Дильтей Вильгельм. Просвещение как пример

Формат документа: doc
Размер документа: 0.09 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Дильтей Вильгельм. Просвещение как пример // Дильтей В. Построение исторического мира в науках о духе. М.: Три квадрата, 2004. С. 392-402.

4. ПРОСВЕЩЕНИЕ КАК ПРИМЕР Структура эпохи Просвещения
Эпоха, которую открывал Лейбниц, в отличие от начального периода Просвещения, принесла с собой развитие самодержавия в отдельных немецких государствах, ослабление власти церкви, рост научной культуры и все более возрастающее выражение религиозного переживания в музыке при чрезвычайном упадке всех других искусств.
Каким же образом развертывается структура этого времени? В чем заключается его ценность, его значение, его главные цели? Именно здесь ясно обнаруживается, что эпохи высокой культуры не обязательно связаны с параллельным прогрессом в других областях. Нельзя также сказать, что один и тот же дух господствует в политической и научной жизни, в религии и искусстве. Ни в одной из этих областей не существует единого направления, но везде обнаруживаются взаимные противоречия.
Во всех великих явлениях этой эпохи господствует один и тот же трезвый, реалистический, ориентированный на мирские цели и их осуществление дух. Он представляет собой продукт неслыханного поражения, когда улетучились все великие фантазии Средневековья. Этот дух воспитан наукой. Если взять этот реализм во всей его глубине, с которой он придерживается веры в действительность, то он дает о себе знать во всех сколько-нибудь специфических явлениях немецкого духа. Таким образом, невидимые духовные нити пронизывают все области. Экономическая жизнь, социальные слои, политическое существование образуют, следовательно, взаимопринадлежное целое, которое пронизано взаимодействием его составных частей.
В ней самой - в эпохе Просвещения - заключены те силы, которые ее определяют. Ибо идеальные моменты религиозного характера не оказывают здесь более определяющего воздействия, а научный дух находится лишь в начале своего подъема.
1. Общий характер многообразных периодов... от Лейбница и до кончины Фридриха, ограничен, с одной стороны, постепенным ослаблением церковной веры и, с другой стороны, возрастанием научного духа. Догматическая церковная вера имеет своим основанием религиозное переживание общения с Богом и религиозный опыт, но со временем превращается в церковную традицию и понятийное учение. В этот период под влиянием критических вопросов возникают переходные формы, справедливо возводящие эту веру к живому истоку в переживании, а ее авторитет и правомочность - к Библии. Так возникают соответствующие секты, пиетизм, но также и католическая мистика. В этот период наука и ее поступательное развитие ведут к возникновению понимания взаимосвязи природы как пространственной системы, как динамической, упорядоченной в соответствии с законами связи и как системы телеологически сложенных организмов. Царство духовно-исторического мира еще не упорядочено с какой-то всеобъемлющей точки зрения, но лишь догматически приведено в порядок для разрешения отдельных задач жизни.
2. В этом контексте немецкий дух занимает свое особое место. По мере того, как государства борются между собой и именно в силу этого развиваются, во взаимодействии наций друг с другом возникает европейский дух. Отсюда произрастает культура, в которой на почве основного противоречия между сохранением старого и научным прогрессом, протекающим в религии, государстве и социальном строе, возникает бесконечное многообразие направлений. Наконец, в это движение политически и культурно включается также Германия.
Отношение противоречия католицизма и протестантизма к основному противоречию.
3. Насколько простирается научное движение, настолько оно требует теоретического обоснования любого допущения, любого ценностного определения и любого целеполагания. Природа Просвещения состоит в том, что, основываясь на методе науки, оно использует этот вывод применительно к любому пункту жизни. Оно охватывает этим методом ума всю жизнь; оно регулирует ее посредством рассудка. Его самоуверенность основывается на плодах науки. Поэтому оно полностью отмежевывается от прошлого с его верой, его традицией, его откровениями, его сверхъестественным вмешательством. Оно делает все ограниченным и все далее отодвигает божественное воздействие...
