), вынести из глубин на свет Божий своё сокровище и подарить людям (а они могут за это оплевать, распять, убить), обновившись и помолодев душой, телом, увы, постарев.
Не только Маркс, Сталин и Мао тоже мечтали стать поэтами, Наполеон
-прозаиком, Гитлер - живописцем и архитектором, юный Ульяновмузицировал и, по некоторым данным, тайно литераторствовал. Всеподобные персоны - несостоявшиеся деятели искусства. Страсть их кчистому творчеству сублимировалась со временем в политические зуд инедержание - так они доказывали себе и зрителям свою состоятельность.Допустимо предположение: в иерархии ценностей творческой личностисоздание произведений искусства выше научной, социальной, политическойи иной деятельности; искусство венчает культуру, является её переднимкраем, оно притягивает и манит склонных к новаторству, чувствующихтребования своей крови и судьбы, поскольку оно: и своеобразная ярмаркатщеславия, и самое крутое ристалище борьбы амбиций, самое мужественноезанятие, и возможность победить непознанное, пережить своё тело,поселившись в произведениях, и много чего еще, но основное притяжениесоздаёт интуитивное понимание того, что главное — там. Жизнь культурывообще и искусства в частности смазывает и портит налипшая на нём огромная серая масса паразитирующих организмов, но культура, - утверждает
29
Бердяев, - бескорыстна в своих высших достижениях. И он уже несколько плакатно заявил: Подлинное творчество есть богодейство, совместное с Богом действо. А Ницше, как всегда, заостряет: Познание - одна из форм аскетизма. Похоже, что истинное творчество сродни монашеству.
А вот Фрейд утверждал, что сексуальное влечение сублимируется в позыв к творчеству, значит, в побуд-к-культуре. Набоков над ним посмеивался, язвил в его адрес и был склонен считать, что наоборот, это творческие порывы человека, его неизбытое, неисчерпанное детство, прямо и косвенно проявляются в сексе и эротичности поведения, а избыток или невозможность полностью использовать темперамент созидателя выплескивается в постельные приключения или романтические истории, или, что хуже, политические интриги, да во что угодно, требующее трат особой энергии гормонов, генов, запасов детства и юности, колыбельных песен, пейзажей, лиц, первых книжек и мультфильмов. Придерживаясь такого взгляда на проблему, можно прийти к решению, в правильности которого надо сомневаться, но учитывать хотя бы частичную его правильность: первичный, глубинный, самый мощный толчок, своеобразный Большой взрыв цивилизации — это побуд-к-творчеству, в чем бы он ни проявлялся. Именно она, жажда созидания, позволила когда-то ранним видам хомо сапиенс выжить и победить, она же позволяет современникам подниматься по служебной лестнице, обходить конкурентов, побеждать в войнах, совершенствоваться. Проявиться любой вид творчества может только в рассмотренном ранее поле культуры, причём, чем больше пространство между верой и свободой, тем больше выход продуктов - идей, теорий, открытий, книг, фильмов, формул, тем выше их качество, тем гармоничней прогресс, красивей человек, разумней устройство общества. Крепкая вера и максимальная свобода - вот счастье творца. Хорошо, что Хорни и Фромм мимо Фрейда прошли, но по той ли дороге?
Вон в том сиреневом томике Камю можно прочитать: Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и действием. Это и называется: стать человеком. Допустим, что так. Нравится это нам или нет, но к настоящему времени культура накопила такую силу, что, осев в горячих головах случайно попавших во власть людей, становится опасной и вообще, и для самой себя в первую очередь. Чем дальше, тем больше будет требоваться осторожность в её использовании. А.Франц: Природа безжалостно издевается над нашим невежеством. Культура за некультурное с собой обращение убивает. Выручает обычный консерватизм, даже такой примитивный, как описанный в Особняке Фолкнера: Всего лишь два-три раза в год воскресным утром он просыпался в местной тюрьме, признавал свою вину, и его выпускали: попадал он туда не за пьянство, а за драку, хотя дрался он именно под пьяную руку и только в тех случаях, когда кто-нибудь (противники всегда оказывались разными — все равно кто) вдруг пытался разбить прочную, завещанную ему отцами веру в то, что генерал Ли был трус и предатель и что земля плоская, с закраиной, как крыша сараев, которые он
30
красил. У наших писателей-деревенщиков россыпи таких примеров, но я выбрал Фолкнеровского героя для того, чтобы перейти к президенту Рейгану. Этот президент так много добился потому, что был настоящим консерватором и мудрым политиком — он не руководствовался порывами, страстями и некоторым культурным багажом, а слушал своих аналитиков (по моей терминологии — вычислителей), саккумулировавших мощную культурную массу, умеющих её перерабатывать, жить в ней, решать для президента и самой культуры сложные уравнения. Они, аналитики, всасывают нужные новые питательные и эффективные растворы мудрости из среды творцов - особого рода писателей, публицистов, кинематографистов, учёных всех мастей. А, наконец, эти участники процесса берут самое ценное, искры озарений, у философов, поэтов, писателей же особого же рода, музыкантов и художников, экспериментаторов от кино, пьющих изгоев-мечтателей, дизайнеров, хакеров, всяких хиппи и рокеров — любых беспокойных, ищущих, мятежных духом людей, способных, разглядывая ночью пять лет небеленый потолок, увидеть в сплетении его трещинок то, что не видят другие, что по невидимой, таинственной, причудливо извивающейся длинной тропинке рано или поздно достигает цели, двигает вперед культуру, а, стало быть, незримо руководит жизнью. Разумеется, это очень и очень грубая схема.
Об опасности революционных пророчеств и пророков говорит очередная цитата производства 1934 года, взятая из романа Владимира Владимировича Набокова, одного из лучших мастеров слова прошедшего века, человека сколь сложного, столь и наивного, а, следовательно, способного лучше современников понимать происходящее, эффективней использовать интернет и дальше заглядывать в будущее. Вот эти фразы:
И невольно в нас поднимается желание обратиться ко всем будущим Пророкам человечества и им сказать:
- Милые и добрые Пророки! Не трогайте вы нас; не распаляйте вы в наших душах возвышенных человеческих чувств, и не делайте вообще никаких попыток сделать нас лучше. Ибо видите вы: пока мы плохи - мы ограничиваемся мелким подличанием, когда становимся лучше — мы идем убивать.
Поймите же добрые Пророки, что именно заложенные в наших душах чувства Человечности и Справедливости и заставляют нас возмущаться, негодовать, приходить в ярость. Поймите, что если бы мы лишены были чувств Человечности, так мы бы, не возмущались. Поймите, что не коварство, не хитрость, не подлость разума, а только Человечность, Справедливость и Благородство Души принуждают нас негодовать, возмущаться, приходить в ярость и мстительно свирепеть. Поймите, Пророки, механизм наших человеческих душ - это механизм качелей, где от наисильнейшего взлета в сторону Благородства Духа и возникает наисильнейший отлет в сторону Ярости Скота.
31
Это стремление взвить душевные качели в сторону Человечности и неизменно вытекающий из него отлёт в сторону Зверства, проходит чудесной и в то же время кровавой полосой сквозь всю историю человечества, и мы видим, что как раз те особенно темпераментные эпохи, которые выделяются исключительно сильными и осуществленными в действии (подчеркнуто А.М.) взлетами в сторону Духа и Справедливости, кажутся нам особенно страшными в силу перемежающихся в них небывалых жестокостей и сатанинских злодейств.
Призывы, пророчества, манифесты, программы - все особым способом изготовленные тексты могут смысловым и вербальным воздействием сбить с панталыку и управлять людьми, склонными этим текстам подчиняться. А усиленные сопутствующим воздействием массового тиражирования, хорошего дизайнерского исполнения, авторской биографией, выступлениями (жесты, взгляд, паузы, мимика), эффектом резонанса на ожидаемые положения речи, привнесенными случайными и не случайными обстоятельствами, усиленные всем этим и прочим агитационные прокламации могут делать чудеса, как показывает история, и не только России и Германии. Люди же искушенные в культуре, как правило, массовым психозам не поддаются, если и следуют манифестам, то не под действием лозунгов, а после критического разбора, мышлением соглашаясь с призывами и пророком, не растворяясь в массовом сознании. Индивидуальное сознание остается самостоятельным, частным, и чем человек больше в искусство и культуру продвинут, тем сложнее вождям и партиям манипулировать его сознанием, ментальностью, волей и сердцем, а охочих всё прибывает. И сами вожди-пророки до недавнего времени, как правило, являлись крупными культурными явлениями, что по-моему плохо, а не хорошо именно для культуры. Вожди-пророки склонны не соблюдать законы, подменяя их собственной волей, что и приносит бедствия. Платон: Я вижу близкую гибель того государства, где закон не имеет силы и находится под чьей-либо властью.
Окончание фразы Л.Блюменфельда Индивидуальное сознание лежит за пределами любой мыслимой науки я бы переделал на ... за пределами мыслимого, потому что индивидуальное сознание не только в рамки науки не помещается, но не охватывает самое себя вообще. Сама попытка осознать индивидуальное сознание меняет, увеличивает объём и сложность того, что осознается и чем. Г.И. Наан: Узловыми точками прогресса познания являются новые знания о незнании, всё более изощренное знание о том, чего именно мы не знаем.
С помощью дифференцирования массового сознания до индивидуального о последнем можно узнать больше, чем проинтегрировав знания о сознаниях отдельных людей до массового, но феноменологичность индивидуального сознания и при этом не нарушается, как не нарушают её и результаты исследований, ковыряний в мозгах человека биологов, химиков, нейрофизиологов и прочих ологов, во-первых, потому, что сознание не
32
сосредоточено под черепом, в лучшем случае там находятся лишь аккумулятор, усилитель, трансформатор, приемник, транслятор, регулятор и отсутствует что-то неназываемое, действующее вне наших тел, подключенное и к человеку и к тому, о чем хотел, но не смог написать Костя Треплев, о чем не успели додумать Циолковский и Вернадский; во-вторых, потому, что всевозможные ологи действуют в рамках научных методик, а они, методики, в этом бессильны - исследуемое в пространственно-временных, материальных категориях неопределимо. Это ближе к идеям русского космизма и Гуссерля, но за минусом любой привычной научности, это проявляется в музыке и эстетике, это определяется лишь интуицией и прозрениями, а находится в той точке культуры, из которой она проросла и из которой постоянно подпитывается. Эйнштейн: Цель мысли — сама мысль, так же цель музыки - музыка. А вокруг музыки, повторю, вращается мир.
Книжники и фарисеи, пранеоплатоники, правильно делали, когда не называли Бога прямо - его определить невозможно и не следует - это почти суицид. Неуправляемый атеизм смертельно опасен, опасней анархизма, и в чистом виде не встречается.
Лев Платонович Карсавин первым понял и сказал, что атеизм порожден христианством, самой умной и глубокой религией. По Карсавину атеизм не только порождение христианства, но и его продолжение, ступень в развитии, и уже два-три века (время собирания камней) идет не замеченное никем строительство новой религии, уже проводятся опыты и эксперименты (гостьи, посетившие меня в сентябре - жертвы таких опытов), но все пока безрезультатно. Так мне кажется.
