Апология старообрядчества. Кутузов Б. П.

Формат документа: doc
Размер документа: 0.41 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

АПОЛОГИЯ

СТАРООБРЯДЧЕСТВА

по высказываниям

отдельных мыслителей



А.В. Карташев

Н.Ф. Каптерев

С.А. Зеньковский

Архиеп. Андрей (кн. Ухтомский)

И.Л. Солоневич

П.И. Мельников (Печерский)

В. Соловьев

Свящ. Александр Ельчанинов

Акад. А.А. Ухтомский

Имп. Николай II

С.В. Смоленский

Митр. Евлогий (Георгиевский)

Валентин Распутин

А.И. Солженицын



Москва 2006

***

Нужна ли нам апология (защита, оправдание) старообрядчества как религиозно-общественного движения, направленного на сохранение традиционного древнерусского православного богослужебного чина, благочестия и культуры?..

В своем приветственном слове к участникам и гостям состоявшейся 27 ноября 2000 года в Москве конференции, посвященной 200-летию канонического бытия старообрядных (единоверческих) приходов в лоне Московского Патриархата, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сказал следующее:

Перед лицом исторических фактов нельзя не признать, что преследования и ограничения в отношении старообрядцев, насильственные методы преодоления раскола явились следствием непродуманной государственной политики России в прошлые столетия, приведшей к труднопреодолимой разделенности в Русской Церкви, существующей до сего дня... Чадам Русской Православной Церкви нужно помнить, что древние церковные обряды составляют часть нашего общего духовно-исторического наследия, которое следует хранить как сугубую драгоценность в литургической сокровищнице Церкви.[1]

Политическая подоплека церковной реформы XVII века в наши дни становится всё очевиднее, благодаря усилиям многих исследователей, отрывки из трудов которых предлагаются в Апологии. Если жесткие и неоправданные методы приведения несогласных к повиновению сыграли определяющую роль в углублении раскола, то последнему, конечно, способствовала в прошлом и деятельность так называемых миссионеров, многие из которых не останавливались и перед прямой клеветой на старообрядчество. Священномученик Андрей, архиепископ Уфимский (князь Ухтомский), говорит более резко: Вся наша казенная полемика со старообрядчеством всегда была сплошною клеветою на старообрядчество.

Само по себе определение исторического Поместного Собора 1971 г. об отвержении и вменении, яко не бывших, порицательных выражений, относящихся к старым обрядам и, в особенности, к двуперстию, где бы они ни встречались и кем бы они ни изрекались говорит о многом. А именно: порицательные выражения в отношении старого обряда, а иные квалифицируют это как хулу на древлее православие, действительно, имели место, причем по их широкому распространению нет даже возможности перечислить конкретно, где они встречаются и кем изрекались. В связи с этим напрашивается вывод, что в отношении старого обряда и церковной реформы XVII века мы находимся в плену прочных стереотипных мнений и суждений, чаще всего весьма далеких от истины.

В определении Архиерейского Собора РПЦ, состоявшегося 13-16 августа 2000 г., сказано: С удовлетворением отмечены положительные сдвиги, наметившиеся в диалоге Русской Православной Церкви со старообрядчеством, которые вселяют надежду на то, что накопившийся за века груз недоверия и недопонимания со временем будет преодолен и желаемое примирение в конечном итоге будет достигнуто.[2]

Согласно с определением Архиерейского Собора РПЦ 2004 года при Отделе Внешних Церковных Связей в 2005 году учреждена Комиссия по делам старообрядных приходов и по взаимодействию со старообрядчеством.

Архиерейский Собор 2004 года отметил важ-ность Деяния Поместного Собора 1971 года Об отмене клятв на старые обряды и на придерживающихся их, а также подчеркнул необходимость дальнейшего разви-тия добрых взаимоотношений и сотрудничества со старообрядческими согласиями.

Предлагаемые в Апологии материалы помогут нам преодолеть ложные стереотипы в оценке раскола и старообрядчества, а также дать должную оценку нашим древним церковным обрядам, которые следует хранить как сугубую драгоценность в литургической сокровищнице Церкви. И, наконец, да приведет Господь расстоящаяся паки воедино!



Б. Кутузов.




--------------------------------------------------------------------------------

[1] ЖМП. 2001. № 1. С.51.

[2] ЖМП. 2000. № 10. С.17.



***





Способствовать духовному выздоровлению России путем освоения общего для всех русских наследия Древней Руси, верным хранителем которого всегда было старооб-рядчество.

Журнал “Церковь”, 1992,2.





Старообрядчество – неотъемлемая часть нашей общей исторической судьбы... Старообрядцы много сделали для блага Родины. Им отплатили тем, что были уничтожены те социальные слои (купцы, промышленники, казаче-ство, крепкое крестьянство), на которых держалась традиционная культура староверия.

Журнал “Родина”, 1990,9.





А.В. Карташев



Историософскую суть явления, известного под названием никоно-алексеевская “реформа”, блестяще сформулировал этот известный ученый. Сказанное о работе А. Карташева “Смысл старообрядчества” филосо-фом и богословом о. Василием Зеньковским, что “на этой статье легла печать гениальности”, еще более хочется отнести к одному этому короткому, занимающему всего треть страницы, высказыванию ученого, однако заключающему в себе бездну информации. Воистину non multa, sed multum – не много, но многое.



“Святая Русь” в путях России[3]



“Задача Третьего Рима в голове молодого царя Алексея Михайловича воспылала мечтой освободить православных от турок и войти в Царьград василевсом всего Православия, а его друга патр. Никона – служить литургию в Св. Софии во главе четырех остальных патриархов. Для этого спешно нужно согласовать все книги и обряды с греческими. Началась неграмотная и нетактичная ломка. А греческим справщиком у патр. Никона оказался Арсений, выученик униатской коллегии в Риме, а оригиналом для исправления новопечатные греческие книги, изданные в Венеции. Московская церковная элита в лице избранных протопопов с Авва`кумом во главе ревниво и бурно восстала против этих латинских тенет, вдруг опутавших Св. Русь, с пророческим гневом разорвала их и создала, при слепоте и упорстве властей, широкое народное старообрядческое движение”. (С.42).

Раскол... “Это было невознаградимой растратой драгоценной народной энергии, огромным несчастием в жизни Церкви и народа, новой внутренней катастрофой в судьбах Св. Руси. Это раскололо душу народа и помрачило национальное сознание. Ревнители Св. Руси унесли ее светоч в тайники и подполье. А официальные водители народа, новые просвещенные классы, потеряв религиозное чутье, незаметно поддались чарам новой, внерелигиозной светской западной культуры. Раскол религиозный повлек за собой и раскол национального сознания, катастрофа удвоилась и осложнилась. Явилось две России: одна народная, с образом Св. Руси в уме и сердце, другая правительственная, интеллигентная, часто вненациональная. Эта двойная катастрофа застигла Св. Русь врасплох, неподготовленной, как и первая катастрофа латинского нашествия. Теперь наступал враг или конкурент гораздо более могущественный. Это – мировая секуляризация европейской культуры; смена теократии – антропократией, боговластия – человеко-властием; христианства – гуманизмом, права Божест-венного правом человеческим, абсолютного – относительным; снятие запретов с мысли и воли. Целью Св. Руси было небо, здесь – земля. Там законодателем был Бог через Церковь, здесь автономный человек через во-оруженную научным просвещением государственную власть... Петр I противопоставил тезису Св. Руси антитезис светского государства и светского просвещения”. (С. 43 – 44).



Смысл старообрядчества[4]



“...Самое патетическое явление русской церковной жизни, ее fortissimo, подлинно народное религиозное движение XVII века, в которое вылилась вся накопленная столетиями любовь русского человека к вере христианской”.

“Произошло кровоизлияние из Русской Церкви. Она потеряла драгоценнейшую энергию и в анемическом ослаблении подверглась сильным инородным воздей-ствиям, мешавшим ей до последнего времени даже осознать свою потерю XVII века”.

“Старообрядчество было разряжением того творческого напряжения русского духа, которое сделалось осью его самосознания и сводилось к идее Третьего Рима, то есть к мировой миссии хранения чистой истины Православия”.

“Среди всех церквей Востока только Русская Церковь развила и вознесла внешнее благолепие своего культа на такую высоту и достигла в нем чисто религиозной, а не мирской красоты, что едва ли с ней может сравниться какой-либо другой культ в мире. Византия завещала нам чудную икону, но сама забыла ее, упав до уродливой безвкусицы, а каким пышным райским цветком распустилась и преобразилась на Руси эта икона!”

“Из новых христианских народов Европы не нашлось ни одного, который бы обладал таким острым, жгучим чувством Бога в материи, в предметах сакральных и соответственной жаждой быть таковыми окруженным, как русские. Яркое отделение чистого от поганого, святого и священного от профанного в русском благочестии имеет свои прецеденты только у древнего Израиля с его Ковчегом Завета и культом кровавых жертв, да у древних египтян с их богами-животными и чаянием воскресения тел. Ни у одного из христианских народов не наблюдается столь напряженного культового благоговения, как у русских.”

“Как прообраз и предвосхищение праведной жизни русский народ любит ритуально-церковный быт и быт домашний и общественный в их церковном виде. Он любовно хранит все, что в горниле благодатного церковного культа как бы перерабатывается из земного и тленного в чистое и святое. Он ухватывается за освященные предметы как за залог и начало чаемой нетленной жизни, в плоти преображенной, как бы за кристаллы нового космоса, Иерусалима, сходящего свыше. Вот почему все святыни церковные и чины, и обряды богослужения русский человек ощущает как уже раз избранные и освященные сосуды благодати Божией, в их священности неприкосновенные... Намоленную праотцами немудрящую икону попробуйте критиковать и упразднять за ее не то что неправославие, а за ее богословскую неграмотность. Или божественно-прекрасную икону из икон, Св. Троицу инока А. Рублева, попробуйте разлагать на составляющие ее материалы: дерево, алебастр, краску. В том и другом случае вы беззаконно касаетесь руками человеческими предметов, ставших уже “нерукотворными”. Профанирование нерукотворного в обряде также болезненно переживается как святотатство над чудотворными иконами, мощами, евхаристией и св. миром.”