Но при этом - прогресс и солидарность человечества. Поэтому мышление становится опорой энтузиазма и идеалов будущего. Эти идеалы суть продукты ума.Такова новая форма,которая является типичнойдля Лессинга, Фридриха и Канта.
Это мировоззрение имеет свои границы в том, что бесконечное вытесняется из жизни в область потустороннего. Ибо в жизни оно остается только как темная и безграничная власть чувства. Бесконечность становится, таким образом, бесконечностью развития единичного духа и всего человечества. Мир очищается от богов; однако и прогресс указывает в бесконечность. И поэтому господствует сознание полноты жизни, предстающее в многообразных формах - в религиозной жизни, в мистической глубине любого жизнеотношения, во внутреннем существе природы. Но в то же время рассудочно-философское познание не может устоять перед критикой. В первую очередь не подчиняется правилам жизнь, а также ее отражение в искусстве. Источник их жизненности - их собственная сила, целостность их существа.
4. В Германии разделяется протестантская и католическая культура. Необычайная энергия протестантского духа способствует тому, что основная сила этого движения продолжает определяться схемой христианского взгляда на мир. Религиозный дух является источником континуального развития, которое пронизывает народ, духовенство, университеты и церковное руководство и в котором - несмотря на всеохватывающий научный прогресс - продолжает господствовать христианское мировоззрение. Это последнее, однако, в том виде, в каком оно сохраняется после отказа от догм, представляет собой телеологическую взаимосвязь универсума, в которую человек включен как телеологически обусловленное существо. К этому же приводит и критическое рассмотрение Библии, возвращающее к раннему христианству. Поскольку человек как существо, находящееся во власти Бога, занимает отведенное ему место, то отсюда выводится учение о бессмертии. В этом ряду стоят Меланхтон, Лейбниц, Вольф, литература по общим вопросам и Кант.
Итак, мы видим, что это немецкое Просвещение опирается на определенное понимание значения жизни.Наличие значения жизни в ней самой и в ее рефлексивном осмысленииобусловлено взаимосвязью этого хода исторических событий и, в свою очередь, обусловливает эту взаимосвязь.
5. Когда Просвещение оглядывалось в прошлое, последнее представлялось ему рядом ступеней, последовательно ведущих к тому, что достигнуто в настоящем. Это достижение состоит в правильности познания посредством науки, распространении вкуса в искусствах и жизни и т. д. Все это имеет предварительные ступени. Вкус переходит из одной эпохи в другую. Цивилизованное государство представляет собой продукт и т. д. Чувство человеческого достоинства. Поэтому здесь история впервые освещается как целое с точки зрения науки.
И, опять же, то, что выступает здесь как высшая точка исторического познания, представляет собой созерцание значения существования. Оно вытекает из всей взаимосвязи Просвещения в целом и воздействует на нее обратным образом. Такого рода освобождение прошлого от присущей ему ценности являет ограниченную точку зрения, которая не может соответствовать повторному переживанию истории сообразно его естественной энергии. Отдельные исследователи находятся к ней в оппозиции. Прежде всего это теологическая точка зрения, сформулированнаяБоссюэг,Гаман и Гердер (в своем раннем произведении, посвященном истории") атакуют Шлёцера, Спиттлера и Лессинга. Это стало исходным пунктом для открытия Гердером имманентных ценностей в истории и, тем самым, для того, чтобы можно было отбросить то случайное, что было связано с этой точкой зрения.
6. И поскольку идеи этого мировоззрения обращаются в будущее, постольку в этом последнем заключено все творчество, все образы самого себя и всякое воздействие на мир. Мощным импульсом, направленным в будущее, из эпохи Просвещения прорываются идеи прогресса и совместного действия. Должен быть реализован процесс развития ценностей в том виде, как он существует в современности. Именно в этом и состоит счастье. Так возникают понятия цели и идеала; при этом любое творчество связано правилами и нормами, которые устанавливает рассудок. Обязанность любого деяния - в реализации определенных целей. Совершенство означает определенного рода продвижение к ним; обязанность их реализации - это существо любой работы, нацеленной в будущее.
Государственная жизнь в эпоху Просвещения
Для современных наций являются общими следующие черты.