У материалистов все просто. Цитирую Материализм и эмпириокритицизм: ... мысль существует без мозга! Неужели есть в самом деле философы, способные защищать эту безмозглую философию? Есть. И не только в искусственном интеллекте дело, не в том, что вне Земли всё устроено не менее умно, чем в нашей бренной жизни, там, на звёздном небе, явно видна работа мысли куда масштабней потуг материалистов. Дело в том, что сама мысль является производной более высоких интеллектуальных технологий, надинтеллектуальных, открыть и понять которые нам, возможно, предстоит, если это возможно и будет нужно, но и это не Дух. Да, материализм и антропоцентризм необходим при рассмотрении любой проблемы, но границы его применения нельзя раздвигать дальше предметного мира. В начале текста я уже писал, что, чем дальше друг от друга находятся крайности, тем больше между ними поместится. Правда вообще любит устойчивость и к краю не подходит, поэтому цитирую Благовещение от Иоана: Рожденное от плоти есть плоть, рожденное от Духа есть дух... Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа.
Сказанное не означает, что бесполезно изучать устройство, механизм функционирования и результаты работы мозга и, возможно, существующего соматического мышления. Наоборот, если опускаться до
33
естественнонаучных, антропологических проблем, то эта загадочная и почти неведомая область знаний больше других может дать культуре и людям, поможет (и только поможет) продвинуть развитие аналогового, континуального, матричного и, наконец, эстетического мышления. Тем более что в научном мышлении всегда присутствует элемент поэзии (Эйнштейн).
Но ошибаются те, кто уповает на научные изыскания и опыты. Наука не может ставить и решать крупные вопросы, не определяет для Человека цель и не может доказать невозможность её определения. Старец Зосима поучает: У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью.
Да и просто: кроме вышеизложенного, сознание отдельного человека связано с его судьбой, делами житейскими, особенно с детством, и как бы педагоги, врачи, психологи и психоаналитики не старались, точно не определить, как из младенца получается личность - слишком велика роль случая. От случки случаев случайных на свет родятся чудеса (Автора не помню). Существует и так называемая личная жизнь - понятие и таинственное и антинаучное. Из Дамы с собачкой: Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна. Жизнь частного человека сплетает в его биографии из миллионов случайных событий такие пестрые клубки, составляет такие головоломки или человеколомки, что кроме поверхностных и недостоверных суждений о роли воспитания, ничего точно определить нельзя. Частная жизнь — вещь в себе. В клубке этом любой пустяк может быть важнее, чем формально значительное событие. В нашем черном ящике на равных живут и соревнуются в главенстве миллиарды запечатленных памятью мелочей: мимолетный взгляд прохожего, узор ковра, потрескивание костра, перекрученные чулки соседки, испуг от картинки в книжке, счастливый лай любимой собаки, удивление от музыки на ночном пляже, от трещинок на пять лет небеленом потолке, от дождя и от звуков каждой падающей на подоконник капли. А первое свидание с девушкой, драка, операция, награждение орденом, даже автомобильная авария по силе и яркости оставленных впечатлений, по влиянию на нас, могут уступать объективно незначительному событию или запечатленной памятью картинке.
Двенадцатилетняя девочка упала в школе со ступеней лестницы и разбила нос и бровь. К вечеру боль прошла. Но падение подействовало на неё так сильно, что она несколько дней ходила угрюмая, почти не разговаривала, замкнулась в себе, чем переполошила родителей. Всё обошлось, но удивительное дело: после этого она посерьезнела, стала лучше учиться, потянулась к взрослым книжкам, стихам, и вообще почувствовала себя иначе. Рассказала Ира мне это недавно. Ей уже 20 лет. Оказывается, она до этого случая ни разу не видела крови, ни своей, ни чужой, а вечером перед этим смотрела фильм ужасов: по плиточному полу с шахматным рисунком ручьем
34
текла кровь. Когда после падения она открыла глаза, то увидела лужицу своей крови на точно таком же шахматном полу. Сейчас Ира не то, чтобы боится, но избегает помещений, в которых пол выстлан черной и белой плиткой. Хорошенькая, умненькая девушка, она до сих пор считает тот, строго говоря, пустяковый случай своим вторым рождением. Сидим мы с Ирой за шахматами и Кинзмараули, куем цепочку: где-то во Франции, чтобы заработать денег или из баловства, какой-то сценарист придумывает чепуховый сценарий, другой такой же киноработник снимает фильм, она его смотрит, и её жизнь изменяется, но не потому, что фильм хорош, а потому, что на следующий день девочка наступает на мокрый окурок, потому что мама с папой хорошо берегли, потому что в школе такой плиткой пол выложен, потому что окурок от растаявшего снега намок, и бросили его на край ступеньки; и тот, кто бросил тоже вплетается в цепочку. Ну да ладно, это же только одна из множества цепочек, их больше, чем вариантов в любой шахматной партии, и прикованы мы ими к своей планиде прочно. Но это если говорить о прошлом, если же рассматривать биографию в режиме сейчас и потом, то из сейчас, как из корня, возможное будущее разрастается ветвями вариантов и похоже не на цепь, а на ветвистое дерево — символ Новой симметрии... А может, в головке Иры от удара что-то на место стало?..
Конечно, в значительной степени случайности закономерны. Обработав их, систематизировав, обсчитав, можно эмпирически вывести помогающие жить правила (помогающие выбирать на развилке нужную ветку), но они примерны и не объяснят жизнь, не определят, не предугадают, потому что наши её оценки субъективны. И лет всего через сто жизнь любого человека будет восприниматься так, как мы сейчас и вообразить не можем. Велик Гераклит и красив М.Пруст: Места, которые мы знали, существуют лишь на карте, нарисованной нашим воображением, куда мы помещаем их для большего удобства. Каждое из них есть лишь тоненький ломтик, вырезанный из смежных впечатлений, составляющих нашу тогдашнюю жизнь; определенное воспоминание есть лишь сожаление об определённом мгновении; и дома, дороги, аллеи столь же мимолетны, увы, как и годы.
Считается, что в биографиях Ленина и Гитлера основными конструирующими причинами были: несчастная любовь к еврейке и живописи, казнь брата, отравление боевым газом, убогая архитектура Симбирска, древнегерманский эпос, книжки про французскую революцию и т.п., но никто не знает и не докажет, что в клубке пережитого эти факты важней запаха молока, рисунка на обоях, не первого поцелуя, зубной боли во время урока, колыбельных песен и других. И вот из полностью непознаваемого клубка фактов биографии, переживаний и случайных знаний вырастают представления человека о мире, шлифуются, структурируются, обогащаются общением, музыкой, книгами и отливаются в личное мировоззрение, из которого Гитлер создал теорию и государственную политику, а Ленин обогатил готовую теорию и тоже создал государственную политику. Один считал, что создал, другой считал, что обо-
35
гатил. Отсюда разница: один умер, не сомневаясь в своих убеждениях, другой с 22-го года засомневался, закомплексовал. Думаю, Ленин и раньше понимал, что блефует, но пошел на преступление, совершил революцию, обманывая себя и подельников привлекательными, с виду наукообразными (Ох, уж эта наука!) соображениями, мол, благое дело для человечества затеваем. И первого и второго по молодости толкнули в омут авантюр личные переживания, эмоции, а желания позже срослись с властолюбием и обосновывались общественными, национальными и иными убедительными для непосвященных интересами, сами же эти деятели-пророки настоящих причин своего поведения не осознавали. Они искренне бы возмутились, скажи им собственная совесть, что на самом деле их сознанием и поступками руководили стыд, неудовлетворенность собой, злоба, желание отомстить за нанесённые кем-то обиды, зависть к действительно умным, красивым, честным людям. Сложись их детство и юность иначе — один бы был художником, второй, вероятно, служил бы при дворе. История не знает сослагательного наклонения? История, выполненная в материале, — да, не знает. А история, как среда обитания чувств, идей и интеллекта - знает, и предположения в этом случае уместны. Разумеется, такое прочтение судеб лишь вероятностно, но, как вероятность, допустимо.
Мудрость отличает отсутствие злобы, объективность, вдумчивость, нацеленность на обобщение получаемых впечатлений. Это творец должен быть максимально свободным и смелым, а деятель — максимально мудрым и осторожным. Это в мыслях и мечтах нам надо быть дерзкими и свободными, а в поступках — спокойными и выдержанными. Наблюдение (С.Фицджеральда) общего характера - подлинная культура проверяется способностью одновременно удерживать в сознании две прямо противоположные идеи.
Мудрость, осторожность, спокойствие, выдержку — все то, на что можно опереться, дает вера. Пожалуй, следует повторить: все во что-то верят. Свидетельницы Иеговы — в своего Иегову. Коммунисты — в коммунизм. Учёные - в науку. Атеисты верят в то, что они ни во что не верят. Человек может очень долго голодать, неделю не пить, несколько минут не дышать, но ни мгновения не может не верить. Другое дело: во что верить следует? На этот вопрос отвечает каждый себе сам. По жизни: если искренен, сердцем чист и широко шагаешь - любая дорога приведет к храму, и обрящешь.
Эйнштейн дает забавное определение своей религиозности: Способность воспринимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чья красота и совершенство доходят до нас лишь в виде косвенного слабого отзвука, - это и есть религиозность. В этом смысле я религиозен. Он насмехался над болтунами, твердившими об объективной реальности, данной нам в ощущениях. В том-то и дело, что и присно, и с каждым десятилетием, с каждым годом всё больше и больше знаний о мире и себе самих мы получаем минуя ощущения, опосредовано, и чем больше мысль и другие глубокие человеческие
36
составляющие осваивают мир, тем меньшее значение отводится ощущениями непосредственному восприятию, а всё больше абстрактному, всё чащеприходится ловить отраженные множеством зеркал блики недоступныхвычислению, в принципе недоступных воображению и прямому пониманиюявлений, истин, вселенных. К тому же: мир не просто непостижим, оннепостижим двумя людьми не одинаково. Релятивизм,однако,
виртуальность. ... утверждение Мир просто есть и он необъясним нельзя получить с помощью чисто логического анализа, — подтверждает отец Коплстон.
Не только дороги к храмам, все дороги, которые мы выбираем, мы выбираем в зависимости от вопросов, которые себе задаем. По степени интересности и важности я их располагаю в таком порядке:
1.Зачем?
Почему?
Как?
Что, Где, Когда?
Кто примерил два первых вопроса к своей жизни и нашёл не имеет значения какие ответы или не потушил юношеское желание ответы найти, тот будет читать дальше, а остальным желаю здоровья, успехов в работе и личной жизни.
Поздравляю с вашей жизнью! Как прекрасна ваша жизнь! Д. Пригов
Заполнил вышерасположенную строку одной цифрой "два" я уже зимой того же 1995-го года, предварительно дважды перечитав и поправив написанное до двойки, удобно расположившись в любимом кресле, включив верную настольную лампу, вырезавшую на темной поверхности столешницы яркий овал света. В центр овала, как-то сам собой, сразу же лёг крахмальный лист бумаги, ждущий, что на нём из тридцати трёх букв будет выстраиваться (тоже само собой) посоленное запятыми искомое, а я буду отрываться от кириллицы, покуривать, попивать кофе, замечая, что над чашкой ароматного кофе, если очень хочется пить и внимательно приглядеться, вьётся едва заметный, слоисто переливающийся лиловый дымок, которого, вроде, и нет, а приглядишься - есть, хотя, вроде бы, и не видна дымка, но что-то лиловое над чёрным кружком кипятка все-таки поднимается — до чего все замечательно и относительно!
Зимняя ночь у нас на Полярном круге, я Вам доложу, вовсе не такая длинная, как принято считать. С пятницы на субботу, когда хорошо пишется, можно бы и прибавить. Неделя была тяжелая, на заводе перед Новым годом
37
аврал, приходилось часто отрываться от кульмана, много ходить с рулеткой по цехам.