“Перерационализировали над нежной русской душой умные начальники... Рационализируют и новые ученые, когда рукою Ключевского пишут: Церковный обряд только одно из вспомогательных средств для возбуждения и поддержания религиозного чувства. Его религиозно-воспитательное действие поддерживается в массе другими вспомогательными средствми: школой, живой проповедью, популярной церковной литературой. Неверное сопоставление! Конечно, и церковный обряд может быть рассматриваем “как просветительное” средство, но это только в абстрактном рассмотрении. На деле же, в самой жизни религиозной, сопоставление церковного обряда как мистерии со школой и популярной литературой более чем неудачно. Обряд – это мистерия, теургия. Сопоставляться он должен с таинствами и чудотворными иконами. И не так уж смешно, когда раскольничий писатель Семен Денисов называет старые обряды “древлецерковными благочестивыми догматами, древлецерковным спасительным благочестием”. По мистериальной силе обряд, конечно, сродни “догмату”, а не “школе”...

Из сказанного, я полагаю, можно сделать два вывода: один в обращении к прошлому, другой к будущему.

В прошлом наш раскол старообрядчества не служит свидетельством русского скудоумия в христианстве, но является лишь по вине церковной власти формальным вывихом в церковном организме, по существу же пароксизмом самой характерной и ценной черты право-славно-кафолической религиозности русского народа.

В обращении к будущему старообрядчество есть указание, в каком стиле и в каком русле свойственно Русскому Православию идти к выполнению своих великих и вселенских задач. Русское Православие ритуально-реалистично, материалистично на взгляд европейски философствующего идеалиста и спиритуалиста. Теокра-тически полный идеал его – цельный, всеохватывающий, культом проникнутый, украшенный и освященный быт... и с довольством, и достатком, и с благами земными, и “благоденственным и мирным житием”, но “во всяком благочестии и чистоте”. Старообрядцы и духоборы, в отечестве и эмиграции давшие явления сочетания веры и быта зажиточного и производственного, обнаруживают эти именно потенции и, так сказать, практическую метафизику Русского Православия.

Не ринется ли сюда разочарованный ложным исканием социальной правды в большевизме русский народ и не направит ли и свою разбуженную религиозность и свое характерное социальное правдолюбие в лоно православной церковности именно в ее национально свойственной ему форме? Мы в это верим. И даже более объективно – мы предвидим это исторически, как неизбежное, ибо нельзя уйти от своего национального лика” [курсив мой. – Б.К.].





Очерки по истории Русской Церкви[5]



“Сила низового народного общественного мнения в древней Руси была велика. Больше, чем в России императорской. Московские самодержцы не могли пове-левать им деспотически.

Теократическая идеология “единого вселенского православного царя всех христиан” толкала московских царей на пути сближения с греками и всеми другими православными. А доморощенная Москва... не пускала своих царей на вселенское поприще... Коренная русская среда, московская и провинциальная, не увлекалась никакими мировыми горизонтами и мечтой о кресте на куполе Св. Софии” [курсив мой. – Б.К. С.121].

“Царь Алексей Михайлович твердо убежден был в своем призвании царя всего православия... В обращении к Антиохийскому патриарху Макарию он пишет: обязанность его (Ал. Михайловича) не о царском только пещися, но еще более “еже есть общий мир церквам и здраву веру крепко соблюдати и хранити нам...” Эту общую мысль царь Алексей Михайлович понимал, как восприятие на себя и на Русскую Церковь византийского теократического наследия [курсив мой. – Б.К.]. В грамоте на Афон 1666 г. Алексей Михайлович просит между прочим прислать ему “Судебник да Чиновник всему царскому чину прежних благочестивых греческих царей”. Он хотел во всем им уподобиться, как истинный царь православия. Алексей Михайлович начинал верить, что наступают сроки, когда Россия приблизится к Босфору и когда III Рим возродится в самом Царьграде” [курсив мой. – Б.К. С.122].

“Никон был уже в курсе этих идей, когда, при своем поставлении в патриархи в 1652 г. он просит Бога, чтобы Он распростер московскую державу “от моря и до моря, и от рек до конца вселенныя... во еже быти ти на вселенней царю и самодержцу...” (С.123).

“По сообщению Павла Алеппского царь, разговаривая за обедом с патриархом Макарием через пере-водчика, “просил Макария помолиться за него Богу, как Василий Великий молился за Ефрема Сирина, и тот стал понимать по-гречески: чтобы и царю также уразуметь этот язык”. Таким образом царь Алексей Михайлович очень определенно лелеял мечту о своих греческих царских перспективах. В круге таких идей “огречивание” русского церковного чина приобретало особый смысл...

Вот в таких-то широких планах царь Алексей Михайлович и решил повести как книжную, так и обрядовую справу, через людей греческого образования”. (С.124).

“Никон с особым вдохновением умножал патриаршие земельные владения и расширял границы соб-твенной патриаршей области. При Никоне они достигли небывалых размеров... От Москвы на сотни верст простирались патриаршие земли... По свидетельству Павла Алеппского, до Никона в патриарших владениях числилось до 10 000 домовых хозяйств. При Никоне их число возросло до 25 000.

Среди этой внутренней церковной “империи” Никон построил три монастыря, предназначенных для роли как бы личных династических владений церковного монарха... Претенциозное название Новый Иерусалим [Воскресенский монастырь. – Б.К.] воплощало целый комплекс великодержавных мечтаний Никона. Кроме копирования Иерусалимского храма Гроба Господня, алтарь в этом храме имел пять отделений с пятью престолами для всех пяти патриархов. Средний престол Никон предназначал для себя, не только как для хозяина, но и как для первого воистину вселенского [курсив мой. – Б.К.] из патриархов...

Новый патриарх принялся с вдохновением за выполнение той программы своего служения, которая была из долговременных личных бесед и внушений хорошо известна царю и разделялась последним, ибо исходила от царского духовника, протопопа Стефана Вонифатьева [в действительности программа исходила от царя. – Б.К.]... Эту программу можно назвать программой московского церковного великодержавия, требовавшей срочных и чрезвычайных реформ в русской церкви для ее вящего исправления и прославления. Греческий образец при этом брался и в контраст латинству, и ради приближения церкви русской к греческому восприятию на случай ее прихода в самый Царьград” [курсив мой. – Б.К. С.141].

“Гордость и недоступность Никона были безмерными...Мысль о примате Церкви над государством туманила Никону голову. Не понимал он по своему научному невежеству, что мысль эта чужда всему восточному православию, что к нам просочилась она тоже благодаря научному невежеству в XV веке. Отсюда неистовая ярость Никона к Уложению [1649 г.] и страстная мечта о возвращении церкви старой имущественной власти”. (С.143).

“Вскоре Никона осенила гигантская идея – осуществить через Москву Вселенское Православное Царство. А для этого необходимо уравняться с греками в обряде и чине. Следовательно и поправлять книги и обряды надо не по древним славянским, а по греческим текстам, и именно нынешним”. (С.148).

“Арсений Грек [справщик. – Б.К.] много навредил репутации Никона своей авантюрной фигурой. Среди греков таких было не мало. А для пуританской Москвы это была мерзость. Арсений из турецких греков, из богатой семьи, учился в греческой гимназии в Венеции, а затем в Риме, в униатской коллегии св. Афанасия. После пяти лет римской коллегии, конечно, купленных ценой измены вере, Арсений проходил Падуанский университет по философии и медицине. Вернувшись на родину, он опять стал православным и стал подвигаться к епископству. Но турецкие власти придрались к нему, как к венецианскому шпиону. Арсения посадили в тюрьму. Тут под пытками, ради спасения головы, он вынужден был принять ислам и обрезаться. Выйдя из тюрьмы, он бежал в Валахию, затем в Польшу и в Киев, ища там профессуры в Могилянской коллегии. В 1649 г. через Киев проезжал в Москву Иерусалимский патриарх Паисий. К нему напросился Арсений. И тот взял его в Москву, как блестящего дидаскала”. (С.150).

“Никон дает прямую директиву: начать исправлять книги по текстам греческим... Родилась драма раскола. Никон оказался не мудрецом, а слепцом... Создавалась катакомбная, героическая психология раскола... Исправление пошло безоглядочно по греческим новопе-чатным книгам... Правка книг была привычна москвичам, а реформа обрядов переживалась как гром из ясного неба... Чтобы русские обряды повреждены были в сравнении с греческими, этого никак себе объяснить не могли. Для психологии русского консерватизма это было невероятно и непонятно. Такая порча шла бы вразрез с глубоким обратным и вековым (после Флорентийской унии) убеждением москвичей, что отныне именно в Москве, как в III Риме, русские и сохранили подлинную православную старину. Если обнаруживаются разницы, то явно, что вина в них на стороне лукавых греков, бывших изменников вере, а не у нас, вставших на ее страже. В этом вопросе Никон нетактично слепо погнал корабль церковный против скалы III Рима. И во вред себе разослал против себя агитаторов по всей России в лице обиженных и сосланных протопопов...

Исправления так и остались личным предприятием Никона, чуждым русской иерархии и духовенству... Не могли не видеть, что книжная справа идет против духа соборных директив по новопечатным греческим книгам, и русские обряды, огражденные страшными клятвами Стоглавого Собора, продолжают выводиться из практики”. (С.151-155).

“Сговорившись с Макарием [патриархом Антиохийским], Никон решил провести демонстративную агита-цию в пользу трехперстия... Русские должны были убедиться, что они крестятся по-еретически!.. Но Никон продолжал поражать и поражать москвичей. Через 12 дней была Неделя православия... Макарий снова по просьбе Никона выступил пред царем и народом и, показывая трехперстное сложение заявлял: “сими тремя перстами всякому православному христианину подобает изображати на лице своем крестное знамение. Кто же крестится по Феодоритову писанию, да будет проклят”. Русская масса поражалась и недоумевала. А Никон все усиливал внешний нажим. От восточных собратьев архиереев он потребовал дать подписанное ими заявление и напечатал его в новоизданной им книге “Скрижаль”. Заявление восточных архиереев имело такой вид:

“Предание прияхом от начала веры от св. апостол и св. отец и седьми соборов творити знамение честнаго креста тремя первыми персты десныя руки. И кто от христиан православных не творит крест тако, по преданию восточныя церкве, еже держа с начала веры даже до днесь, есть еретик и подражатель арменом. И сего ради имамы его отлученна от Отца и Сына и Св. Духа и проклята...”

Формула исторически невежественная и ошибочная по смешению обряда с догматом. Такого неубедительного и жестокого давления на совесть верующих не вынесла бы и наша верующая масса XX века [курсив мой. – Б.К.]. Никон не понимал, что он создает этим неизбежный раскол. Но слепая вера в силу власти толкала его все дальше и дальше”. (С.158-159).