От случайных политических образований наблюдается движение к единому государству. Это происходило во Франции и Англии посредством объединения такого рода образований в государства, которые обретали внутреннее единство своих частей в общем языке и литературе. Германия и Италия, напротив, идут путем развития автономии отдельных государств на почве общего языка и литературы. Тем самым в сознании обеих этих наций возникало внутреннее противоречие. Именно там, где имело место патриотическое стремление к созданию единого государства, существовала тенденция упразднять то, что связывало нацию. Право соединяло нацию внешним образом; язык, литература, наука и искусство прямо включали и развивали внутреннее сознание общности нации. Религия же была моментом раскола. В эпоху Просвещения никто не признавал того, что именно Пруссия призвана дать нации форму единого государства. В этом как раз и заключался особый момент политического характера того времени. Но, с другой стороны, это государство в ходе своей политической борьбы с Австрией и Францией привнесло момент национального воодушевления. Об этом свидетельствуютГлейм, Лессинги другие. И по мере того, как военное государство возвышалось до культурного государства, великими моментами которого были академии, университет в Галле, прусское законодательство - то есть государственные институты, которые несли в себе новую культуру, - это становилось моментом универсального прогресса. Чувство этого присутствовало всегда. Всегда ощущались связи с немецким духом. Вместе с тем получал обоснование, во-первых, этот процесс перехода Пруссии от военного государства к государству как носителю идей культуры, который затем нашел свое выражение при основании Берлинского университета, у Гегеля и т. д. Но в то же время здесь существовал и внутренний душевный конфликт. С одной стороны, эта культура была универсально-немецкой. Язык, поэзия и наука не могли быть иными. Чиновничество впитывало все это, а значит одновременно впитывало и первый момент национального осмысления, остававшийся поначалу для него неосознанным. Но в то же время военная аристократия воспринимала эту культуру как инородное для нее тело. И еще более редкими были литературные произведения, посвященные прусской доблести во времена Семилетней войны. Душа патриотически настроенных прусских поэтов была раздвоена. Идеал свободной человечности у Клейста, Лессинга и других проистекал из общенациональной жизни, не получившей государственного оформления. Этот идеал вступал в противоречие с воодушевлением, необходимым для стойкой военной доблести тех дней и для присущей ей жесткой дисциплины, железной строгости и радости битвы.
В борьбе новых государств усиливалось их единство. Они склонялись к самодержавию. Они должны были развивать армию, финансы и администрацию. В этом и проявлялась новая структура политического существования. Политическая жизнь пребывала не в процессе роста, а в процессе деления. Она всюду была пронизана рациональным целепола-ганием. В том же духе действовали и финансы, светская политика и т. д. Государство ставило перед собой все больше рациональных целей: школьное образование, наука, власть над церковными учреждениями. Князья были первыми представителями единства на рациональной основе. Так возникало самодержавие.
Все это представляло собой подготовку господства рациональности в Европе, которая предшествовала обоснованию самой науки. Свободные, иррациональные силы личной преданности и т. д. заменялись силами исчисляемыми и надежными, принуждаемыми посредством военной системы и т. д.
В этом контексте Германия занимает особое положение. Пруссия должна была силой королевской власти создать единство из гетерогенного ландшафта. Армия и флот везде были основной проблемой, но в Пруссии возникает еще одна проблема - первым носителем общего духа здесь было чиновничество.
Развитие наций было связано еще и со следующим противоречием. В Англии правит аристократия; ее политическая функция связана с поглощением земельной собственности. Осуществляется взаимодействие с бурно развивающейся торговлей, с городским законодательством.Поэтому здесь и не развивается чиновничество.Аристократия совмещает в себе образование, собственность и политическое значение. Здесь существует также определенная градация, благодаря которой возникает единоличное господство аристократии, осуществляемое через парламент. И в эту взаимосвязь по мере развития включаются новые силы, торговля и индустрия.
Во Франции градостроительство существует со времен кельтов и римлян. Ее жизнь определяют семьи, власть которых простирается на города, районы и даже большие области. Именно они совмещают в себе образование, собственность и политический авторитет. Но этот политический авторитет отделен от королевской власти. Бессилие и недостаточный авторитет этой последней.