Большинство мужиков на заводе прикуривают от спичек, хотя в магазинах полно дешевых зажигалок. Думаете, почему? А вы в рот им загляните - половина зубов с дырками.
Чем внимательнее в него вглядываешься, тем мир становится интересней, а новостью может оказаться то, что мы давно знаем.
Наша вселенная (повторно применю шутку Чехова) находится в зубе какого-то чудовища. Это чудовище работает мастером на каком-то чудовищном ремонтно-механическом заводе, изготовляющем и ремонтирующем галактики.
Необъятного не объять. Разумеется, где-то я не договариваю, где-то слишком подробен, кое о чём лишь намекаю, в чем-то загодя уступаю предполагаемым возражениям, в чём-то раздражающе упрям, а о чём-то умалчиваю. Умалчиваю потому, что, как правильно сказал Солоухин, бумага терпит только определённую степень искренности и еще более точно Достоевский: Есть в воспоминаниях (читаю - в мыслях) всякого человека такие вещи, которые он открывает не всем, а только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть, наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится. Но читающий понимает пишущего лучше автора, на что и надеюсь.
Любое письменное изложение любых мыслей - лицедейство, удачное или нет - другой вопрос, вопрос вкуса, пристрастий, традиций, присущих пишущему и читающим, но лицедейство честней и точней отражает мир и жизнь, чем научные трактаты, расчёты, отчёты, калькуляции. Мало того — именно лицедейство, искусство, более иного влияет на жизнь. И этого мало — искусство жизнью руководит. Лозунг Вся власть — поэтам! глуп. Они её никому никогда не отдавали. Оговорюсь: занимать командное положение - не значит полновластвовать. Это не диктатура. Можно изыскать множество справедливых возражений и уточнений к изречению Оскара Уайльда Жизнь подражает искусству гораздо больше, чем искусство — жизни, но окружающая нас жизнь и прожитая людьми история действительно меняются в преобладающей (!) степени под действием культуры (лишь частью которой является наука), а её вершиной, остриём, вспарывающим снежную неизвестность, является именно искусство, разумеется, в первую очередь и в основном, его лучшие образцы. Они более остального матери-истории ценны. Кто круче изменил жизнь, Ленин или Леннон, — это ещё вопрос.
Н.А.Добролюбов: Истины, которые философы только предугадывали в теории, гениальные писатели умели схватывать в жизни и изобразить в действительности. Вместо в действительности читаю в словах.
Не только невычислимо и зыбко существо искусства, но и невыразимо. Если кто-то раскроет, определит, озвучит и провозгласит его диктатуру, то я буду возражать и сопротивляться только из-за приверженности свободе и
38
правде, тайно гипотетической диктатуре симпатизируя. Хорошо это или плохо, но такой перспективы нет. Всех, кто пытался точно определить суть искусства и точно его классифицировать, постигло поражение - оно быстрее мысли, точнее расчета, не имеет материальных причин и зависимостей, и я тоже в бессилии отступлюсь, потому что над чашкой ароматного кофе, если очень хочется пить и внимательно приглядеться, вьётся едва заметный, слоисто переливающийся лиловый дымок, которого, вроде, и нет, а приглядишься - есть, хотя, вроде бы, и не видна дымка, но что-то лиловое над черным кружком кипятка все-таки поднимается, только в сумерках можно не разглядеть или спутать с табачным дымом, на свету же парок аппетитного горького кипятка разглядеть можно, пока еще пристальней не всмотришься в испускающую-таки лиловость и аромат поверхность бодрящего напитка, однако и в наличии самого напитка сомнения имеются — когда успел выпить?
Кофе лучше пить не только покуривая, но и под хорошую музыку, под DOORS или Свиридова, например... Чепуху написал. Это Свиридова хорошо слушать под свежую Арабику. Я себе, сыну сантехника и свинарки, такие слова прощаю, а Вам не советую, потому что музыка, вокруг которой вращается мир, слышна и в словах.
Когда-то, увлекшись Словом и переоценивая его значение, я написал небольшой текст, озаглавленный Цель достижения средства, который и привожу без купюр: Ну, год проживу, ну, шесть, пусть пятнадцать лет, да и если двадцать еще буду жить, да даже если двадцать лет спустя в унитаз, смогу получать от быта удовольствие — ну и что? Что из того? В удовольствии основного нет. Что в этих жалких годах толку, если до и после них тыщи и тыщи, и тыщи лет лежали, стояли, поднимаются и ждут? Ничегошеньки из тех мелких возможных лет для меня не следует, не текут слюнки, и не встает на такую перспективу, а совсем-совсем другое, самое-самое нужное и эфемерное в интерес вводит, трепетать заставляет и зажигает огонь. Сумею, если, назову это другое, поставлю точку — и жить хватит. Оно, другое, как бы это выговорить и можно ли сказать, надо ли речь напрягать и интересом делиться — не знаю, ну просто не знаю. А если и сказать, то никак, кроме как так, не скажешь и только юркой кириллицей запечатлишь, потому что оно всё так как-то само получается, что не знаешь, как и быть, поскольку, как по-другому над собой не изгаляйся, как ни крути, а чтобы в этом всём разобраться и просветить тайну, надо очень уж ловко сделать: напрячься нужно каждой своей крупинкой и капелькой, пересмотреть за миг един все мыслимое и немыслимое, прочувствованное и выстраданное тобой и всеми до того пытавшимися прикоснуться к самому главному, вес и страх свой оставить, а потом оторваться отсюда совсем, но не навсегда, и туда заглянуть, туда, где ничего нет вообще и никогда не было. Стоп. А почему это вдруг там ничего нет, если я туда еще не заглядывал, и вообще, совсем и заглянуть-то никому никак нельзя? Заглянуть, да, нельзя, а оно, само по себе не видное, все равно во всех незаметно в зрачках видится ли, мнится ли. Кто знает,
39
зачем проступает это в людях или отсвечивает огонь потусторонний согревающим мгновенным бликом — само-то оно думать, чувствовать и проявлять себя не может — это вот совершенно точно о нём можно сказать, по крайней мере, так можно о нём подумать, если о нём думать разрешается, конечно. А точнее: если оно о себе думать позволяет. Опять стоп. Как оно может разрешить или не разрешить, если о нём знать ничего нельзя и навсегда запрещено? Н-да, несуразность икает и невесело, и всё-таки рассудить сначала напрашивается обычным способом, привычно, одним умом, а он, ум, упруг и шибко силён, собран комком под черепом, но один всего инструмент — не набор инструментов, так ли уж много им одним наковыряешь? Ум что? Он просто берёт все и гонит к математике, чтобы, знаете уже, раз в советской школе учились, значит, чтобы материя одна первичной оказалась во что бы то ни стало, без дна и без края одна материя, а, стало быть, ум, мысль. А мысль хитра, только сама на себя трудится и не помогает высокому, она не просто белкой по древу жизни снует, а урожай собирает — то же самое скользкое удовольствие, а не настоящее она значит, физиология одна аммиачная и коммунизмы разные от мысли заводятся, и никакой понятности — горизонт рукой притянуть нельзя, к нему идти нужно. И еще в теле материализма гонору много водится из-за того, что пощупать позволяет, а это неприлично и берет определённым образом, оборачивается слабостью в коленках - крайность, она крайность и есть, и никак умом дальше, за край, не заглянешь. Когда другого нет - идеализм проявляется. Хоть он и мягче, пластичней грубой материи, а встречается совсем гибкая разновидность, так он бывает гибок и ловок, что, кажется, вот-вот исхитрится, циркач, уж, змей, и узнает, чего знать не позволено, но всем, кто досюда дочитал, очень хочется. Однако ж, как ни гибок он, а всей силы понимания и узнавания не дает, намекает только ужимками, кивками и дрожанием хвоста в сторону духа. О-о-о! Вот он, дух, — уж совсем иное, чем первые два, он и крепок, упруг, ровно мяч, и волшебным манером одновременно с качествами материального мяча, ещё и гибче лианы или змеи идеализма, с ним дальше дойдешь, дух же захватывает - так далеко зайдешь, если сдюжишь, если знаком с его норовом, и он тебя признает за своего, не ужалит, не задушит, послушается. Близко дух к главному приблизить может, уже и край недалеко, уже мурашки по спине от волнения бегут, вот-вот достигнешь, но никогда не достигнешь с одним духом - он слабей веры, ей еще больше по плечу. Вера всего сильней, ей никакой опоры, кроме себя самой, не нужно, дабы властвовать, ничего ей не надо обосновывать, объяснять — она летать проворна, ей загоризонт доступен, она так могуча, что всех может щедрыми крыльями согреть, защитить, всех, кто защиты ищет. А остальные? Вот я говорил уже и повторюсь, что не знаю как оно сделано, способное всё-всё-всё-всё в спасающую мир красоту обратить, по каким тайным правилам обращает, как туда дойти, и оно так как-то само получается, что опускаются руки пред мощью чуда, стыну и цепенею, и воздух твердеет, и не знаешь, как и сказать, потому что как над собой ни
40
изгаляйся, как ни крути, а чтобы в этом разобраться и просветить тайну, надо очень уж ловко сделать: напрячься нужно каждой своей крупинкой и капелькой, пересмотреть за миг един все мыслимое и немыслимое, прочувствованное и выстраданное тобой и всеми до того пытавшимися прикоснуться к самому главному, вес и страх свой оставить, а потом оторваться отсюда совсем, но не навсегда, и туда (Что Вы? Не на Солярис, нет) заглянуть, туда, где ну просто ничего нет вообще и никогда не было, там и времени не может быть, но всё всеми вообразимое одновременно помещается и возможно в натуре. Преступно улавливаю кончиками ушей, что искомое, без которого мне не живется, способное всё-всё-всё-всё в спасающую мир красоту обратить, находится там, куда только словами, одними лишь словами гать мостится, и самим оно Словом является, само горит, манит, в Ваших ищущих глазах отсвечивает.
Приведенный абзац-эссе набежал, как джаз, случайно, и написался за минуты, в горячке и состоянии восторга от прозы Лескова. Да у него и не проза - музыка, целомудренность, искристое лукавство и простота с удивительно точным попаданием всегда в десятку при непредсказуемости каждой следующей строки, а вот смена темы моих строк предсказуема:
Зачем люди пишут? - называется интересная, но не самая удачная статья Л. Толстого. Исчерпывающего ответа я пока не встретил ни у одного автора. Исчерпывающего ответа и нет. Ничего исчерпывающего нет. В качестве припева: есть правда, истин не бывает.
Эйнштейн ответил так: В конце концов, самую большую радость и удовлетворение испытываешь от того, что сумел извлечь из собственной головы и заключить в наилучшую возможную для тебя форму.
Хорош ответ замечательного русского физиолога и психолога А.А. Ухтомского (материалиста и марксиста, кстати): Я давно думаю, что писательство возникло в человечестве с горя, за неудовлетворенной потребностью иметь перед собой собеседника и друга! Не находя этого сокровища с собой, человек и придумал писать какому-то мысленно далекому собеседнику и другу, неизвестному, алгебраическому иксу, на авось, что там, где-то вдали, найдутся души, которые зарезонируют на твои запросы, мысли и выводы. У Хемингуэя старик Сантьяго испытывает то же: Он поискал глазами птицу, потому что ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Но птицы нигде не было.