“Во имя той же мечты о великодержавии русского патриархата, Никон распорядился об усвоении русским духовенством и монашеством всего покроя и всех форм [греческой] наружной одежды. В частности, и сам надел клобук греческого образца... Все совершалось механическими приказами.

Если Никон посягнул на исправление даже самых общеупотребительных обрядов по греческому образцу, то тем более без всяких колебаний это копирование современной греческой буквы богослужебных книг было принято при нем, как самоочевидный критерий книжной справы с прямой и вдохновенной мечтой генерального огречения [курсив мой. – Б.К.]. Между тем москвичи греческим книгам не верили. По словам самих же греков, в этих книгах была латинская порча. В этом смысле попутное заявление сделал в 1645 г. приезжавший от Константинопольского патриарха в Москву митрополит Палеопатрасский Феофан с ходатайством начать в Москве печатание и греческих книг и церковно-славянских, заново переводя их с греческого “прямо, подлинно и благочестиво”. Мотив предприятия – это спасение чистоты и греческого оригинала и возможной порчи славянских текстов, ибо часть новопечатных греческих книг в значительной мере портится, как папистами, так и лютеранами, заведшими у себя, даже в самом Константинополе, греческие типографии. Для русских книж-ников это не было новостью... А между тем справщикам дана безоговорочная инструкция править по фактическому печатному греческому тексту. Да они вместе со всей Москвой все равно оказывались беспомощными методически разобраться в хаосе разногласий и разновременных и одновременных рукописей. Упрощенно клался в основу новопечатный текст. А так как этот текст нередко совпадал и с нашими древними рукописями, то это производило впечатление на наших неученых справщиков и отчасти успокаивало их совесть. Никон всех этих умственных и моральных затруднений не переживал и не понимал, а потому и “прал против рожна”.

“Самим вождям раскола факт некритического покорного следования новогреческому печатному тексту был хорошо известен. В челобитной царю дьякон Федор пишет: “а нынешние книги, что посылал покупать Никон патриарх в Грецию, с которых ныне зде переводят (копируют), словут греческие, а там печатают те книги под властию богоотступного папы римского в трех градех: в Риме, в Париже и в Венеции, греческим языком, но не по древнему благочестию. Того ради и зде нынешние переведенные со старыми несогласны, государь, и велия смута”... Протопоп Никита Добрынин: “А печатано с книг, иже греческие словут, а печатают их растленно в трех латинских градех: в Риме и в Париже и в Венеции”. (С.160-161).

“При всей методической бестолковости книжных исправлений... главный соблазн произошел от употреб-ления новогреческих печатных книг и от участия в этом деле такого опороченного по латинству иноземца, как Арсений Грек”. (С.163).

“Ему (Никону) нужно было равнение по греческому обряду ради превознесения пятого по счету престола патриарха русcкого над всеми остальными греческими. И потому на первом месте в его мечте стояло единство видимого обряда, а не малоизвестного народной массе текста богослужебных книг. Горячо интересуясь в этих целях исправлениями обрядов, Никон по незнанию греческого языка, чувствовал себя беспомощным, слепым и довольно равнодушным к книжному тексту. Примирившись с И. Нероновым, Никон о книгах сказал ему: “обои добры (и старопечатные и новопечатные), все равно, по каким хочешь, по тем и служишь” [фактическое начало единоверия. – Б.К.]... То, что Никон, уйдя с кафедры,... даже ни разу не вспомнил о книжных исправлениях, доказывает, что и в действительности он изменил свои взгляды по этому вопросу. Он видел, что из-за текста книг идет не смута только, но образуется даже и раскол и тем не менее в многочисленных своих письмах он ни одним словом не обмолвился о книжной справе, как будто она не связана с его именем. Мало того, молчаливо признавая свою тактическую ошибку в этом деле, Никон, по-видимому приходил даже и к мысли оставить в покое старые книги. Диакон Федор свидетельствует: “Никон, по многом обличении от многих отец, позна свое блужение в вере и отрекся патриаршества своего в соборной церкви пред народом; и отыде в монастырь свой и посемь в Валдае в Иверском монастыре завел свою друкарню. Тут же и населившиеся иноцы Киево-Печерскаго монастыря. И повелел им тут печатать Часовники по старому уставу и обычаю. И те Часовники его видех аз, по его благословению печатные тамо мелкими словами в четверть листа. В них же уже: “и в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго. И прочая вся в них по старому слово в слово”. Там же перепечатаны по-старому Псалтырь, Молитвенник и Каноник... В 1667 г. на суде над ним, Никон уже прямо заявляет о своем отрицательном отношении к новым греческим книгам: “Греческие правила – не прямые. Их патриархи от себя писали, а печатали их еретики”. Итак, Никон сошелся во взглядах на греков со своими противниками, москвичами-старообрядцами. Начав за здравие, кончил за упокой! А какое зло было уже порождено им! [курсив мой. – Б.К.] Раскол уже родился, и вернуть его в небытие, остановить, ни у кого не нашлось силы и искусства”. (С.164-165).

“Вопреки нашим бесцерковным историкам, пытавшимся свести всю драму раскола к будто бы социально-экономическим интересам, в голосе данных совершенно свободных челобитных нет и атома экономики и социализма. Это чистый беспримесный голос идеалистических глубин народной души, старой святой Руси. Челобитчики на имя царя подчеркивают, что бьют челом ему и не “о себе” и не “о своих”, а о святой Церкви. Докучают царю, чтобы “благочестию в поругании не быти”... Они борются потому, что верят в неодолимость Церкви, которая даже и “до днесь непреклонна и недвижима”... А тут затеяли не “исправление”, а “искривление”. Не к лицу это хранительнице истины, III Риму – Москве. И это колебание очень грозно. Как бы не случилось через это и для III Рима “присвоения антихристу”. Зловеще это начатое “на конце века сего” исправление. Мысль эта о книжной реформе, как о предтече антихриста, через несколько лет вполне оформилась в сопоставлении решающего года московского собора 1666 г. с числом апокалиптического сатаны (1000) и зверя (666). Предшествующим этапом захвата сатаны была недавняя Брестская уния (1596 г.). Если так, то и приметой этого захватного дела антихриста является латинский колорит всего потока новизны, который вдруг просочился в церковь. Куда теперь не взглянешь, везде плевелы латинской ереси. Даже в мелочах, вдруг вместо церкви пишут храм, очевидно, чтобы “с римляны не разниться”. Ведь римляне служат “в простых храмах – костелах”. В херувимской вместо “трисвятую песнь приносяще” заменили словечком “припевающе”, “яко же латины ко органом припевают”; “за сим словом хотят органы внести в церковь”. Проведено Никоном латинство и в самый Символ веры. Никон приказал вместо “несть конца” читать по-униатски: “не будет конца”. В восьмом члене [Символа] веры Никон выбросил слово “истиннаго”, “ревнуючи римскому папежу”.

В доказательство приводятся бесспорные внешние факты: порченые венецианские греческие книги и порченые люди – справщики, как Арсений грек. Кто “свел с ума Никона?” Вообще – “приезжие нехаи”, но особенно Арсений грек, “еретик, иезуит, бесермен, жидовский обрезанец”. Признаком порченности греков и малороссов, советников Никона, является их общее несогласие с московским благочестием. Они – вольнодумцы, “своим нра-вом работали”, “превращают уставы ради свободного жития” [курсив мой. – Б.К. С.169].

“Разумеется, при сплошном переводе многих текстов заново с греческого оригинала словесная оболочка часто сильно изменялась, особенно, для слуха. Челобитчики писали, что не осталось “ни псалма, ни молитвы, ни тропаря, ни кондака, ни седальна, ни светильна, ни богородична, ни в канонах какого стиха, чтобы в них наречие не было изменено”. Ради чего ?.. Зачем напечатали о Богородице “детораждаеши” вместо “отроча рождаеши”, вместо “обрадованная – благодатная”, вместо “певцы – песнословцы”. Явно в угоду Арию в Символе вместо “рожденна, а не сотворенна” выкинули “а” и написали просто: “рожденна, не сотворенна”... Отвергались все чисто орфографические поправки и поправки в ударениях. Было “Давыд”, стало “Давид”. Было “во` веки, во` дни, по` чину” стало: во ве`ки, во дни`, по чи`ну и т.д.”

“Нетактично проводимая Никоном правка книг по темпу, по широте охвата, по чуждости своего источника и по обидности ее для серьезно усвоенного, не только национального, но и подлинно православного самосознания русских людей, не могла не вызвать протеста. Протест был по глубине всеобщий: и епископата, и белого, и черного духовенства, и мирян, и простых людей. Кучка вождей раскола была только крайним заострением всеобщего недовольства [курсив мой. – Б.К.]. Расколо-вожди – не чужие, а свои русскому благочестию. Макарий митрополит Новгородский скорбел, что он подписался под никоновым собором, сам служил по-старому и свое духовенство благословлял на то же. Маркелл Вологодский шел за Александром Вятским. Но все внешне покорялись. Всех страшила жестокая судьба Павла Коломенского. По свидетельству Павла Алеппского, некоторые архиереи на соборе 1655 г. говорили Павлу: “Мы не переменим своих книг и обрядов, так мы приняли издревле”. К этому Павел добавляет: “однако не смеют говорить открыто, ибо гнев патриарха неукротим”... Как только Никон ушел, Александр Вятский, подписавший раньше все исправления, берется за перо и пишет целый трактат в предвидении собора 1666 г. против никоновых исправлений. Он берет для примера книгу Потребник и показывает, как она “в речах перебита, и чины написания несходны; и ум имущим, паче же простейшим, смущению виновна; с прежними бо нашими книгами отнюдь несогласна и превратов исполнена”. Чем же это все объяснить? Ответ: “в Венеции печатанными книгами греческими”[курсив мой. – Б.К.].

“По робости целая группа епископов подала царю челобитную анонимно, готовясь к соборному суду над Никоном. Робкие епископы пишут: “книги, при патриаршестве его тиснением печатные изданные, мятежа и смущения исполнены... Ужто до него, Никона, неправо веровали и бескровную жертву Господеви всегда приносили туне? Оле дерзости и бесстудия!” (С.170-171).