Франция внутренне подорвана, во-первых, в силу отношения к духовенству, во-вторых, в результате финансовых трудностей. Пруссия как образец развития в Германии.
Современное государство развивается в направлении свободного движения собственности благодаря введению римского права. В этом заключается величайшее достижение Ренессанса.
Власть Франции в Германии пошла на убыль. Ей не удалось покорить Голландию, завладеть рейнской границей... Все это не могло воспрепятствовать возрастанию власти Австрии на востоке. Но и здесь произошли некоторые прогрессивные изменения в политической жизни, с которыми был связан и рост самосознания.
Однако политический результат развития в Германии в XVIII веке остался совершенно незамеченным ни актерами, ни зрителями этого театра. Шел дальнейший распад Империи100, и когда в состязании зарождающихся суверенитетов произошел, так сказать, отбор, возник дуализм двух великих возрастающих сил, на которых могло основываться господство в Германии. Поначалу Пруссия еще состязалась с Саксонией, Баварией и Ганновером, но затем великодержавное положение Фридриха Великого разрешило это состязание в ее пользу.
С другой стороны - католическое и кайзеровское австрийское государство, которое после окончательного завоевания Венгрии навсегда обратило одну из голов своего орла на восток - к венгерско-славянским областям, владение которыми ставило перед ним великие, однако не немецкие, а европейские задачи. Но в то же время оно утверждало и свое историческое положение в средне- и южно-немецкой государственной системе. Из конфликтов, которые последовали за этим, судьбоносным для обоих государств стал конфликт с Пруссией*.
Здесь, таким образом, обнаруживается сколь удивительное, столь же и важное отношение между целью и значением в истории, которое дает о себе знать уже в жизни отдельных людей. Государства и монархи преследовали свои цели. Эти государства были ограничены горизонтом своего времени. Они действовали в своих интересах, а не в интересах целого или истории. Но значение того, что они делали, обнаружилось в
*Bernhard Erdmannsdorfer,Deutsche Geschichte vom Westflische Frieden bis zum Regierungsantritt Friedrichs des Groen, 1648-1740, Bd. II. Berlin: G. Grote, 1892-1893. S. 150.
контексте истории лишь позднее. Это значение простирается далеко за пределы тех целей, которые при этом ставились. В этом нет ничего мистического. Не стоит беспокоить по этому поводу провидение, равно как и цель, которую могла бы преследовать сама история. В более широком контексте по прошествии времени обнаруживаются последствия целеполагания, в силу чего они оказываются членами некоторой взаимосвязи, позднее, возможно, также включаемой в еще более широкую взаимосвязь. Мы всегда видим лишь ограниченное отношение исторических членов к завершенному к этому моменту целому. Но самое главное состоит в том, что то, что мы видим, является действительным значением, даже если оно и ограничено. Оно не может быть устранено ни в каком последующем контексте. Поэтому видение историка - истинно.
Музыка Просвещения
Если мы, оставив государство периода Просвещения, вступим теперь на свободную землю немецкой духовной жизни с ее многочисленными холмами, безмятежными долинами, по которым журчат ручьи, где душа свободно предается собственным переживаниям и образам, то в качестве первого и решающего может быть указано следующее: прошлое немецкого духа, углубляющегося в самого себя, достигает здесь своего завершения, продолжает раскрываться неисчерпаемая глубина того, что обнаружилось уже в религиозную эпоху. Немного позже творчество Глюка возвещает музыкальное пророчество новой драме, происходит обобщение того понимания античного духа, которое берет начало у Корнеля и Расина. Главная черта новой музыкальной драмы проявляется в поисках музыкальной формы античной драмы. Затем следует австрийское развитие. Все это погружено в изобилие песен, театральных произведений, гимнов.
Обобщая, можно сказать, что здесь немецкий дух впервые обрел свой язык. В то время, когда немецкий словесный язык был еще не способен выражать предельные глубины душевной жизни, языком немецкого сердца стала музыка. Она пришла на смену итальянской музыке, говорящей языком страсти. В произведениях целого ряда художников, аналог которым можно найти только в греческой скульптуре, возникает особое выражение возвышенного настроения, сложной душевной жизни, созвучия различных голосов мира и даже - в симфониях Гайдна - того, что не может быть ограничено какой-то определенностью оптического образа или слова.