Алексей Алексеевич прав: любая книга — письмо неведомому другу, только вбитое традициями в сюжет, обставленное фабулой, украшенное поэтикой и по моде сработанное, нагруженное всеми этими и другими условностями. Основное же, что отличает одну книгу от другой - не это и не семиотика, не семантика, даже не мысли, а чувства автора, нечто близкое святому, сложнейшими эстетическими, не всегда или вовсе не осознаваемыми приемами передаваемые человеком человеку или всем людям, или Космосу, или Богу; или он, автор, как и я, не знает кому, и знать не может.
41
Впрочем, есть ещё один, возможно, лучший ответ на тот же вопрос. Дьердь Пойа отвечал на свой, а ответил на мой вопрос. Он считает, что человек за чистым листом бумаги или мольбертом ищет Бога и себя (фу, как тривиально, зато точно) и в меру сил пытается выработать свои и, одновременно, общие законы и методы миропонимания - борется с помощью слов или кистью с неизвестным, с немотой, с собой. Вот как у него: В глубине души человек стремится к большему: ему хотелось бы обладать универсальным методом (познания - А.М.), позволяющим решить любую задачу. У большинства из нас это желание остается скрытым, но иногда проступает наружу в сказках и произведениях некоторых философов, а оттуда в, условно скажу, ноосферу, открытие которой предвосхитил, пусть с ошибкой, однобоко, хваткий и меткий Чаадаев в Философических письмах: Итак, мы положительно наследники всего, что было сказано или совершено людьми, и нет такой точки на Земле, которая лежала бы вне воздействия наших идей: значит, во всем мире остается одна духовная сила.
Да, это философия, теология и схоластика - самые сейчас актуальные науки... нет — шире, чем понятие науки — области чувств и знаний, сопоставимые со всем иным багажом человечества вместе взятым и брошенным на одну из уравновешенных чаш весов, кои без риска для жизни опорожнять или перегружать на значительную величину нельзя - полушария здорового мозга должны работать синхронно, потому-то и занимающую вторую чашу земную жизнь, т.н. текущую действительность, т.н. бытие с его расчётливостью и физиологизмом, недооценивать нельзя. По М. Ломоносову: Согласие всех причин есть самый постоянный закон природы.
Пожалуй, поспешил и первые, робкие и бледные ростки принял за зрелые злаки: пока философия, теология, схоластика, культурология мало весят и не привлекли подобающего внимания думающих и чувствующих, но всё более укрепляюсь в правильности ожидания - пройдет каких-то три-пять десятилетий, и правая, легкая, чаша весов потяжелеет, опустится на одну горизонталь с уже тяжелой левой.
Если любое произведение искусства в той или иной мере можно рассматривать как философию, теологию и схоластику, то, по мнению моего книжного шкафа, литература в этой области лидирует. Так считает мой уважаемый шкаф. Я тоже предпочел бы литературу, но признаю в качестве самого сильного оружия — музыку. Правда, это оружие близкого боя.
Иногда слушатели или читатели заглянут за созвучие или строку, увидят обратную сторону и разочарованно говорят: Ба! Так это же дьявол. Да, не только Бог живёт в типографской краске (Кьеркегор), дьявол живёт там же. А как Вы хотели? Как без него? Мир неисчерпаем и богат на всё, в том числе на мерзости, но мерзости жизни не должны мешать любить её, тем более что дьявол, хоть и силён, но не самостоятелен и, сам того не подозревая, выполняет грязную работу слуги. А ну его. Ату его. Пусть себе. Справимся.
42
Все три кубометра моего книжного шкафа набиты всего тридцатью тремя буквами и десятком знаков препинания, но из этих крохотных значков сложены столь же сложные и прекрасные миры, как и мир за окном, только, по мнению Микеланджело Буонарроти, величию, порождённому искусством, нужны разум и благоговенье, а это есть не в каждой книге и не за каждым окном, за окном просто природа, по которой Тютчев так прошёлся:
Природа - сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
Тютчев - не Гёте. Тютчев круче. А в книгах, вон, например, в той, великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит. Через том уже другое время года, там по осенней сибирской тайге идёт, ничего не подозревая, идёт, чтобы погибнуть, идёт, собирая ягоды и напевая, маленький мальчик Вова Набоков в белой рубашке Астафьева, спросившего как-то Бога: Как воссоединить простоту и величие смысла жизни со страшной явью бытия? В соседней книге обустроена прозрачная камера приговоренного к высшей мере коллеги Цинцинната. Он грызет карандаш и графоманит: ... Я ещё многое имею ввиду, но неумение писать, спешка, волнение, слабость... Я кое-что знаю. Я кое-что знаю. Но оно так трудно выразимо! Нет, не могу... хочется бросить, — а вместе с тем — такое чувство, что, кипя, поднимаешься как молоко, что сойдешь с ума от щекотки, если хоть как-нибудь не выразишь. Полкой ниже Стендаль из Красного и черного одергивает: Но сплошь и рядом все эти прекрасные рассуждения оказывались совершенно бессильными перед лицом невыносимой действительности. А Камю из сиреневой книжки подбадривает: Для человека без шор нет зрелища прекраснее, чем борьба интеллекта с превосходящей его реальностью. И Р. Барт помогает: Текст множественен. Это означает не только то, что он имеет несколько смыслов, но и то, что он воплощает саму множественность смысла - неустранимую, а не просто допустимую. И Эйнштейн с нижней левой полки подает голос: Самое непонятное в мире то, что он понятен. А текст — нет.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Тютчев
Мартин Хайдеггер, шевельнув свой серый плохо переведённый том, переводит меня к нужному, искомому направлению: Мысль прокладывает своим сказом неприметные борозды в языке. Они еще более неприметны, чем борозды, которые крестьянин, медленно шагая, проводит по полю. А Эйнштейн из другой книги, из Автобиографических заметок, прямее говорит: Для меня не подлежит сомнению, что наше мышление протекает, в
43
основном, минуя символы, слова, и к тому же бессознательно. Не слабо. Не слабо. Сначала мысль рождается в области бессознательного, затем, когда мы напрягаемся, облачается в предчувствия, в предслова, в бесформенные фрагменты понятности, затем только вспыхивает Слово (это может происходить и мгновенно), а я ему, Слову, оду, понимаешь, зря пропел. Нет. Эйнштейн — Эйнштейном, но не так все просто. Это как о первичности курицы или яйца спорить, или первичности материи или сознания. Да, вначале было слово, но слово было у Бога. Замена слова слово на логос уточняет, но не меняет смысл, поскольку, по Эйнштейну, мысль, мышление, начинается в области бессознательного, а на неё, эту тайную область, бесспорно, влияют, в числе прочего, слова, даже случайные, а целенаправленно употребляемые — тем более. Отсюда: возможно, самым ценным в человеке, тем, что связывает его с, условно говоря, Богом или Космосом, является область бессознательного.
Но и рождение любого текста, даже бытовой речи, осуществляется более чем сложными, толком не исследованными путями с применением множества различных приёмов, от владения которыми зависят не только способности человека, но порой сама его земная жизнь, и неземная, впрочем, тоже. И по Камю начало всех великих действий и мыслей ничтожно. Великие деяния часто рождаются на уличном перекрестке или у входа в ресторан именно потому, что рождаются в бессознательном.
Умелец, кудесник и кузнец красоты Набоков прекрасно написал о родах Слова, о добыче его из глубины бессознательного: Слово, извлечённое на воздух, лопается, как лопаются в сетях те шарообразные рыбы, которые дышат и блистают только на тёмной, сдавленной глубине.
В следующем абзаце я приведу три цитаты разных авторов, но не для любования или анализа вложенного в цитаты смысла, а для того, чтобы показать как люди используют приемы употребления слов и как с помощью этих приёмов мы вытаскиваем шарообразные рыбины смысла из глубин бессознательного. Итак:
Набоков: ... но так как нет в мире ни одного человека, говорящего на моём языке; или короче: ни одного человека, говорящего: или еще короче: ни одного человека... Бродский: От всего человека вам остаётся часть речи. Часть речи вообще. Часть речи. Имярек: Исчерпывающего ответа я пока не встретил ни у одного автора. Исчерпывающего ответа нет. Ничего исчерпывающего нет.
Следовательно: эти приёмы интуитивно, но передаются, усваиваются, изобретаются.
И следовательно: ценность и действенность мысли внешне формируются, но не диктуются буквальным содержанием заключившим его текста, а приходят или, если хотите высокопарности, нисходят сначала к автору, а потом к читателю свыше, через художественность употребления знаковых символов, в нашем случае, - слов. Гераклит прав: Сила мышления находится вне тела. (Гераклита более поминают, чем вспоминают, тем более
44
изучают, а из древних греков можно ли, кроме него, кого-нибудь рядом с Платоном поставить — сразу не ответишь. Этакий Прагегель и Праэйнштейн в одном флаконе). Нельзя не оговориться, что снизошедшая на автора и облачённая в текст благодать для читателя, потребителя текста, может иметь иную логику и восприниматься так, как автор даже приблизительно не предполагал. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся.... Это только зацелованные коммунистической властью и обвешенные титулами замшелые критики тексты считают (с ошибками), а не читают — вычислители многозначности боятся.
Слово великий следует употреблять осторожно, т.к. только история и время могут уверенно раздавать такие титулы, тем более что в русских летописях написано: Брат брату молвит: это моё, и это моё, и это тоже моё. И стали малое называть великим. Но, кажется мне, что Венедикт Ерофеев, хотя и написал мало, писатель великий, великий как река Хуанхэ. Он сработал такие фразы: ... в самом сосредоточении хамства и дарвинизма, И душа моя вместительней Преисподней, Я начинаю потоп, исключающий вероятность ковчега, ... чело Искупителя, воссевшего одесную в ореоле голубой меланхолии..., Что делаешь Ты, Брат Мой, в этом мире, Ты, который больше, чем божий мир?, И было утро - слушайте, слушайте! И было утро, и был вечер, и полыхали зарницы, и южный ветер сгибал тамаринды, и колхозная рожь трепетала в лучах заката, ... не поступками, но Словом измеряется ценность разумного создания, Путь к почитанию Креста, по существу, только начинается. Подобные строки настолько нелинейны и многозначны, так напугали тех критиков невычислимостью, что они, с помощью советской власти (или она с их помощью), перегрызли Ерофееву горло. Из личного дела Венедикта Ерофеева (29.01.1962 г.): Я как преподаватель философии считаю, что Ерофеев не может быть в числе наших студентов по следующим причинам: 1. Он самым вреднейшим образом воздействует на окружающих, пытаясь посеять неверие в правоту нашего мировоззрения . 2. Мне представляется, что он не просто заблуждается. А действует как вполне убеждённый человек, что, впрочем, он сам и не скрывает. Эта преподавательница не знала слов Платона Бог невинен, и она ни в чем не виновата, она просто жила как все её окружающие люди, в философию, ввысь, не поднимаясь, не удивляясь её ослепляющим красотам и головокружительной бескрайности, а ведь философия начинается с удивления (Теэтет). Веничка удивлялся всему, даже на фотографиях выражение его лица удивлённое и чуть насмешливое. Ему бы ей бы философию преподавать. А учительница философии не виновата, просто
Ей очень трудно нагибаться.
Она к болту на 28
Подносит ключ на 18,
Хотя никто её не просит.