“Русский собор 1666 г. происходил между 29 апреля и 2-м июля. В ноябре прибыли патриархи: Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Их встречали, как миротворцев. Но, к сожалению, они попали в обработку не в русские, а в чисто греческие руки, да к тому же еще и недоброкачественные. Главным консультантом их оказался Паисий Лигарид, личность насквозь фальшивая. Он злобно и тенденциозно заразил патриархов настроением оскорбленной амбиции. Все дело старообрядческой оппозиции представил, как националисти-ческую вражду части русских ко всему греческому. Лигарида в этом поддержал другой грек, проживший в Москве 15 лет (с 1655 г. по 1669 г.) архимандрит Афонского Иверского монастыря Дионисий. Он изучил русский язык, был среди книжных справщиков этого времени и зарекомендовал себя среди москвичей своим греческим превозношением над русскими. Незнавшие ни слова по-русски патриархи обречены были смотреть на все дело глазами этих двух своих переводчиков и советников... Архим. Дионисий специально для собора изго-товил опровержение старообрядчества. Как показывает сравнение текстов этого трактата Дионисия с окончательными постановлениями собора 1667 г., именно текст Дионисия и лег в основу суждений восточных патриархов; он же до буквальности часто воспроизводится и на протяжении всех актов этого собора. Дионисий... в своем сочинении проводит совершенно противоистори-ческую, анти-научную, произвольную концепцию. Его трактат является таким же дипломом на историческое невежество [курсив мой. – Б.К.], как и у его противников. В то время все их современники были слепцами в церковной археологии и в спорах на эти тему были одинаково беспомощны. Но горькая сторона данного случая сводится еще и к тому, что грек Дионисий, с чисто богословской, научно-исторической точки зрения, не возвышается над нашими старообрядцами и запутывается в том же обрядоверии. Его концепция такова:

Русские сами без греков неспособны сохранить православие. Как только с падением Константинополя они стали жить церковно самостоятельно, так и завелись у них эти “новшества” ( ! ) в виде двуперстия, сугубой аллилуйи, посолонного хождения, седьмипросфория и проч. Лишь теперь сношения с греками восстановлены, и открылась возможность опять исправиться...

Мелочно придирчиво толкуя смысл двуперстия, Дионисий видит в нем – ни много, ни мало – как арианство, и македонианство, и савеллианство, и аполли-нарианство !.. Сугубая аллилуйя тоже и эллинское многобожие, и, если угодно, обратное тому – иудейский или агарянский монотеизм: “не разумеют окаяннии и слепии сердцем, зане то есть вельми и зело велия ересь”. И старая редакция молитвы Иисусовой без слов “Боже наш” тоже – арианство. Благословляющее сложение перстов, одинаково и у мирян, и у священников, раз оно не “именословное”, есть ересь люторская и кальвинская. Словом это – догматика обрядоверия. При ней никакое разнообразие обрядов в единой Церкви недопустимо...

Итак, вот эта псевдо-историческая и псевдо-догматическая концепция. Русь была вполне православна, пока русские митрополиты ходили за хиротонией к грекам. Затем в отрыве от греков русские “темным омрачением омрачилися”, стали принимать “зло за добро и горькое за сладкое”. И только теперь, особенно при царе Алексее Михайловиче, “сия земля великороссийская просвещатися паки нача и в православие вправлятись”, так как теперь начала признавать высший авторитет по церковным вопросам в лице восточных, греческих патриархов. Теория, льстящая эллинскому патриотизму и совершенно анти-историческая [курсив мой. – Б.К.]. Образец того, как “хорошо подвешенный язык” без руля и без ветрил точного научного знания, хотя и под видом той же науки или просто церковного благочестия, может натворить столько бед. Лишь равное научное невежество русских архиереев могло сделать их молчаливыми согласниками с такой антирусской теорией и беззащитными в виду заранее безусловно признанного ими авторитета восточных...

Для оправдания невежественной теории Дионисия нужно было не только объявить еретическими старые русские обряды и наложить анафему на употребляющих их, но и отвергнуть главный аргумент старообрядчества – ссылку на соборное освящение русской церковной старины. Поэтому Дионисий, за ним патриархи, а за ними – увы! – и все русские отцы собора 1667 г. посадили на скамью подсудимых всю русскую московскую церковную историю, соборно осудили и отменили ее”. (С.177-179).

“Со времени учреждения единоверия русская церковная власть, а за ней и вся Русская Церковь de facto отменила навязанный нам греками на Соборе 1667 года взгляд на старый обряд, как на ересь. Остается теперь лишь формально, de jure, post factum санкционировать это молчаливое и правильное решение Русской Церкви опять же на Поместном Соборе и с формальной же отменой клятв Собора 1667 года”. (С.182).

“Этот “греческий” собор закрепил своими клятвами существование у нас старообрядчества... как безнадежно отделив-шегося от Церкви в момент возбуждения широкого народного движения. И на эту рану клятв, из угоды царю, греки еще посыпали соли “телесного озлобления”... Они дали совет царю подвергнуть отлученных “градским казням”. Вот что окончательно создало в русской жизни именно раскол. Ссылаясь на жестокие примеры греческой истории, отцы собора 1667 г. писали: “наказать злочестивых и градским законом, и казнить их разным томлением и различными муками”. И дальше приводятся исторические примеры: “и сице овым языки отрезоша, овым руце отсекоша, овым уши и носы...”

“Осужденные вожди старообрядчества назвали этот собор “бешеным”, уподобили его иконоборческому собору Константина Копронима (754 г.), на котором “со властьми не Христос сидел, ни Дух истинный учил, но лукавый сатана”. (С. 183).









Н.Ф. Каптерев



Патриарх Никон и царь Алексей

Михайлович. Том I[6]



“На вопрос, кто же и когда испортил наши древние православные церковные чины и обряды, которые потом Никону пришлось исправлять, мною был дан такой ответ: древние наши церковные чины и обряды никогда и никем у нас не искажались и не портились, а существовали в том самом виде, как мы, вместе с христианством, приняли их от греков, только у греков некоторые из них позднее изменились, а мы остались при старых, неизмененных, почему впоследствии и явилась рознь между московскими церковными чинами и обрядами и позднейшими греческими... Двоеперстие является не искаже-нием и порчею древнего обряда русским невежеством, а есть настоящий древний православный обряд, перешедший к нам от православных греков, у которых он ранее употреблялся”.

“Мои взгляды на старый обряд в последующее время не только не были кем-либо опровергнуты, но и получили полное подтверждение, как научно правильные. Известный историк Русской Церкви Е.Е. Голубинский в 1892 г. издал особое исследование под заглавием “К нашей полемике со старообрядцами”, в котором новыми данными,относящимися к вопросу о перстосложении и другим спорным обрядовым вопросам, вполне подтвердил научную верность моих взглядов на старый обряд. Теперь они приняты всеми в науке и уже не возбуждают никаких споров среди самих полемистов со старообрядцами и никто в них ничего вредного для Церкви не находит”.

“Инициатива произвести церковную реформу в смысле объединения наших церковных чинов, обрядов и богослужебных книг с тогдашними греческими принадлежит не Никону, а царю Алексею Михайловичу и его духовнику, протопопу Стефану Вонифатьевичу. Они первые, еще до Никона, задумали произвести церковную реформу, ранее наметили ее общий характер и начали, до Никона, понемногу приводить ее в исполнение; они еще до Никона вызвали в Москву из Киева знающих греческий язык книжных справщиков, с помощью которых еще до Никона уже начали исправлять наши книги с греческих и, что самое главное, они же создали и самого Никона, как реформатора-грекофила. Никон, сделавшись патриархом, только выполнял ту программу, какая ему дана была, конечно, в самых общих чертах, царем и Стефаном Вонифатьевичем... Сам Никон никогда не считал себя инициатором в деле книжных исправлений и никогда не считал книжные исправления первою и главною задачею своего патриаршества. Оставив патриар-шую кафедру, он совсем перестал интересоваться своею церковною реформою и, в конце, даже отнесся резко отрицательно как к тем самым грекам, по указаниям которых он производил свои церковные реформы, так и к самым печатным греческим книгам, на основе которых главным образом и велись все книжные исправления во время его патриаршества” (предисловие. С.I-V).

“Царь и Стефан Вонифатьевич еще за несколько лет до патриаршества Никона уже выступают на тот путь церковных исправлений, какие потом стал производить Никон. Именно: царь воспользовался приездом в Москву Иерусалимского патриарха Паисия и советовался с ним... по церковным вопросам в видах приведения к единству нашего церковного устава и всей церковной практики с тогдашними греческими порядками и практикой, намечая этим характер будущей реформы Никона и, в известном смысле, предваряя ее”. (С.56).

“Царь А.М. и его духовник протопоп С.В. еще в патриаршество Иосифа уже наметили очень ясно и определенно характер будущей церковной реформы, которую должен был совершить потом преемник состаревшегося Иосифа. Они вызвали из Киева ученых книжных справщиков, которые еще при Иосифе уже начали в Москве исправлять книги по греческим и южно-русским изданиям. Для этой же цели в Москве был оставлен и известный Арсений грек, которым потом, как и учеными киевлянами, Никон воспользовался для книжной справы”. (С. 58).

“Церковная реформа, в смысле теснейшего единения русской Церкви с тогдашнею греческою, в смысле согласования русских богослужебных книг, чинов и обрядов с тогдашними греческими, задумана была царем Алексеем Михайловичем и его уважаемым духовником Стефаном Вонифатьевичем, и они еще до пратриаршества Никона уже усиленно подготовляли почву и средства для ее выполнения в определенном духе и направлении”. (С. 59).

“Как бы предвидя, а вероятно и зная, что скоро русские церковные чины и книги должны будут потерпеть значительные изменения, он (патриарх Иосиф) говорит: “ а иже, кто гордостью дмяся и от неразумия безумен сый, сего древняго и нынешняго нашего соборнаго уложения учнет превращати и на свой разум чины церковныя претворяти, мимо наших древних письменных и печатных книг, и таковый по правилом святых отец от нашего смирения приимет отлучение и извержение”. Но ни на жалобы Иосифа... ни на его угрозы тем, кто бы стал “на свой разум” претворять церковные чины “мимо наших древних письменных и печатных книг”, уже не обращали внимания. В известном нам кружке церковная реформа решена была окончательно, все деятельно и энергично к ней приготовлялось, и патриарх Иосиф увидел, что его терпят только из уважения к его старости и сану”. (С. 105).

“Никон был очень своеобразный реформатор: он сам, очевидно, не имел настоящего правильного представления о предмете своей реформы, т.е. о проис-хождении, историческом росте и действительном значении в деле веры тех церковно-обрядовых явлений, которые он так смело взялся реформировать. Русские церковные чины, несогласные с тогдашними греческими, он прямо называет на соборе неправыми и нововводными, между тем как в действительности это были правые, старые греческие чины и обряды, некогда перешедшие на Русь от православных греков и у нас неизменно сохраняемые, тогда как у самих греков, вследствие естественного роста и перемен в церковно-обрядовой жизни, они изменялись, почему и стали кое в чем несходны с русскими, или что то же: со своими же древними греческими чинами и обрядами. Фактически, поэтому, дело обстояло так, что не русские отступили от греческой церковной старины, в каком виде она перешла на Русь, а позднейшие греки, в силу разных исторических причин и требований, видоизменяли свои старые обряды и чины, и сделали их в некотором отношении непохожими на старые, а следовательно и на русские”. (С.138).