Пиетизм
Среди тех движений, в которых обнаруживали себя старые силы, самым сильным был немецкий пиетизм. Он представлял собой лишь часть европейско-американского движения христианской религиозности. В одно и то же время он был обращен против протестантской государственной церкви и против вновь возникающей светской жизни, которой эта церковь не могла противостоять. В своем последнем основании он был борьбой против подневольного положения религиозной энергии и против следующей за всяким возвышением религиозного духа связи его энергии с культурой, государством, церковной организацией, наукой. Религиозное переживание и открывающийся ему опыт стремились освободиться от всего этого. Его самодостоверность должна быть основана только на содержащемся в нем опыте. В этом и состоит общий характер религиозного движения, которое, наряду с аналогичным течением, возникшим в первой половине XVII века в Нидерландах, включает в себя движения немецких пиетистов и моравских братьев, методистов и ирвингианцев, баптистов и квакеров101. Оно началось в Нидерландах, где это движение, следуя своему кальвинистскому характеру, стремилось продемонстрировать противостоящую светской жизни дисциплину в морали, разделяемой теми, кто обратился в истинную веру, и находя для этого средство в малых общинах102.
Воэций вел борьбу с рациональной философией, которая именно в это время начала возвышаться благодаря Декарту103. Поэтому начало рациональной философии совпадает с началом пиетизма. Их встреча произошла в Нидерландах. (В 1643 году выходит прославленное полемическое сочинение Декарта - его послание Воэцию.) Но при этом Консей, Лоденштейн и Лабади, основываясь на вере в Библию и на ее исследования, способствовали освобождению религиозного опыта и фантазии. Таким образом, необходимо выяснить, насколько Воэций под влиянием Декарта, которому он противостоял, исходил из критического сознания. То же самое и в случае названных трех исследователей. Материал у Ричля, который, однако, не останавливается на этих проблемах104.
Отсюда такой же вопрос возникает и применительно к немецкому пиетизму. Повсюду господствует то же отношение: общение с Богом постулируется как предпосылка любого знания о незримом мире. Только тот, кто обратился в истинную веру, может знать что-то о незримом мире. Только он понимает Библию. Она дает ему сверхчувственный доступ к божественному миру. Теперь он в состоянии, так сказать, открывать для себя этот мир. Но полнота провидения, чудесное не завершается вместе с эпохой апостолов. Где есть воля провидения и обращение в истинную веру, там непосредственно действует Бог, а следовательно, есть и чудо. Они связаны с Библией, но не с протестантизмом. Их свидетельства - все подлинно христианские религиозные сочинения. Подлинный Христос скрыт покровом свидетельствования. Из этого, далее, следует, что он должен разыскивать верующих за пределами видимой церкви, в которой те смешались с неверующими.
Природа религиозного опыта такова, что он стремится дополнить себя пониманием историй обращения и примеров набожности других людей. Тем самым он расширяется и укрепляется. Так возникает малая община, пропаганда, моравское братство.
Параллелизм, который, таким образом, прослеживается между Просвещением и пиетизмом. Светской толерантности противостоит толерантность религиозная, которая признает за истинную любую христианскую веру, основывающуюся на обращении. Борьбе с магией таинств средствами Просвещения противостоит их религиозное постижение. Учение о равных естественных правах любого разумного существа; упразднение гражданских классов в религиозном обращении в силу религиозной равноценности обращенных. Телеология Просвещения имеет свою параллель в пиетистской системе знаков; внимание, уделяемое молитве; пропаганде Просвещения противостоит пропаганда пиетизма.