Александр Еременко
45
Если бы не эти Венички, давно наступил бы конец света, - мог бы сказать его любимый В.Розанов, но он Венички не читал, поэтому сказал так: Вы думаете, конец света будет в дыму и пламени? Полноте, конец света будет просто в чистописании преподавательниц. Свет исходит от них, Веничек, они освещают то, что мы наблюдаем, считая догматику, преданность ранее наработанным правилам, эталонам, достижениям за свет, занимаемся чистописанием под диктовку пусть и заслуженных, но устаревших, отслуживших своё образцов искусства, политики, жизни, философии - развиваем застой, ленимся дерзать. Высоцкий напоминал: ясновидцев, ясно видящих то, что от вычислителей скрыто, во все века сжигали, вешали, доводили до самоубийства или дурдома. Во все века и везде. Возможно, Дж. Кеннеди, поэт в душе, был убит за эти слова: Я также считаю, что мы должны пересмотреть свою политику, лично и как народ, ибо наша позиция столь же важна, как их. И ныне травят сплетнями, оговорами, насмешками, наветами, всяко разно по-иному, но уже не убивают сразу - прогресс, однако, гуманность. Тютчев:
Ах, если бы живые крылья
Души, парившей над толпой,
Её спасали от насилья
Бессмертной пошлости людской. Или Микельанжело Буонарроти:
Сносить достойно горечь пораженья
Ценней, чем подло выиграть сраженье. И он же:
Живуча заурядность много боле,
И смерть приходит с опозданьем к ней.
Они и сами гибнут от неустроенности жизни, от невостребованности, душевных терзаний, заглушая их водкой или героином. В дневниках Л.Толстого: Поэт лучшее своей жизни отнимает от жизни и кладёт в свое сочинение. Оттого сочинение его прекрасно и жизнь дурна. И ... никто тут не поможет, потому что в конечном счете все зависит от того, что ты думаешь, что ты ценишь, да еще — что тебе подсказывает совесть, — А.Хейли. Но для человеческой совести нет писаных законов, - В.М.Гаршин. Совесть — только одна из причин неустранимой многозначности приличного текста. Таких причин много, например: пропитанность хорошей литературы философией, ведь цель и компетенция философии состоит в том, чтобы познавать высшую природу реальности. - Этьен Жильсон. А у Ф.М. Достоевского: Философия есть тоже поэзия, только высший градус её. И, помогая Гераклиту, А.Ф.Лосев пишет: ... вся античная философия есть в конечном счёте не что иное, как эстетика. Отсюда: высшая природа реальности в эстетике. А, вспоминая вопрос Зачем люди пишут?, можно, с натяжкой, но можно провести эту же цитату Лосева, поскольку, уже без натяжки, С.Цвейг определил, что всегда -
46
даже в самых грозных, самых опасных обликах - творческое начало остаётся ценностью выше всех ценностей, смыслом выше всех смыслов.
Есть, конечно, и другие хорошие предположения, у Кирилла Ковальджи такая:
Художник, возрасты сплетя, Произошёл не от мартышки -Пророк, поклонник и дитя в нём пребывают как в матрёшке.
Ещё раз возвращаясь к античности, сначала к Платону, процитирую великого понимателя: Мне кажется (только кажется, — А.М.), всякий, кто в здравом уме, всегда стремится быть подле того, кто лучше его самого - чем не причина читать, писать, книжничать. Теперь к Сократу: Философ умирает при жизни ради жизни на земле.
Хочу жить. Устал. Анафемски устал. Книжный шкаф — мебель. За окном февраль, звезды. Вгef* и dihi*: есть правда, истины не бывает. Но, как советовал кавээнщик Твен, правда - величайшая драгоценность, нужно её экономить.
Выполняя обещание эклектичности построения текста, направляю Ваше внимание на рыбу, на себя и на Вас: Вы исподволь узнали мой пол, профессию, возраст, национальность, семейное положение, место работы, кое-какие привычки и кое-что о характере и мыслях. Не мало. Можете не верить, но я о Вас знаю больше. Шекспир не ошибался, когда утверждал, что познать кого-нибудь вполне — значит, познать себя. Это я перманентно и делаю, двигая по бумаге перо, напрягаясь в надежде на понимание хотя бы одного читателя, на понимание хотя бы одним читателем, на полное понимание меня нынешнего, пусть и тогда, когда меня среди живых не будет. Если только понимание возможно. Не признание, а именно понимание. Хорошо сказано: счастье - это когда тебя понимают. Мечтаю быть счастливым посмертно. Почему не попробовать? Зачем жить нудно? Ну, посмертно - это потом, позже.
А сейчас выпью кофе (скоро полночь) и займусь рыбой. Кстати, над чашкой горячего ароматного кофе, если очень хочется пить ... и об этом позже.
В конце августа прошлого 1995-го года моим глазам несказанно повезло.
Стояла похожая на бабье лето погода. Мы впятером двумя лодками выбрались на Адак отдохнуть. Адак - красивое скалистое место не реке Усе, притоке Печоры. Собрали грибов, надёргали подъязков, устали, поспали, проснулись и, дожидаясь пока вспенится уха, осматривали утро. Уже давно проснулись и громко спорили о насекомых пичуги? По широкому плёсу реки то пропадала, то бегала мелкая зыбь от не сдувающего мошку ветерка.
* Bref- короче говоря (фр.) *Dixi – я сказал (лат.)
47
Громко всплеснула выпрыгнувшая над водой красавица-сёмга, такая для мужиков желанная, но не пойманная. Одного желания мало, кроме желания нужен знакомый браконьер, как у нас называют работников рыбинспекции. Браконьеров в нашей компании не было, но поймать эту рыбу-мечту хотелось всем, а больше других мне - я такое наблюдал первый раз.
Замершие в напряжении зрители смотрели, как не спеша оторвавшись от играющего светлыми бликами ровного простора речной глади, сёмга выхватила из воды и разбросала вкруг себя крупные, ярко вспыхнувшие в лучах утреннего солнца цветные капли; как, напряжённо изогнув себя, тугую, полную бурлящей силы и звонкой, игривой радости, она изящно выгнула широкий почти чёрный у корня, сверкнувший серебром пропеллер хвоста; взмыв над водой, медленно повернулась, показав присутствующим беззащитный белесый живот, - круги по воде только начали расходиться -исхитрилась, артистка, вывернуться сначала веером хвоста строго вверх, как бы исполняя по нашим заявкам стойку на голове, точнее на выпирающей, с нижним прикусом и загнутой вверх, пугающей вблизи нижней челюсти (это лошак, самец); затем, тёмная, густо-лиловая, в неприметных с берега оранжевых пятнах рыбина стала заваливаться, понемногу клонясь хвостом в другую сторону, и мужикам показалось, что эта двухпудовая хищница успела при падении им ехидно подмигнуть, поддразнить; — волна от всплеска ещё не тронула галечник берега - повернувшись в этом замысловатом пируэте, она с оглушительным для нас хлопком, резко выпрямившись, выбросив из густой воды и подняв над собой пышный фонтан ослепительно горящих на солнце легких брызг, тихонько упала плашмя, влекомая и вытягиваемая тугой водой в холодное, но родное ей речное нутро. Аттракцион завершился. Потревоженная этим чудом, жадная вода сомкнулась над ней и стала успокаиваться. Широкие, во всю реку, круги донесли волнение воды к нашему берегу и стали гаснуть, волна за волной тая, с придыханием, почти беззвучно облизывая гладкие камешки, колебля придонную зелень, растворяясь в тишине.
Счастье бывает разным. Восхищение - тоже счастье, по крайней мере, может им быть. Такое счастье не бывает спокойным и длительным. Оно заключается в таких вот крохотных золотых песчинках восторга прекрасным, залегающим в массе тяжелого серого песка отпущенного нам времени.
Мое взвинченное увиденным, воспалённое воображение не давало покоя, заставляло решать: зачем сёмга выпрыгивает в центре огромного плёса, хвастая красотой и мощью? Может, по законам природы нельзя красоту скрывать долго, а может, она вовсе не хотела выскакивать, окунаться в обжигающий нежные жабры воздух, а это река её вытолкнула, чтобы нам, счастливцам, показать своё чешуйчатое сокровище? А что, если северной красавице надоело, наскучило тысячелетиями мыкаться между морем и мелкими порожистыми перекатами наших нерестовых рек; что, если сёмга смертельно устала мерить эти мучительно трудные километры вечного маршрута река - океан - река и она решила утопиться в горячем воздухе;
48
утопиться, только бы не видеть этого опостылевшего за века, илистого, коряжистого дна, только бы не мёрзнуть каждой чешуйкой в студеных и быстрых водах Усы? А вдруг её вытолкнула под наши горящие взгляды жажда счастья, пылкое желание разглядеть неискаженным и полным тот необъятный светлый мир, что скрыт над колышущейся, давящей её поверхностью, стиснув до боли зубы, хоть на краткий миг оказаться за пределами сумрака водной стихии, в которой стало тесно её неуёмному желанию счастья? Вдруг она испытала такое же восхищение этим миром света, какое мы испытали, глядя на её волшебный танец? Представлялось мне, как она, разогнувшись, взмыла свечой, пробила своим влажным стройным телом заветную таинственно-зеленоватую границу между тьмой и светом; взлетела, восторженная, в ослепляюще-яркий, полный радостных красок многозвучный простор; осмотрела, навсегда запомня, нестерпимо высокое небо со стайками белоснежных, мирно пасущихся по его сини облаков, их пастуха - багровое солнце; как и мы её за этот миг, успела усмотреть у притухшего костра нас, портящих величественную, чуть опаленную матовым огнем березового золота панораму ранне-осеннего леса; успела услышать мягкий, льющий от листвы шепоток и щемяще-мирное многоголосье птиц; успела нам весело подмигнуть, поддразнить. То-то обрадовалась, умница, и нас наградила нежданным визитом. Хорошее дело -охрана природы. Не охрана, не закон, так взяли бы мужики тридцать кило нежного розового мяса, через час взяли бы. Умеют.
Я просмотрел изрядное количество книг по ихтиологии, от Сабанеева до современных, но однозначного, точного ответа на вопрос зачем сёмга выпрыгивала? не нашёл. А знать интересно. Разве нам, мне и Вам, не хочется время от времени вырваться из сумрака давящей однообразности, разве нам не мечтается перед сном о недостижимом, несбыточном, на худой конец, о на пределе сбыточном, разве, (RЕР) лежа заполночь в тёплой постели, натянув до кончика носа одеяло, хотя бы раз в несколько лет мы не испытываем жажду мечтать и мечту осуществить, достичь невозможного или предельно возможного, порвать унылость нудных будней? Испытываем. И я, и Вы, и сёмга. И Венедикт Ерофеев. Причину этого понять можно, вычислить нельзя. Зачем люди пишут, тоже можно. Уместно вспомнить Джойса, его Улисса, великого и ужасного, действительно великого, действительно ужасного - это великий ужас обыденности и приговор ей, один из верных ответов на вопрос зачем люди пишут?. И читают.
Вопросы, вопросы, вопросы: зачем сёмга из воды выпрыгнула, что такое красота, можно ли без неё жить, где раки зимуют, спровоцировал ли Чёрный квадрат Малевича изобретение телеэкрана, почему Рим пал, быть или не быть, каким книгам можно доверять, что такое Бог, кто виноват, что делать? И ещё сорок тысяч подобных. Все они интересны. Но мне интересней иное: можно ли на них ответить, не привлекая теологию, схоластику, философию, литературу, музыку и т.п.? Людвиг Витгенштейн: Если вопрос вообще может быть поставлен, то на него можно ответить. А
49
мы всё ставим каверзный ответ и не находим нужного вопроса (В.Высоцкий).
Попытаюсь найти. Только попытаюсь. Как умею. Не стреляйте в провинциального пианиста.