“Никон, настаивая на необходимости церковной реформы, заявлял на соборе 1654 года, что Русская Церковь содержит неправые, нововводные чины, несогласные с древними русскими и греческими, и тем самым он открыто признает, что вся вообще Русская Церковь не удержалась во всем на высоте строго православного обряда... Значит беда заключалась не в том только, что наши книги были испорчены невежеством, но в том, что порча проникла в самую жизнь Церкви, что сама Церковь усвоила себе нововводные, позднейшего измыш-ления, неправые чины и обряды, выдавая их за древние, строго православные, так что погрешали не только уже книги, но и вся Русская Церковь. В виду этого Никон говорит на соборе не о таких книжных исправлениях, под которыми бы разумелись внесенные в них невежеством ошибки, описки и подобные неважные и легко исправимые погрешности, но требует исправления книг, поскольку они содержат, по его мнению, нововводные чины и обряды, требует, так сказать исправления самой Церкви [курсив мой. – Б.К.], а не книг только”. (С.140).

“До сих пор каждый русский искренно и твердо верил, что Русская Церковь приняла от греков право-славие во всей его чистоте и полноте, что в течение веков она хранила его неизменно, и ни разу не поступилась им ни в какую сторону...Сами греки не раз открыто признавали, что русские всегда были тверды и неизменны в вере, что Русь сделалась опорою и единственно верным убежищем гонимого на востоке православия. Много перебывало на Руси различных греческих иерархов, не раз бывали в ней и сами патриархи различных восточных кафедр, и никогда, до Никона, они не замечали, чтобы Русская Церковь содержала какие-либо неправые церковные чины и обряды. Они, наоборот, только дивились русскому благочестию, восхваляли русских за горячую преданность истинному православию, за их религиозную крепость и устойчивость. Сам константино-польский патриарх Иеремия торжественно заявлял на Москве, что в ней теперь следует быть престолу вселенского патриарха, что Москва теперь есть истинная столица всего вселенского православия, что она – третий Рим. И вдруг московский патриарх Никон торжественно заявляет теперь на соборе, что русское благочестие сомнительно, так как русские содержат у себя неправые, нововводные церковные чины и обряды, и что самые богослужебные книги, по которым веруют и спасаются русские исполнены очень серьезных ошибок и погрешностей. Откуда же взял Никон это поразительное и страшное открытие? Ему указали на него греки, церковные книги, чины и обряды которых порознились с русскими. Тогда невольно возникал вопрос: чьи же теперь книги нужно считать испорченными – русские или греческие? Никон, с голоса разных сомнительных заезжих к нам греков и киевлян, решительно заявил, что испорчены именно русские книги, и что их следует исправить по книгам греческим, которые не подверглись никакой порче. Но... на Руси не было, как в Греции, ни царей еретиков, ни верховных иерархов отступников, никакая ересь ни разу не царила на Руси, православие всегда и всеми признавалось на ней неизменно... раз принятое ею православие она (Русь) всегда хранила твердо, без малейших изменений. Кому же теперь и для какой цели понадобилась порча русских церковных книг, в которые все верили, которые в глазах русских всегда были так святы и непререкаемы, что они не решались изменить в них даже единой буквы, учили, что православному человеку следует умирать за едину букву аз, если она будет изменена в его священных книгах. А между тем, если верить Никону, оказалось, что русские, учившие православных умирать за едину букву аз, как-то странно не заметили порчи всех своих богослужебных книг, не заметили, как в них вошли неправые, нововводные чины и обряды... Русские естественно задавались вопросом: да действительно ли справедливо, что испорчены именно русские книги? Не вероятнее ли будет предположить, что испорчены не русские, а греческие книги? Многое говорило русскому за справедливость последнего предположения. Он невольно вспоминал при таком предположении о господстве в Константинополе латинян-крестоносцев, об уклонении греческого императора, патриарха и многих иерархов в унию, о завоевании Константинополя турками, когда латиняне, будто бы скупив греческие книги, сожгли их и напечатали на место сожженных новые, ими переделанные, в каком виде греческие книги продолжают печататься и доселе в Венеции и других иноверных землях; о том, что в теперешних греческих книгах, по сознанию и заявлениям самих греков, находится лютое еретическое зелье, внесенное в них латинянами и лютеранами; о греческих ученых, которые получили образование в латинских школах, где многие из них заражались латинством и т. п. ... Но в таком случае, что же это значит, что сам верховный архипастырь Русской Церкви торжественно, в слух всех на соборе провозглашает русские книги испорченными, некоторые русские церковные чины и обряды неправыми и нововводными? Как объяснить это странное, доселе никогда невиданное на Руси явление, что верховный глава Русской Церкви открыто хулит и порицает ее церковные книги, чины и обряды и, наоборот, хвалит греческие, про которые всем хорошо известно, что они испорчены позднейшими новшествами, тем более, что очень недавно сам Никон заявлял своим бывшим друзьям, что гречане потеряли веру и крепости и добрых нравов у них нет?.. Из всех отдаленных уголков России, куда только Никон успел загнать своих бывших друзей, вслух всего народа послышалась одна и та же грозная, смутившая всю Русь речь: на кафедре великих святителей и чудотворцев московских сидит теперь изменник православию, хулитель Русской Церкви и русского благочестия” [курсив мой. – Б.К. С.141, 142, 143].

“До нас дошло еще “Обличение на Никона патриарха”, написанное после его удаления с кафедры... “Обличение” состоит из 30-ти статей и подано было государю в виде челобитной от лица русских архиереев. В четвертой статье “Обличения” говорится: “отнележе бо он, Никон, начат вводити смущения догматы, не имамы чисты молитвы к Богу”. В 2-ой статье говорится: “кого бы от архиерей и святых отец единомудрствующих имея с собою Никон? Ей, никого”[курсив мой. – Б.К.]. В статье 25-ой: “благочестивый царю! Он, Никон суемудренный, смысли, учи`м воистину древним человекоубийцею диаволом и с ним советуя всегда, реях ко отчаянию привести тщася и всех погубити хотя”. Но особенно для нас важна и интересна последняя – 30-я обличительная статья. “Пишет Никон... что он исправил думою и благословением святейших вселенских патриархов, а во благости де своей никогда же хотел ни прибавить, ни убавить от церкве, опроче правил св. апостол и св. отец; еже есть: Кормчую книгу в тиснении печатном перебил и со старыми письмянными книгами отнюдь несходны устроил; един выход был, а самый несогласный: и с которыя будто и печатаны, и с тою несходны. Также и прочия книги, при патриаршестве его тиснением печатным изданныя, мятежа и смущения исполнены, и шесть бо выходов Служебников мудрования его сами в себе согласия не имут. Но и Скрижаль духовная сама в себе несогласна, существа перебиты, а толкованием с нашими древними печатными Служебниками во многом несходно... Преже его бывшие пять патриархов... и христолюбивый российский народ ушто до него, Никона, неправо веровали и безкровную жертву Господеви всегда приносили туне? Оле дерзости и безстудия! Не насытив ся, убивая верных душ, глаголет, яко исправляя, и не хотящих последовать его прелестному мудрованию, проклинает... Глаголяй же, яко не хотел прибавить, ни убавить, опроче правил святых апостол и святых вселенских соборов, приказывал: как ни есть, только не по-старому... Почто, христолюбивый царю, попусти сице, не реку человеку, но зверю, и ни малаго добра смыслившу святей Церкви и державе царствия твоего?”

“Вот что заявляли русские архиереи царю А.М. по поводу церковной реформы Никона, как они представляли это дело себе и старались в челобитной разъяснить царю, как ему следует смотреть на церковно-реформаторскую деятельность Никона; она, по их мнению, во всех отношениях есть деятельность преступная, как наносящая непоправимый вред русской правой вере и русскому истинному благочестию, и потому заслуживает не признания и одобрения, а полного отрицания и осуждения со стороны всех истинно верующих и благочестивых людей”. (С. 500-502).

“Тяжелое наследство оставил Никон своему бывшему “собинному” другу – царю Алексею Михайловичу. Все в тогдашней нашей церковной жизни сверху донизу находилось в полном смятении и как бы в разложении, ни в чем не было устойчивости, определенного порядка и прочности, все как бы шаталось, всюду видны были только рознь, раздоры, взаимная ненависть и борьба. Общая нелюбовь лично к Никону перешла и на его реформу: большинство, как мы показали, относилось к ней отрицательно, сами архиереи сначала видели в ней только личное дело одного Никона, только проявление его патриаршего самовластия и самочиния. Даже ученые греки смотрели на Никона за его церковно-рефор-маторскую деятельность, как на опасного новатора, как на разорителя вековых священных традиций и обычаев, достойного за это всякого порицания и осуждения... Казалось, что возвращение к дониконовским церковным порядкам было бы при тогдашнем состоянии умов самым подходящим выходом из запутанного положения церковных дел, так как оно вполне соответствовало бы желаниям и настроенности значительного большинства тогдашнего общества и, по-видимому, способно было внести в него необходимое умиротворение и успокоение. Дело с реформою Никона, казалось, висело на волоске. Но реформа Никона однако не погибла, так как весь дальнейший тот или другой ход этого дела зависел теперь прежде всего и главным образом от царя А.М., который после оставления Никоном патриаршей кафедры сделался единственным фактическим управителем всей Русской Церкви, почему исключительно именно от него зависело признать или не признать церковную реформу Никона”. (С.518).





Том II



“Алексей Михайлович был убежденным грекофилом, он был инициатором грекофильской реформаторской деятельности Никона, которой оказывал во все время патриаршества Никона полное одобрение и энергическую поддержку, почему церковно-реформаторская деятельность Никона в существенной своей части была выражением воззрений и желаний самого царя. Естественно было поэтому, что А.М. никак не мог быть принципиальным противником произведенной Никоном церковной реформы, ни под каким видом не мог стать на сторону ее противников и врагов, не мог отнестись к ней отрицательно. Наоборот, он должен был по указанным причинам и по удалении Никона всячески добиваться признания всеми реформы Никона в ее полном объеме”. (С. 9).