Но сходство простирается еще глубже. Принадлежность к церкви для пиетистов не является подтверждением их веры; правовое оправдание исходит не из нее. Индивид должен искать свое оправдание перед Богом в своем собственном переживании покаяния и обращения в истинную веру. Истинной является та вера, которая переживается вот здесь. Основанием этого является само существо переживаний личности, творчески раскрытое реформаторами. Такова чистая реакция подлинного протестантизма... Но пиетизм выходит за его пределы и как великое индивидуалистическое движение все в большей степени исключает из этого религиозного течения церковь. Его величие состоит в том, что он продолжил и развил внутренние импульсы, изначально заложенные в протестантском движении, и в этом же состоит его родство с Просвещением. Здесь обнаруживается возможность религиозного мировоззрения, которое стоит на той же исторической почве, что и Просвещение.
Однако пиетизм следует совершенно определенно отличать от религиозных течений, продолжающих спиритуалистическое движение Реформации. И пиетизм, и указанные религиозные течения обязаны своим восхождением одному и тому же великому движению; религиозные секты, как и писатели обоих направлений, обладали внутренним родством и находились в одном историческом контексте. Однако их разделяют два момента. Пиетистская вера развивается не только из Библии, однако она остается привязанной к ней. Пиетизм - это библейское христианство. Отношение пиетистов к Библии меняется в широких пределах: с одной стороны, это простой читатель105Библии, который черпает в ней силу обращения, укрепления и ободрения в вере, прибегает к ней в решающих жизненных ситуациях, расширяет свой опыт, читая ее, и обнаруживает в ней свой собственный опыт; с другой стороны, это теолог, который стремится извлечь из Библии истинную систему христианской науки. И первый, и второй читатель Библии связаны друг с другом. Книги Откровения - это учения, возникающие из жизни. В Христе и сочинениях апостолов к нам подступает сама жизнь и говорит с ними.
Другой момент, который отделяет пуритан или Якоба Бёме от пиетистов, состоит в том, что в первом случае пробудившаяся в одной личности религиозность так и остается ее собственным делом. Пиетизм стремится распространить твердую христианскую жизнь, христианскую дисциплину на все секуляризованное окружение.
Но новый порядок чужд его отвернувшемуся от мира существу. Там, где возникает ориентация на этот порядок, феномен пиетизма для нас в чистом виде больше не существует. Это связано с моментом, в котором проявляется острейшее напряжение между пиетизмом и Просвещением, равно как и поучительным развитием протестантской церкви. Пиетизм - это своенравие религиозности. Он рвет все нити, связующие религию и культуру; он разрешает проблему существования христианства в мире посредством того, что требует отчуждения от этого мира, от науки, от государственного прогресса, от искусства и красоты вещей.
Необходима, однако, терминологическая точность. Несмотря на разнообразие указанные признаков, а именно в Нидерландах, в Германии, у методистов и т. д., мы все же имеем дело с единым движением, которое несет в себе одни и те же признаки; и эти направления в широком смысле можно назвать пиетизмом. Он находит продолжение - в первую очередь в Германии - в самой государственной церкви, ибо она придает ему теперь другую форму (ср. Трёльч), поскольку церковная ортодоксия находит в нем основание жизни, деятельности и силы. В его рамках она создает малые общины, связанные друг с другом кружки, наподобие того, в котором Бисмарк обрел свое позитивное отношение к христианству. Секты, например моравские братья, методисты за пределами Германии и т. д. Однако пиетизм не мог утверждать свою собственную энергию, так как стремился к христианству, отделенному от мира культуры.