В статьях Истина доступных мне энциклопедий ... большинства доступных энциклопедий и словарей, например, в Большой советской энциклопедии говорится, что истина - это отражение фактов действительности познающим субъектом, которое воспроизводит эти факты действительности такими, какими они являются вне зависимости от сознания. Т.е., по версии части энциклопедий и словарей, истина или т.н. абсолютная истина не зависит от познающего субъекта. Именно, что субъекта, подозрительного субъекта — подозрительно слабо познает — лентяй, поди.
Посмотрел доступные страницы с работами об элементарных частицах с коротким временем жизни — голова закружилась от красивой (!) терминологии. Насколько я понял, достижения квантовой физики последних десятилетий заставляют по крайней мере уточнить статьи с названием Истина в словарях и энциклопедиях, если не переписать заново: оказывается, если сколько угодно человек (познающих субъектов) наблюдают, например, виртуальные мезоны, то свойства этих частиц не могут не зависеть от того кто, как и когда их наблюдает. Есть причина восхититься. После открытия виртуальных частиц и доказательства невозможности определения их свойств вне зависимости от наблюдателя, говорить об абсолютной истине следует осторожно или не следует вовсе. Получается: предметный, материальный мир сложен из частиц, свойства которых объективно (?) не определимы.
Квантовая теория поля догнала Канта. (Хорошее название: Кантовая теория поля). Частицы в себе прочно обосновались в нашем сознании, сделали виртуальность всем известным, понятным и необходимым инструментом анализа сущего. Другие области естественных наук великого Иммануила еще догоняют. Подождём. Мы терпеливы, мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали (М.Лермонтов), и бой абсолютно неизбежен (В.Ленин) — через 30 — 60 лет мы вернёмся в выжженную захватчиками Москву. (Поджигали Москву мы, но выжгли они - вина лежит на них). Прогоним материалистов через континент и, после того как колонны наших усталых драгун пройдут под триумфальной аркой Парижа, интенданты сметут с европейских мостовых навоз наших коней. А жечь Париж и на этот раз не будем.
Не переживайте за европейскую культуру, никакого Заката Европы не будет. Ученый и вычислитель Шпенглер просчитался. Солнце только начало подниматься — это рассвет, то бишь расцвет. Нужно правильно выбирать на глобусе точку наблюдения и в нужную сторону смотреть.
Есть правда, а абсолютных истин — нет. Дважды два не обязательно равно четырем. Ответ четыре - только удобная общепринятая версия решения. С экологической, т.е. с научной точки зрения человек вреден для
50
природы, и каждого второго следует расстрелять. Рильке: Нам вовсе не так уж уютно в мире значений и знаков. В. Набоков: ... мысль, что расчёт — основа всякого поступка (или подвига), приводит к абсурду. Когда говорят с научной точки зрения, то это не значит правильно. Бог — не фраер, но и не учёный. Книги - тоже версии наблюдаемого, все без исключений. Эта - тем более. Причем, версия Венедикта Ерофеева, великого, как река Хуанхэ, не уступает версии Фридриха Энгельса, версия Конфуция - версиям Верлена или Де Сада, Дарвин и Робеспьер так же приемлемы, как и Будда, Ньютон, как Христос, как Андрей Платонов или Беккет. Но все имеющие смысл доступные и достойные тексты — лишь отражения, отблески и частные понимания того единого, что мы видим на звёздном небе, поблескивающем за моими окнами. Нет. Проблема крупней: все, что мы видим на звёздном небе - тоже версия, овеществленная модель, одно из возможных решений того, что так жадно ищут авторы книг, расставленных в моем глубокоуважаемом шкафу.
Звёздные своды, наблюдаемые неандертальцем, древнеегипетским астрономом, Птолемеем, Джордано Бруно, мной и Вами - разные своды, разные миры и, не дай Бог (а Он не даст), люди унифицируются наукой до единопонимания сущего - Разум и Человек будут уничтожены. Поэтому теология, схоластика, философия и искусство обречены на бурное развитие, а наука, в традиционном газетно-светском её понимании, подвинется. И Сюита для книжного шкафа хочет подвинуть её к демократизации миропонимания, одному из положений Новой религии, если она будет иметь название и будет считаться религией.
Вот лежит больше половины Сюиты ..., по столу разложена, вся в правках, прикидывает: что бы ещё полезного для этой демократизации из книг, блокнотов и автора в себя впитать?
А автор откинулся на спинку кресла, потянулся, улыбнулся ей и повернулся к окну.
В комнате полумрак. Ничто, кроме настольной лампы не светит, не блестит, поблёскивает только стёклышко часов (три часа ночи), угол рамки портрета Циолковского и звёзды за окном. Много звёзд.
Несколько лет назад, в выходной, я посмотрел с утра и сдуру серию Санта-Барбары, сел за стол и с жадностью набросился на работу. Очнулся когда уже стемнело, значит, Земля, вращаясь, повернула Санта-Барбару к Солнцу, а мой городок Инту в тень. Очнулся я, включил любимую настольную лампу и, согбенный, снова погрузился в рукопись, в кровавом поединке отвоёвывая у немоты слово за словом. Платон: Нет большей победы, чем победа над собой. А когда, обессиленный, оставил поле битвы, пошел четвертый час ночи — от меня до рассвета оставалось всего две страницы текста. В Санта-Барбаре полдень. Я смотрю в окно. Вижу: над соседним домом, слева от антенны, горят две красивые звезды, старая и молодая. Старая светит степенно, размеренно, с чувством собственного
51
достоинства, а та, что помоложе, разбрасывает свет весело, с азартом, не очень-то умея это делать. Они обе славно трудятся, но часто ссорятся.
—Опять ты напутала! Развела дуализм, - говорит старая молодой. -Не поймешь, что у тебя за лучи получаются: не то волны, не то частицы. Чтоещё за спин такой? Где это видно? Ох уж эта молодёжь!
—Что ты ворчишь? Кванты это, обыкновенные кванты, фотоны. Мы ихнедавно придумали. Что тебе не светится без скандалов? Быстрей быколлапсировала, что ли — может, на пенсии ворчать перестанешь.
—Я-то и потухну, но свет мой жить будет, а вот тебе еще разгоретьсякак следует надо. Сверхновая - это ещё не профессия. Стабилизируйся -тогда только настоящей звездой станешь. Меня вся галактика знает, а ты ктотакая? Что себе позволяешь?
Звёзды похожи на людей, но не нам их судить. Они больше Земли, а то, что не греют, так это не звёздное дело. Они светят, тревожат нас, приглашают заглянуть в вечность, заставляют думать крупными, масштабными категориями, не дают нам права считать себя чем-то постоянным и бессмертным, а это помогает людям чувствовать безмерность сущего, заботиться о тех, кто придет на смену — помогает нам быть человечеством.
Кроме человека, никто на звёзды внимания не обращает, никто о них не думает, да и большинство людей смотрит на их россыпи, преследуя свою цель — углядеть сквозь эти светлячки самих себя, но они-то звёзды, живут сами по себе и сами по себе интересны.
Может, когда-то кто-то из древних, лохматых чудаков поднялся с четверенек не для того, чтобы освободить руки под дубину, как иные, а чтобы лучше рассмотреть чудо, чтобы стать чуть-чуть ближе к этим ярким дырочкам в черноте ночного неба, и мы, их потомки, этим пращурам-мечтателям обязаны своим сегодня? А может, звёздам обязаны — они тех любопытных обезьян на ноги подняли, поманили, очеловечили?
Человек произошёл от звёзд.
Не знаю как другим, а мне два эти разновозрастные светила, что подвешены левее антенны соседнего дома, кажутся порой живыми, не очень дружными, но обаятельными, тёплыми существами. И так интересно их слушать, так легко под их шёпот размышлять о веках, парсеках, людях, что потухни они - горевать буду... Когда я поставил точку после горевать буду, в Санта-Барбаре сгустились сумерки, и хотя бы один из тамошних чудаков включил лампу, склонился над бумагой и принялся писать для Вас о звёздах. Я давно веду следствие по делу о человечестве. Пора начинать следствие по делу о звёздах.
Сейчас, в феврале 1996 года, в той же комнате, где поблескивает стеклышко часов и угол рамки портрета Циолковского, левее антенны соседнего дома так же светят и поругиваются те же две звезды. Другие тоже что-то шепчут, шуршат, но от усталости говор их слышен все хуже и хуже, а вот и смолк — скоро рассвет — Земля, возможно, и правда вертится.
52
Завтра воскресенье, до полдня высплюсь, а сейчас ещё успею кое-что додумать, вот только перекушу, наблюдая как над чашкой ароматного кофе, если очень хочется пить и внимательно приглядеться, вьётся едва заметный, слоисто переливающийся лиловый дымок, которого, вроде, и нет, а приглядишься - есть, хотя, вроде бы, и не видна дымка, но что-то лиловое над чёрным кружком кипятка все-таки поднимается, только в сумерках можно не разглядеть или спутать с табачным дымом, на свету же парок аппетитного горького кипятка разглядеть можно, пока ещё пристальней не всмотришься в испускающую таки лиловость и аромат поверхность бодрящего кипятка, однако и в наличии самого напитка сомнения имеются -когда успел выпить? Сварю ещё и буду смотреть как над чашкой ароматного кофе, если очень хочется пить и если внимательно приглядеться, не вьётся никакого такого лилового дымка, который вроде бы должен быть, а его нет -даже кофе не помогает: уснул.
Снова вернулся к рукописи, когда за окном во весь рост стоял июнь. Я смотрел на него в окно. Июнь, по-нашему, — весна. Белая ночь за стеклом, точней, зеленая. Звёзды притаились до августа, а мне их не хватает. С детства ностальгия по звёздам. Из-за белых ночей, что ли? — вопрос. Не много ли я их задаю? - Ещё один.
Человек сам осознает свои мысли примерно на два-четыре процента, иногда на семь, а остальные варятся у нас в подсознании. Там же, наверное, кипят, как в жерле вулкана, ответы на заданные себе вопросы, причины наших снов, полуфабрикаты мыслей, чувства. Вырвать их из кипящей лавы и не обжечься — наша задача, основные принципы и методика решения которой приводились ранее, хотя по В.Распутину и для вопросов существуют границы, за которые не следует переходить. Но во время боевых действий в войне за правду границы устанавливает победитель. А самым сильным оружием в этой войне пока остаётся литература. Гао Синцзянь в Обосновании литературы: Полагаю, что именно правда является самым основным и несокрушимым качеством литературы. Алиса в стране чудес и Мастер и Маргарита - чистая правда, Правда - нет, - не литература потому что. Обещал повторы — повторяю Н.А.Добролюбова: Истины, которые философы только предугадывали в теории, гениальные писатели умели схватывать в жизни и изобразить в действительности (вместо в действительности читаю в словах). Слабый прозаик, но великий воин Наполеон сказал, что все битвы, по существу, велись между пером и шпагой, причём, перо всегда побеждало. Победило и его. Думаю, потому что правда за пером, а не за шпагой. Человека проткнуть не сложно — он мягкий, слова уничтожить нельзя - они навсегда.
53
... Хороший мозг встречается редко и подобен льву. Ворошит всякую ерунду, ворошит, отдыхает на пустяках, нежится в житейских мелочах, спит три четверти суток, но однажды ночью выйдет на охоту и затравит такую проблему, что тысячам других не под силу, хотя носитель этого могучего инструмента с виду может выглядеть неприглядно, неприятно и вызывать жалость, пренебрежение. Да и живут активно такие мозги, подобно львам, не долго, и образ их жизни рывкообразен - от длительного почти бездействия до мгновенной сверхактивности: чем дальше друг от друга крайности — тем лучше результат. Логикой они не пользуются, просто чувствуют, понимают и воспринимают мир в целом; узнают друг друга не по запаху или голосу, а -за миг - по нечёткому контуру на горизонте, по паре абзацев текста трехвековой давности и раздражающей других непочтительности ко всему, кроме охоты за тайнами. Ещё и не за всякой прыгнут, редко за какой, только за самой жгучей тайной, самой глубокой, самой сложной из всех. Таких мозгов осталось гораздо меньше, чем львов, их не отстреливать бы надо, а охранять от вымирания и браконьеров.