“Царь А.М. действовал с величайшей осторожностью и предусмотрительностью. Он решил, еще до открытия собора [1666 года], иметь в своих руках такой строго официальный акт, который бы делал невозможным малейшую попытку со стороны членов собора воспротивиться признанию и окончательному утверждению церковной реформы Никона. И он вполне достиг своей цели... Прежде открытия собора А.М. устрояет предварительное предсоборное присутствие из архиереев и при-глашенных настоятелей монастырей и делает им предложение, чтобы каждый из них письменно, за собственноручною подписью, дал ответы на три вопроса... Понятно само собою, что все находившиеся в предсоборном собрании архиереи, архимандриты и игумены прекрасно знали, какой ответ на поставленные вопросы желает получить царь, и что иного ответа, несогласного с желанием царя, им дать невозможно... При таких условиях охотников проявлять свое несогласие с царем, конечно, не нашлось. Вследствие этого все важнейшие члены собора еще за два месяца до соборных заседаний уже дали государю каждый в отдельности письменное заявление, что тогдашних греческих патриархов, их печатные и рукописные книги, они признают вполне православными, точно также и собор 1654 года, решивший произвести у нас церковную реформу, признают настоящим собором, а его постановления для себя обязательными. Следовательно, еще до открытия собора его члены уже письменно выразили полное свое согласие на признание правильности всей произведенной Никоном реформы”. (С.21, 22).

“Восточные два патриарха на все будущее время узаконили, так сказать, благословили и освятили политику всяческих преследований старообрядцев со стороны государственной власти.

Конечным осуждением, как еретических, известных русских обрядов, за которые стояли старообрядцы, суровым осуждением всей вообще русской церковной старины, поскольку она разошлась, хотя бы и в безразличных мелочах с практикою тогдашней греческой церкви, восточные патриархи не удовлетворились, а постарались более широко и подробно пересмотреть всю вообще русскую церковно-богослужебную практику и соединенные с нею вековые народные обычаи, чтобы осудить и уничтожить в них все, в чем они отступали от тогдашней греческой практики и греческих тогдашних обычаев”. (С. 402).

“Два восточные патриарха, председательствовавшие на соборе 1667 года, авторитетно и безапелляционно объявившие старый русский обряд еретическим и наложившие анафему на употребляющих его, не знали, по-видимому, того очень важного и существенного для дела обстоятельства, которое им однако следовало бы знать, что этот теперь признанный ими еретический обряд в действительности был созданием православной греческой вселенской Церкви [курсив мой. – Б.К.], что ранее, в течение нескольких столетий, он существовал у старых православных греков, и что обвинять за него русских в еретичестве, в сущности дела значило обвинять в еретичестве старую греческую православную Церковь. Очевидно, бывшие в Москве и решавшие здесь наши церковные дела два восточные патриарха вместо тщательного всестороннего изыскания и изучения вопроса об особенностях русского обряда по сравнению его с тогдашним греческим, слишком увлеклись предвзятым , тенденциозным желанием осудить невежественных русских за их стремление освободиться в своей церковной жизни от опеки и подчинения современным грекам, увлеклись желанием путем осуждения и принижения всего периода русской самостоятельной, независимой от греков церковной жизни, возвысить, как откровенно выражаются сами патриархи, “преизящный греческий род”, восстановить во мнении русских “лепоту рода греческого”, а вместе с этим увеличить и количество милостыни, посылаемой русским правительством восточным патриаршим кафедрам. Руководясь этими совершенно сторонними церковной жизни мотивами, два восточных патриарха и признали на соборе 1667 года старые русские обряды еретическими по своему происхождению и смыслу, и что будто бы эти обряды появились у русских сравнительно недавно, когда они перестали признавать в своих церковных делах верховное водительство и руководство греков”.

“Решительное и резкое осуждение собором 1667 года, руководимого двумя восточными патриархами, русского старого обряда было, как показывает более тщательное и беспристрастное исследование этого явления, сплошным недоразумением, ошибкою и потому должно вызвать новый соборный пересмотр всего этого дела и его исправление, в видах умиротворения и уничтожения вековой распри между старообрядцами и новообрядцами, в видах приведения русских церковных дел в такой порядок, чтобы Русская Церковь по-прежнему стала единою, какою она была до патриаршества Никона” [курсив мой. – Б.К. С.528-529].



--------------------------------------------------------------------------------

[3] Карташев А.В. “Святая Русь” в путях России. – “Курсы к познанию России”. Париж. 1938. // Воссоздание Святой Руси. М., 1991 (Париж. 1956). С.42,43.

[4] Карташев А.В. Смысл старообрядчества. Париж. 1924. – Цит. по: “Церковь”, 1992,2. С.18.

[5] Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т.2. М.,1991 (Париж, 1959).

[6] Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т.I. М.,1996. (Репринт. Сергиев Посад, 1909).





С.А. Зеньковский[7]

(проф. Вандербильдского университетета)



“Н.Ф.Каптерев... впервые использовал опубликованные Субботиным материалы, присоединил к ним открытые им новые данные и сделал соответствующие выводы... Показал ужасные последствия никоновских необдуманных действий. Помимо этого он был первым историком, который взял под сомнение теорию “испорченности” или неправильности старорусского обряда и указал, что русский обряд был вовсе не испорчен, а наоборот, сохранил ряд черт ранних древневизантийских обрядов, в том числе и двуперстие, которые уже позже, в XII–XIII веках, были изменены самими греками [курсив мой. – Б.К.], что и вызвало расхождение между старорусскими и новогреческими церковными обрядами... В 1898 году молодой историк литературы А.К. Бороздин в своей книге “Протопоп Авва`кум” развил выводы Н.Ф. Каптерева, а в 1905 году авторитетный историк Русской Церкви Е.Е. Голубинский еще раз подтвердил, что Никон, а вслед за ним восточные патриархи и собор 1667 года просто не разобрались, что расхождения между русскими и новогреческими уставами середины XVII века произошли не из-за ошибок русских, а благодаря изменениям устава самими греками, которые после Флорентийского собора, ввиду разрыва между русской и константинопольской церковью, не были целиком проведены в русский устав. Таким образом оказывалось, что вовсе не русские, а греки отошли от начальных канонов устава, и что все предыдущее объяснение и оправдание так называемых реформ патриарха Никона было совершенно голословно [курсив мой. – Б.К.]. Эти замечательные и сделавшие полный переворот в исследовании старообрядчества работы Каптерева, Голубинского, Бороздина были возможны также благодаря появлению более специальных и менее заметных, но важных трудов С.А.Белокурова, П.Ф.Никольского, К.П.Харламповича, Е.В. Барсова, Н.Гиббенета и ряда других выдающихся и добросовестных тружеников русской исторической науки конца XIX и начала XX века. Необходимо еще отметить точного и плодовитого специалиста по расколу П.С.Смирнова и тщательных издателей материалов по раннему старообрядчеству Я.С.Барскова и С.Т. Веселовского”. (С. 19, 20).

“Только перечисление всех даже значительных работ по этому вопросу потребовало бы отдельный том: уже перед революцией 1917 года число книг и статей о старообрядчестве превышало десяток тысяч... Автор ста-рался в этой книге избежать употребления слова раскол. В обычной русской терминологии это слово стало одиозным и несправедливым в отношении старообряд-чества. Раскол не был отколом от церкви значительной части ее духовенства и мирян, а подлинным внутренним разрывом в самой церкви, значительно обеднившим русское православие, в котором были виноваты не одна, а обе стороны”. (С. 22, 23).

“Национальные особенности и заслуги Русской Церкви постоянно подчеркиваются в речах Ивана IV, открывшего Собор (Стоглавый, 1551 г.) и в постановлениях Собора. Решения, связанные с каноническим правом, более обосновываются на грамотах московских митрополитов и на уставе Иосифа Волоцкого, чем на своих греческих первоисточниках. Греческие святые в речи царя почти что не упоминаются. Зато настойчиво подчеркивается роль великих святых русской земли: Бориса и Глеба, Антония и Феодосия, епископа Леонтия и митрополитов Петра, Алексея и Ионы. Когда Собору приходилось выбирать между новогреческим и русским обрядами, а русский отражал более ранние, древневизантийские черты, введенные на Руси еще в десятом веке, то предпочтение, без колебаний, оказывалось русскому, освященному веками его употребления на Руси. Например, собор решительно настоял, чтобы русская церковь пользовалась древним двухперстным знамением и запретил пользоваться “новым” трехперстным знамением, введенным в греческой церкви только в XIII–XIV веке, которое начало в то время распространяться в России. Также на русский лад упорядочивается и пение “Аллилуйя”. Собор выносит решение, что петь “Алли-луйя” нужно только два раза, как это делалось и раньше в русской церкви, а не три раза, как в то время пели греки”. (С. 37).

“Среди бесконечных приездов благочестивых и не благочестивых греческих патриархов, нахлынувших в Москву в середине XVII века, невольно вызывает особое внимание историка приезд Иерусалимского патриарха Паисия, прибывшего в русскую столицу в январе 1649 года... Этот блестящий политик и ловкий прелат сумел завоевать сердце царя и его нового друга, архимандрита Никона, переменить весь дух отношений между московской церковью и греками и сделать популярной среди высших московских кругов идею общеправославного объединения под эгидой русского царя... Паисий был горячим сторонником воссоединения Западной и Восточной Руси, в котором он видел залог будущего православного единства и могущества... В течение последующих пяти лет он делал все возможное для осуществления русско-украинского единства. Вернувшись на Балканы, патриарх Паисий, кроме того еще, начал широкую пропаганду среди православного населения полуострова, готовя его к восстанию против Оттоманской империи и союза с Россией. Он распространял слухи, что русские скоро освободят турецких подданных христиан от мусульманского ига... – “Цареградом владеть будет великий царь Алексей Михайлович”, – говорили в свите Паисия”. (С. 171).