5.Историческое развитие
Здесь нельзя обойти стороной попытки познания общих стадий развития наций в последовательности понятий. Начиная с Гегеля, наиболее примечательные из них указывают на правило развития, которое заключается в переходе от принуждения к свободному самоосмыслению. Без всякого сомнения, внутреннее принуждение индивида является самым примитивным состоянием индивидуальной дифференциации, фактом, который всегда можно обнаружить на самых древних из доступных нам уровней исторической жизни. Положение германцев в эпоху Тацита здесь также представляет собой выдающийся пример. В это время на германское общество еще не распространялось влияние римлян с их индивидуалистическим образом жизни, утратой национальных идеалов и обычаев, рациональным использованием отдельной человеческой жизни. Осмысление жизни и ее целей еще не выводило индивидов за пределы того, что было упорядочено привычкой, обычаем и общественным духом. Отдельный человек растворялся в народной общности. Ее могущество и ее удача распространялись и на него, но при этом он оставался действующей и признаваемой в своей ценности составной частью этой общности. Ее обычаи, нравы, представления о жизни и идеалы определяли душевный склад каждого отдельного индивида. Поэтому народные общности исполнены одной общей волей; они обнаруживают и реализуют ее в собраниях соотечественников, следуя простому уложению, которое определялось привычным для них правом. Их можно сравнить с могучими организмами, действующими под влиянием темной и все же единой воли. Это состояние мы обнаруживаем повсюду на самых древних из доступных нам уровнях развития, и оно является для нас надежным исходным пунктом. В соответствии с ним Гегель и определяет ход мировой истории как развитие по направлению к свободе. Это развитие включает постепенный рост самостоятельности и индивидуальное развитие личности, а также такое определение индивида посредством разума, в котором реализуется внутренняя свобода, а свобода, в свою очередь, воплощается в политической форме общества. Однако при этом очевидна условность такого определения хода истории, основывающегося на некотором допущении относительно высшей ценности, которую она в состоянии реализовать. Современность и современное состояние не очерчивают границ нашего исторического познания, ибо они наполнены стремлением и силой, которая простирается далеко в будущее. В этой пограничной области нашего исторического знания, где нам открываются великие тенденции, простирающиеся в будущее, возникают концепции, которые прочерчивают в будущее одну-единственную линию, исходящую из прошлого и заданную идеей ценностей, реализация которых якобы и является целью истории.
Но разве нет общих процессов развития, которые пронизывали бы всю историю и которые, отвлекаясь от продвижения к свободной субъективности, могли бы претендовать на самостоятельное значение сами по себе?
Движение истории сопровождается прогрессирующим развитием наук. Этот прогресс постоянен, непрерывен, неудержим, ибо вытекает из того, что понятия могут целиком и полностью передаваться от одного лица к другому и от одной эпохи к другой. Во всей области понимания жизнепроявлений такая возможность передачи имеет место только здесь. Поэтому существует одна общая закономерность процесса изменений, охватывающего все человечество. И она занимает выдающееся место во взаимосвязи значений этих изменений, ибо согласно другому закономерному отношению, которое впервые было установлено Бэконом, познание причинной взаимосвязи сообразно законам позволяет предсказывать будущее и благодаря использованию этой закономерности причинных взаимосвязей вызывать желаемые следствия.
С этим связан второй момент закономерно прогрессирующего изменения. Человек поначалу привязан к своей земле, он подчиняется условиям естественного движения в пространстве, непосредственно протекающего общения и обособленности событий во времени. Однако через всю историю проходит общий процесс, в ходе которого благодаря прогрессу науки эти границы постепенно преодолеваются и тем самым устанавливается всеобщая интернациональная взаимосвязь. Иной ход развития, в свою очередь, определяется той закономерностью, которая господствует в области понимания. Со временем все более возрастает объективация духа в жизнепроявлениях. Поэтому непрестанно увеличивается объем материала для исторического понимания. Познаются все более обширные взаимосвязи. Таким образом, имеет место прогресс исторического познания в рамках одной линии, причем независимо от любых колебаний энергии и направления понимания.
Из всех многочисленных моментов, которые здесь имеют место, я хотел бы затронуть еще один. По мере того, как в ходе истории возрастает свобода субъективности и расширяется ее индивидуальная форма, одновременно все более основательным становится знание, фундированное философией, и в силу этого постоянно увеличивается та надежность, с которой человек ориентируется в философском самоосмыслении. Несмотря на возрастающую свободу субъекта, одновременно все более удовлетворяется стремление человека, погруженного в стихию неопределенности, обрести устойчивость в самом себе. Среди сменяющихся времен года и переменчивой погоды мы ищем защищающие нас надежные стены, даже если они нас стесняют. И возрастающее обоснование, которое дает нам философия самоосмысления, являет собой неудержимую, обнаруживающуюся в природе самого нашего существа тенденцию человеческого рода.









8