Понятие время с естественно-научной точки зрения пока никем точно не определено не потому, что релятивизм смазал его чёткую линейную концепцию - Эйнштейн лишь начал обдумывать относительность, - а потому, что сейчас варится, уже закипает и скоро будет разлита по тарелкам вкусная и оригинальная теория времени, не просто устанавливающая взаимоотношения между временем и пространством, а в принципе изменяющая представление о времени как о мере длительности. Время можно будет взвешивать, консервировать, употреблять в пищу. Если верить статьям в отечественных журналах, поварами нового блюда выступают одновременно несколько научных центров и персон, а основу рецепта составил академик Н.А. Козырев. Слюнки текут. Шутки - шутками, но, похоже, нас в этой области ждет большой сюрприз. В точных науках интересней и загадочней, чем время, ничего нет, разве что вакуум, и тут Бродский прав.
О том, что развитие мира, если таковое имеет место, происходит по спирали, что все возвращается на круги своя, только в новом обогащенном качестве, нам наврали. Ничего никуда не возвращается. Историческое время - не спираль, если уж определять его форму, а дерево, могучее, раскидистое лиственное дерево. Это хорошо согласуется с положениями Новой симметрии, с образом библейских древа познания и древа жизни, с древом эволюции, с лесом генеалогических деревьев, формой молний, рек, трещин на льду. Древний эпос большинства народов обращался к образу дерева. Похожести и совпадения эпох и этапов истории, которые подтолкнули других к спиралевидной модели, мне представляются как развилки ветвей на вечнозеленой жизни, а между развилок — рост — более-
54
менее линейное движение. Чем мы выше растем, тем развилки чаще, ветви тоньше, ближе небо, тем дереву трудней подавать нам от корней соки, тем больше нас качает ветер, но тем толще ствол, крепче корни и больше годовых не спиралей, а колец. Вещий Боян, приступая к Слову о полке Игореве, растекался мыслью по мысленну древу. Именно приступая, чтобы охватить все познанное в обобщенном виде до того, как загорится вдохновение и послышится музыка сфер, и делает он это скача славию по мысленну древу, летая умом под облакы. Славия — птица, а птица у древних славян символизирует душу - похоже на подключение к интернету. Если Вы худы, -закатайте рукав, посмотрите — Ваши кровеносные сосуды имеют вид ветвей, и вся кровеносная система, и лимфатическая, и расположение нервных волокон. Приблизьте лицо к зеркалу и посмотрите себе в глаза — по Вашим глазным яблокам вьются ветви того же дерева. Не скажу кто, пусть некто, очень аккуратно и бережно взял кроны двух раскидистых деревьев, аккуратно же и бережно, не ломая, сжал их гибкие ветви до округлой формы и вложил в Вашу черепную коробку. В их листьях живет Ваше время. Извините за треп и трепанацию, но там же находится Ваш Эдем. В Эдеме растет сад, в центре сада - два дерева. Слева древо познания добра и зла, плоды которого несут смерть, стыд, напасти. Справа - древо жизни пышно зеленеет и плодоносит бессмертием, счастьем. Жаль, что так получилось, но первая супружеская чета не с того дерева фрукты откушала. Бог испугался, что новобрачные поумнели, начнут кормиться с древа жизни и сравняются с ним возможностями, выгнал всех из Эдема и выставил охрану. Всех ли? А в библейских местах Палестины произрастает испокон веков дуб, Quercus aegilops, - Златая цепь на дубе том...
Как утверждают все менее и менее убедительные дарвинисты, люди сравнительно недавно слезли с деревьев, так что, елки-палки и в конце концов, дерево симпатичней какой-то спирали.
Князь Владимир послал в разные страны группы людей, чтобы узнать чья вера лучше. В Повести временных лет о результатах пишется так: И пришли мы к немцам и видели в храмах их различную службу, но красоты (вот чем оценивали - А.М.) не видели никакой. И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и такой красоты, и не знаем, как и рассказать об этом.
Депозитарий русской культуры хранит любопытное произведение -Русские ночи Одоевского. В нем Владимир Фёдорович высказывается по нашей теме: В этой науке также должны соединиться все науки, существующие под разными названиями, как в телесном организме соединяются все формы природы... Эта деятельность может быть возбуждена, между прочим, путём эстетическим. Помните: посланцы князя
55
Владимира выбирали веру, оценивая ее красоту, т.е. путём эстетическим? Однако князь Владимир - это седая древность, а, как сказал другой Одоевский, Александр Иванович, но со ступени на ступень века возводят человека, и вот уже почти современный и грустный Помяловский пишет: Время перешло. В общество мало-помалу проникло осознание не пользы науки, а неизбежности её. Ещё более современный, надеюсь и желаю, ныне здравствующий Ю. Шрейдер добавляет нам такую цитату: Естественные науки не могут существовать как изолированный материк, они вынуждены открывать культуру как планету, для которой они сами - только одна из частей света. Но и у культуры нет обособленности и самостоятельности, она тоже имеет своих друзей, врагов, соседей, свои истоки, корни, свое начало. Для 19-го и 20-го веков были типичными необоснованные или слабо обоснованные упования на возможности наук, но они имеют биографии, они изначально связаны родственными узами и остаются связанными в единое целое меж собой и культурой, только эти ...тонкие властительные связи хуже видны, они полупрозрачны, но необычайно крепки — это вены и артерии культуры, это нервные волокна Веры. Науки - дети эстетики и философии, те, в свою очередь, рождены и управляются религиозными законами, своеобразная упорядывающая деятельность которых зиждется на изначальной потребности людей верить, верить вообще, ну хотя бы в собственную нужность. Обострившийся в последние несколько веков конфликт между как таковой религией и как таковой наукой носит временный характер и обусловлен слишком бурным односторонним развитием науки и агрессивным её поведением: подросшее неразумное дитя-акселерат принялось развиваться, резвиться и, не понимая что творит, душить свою мать, откусывать от нее куски, и так оно разрослось в объёме, что начало задыхаться само и душить соседей. Конечно, мы с ней справимся, распряжём, выгуляем на пажитях небесных и поставим в стойло. Волны гасят ветер, - по Стругацким. По Вернадскому, повторю: Если же мы всмотримся во всю историю христианства в связи с вековым его спором с наукой, мы увидим, что под влиянием этой последней понимание христианства начинает принимать новые формы и религия поднимается в такие высоты и спускается в такие глуби человеческой души, куда наука не может за ней следовать.
Всё, о чем много думают, становится сомнительным, - по мнению Ницше. А по-моему, чтобы с большими проблемами разобраться, нужно много о них думать или перешагнуть через мысль, впустить в себя озарение, разумеется, подготовившись. Опять Ухтомский: Центр, близкий в своём возбуждении к кульминации, от добавочного раздражения будет впадать в торможение. У учёного - будет впадать в торможение, а у философа или священнослужителя - будет впадать в озарение - в понимание сути предмета безлогично, априорно, минуя вычисления, получать ответ задачи.
56
Эйнштейн почти по этому поводу: Если бы кто-нибудь смог сконцентрировать всю энергию своего сознания на данной проблеме в течение трёх минут, он не только решил бы проблему, но и был бы гением.
Монахи-иезуиты Я. Шпренгер и Г. Инститорис в Молоте ведьм дают хороший рецепт: Что действительно при врачевании любовного исступления, то действительно и при врачевании чрезвычайной ненависти, т.к. для противоположностей имеет значение то же самое правило. Поэтому науку загонять в стойло следует тем же оружием, с помощью которого она теснила других - доказательностью её ограниченности и опасности. Бороться с тёмными силами в человеке гораздо труднее, чем совершить межпланетное путешествие (С.Лем), и делать это можно только индивидуально. Не бывает коллективной мысли, коллективным бывает безумие.
Можно сказать, например, следующее: Эманация веры и так называемый прогресс ведут к экологической эрозии биосферы и элиминации всего живого. А можно и так: наука губит природу. В современной науке, точнее, в науках, кроме жёсткой рациональности, самонадеянности, апломба и спекулятивности чрезмерно много дурной и ничем не оправданной напыщенности, чего лишено постижение мира откровением.
Иисус потому победил, что верил не в расчёт и логику, а в прозрение, откровение, чудо. Синтетика и обобщение - его инструменты понимания; стремительное и одномоментное движение мысли от общего к конкретному и встречь - его кредо; добро - его цель; Платон - предшественник. Именно Платон (о Сократе ничего достаточно достоверного мы не знаем) первым провозгласил Добро верховной идеей. Последователи (например, Филон Александрийский) посадили семена этой идеи в сознание людей, Иисус полил её корни кровью, канонизировал, Плотин Девятерицами окультурил, и началась Новая Эра, новые войны и приключения добра, причём, за 2000 лет от рождения Христа, всё ещё только начинается.
Победы не будет. Будет движение к добру, а оно, как все категории высокого порядка, в статике не познаётся и не проявляется, признает только совместное с познающим движение: мы, гонимые холодом зла, напрягая совесть, всегда будем бежать навстречу энтропии, к добру, догонять его, приближаясь к теплу, и только. Это принцип действия, perpetuum mobile, вектор развития, смысл жизни, оправдание её издержек и конечности. Помните, у Достоевского: Может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одном беспрерывном процессе движения, а не собственно в цели?
Люди сами себя классифицируют произвольно: по цвету кожи, по принадлежности к одному из полов и сексуальной ориентации, по отношению к средствам производства, по социальному статусу, по
57
религиозной, национальной, профессиональной, возрастной принадлежности, по месту жительства, а также по определениям: хорошие — плохие, наши — ихние, мы - они и множеству иных.
С помощью книжного шкафа людей можно различать, кроме прочего, и в соответствии с тем, как человек видит окружающий мир и как сам себя в нём определяет, как далеко простираются его интересы, многое ли он видит на звёздном небе, тяжёл ли его книжный шкаф, умеет ли он с ним общаться, слышит ли как звучат книги и что человек может на них исполнять, только ли исполнять или способен в композиции; подключен или нет к интернету и насколько хорошо в нём ориентируется.
Еще студентом будучи, я попытался очень и очень условно определить пять основных групп людей по границам их интересов и видам эгоизма (Г.Селье был тогда недоступен). Получилось примерно следующее:
1.Человек замкнут на себе. Он исследует своё я и по результатамисследований моделирует жизнь снаружи. Обратное движение почтиотсутствует. Граница истинных интересов такого индивида совпадает свнешней поверхностью его кожи. В соответствие с тайным и не всегдаосознанным убеждением, всё, что находится за поверхностью кожи, должнослужить тому, что находится внутри. Двигается такой по жизни, прис-посабливаясь к ней, не пытаясь понять то, что не дается с первого раза. Свиду и по внешним проявлениям умён, корректен, острослов и игрок. Можетбыть смел и решителен. Еще в юности приравнял человека к животному, натом здание своего мировоззрения и построил, антропоцентрик и материалистдо мозга костей. Может изобразить из себя героя, и даже им быть, посколькубеспокоиться об имидже - это подсознательное желание скрыть свойглубокий аморализм и цинизм (а сейчас этим уже хвалятся). Может многогодобиться в творчестве. Основные черты характера - скрытность,целеустремленность, жажда удовольствий, гибкость мысли на бытовомуровне. Это: Печорин, Зорге, Казанова, Берия, Скарлетт, Сальвадор Дали,Катерина из Грозы А.Н. Островского; возможно, Гете последних лет жизнии А. Толстой.