“Паисий умел красноречиво рассказать о горе и преследованиях православных чужеверными турками и поляками и показать царю, что весь православный мир видит в его лице своего вождя, защитника и наследника византийских императоров... “Пресвятая Троица... да умножит вас превыше всех царей”, – говорил царю хитрый сириец, – ...”да утвердит она вас восприяти вам превысочайший престол великого царя Константина” (довольно откровенный намек на возможность для русского царя стать новым императором византийским)... Нетрудно себе представить то впечатление, которое произвел на Никона этот ловкий и блестящий патриарх левантиец, умевший развернуть перед своими московскими слушателями проблемы и перспективы дерзкой, но грандиозной идеи всеправославной империи... Честолюбие и интриги Паисия, стремившегося стать главной фигурой всего подчиненного оттоманам христианства, раскрывали перед еще недавно простым и скромным провинциальным монахом [Никоном] новые приемы, новые возможности и новые соблазны. Не удивительно поэтому, что Паисию удалось завоевать сердце Никона, подействовать на него, уже тогда надеявшегося, что царь готовит его в патриархи московские, показав перспективы новых возможностей для патриарха всея Руси. В случае объединения всех православных под властью русского царя, влияние и власть русского патриарха также должны были вырасти, а сам патриарх мог бы фактически стать патриархом вселенским. Уже эти возможности и мечты о будущем делали из Никона друга не только Паисия, но и всего нового для него, еще полуневедомого ему, но столь привлекательного, блестящего и соблазнительного греческого мира... Паисий поднял в беседах и вопрос о некоторых расхождениях между русским и новым греческим обрядом, которые он заметил во время посещения русских церквей. Таких разногласий было немало, и они выросли на почве развития двух различных уставов церковного богослужения”. (С. 172-173).

“К сожалению, история перемены уставов, и в греческой церкви и в русской, была забыта, и греки, забыв-шие Студийский устав, считали старые черты русского устава русскими нововведениями”.

[Следует отметить, что, судя по посланию в 1654 г. Константинопольского патриарха Паисия, который от лица собора убеждает Никона, что никакой необходимости в реформе нет, греки отнюдь не забыли об истории перемены уставов. И, вероятно, более прав Н.Ф. Каптерев, который в своей книге “Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов” пишет, что “ученый Мелетий Сириг, которому принадлежит составление соборных ответов на вопросы Никона, хорошо знал, что в православной вселенской Церкви перстосложение в крестном знамении было в различное время неодинаково, что русское двуперстие некогда существовало и у самих греков, от которых оно вместе с принятием христианства и перешло к русским”. Таким образом, странную историческую “забывчи-вость” можно отнести лишь к Иерусалимскому патриарху Паисию да к наемникам царя Алексея, грекам, хозяйничавшим на московском соборе 1667 г. Не исполнял ли волю царя Алексия и сам Паисий ?.. – Б.К.].

“В 1640-х годах киевский митрополит Петр Могила отказался от старого русского устава и ввел в западно-русской церкви целиком новый греческий устав. Также на Балканах, где православная церковь была под влиянием и руководством греков, во всех церквах был уже введен новый греческий Иерусалимский (Саввы Освященного) устав. Поэтому только восточно-русская, Московская церковь, отличалась от всего остального православного мира некоторыми деталями богослужения и при этом пользовалась так же, как и старая византийская церковь до XII века, двухперстным, а не трехперстным крестным знамением, которое греки позже, в XIII веке, заменили трехперстным”. (С. 174, 175).

“Таким образом, приезд патриарха Паисия в Москву, с одной стороны – привел к развитию в России идеологии всеправославного политического объединения всех восточных и балканских славян и греков Ближнего Востока под эгидой русского царя, и способствовал развитию идеи унификации русского обряда с обрядом новогреческим с целью осуществления “Все-православной единой империи”; с другой стороны – он привел к обострению отношений между русскими церковными традиционалистами и греческими иерархами и снова зародил лишние сомнения о греческом православии”. (С. 178).

“В своих надеждах освобождения русскими православного Востока от турецкого ига Паисий был далеко не один. Вселенский патриарх Иоанникий II, коринфский митрополит Иоасаф, конийский митрополит Иеремия, митрополит Гавриил из Навлаки и Арты, назаретский митрополит Гавриил, сербский патриарх Гавриил и многие другие иерархи Балкан и Ближнего Востока неоднократно уговаривали царя и Хмельницкого объединиться в одно сильное государство, которое могло бы освободить православное население Турции... Таким образом, за сто лет до царствования Екатерины II знаменитый греческий проект освобождения правосланого Востока от турок был уже намечен и усиленно муссирован греческими прелатами. Не удивительно, что мало разбиравшийся в вопросах внешней политики, недавно попавший почти что прямо из игуменов пустынного и приполярного монастыря в патриархи, Никон чувствовал себя вершителем судеб всего православного мира, терял голову, был готов превратиться в русско-греческого вселенского патриарха и принять за настоящую монету все, что ему говорили льстивые греки”. (С. 200, 201).

“Старания и надежды Никона объединить под скипетром русского царя и под престолом московского патриарха всех православных христиан, превращая Россию в панправославную империю, уже превосходили по размаху планы его учителя патриарха Паисия и горько отразились на судьбах Русской Церкви и даже русского государства. [Преступление непомерно честолюбивого патриарха, принесшего в жертву суетным и авантюрным политическим планам чистоту православия, очевидно; однако не следует упускать из вида, что главным и подлинным отцом преступной “реформы” был царь Алексей Михайлович. – Б.К.]. Желание сделать все поскорее, не считаясь с реальными возможностями технически и экономически еще очень слабого московского государства, привело к тому, что ни один из этих планов, намеченных царем и патриархом, не был осуществлен пол-ностью, а увлечение “греческим проектом” выразилось в пренебрежении к старой русской церковной традиции и идеологии... Опасаясь, что некоторая разница между русским обрядом и обрядом греков, который в 1640-х годах был введен Петром Могилой и в православных церквах Украины и Белоруссии, может скомпрометировать его возможное будущее положение, как главы всех православных Востока, он стал задумываться над тем, как приблизить русский обряд к обряду новогреческому”. (С. 202, 203).

“Никон вряд ли хорошо обдумал свой первый ход в ряде намеченных обрядовых нововведений. Изменение такой важной части православного обряда, как крестное знамение, личным, ничем не мотивированным циркуляром, при этом в общих выражениях – “по преданию святых апостолов и святых отец”, было чем-то неслыханным в анналах не только русской, но и вообще христианской церкви. Даже теперь, когда обряд и религия играют гораздо меньшую роль в жизни народов, изменение крестного знамения католическим епископом или самим папой, или патриархом православной церкви представляется немыслимым”. (С. 208).

“Никон, казалось, очень умно старался везде показать, что инициатива унификации обряда исходила не от него, а от патриархов греческой церкви, а патриархи, к сожалению, для того, чтобы сохранить расположение к ним Никона, согласились принять участие в этой недостойной и трагичной для Русской Церкви комедии. После того, как они постоянно приезжали в Россию, прославляли русскую веру, спокойно взирали на русские обряды и даже благословляли по-русски царя, эти проклятия, направленные теперь на сторонников обряда и на обряд, были по меньшей мере бессмысленны и нелогичны. Но трудно и осуждать их за участие в “эллинизации” русского обряда, затеянной русским патриархом, который, казалось, должен был знать, что и зачем он делает. Во всяком случае, ужасное по последствиям для русского православия семя раздора было посеяно. Зато Никон мог быть доволен своими “достижениями”. В результате его “реформ”... русский обряд был совершенно переделан на новогреческий лад. Еще более по-гречески, казалось, выглядел сам патриарх, о чем он особенно старался. В Русской Церкви была введена греческая одежда, а русский монашеский клобук, в том числе и знаменитый белый клобук русского патриарха, были заменены греческими. Грекомания патриарха зашла так далеко и была так наивна, что он даже завел в патриаршей кухне греческую еду. Теперь он мог думать, что выглядит и действует так же, как и патриархи восточные и что в случае освобождения православного Востока Россией он сможет возглавить весь православный мир без того, чтобы греки косились на его, как ему казалось, смешные русские провинциальные замашки и обряды. Комплекс неполноценности и провинциальности, желание стать “как все патриархи”, выглядеть и служить, как служили блестящие и столь соблазнительные византийцы, несомненно, играли очень значительную роль в развитии обрядовой политики патриарха из простых крестьян, пробывшего почти всю свою жизнь в глубокой провинции. Весь его “эллинизм” вытекал не из преклонения перед греческой культурой или греческим богословием, а из мелкого тщеславия и легковесных надежд на вселенскую роль”. (С. 223).

“Ссылки на старые русские и греческие грамоты и книги [в предисловии выпущенного в 1655 г. Служебника] были просто сознательной неправдой. Ни Славинецкий, ни Арсений, ни Евфимий, видимо, и не притрагивались к множеству книг, полученных из русских и восточных монастырей и библиотек... Вместо этого, так же как и во время печатания “Скрижали”, Славинецкий и Арсений Грек просто воспользовались венецианским изданием 1602 года греческого Служебника, который, конечно, с точки зрения литургической науки был нисколько не лучше составлен, чем и современные ему русские печатные издания”. (С. 224).

“Перечень всех перемен текста молитв, порядка чтения этих молитв, изменений в священнодействиях духовенства составляет уже в первом разборе никоновских нововедений, сделанном в 1655–1660 годах священ-ником Никитой Добрыниным, позже названным обидным прозвищем Пустосвята, более 200 страниц... В большинстве случаев они (перемены) были ненужны и крайне спорны, так как обосновывались на более поздних греческих текстах, чем русские печатные издания. Для большинства прихожан и духовенства эти бесконечные перемены казались полной революцией в уставе. Прихожане не слышали привычных слов молитв, а духовенство, знавшее богослужение наизусть и произно-сившее в течение многих лет и десятилетий привычные слова и выражения, могло только с большим трудом переделать себя и свою память. Не внося почти никаких улучшений текста или порядка богослужения, все эти нововведения затрудняли службу духовенства, вносили хаос в церковную службу и, что было особенно опасно, подрывали веру прихожан в осмысленность, благочестие и правильность устава... С открытым протестом и резкой критикой правки устава выступили наиболее опытные священники, которые хорошо понимали, что перемена в уставе, осмеивание старого обряда, наложение проклятий на двухперстие неизбежно вели только к подрыву веры, а не к “вящей славе Господа”. Кроме того, после выхода нового Служебника оказалось, что отдельные его новые издания не сходятся между собой. Действительно, в каких-нибудь десяти изданиях Служебника, вышедших в 1655–1688 годах, тексты постоянно разнились, так как неопытные и часто не очень серьезно бравшиеся за свою работу правщики сами постоянно сбивались, путали и делали новые ошибки, которые были часто хуже прежних... Психологический эффект всей правки Служебника, к чему фактически и свелись все “реформы” Никона, был ужасен. Как раз в то время, когда по предсказаниям “Кирилловой Книги” Русская Церковь должна была переживать последний соблазн, сам глава Русской Церкви необоснованно и легкомысленно начал нарушать “лепоту” русского богослужения, за полноту восстановления которого боголюбцы боролись уже десятки лет. На ум невольно приходила мысль, что новая прихоть патриарха была подсказана ему злой силой, что русская иерархия, с Никоном во главе, впала в соблазн, и что руководители “правки”, греки и южноруссы, только являются исполнителями страшного заговора сил тьмы. Многие начали думать, что лицо светлой Руси исказилось и мрак начал находить на нее [курсив мой. – Б.К.]. Как это ни парадоксально и необъяснимо, но, “унифицировав” русский Служебник с греческим, патриарх сам потерял вкус к своей затейке. После 1656 года он мало интересуется “правкой книг”... забывает дело “унификации”. (С. 224-226). [Это отнюдь не парадоксально, а, наоборот, логично и вполне объяснимо: убедившись со временем, что вселенская патриаршая кафедра для него практически недостижима, Никон, естественно, и теряет всякий интерес к своей авантюрной “реформе”. – Б.К.].