Человек замкнут на конкретном коллективе. Интересы такогочеловека сосредоточены на семье или чем-то подобном, ей же, в основном, иограничиваются. Это самый распространенный тип людей, это подавляющеебольшинство, это люди-труженики (даже если работают царями, как НиколайВторой), это мышцы, жилы, скелет человечества, те, кого по телевизоруназывают народ, народы, массы и т.п. Характеризовать людей второй группынадобности нет — почти все Вас окружающие — они и есть. Вы же, раздочитали до этой страницы, вряд ли относитесь к ним, они подобное чтивообычно не употребляют. Впрочем, человек многогранен и многолик, поэтомукакой-то своей частью все мы принадлежим и к ним тоже.
Человек замкнут на неконкретный крупный коллектив — племя,народ, государство. Он, насколько смог, подчинил свои устремления и самусвою жизнь племени, народу, государству. Это люди-организаторы, не
58
обязательно вожди, но организаторы, строители общества, государства, части государства или общества. Чиновники в хорошем смысле слова. Работяги и самые из всех ответственные люди. Патриоты. Как правило, честны. Склонны к героизму и самопожертвованию. Но их мировоззренческая детерминированность не позволяет увидеть проблемы и явления со многих точек зрения, хотя есть среди них и более гибкие персоны, по своим личностным качествам приближающиеся к людям четвертой группы. Разницу между философией и социологией понимают плохо. Примеры: Карл Великий, Р.Киплинг, Ломоносов, Де Голь, А. Болконский до Аустерлица, Конфуций, Пиночет.
Человек идеи, но не идеалист, он сосредотачивает свои интересы истремления на познании и переустройстве мира, не привязывая себя кконкретным житейским делам, он больше думает о том как должно быть, чемо том, как в действительности. В отличие от первых трех групп, эти люди менее склонны доверять антропоцентризму и материализму, но понимают иценят эту ветвь знаний. Они вовсе не восторженные мечтатели, хотя не безэтого, они бурно, даже буйно деятельны и не уступают в деловитостипредставителям первой и третьей группы. Развитость интуиции, гибкость,высокая скорость и комбинаторность мышления, богатство и поливалентность понятийного аппарата, толерантность по отношению к оппонентам притвердой воле и высокой требовательности к себе - все эти качества высокоподнимают их по лестнице социальной иерархии или уничтожают вмолодости. К этой группе можно отнести: Наполеона, Гофмана, молодогоМаркса, Багиру, Гитлера; возможно, Гете ранних лет жизни и ТомасаДжефферсона.
Люди этой группы отличаются от представленных в предыдущемпункте только тем, что они не привязывают себя к делам практическим вовсеили почти не привязывают, не стремятся к власти и официальномупризнанию, измеряют свои и чужие деяния исключительно по гамбургскомусчету; идеалисты в большей степени, чем иные, за абсолютно абстрактныеумопостроения могут живот положить, и, увы, иногда не только свой, но непотому, что кровожадны, а потому, что для них нет ничего более ценного,чем искомые решения задач, открытие тайн, познание истин; на костреготовы жариться за свои мысли и чувства. Я к их славному племени непринадлежу, знаю: есть правда, истин не бывает. Но из всех другихпредпочитаю общаться именно с ними, через книжки в основном, музыку,живопись, расчеты, чертежи. Пожалуй, нужно уточнить и подчеркнуть: онине служат каким-либо идеям и истинам, они их открывают, нянчат,выращивают, создают - именно это, сам процесс им дороже конечногорезультата, дороже всего. Что-то, что сейчас называть не следует, диктует ими приказывает: Все брось! Рвись к главному! Не останавливайся! Вперед!Помните, я уже цитировал Достоевского: Может быть, что и вся-то цель наземле, к которой человечество стремится, только и заключается в одномбеспрерывном процессе движения, ... а не собственно в цели? Такое
59
движение осуществляется и мыслью. Социолог Карл Майнхейм: Строго говоря, некорректно заявлять, что отдельный человек думает. Гораздо более корректно настаивать на том, что он продвигается в мышлении дальше, чем люди, думавшие до него. Он находит себя в унаследованной ситуации с образцами мышления, приспособленными для этой ситуации, и пытается разработать дальше унаследованные способы реакции или заменить (подчеркнуто - А.М.) некоторые из них для того, чтобы более адекватно работать с новыми вызовами, которые возникают в результате сдвигов и изменений в его ситуации. Подчеркнутые мной замены осуществляют в основном те, о ком я пишу в этом пункте и, отчасти, те, о ком писал в предыдущем. Только они способны на замены способов реакции, и не только на замены - на изобретение таких способов, которые не просто преодолевают новые вызовы, но дают возможность работать с вызовами, которые еще грядут, а грянут через десятилетия, века. Современники этих романтичных невзрослеющих детей не всегда, но часто не понимают, шельмуют, поэтому в среде такого люда много изгоев, неудачников, беженцев, пьяниц, наркоманов. Если же земная жизнь более-менее удалась, то из них получаются, к примеру: Шекспир и Ките, Эйнштейн, Незнайка, Иисус, Платон, Баратынский и Тютчев, Циолковский, Моцарт, Кант, Налимов, Блаженный Августин, Буратино, Набоков, Маленький принц и сам Экзюпери. Причем:
а)Между группами нет чётких границ, зато сколь угоднопромежуточных положений и совмещений. Различаются группы лишьпреобладанием определённых качеств, а не отсутствием других;
б)если человек обладает в полной мере качествами, по которым егоможно отнести к любой их трёх первых групп, то такой человек может бытьталантлив;
в)если человек обладает, тоже в полной мере, качествами, по которымего можно отнести к четвёртой или пятой группе и, одновременно, хотя бы кодной из первых трёх, то такой человек может оказаться гением.
Заканчивая попытку классификации личностей и используя удобный повод перейти к модной нынче теме природы таланта и гениальности, хочу заметить, что возможности человека перейти из одной группы в другую очень ограничены, успехи возможны, но редки, а вот случайных (на первый взгляд) перемещений - сколько угодно - колесо фортуны вертим не мы. По Блаженному Августину: Наше хотение может добиться лишь того, чего хотел Бог, предвидевший, что оно сможет этого добиться. Но это не оправдывает фатализм, поскольку без хотения и усердия никто ничего никогда не добился и не добьётся. В Бернаре у Бунина об этом так написано: Мы должны знать, что всё в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намеренье, направленное к тому, чтобы в этом мире было хорошо и что усердное исполнение этого Божьего намерения есть всегда наша заслуга перед ним, а посему и радость, гордость.
60
Вроде бы талантов и гениев много, но никому ничего точного, кроме фактов биографий, об этих личностях не известно. Результаты научных изысканий, приносящие премии и титулы, не определяют удачливого соискателя как гения, ровно как титулы и популярность деятеля искусств. Из Генри Шоу: Титулы весьма полезны. Они заставляют нас знакомиться со многими личностями, которые иначе остались бы затеряны среди обычных людей. Или из 1000 и одной ночи: Маленькие люди для иных - большие люди.
Глобализм, антиглобализм, прочие промежуточные современные теории, теории и соображения далеко не новы. С помощью интуиции (той высокородной дамы, которая позволяет подключаться к интернету, о которой понемногу, но уже неоднократно говорилось) Достоевский сделал следующую цитату: Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великой историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингисханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества по всемирному и всеобщему единению. Вроде бы Фёдора Михайловича занимали совершенно иные проблемы — анализ христианских ценностей, души человеческие, но, опережая тогдашних и нынешних социологов, в самой общей, философской форме он решил их основную проблему так хорошо, словно это его, а не их профессия; ничем, никакими логическими построениями, никаким другим инструментом, кроме интуиции, добыть или произвести такую мысль нельзя. Г.И.Наан: Мне кажется, что интуиция есть просто некая форма использования — в чрезвычайно компактном виде — накопленного жизненного опыта. Из этой своеобразной кладовой по очень сокращённой и эффективной программе как бы мгновенно (! — А.М.) отбирается и извлекается на свет то, что необходимо именно в данной ситуации. А в кладовой жизненного опыта хранятся на равных правах с научными знаниями и памятью о житейских ситуациях - литературные образы, воспоминания об увиденных картинах и услышанной музыке. Другое дело, что сами произведения искусства - чрезвычайно компактные хранилища информации.... Густав Иоганович прав лишь отчасти. Опыт и объём знаний человека не являются тем, что определяет силу интуиции человека, потому что она, интуиция, лучше развита у молодых и даже юных (как и творческие возможности), а в старости, когда опыт максимален, - гаснет. Не у всех, но как правило. Кроме того, проявляться возможности интуитивного понимания чего-либо могут лишь при умении человека сосредотачиваться и до предела напрягаться на этом понимании этого чего-либо. И чем больше человек
61
напрягается, тем больше проявляется и действует его интуиция. Повторю слова Эйнштейна: Если бы кто-нибудь смог сконцентрировать всю энергию своего сознания на данной проблеме в течение трёх минут, он не только решил бы проблему, но и был бы гением. Т. е. главное — умение концентрировать энергию сознания, а не объём знаний и опыт, как подумал академик Наан. Как много мы знаем и как мало понимаем! — А.Эйнштейн. За последние несколько веков мало кто мог так концентрироваться на решении той или иной проблемы, как Достоевский, а, может, и никто. Кроме того, классик знал разницу между важными проблемами и остальными, иначе такая его цитата, как расположенная выше, не могла бы появиться. Дополнить и закончить абзац хочется одним предложением Е.Л.Фрейнберга: Убедительность, авторитет интуитивного усмотрения истины (временно допустим, что она существует, - А.М.), авторитет интуитивного мышления должен быть не меньшим, чем авторитет логического рассуждения, иначе всё познание мира окажется невозможным.
Все относительно, поэтому Сюиту можно (пойму и не обижусь) определить как набор надёрганных цитат, произвольно, слишком вольно или злонамеренно интерпретированных, нагло использованных в сомнительных целях; можно обругать как пожелается, не воспринимать серьёзно и пожалеть потраченное на чтение время, в течение которого Вы следили, как я бродил по текстам книг и статей, по мыслям, догадкам и мечтам авторов, соотносил прочитанное с наблюдаемым вокруг себя, со своими мыслями и догадками, с тем, что на небе звёздами опубликовано, пытался в меру сил понять действие механизма такого понимания, следя одновременно и за тем что понимаю и за тем как это внутри меня происходит, куда понимание зовёт, как меня меняет, - и всё перечисленное проделываю, оставаясь самим собой, не меняя заложенной в юности веры в Бога, такой веры, какой её в силах понять и принять, хотя, грешен, богохульствовал отчаянно: прости, Господи, зарвавшегося раба твово. Мало ли? — себя на Его месте представлял. А иначе трудно или нельзя что-нибудь в этом мире понять. Ничего, Он добр, простит - работа у Него такая.
Последняя цитата из Поучения Владимира Мономаха: ... собрал я эти полюбившиеся слова и разложил их по порядку, и написал. Если вам последние не понравятся, начальные хоть возьмите.... А за кофе -пожалуйста. И успехов вам, коллеги, в нелёгком читательском деле.
Годы написания не помню.

X