“Быстрота петровских начинаний стала возможной через следующие сорок лет именно потому, что при царе Алексее Михайловиче уже произошли большие психо-логическо-культурные сдвиги, Запад приблизился к Москве... Несмотря на все строгости 1645–1656 годов процесс ослабления влияния Церкви упорно продолжается. Да как и могло быть иначе, если сам царь надевает польское платье, зовет во дворец заморских актеров, которые, по всей вероятности, были еще менее церковны, чем русские скоморохи, а сама патриаршая власть подрывает уважение к Церкви и богослужению, высмеивая и даже предавая анафеме дорогие старому русскому сердцу перстосложение и обряды”. (С. 256-257).

“Приехавших в Москву патриархов [Алексан-дрийского Паисия и Антиохийского Макария, главных участников собора 1667 года. – Б.К.] привели туда не заботы о Русской Церкви, а просто желание получить от русского правительства соответствующую мзду за осуждение своего же собрата по сану. В этом отношении они не ошиблись, и за свою услугу государю каждый из них лично получил из русской казны мехов, золота и подарков на 200 тысяч рублей по курсу 1900 года. Когда у них появлялись какие-либо сомнения и угрызения совести, то таковые легко устранялись соответствующим финансовым давлением. Каноническое право этих двух вос-точных патриархов на участие в русском соборе было крайне сомнительным. Возмущенный их поездкой на суд Никона, патриарх Парфений и созванный им собор добились у турецкого правительства смещения этих обоих неколлегиальных владык, под предлогом оставления ими паствы и церкви без разрешения властей. Вообще оба патриарха были постоянно в долгах и денежных перипетиях, а патриарх Паисий по возвращении из России на Восток попал в тюрьму по обвинению в присвоении колоссальной по тому времени суммы в 70 тыс. золотых... Главный посредник между патриархами и русским правительством митрополит Паисий Лигарид в свою очередь был проклят и отлучен от Церкви своим же владыкой, патриархом Нектарием Иерусалимским, а за свои нехристианские поступки и измену православию скорее заслуживал находиться на скамье подсудимых, чем среди судей. По окончании собора Лигарид неоднократно собирался вернуться к себе на родину, но боясь суда, остался в России и умер в Киеве. Другой греческий иерарх, митрополит Афанасий иконийский, в свою очередь, был под следствием за подделку полномочий и после собора был прямо отправлен в монастырь в заключение. Таковы были воротилы греческой части собора, которые вызвались судить русского патриарха и русские обряды... Несмотря на старую дружбу с Никоном и принципиальные симпатии к его грекофильству, восточные патриархи не поколебались осудить его самого, а вслед за этим русский обряд, русский стиль православия и прошлое Русской Церкви”. (С. 291-292).

“Видимо сами вопросы подсказывали восточным патриархам ответы желательные царю и русскому двору. Эти ответы определяли юрисдикцию царя в его сношениях с Церковью, устанавливая пределы царской власти в отношении патриарха и епископа. Эти мнения патриархов... гласили, что “царь своею властию подобен Богу”, и что он на земле “наместник Божий есть”... Греческие патриархи ввели в правила соответствующее указание, ставившее патриарха в гражданских и административно-церковных вопросах под авторитет царя: “Патриарху же быти послушлива царю”... По этим правилам воля царя являлась законом для его подданных: “никто же не имеет толику свободы да возможет противиться царскому велению – закон бо есть”, – кратко, но решительно форулировал этот патриарший манифест. Это было новое и совершенно неожиданное утверждение господства царя и государства над Церковью, основанного на принципе божественного права государя [курсив мой. – Б.К.]. Своими решениями восточные греческие прелаты наносили решительный моральный удар не только планам и теориям теперь ставшего простым монахом Никона, но и идеям боголюбцев, которые в своей борьбе за оцерковление общества хотели поставить Церковь и веру выше политических соображений. Соблазненные царскими подачками, привыкшие к беспрекословному подчинению султанской власти и, вероятно, наслышавшиеся о новых веяниях абсолютизма в Западной Европе, греки теперь возносили власть русского царя на неведомую раньше высоту... “Правила”, выработанные патриархами, были результатом упорной работы Паисия Лигарида. Они открывали новую страницу в истории русского самодержавия, так как вслед за Западом русский государь освобождался от всякого влияния Церкви и из “совестливого” православного царя превращался в абсолютного монарха в стиле Людовика XIV. [Таким образом, можно сказать, что роль пришлых греков в создании в России так называемого цезарепапизма исключительно велика. – Б.К.]. Это был довольно неожиданный поворот в развитии теории власти в России, который не имел канонических прецедентов в истории русского православия”. (С. 295, 296, 297).

“Постановлениями собора были запрещены следующие русские церковные сочинения: 1) “Повесть о белом клобуке”, в которой писалось о том, что после предательства православия греками на Флорентийском соборе и падения Константинополя защита Церкви стала обязанностью русского народа, и в которой говорилось о исторической роли Руси, Третьего Рима... ; 2) постановления Стоглавого Собора 1551 года, который офици-ально подтвердил правильность тех особенностей, которые отделяли русский обряд от новогреческого...; 3)“Житие преп. Евфросиния”, в котором оправдывалось ныне запрещенное двукратное пение аллилуйя.

Мелочность греков дошла до такой крайности, что собор даже запретил писать на иконах лики русских митрополитов Петра и Алексея в белых клобуках.

Эти резолюции явились своего рода историко-философским реваншем для греков. Они отомстили Русской Церкви за упреки по поводу Флорентийского собора и разрушили этими постановлениями все обоснование теории Третьего Рима. Русь оказывалась храни-тельницей не православия, а грубых богослужебных ошибок. Миссия России охранять православие была объявлена несостоятельной претензией. Все осмысление русской истории менялось постановлениями собора. Православное русское царство, предвестник грядущего Царства св. Духа на земле, превращалось просто в одну из многих монархий – простое государство, хотя с новыми имперскими претензиями, но без особого освященного Богом пути в истории.

Читая эти деяния собора, историк не может отделаться от неприятного чувства, что и лица, состав-лявшие текст постановлений этого полугреческого-полурусского собрания, и принявшие их греческие патриархи формулировали эти решения с нарочитым намерением оскорбить прошлое Русской Церкви. Так например, параграф, относящийся к осуждению Стоглавого собора, говорит о том, что решение закрепить в России двухперстное крестное знамение и сугубую аллилуйю было “писано не рассудно простотою и невежеством”. Сам митрополит Макарий, бывший душой собора 1551 года, также был обвинен в невежестве, так как он не считался с греками: “Зане той Макарий митрополит и иже с ним мудрствоваша невежеством своим безрассудно...” Этим нелепым заявлением греческие патриархи и их советники, Дионисий и Лигарид, сами расписывались в своем полном невежестве в вопросах исторической литургики. Они совершенно не отдавали себе отчета в том, что двухперстное знамение и прочие обрядовые разногласия русской церкви с греческой XVII века были гораздо старше новогреческих и восходили к ранневизантийским образцам, введенным на Руси самими греками еще в XI веке. Сами же заключения собора стали ныне свидетельством не русской отсталости, а печальным памятником греческой заносчивости и забвения ими своего собственного старого предания [курсив мой. – Б.К.]. Постоянное упоминание, что деяния собора были делом греков – “толкуем же мы, два патриарха (русский патриарх Иоасаф ими, видимо, не принимался во внимание) сие правило” – к счастью, хотя бы частично снимает ответственность с русского епископата за всю нелепость и злобу этих постановлений.

Осуждение сторонников старого обряда было сформулировано в не менее оскорбительных и канонически нелогичных фразах, которые били не только по русским традиционалистам, но и по патриарху Константинопольскому Паисию и созванному им в Константинополе собору. Ведь патриарх Паисий, касаясь унификации обряда, ясно писал еще в 1655 году: “Не следует нам и теперь думать, будто извращается наша православная вера, если кто-нибудь имеет чинопоследование несколько отличающееся в пунктах, которые не принадлежат к числу существенных членов веры, лишь бы он соглашался с кафолической Церковью в важных и главных”. Вместо того, чтобы последовать этим мудрым словам константинопольского решения 1654 года, патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский проявили еще больше узости и пристрастности к обрядовым различиям, чем русские защитники старого устава. Они не только выступили на защиту никоновских “реформ”, но на заседании 13 мая 1667 года осудили сторонников старого обряда настолько строго, что этим сами возвели обрядовые детали на догматическую высоту. Они называли русских традиционалистов, отказав-шихся от этих новшеств, непокорниками и даже еретиками и отлучали их от Церкви жестокими и мрачными постановлениями”. (С. 301-304).







Архиеп. Уфимский Андрей

(князь Ухтомский)



Из ”Истории моего старообрядчества“[8]



“Вся наша казенная полемика со старообрядчеством всегда была сплошною клеветою на старообрядчество. Все эти лжепрофессоры Ивановские, Субботины, все эти миссионеры: Крючковы, Александровы, Белоликовы, – все это была продажная, казенная компания, делавшая на борьбе со старообрядчеством себе карьеру и сознательно клеветавшая на старообрядчество... По существу, борьба правительства со старообрядчеством была борь-бою с гражданскими свободами; а миссионеры ее искусно сводили к спорам только об аллилуия, о двуперстии, о поклонах; и побеждали своих соперников только путем клеветы на них. Подлинные исторические документы о старообрядчестве открыл проф. Н.Ф.Каптерев и в 1889 году начал их печатать, но проф. Субботин добился, что печатание этих документов было запрещено Победоносцевым, и они появились в печати лишь в 1911 году”. (С. 200).

“Удивительная новость, будто митр. Сергий решился собственной властью снять ужасные клятвы так называемого Большого Московского Собора 1666-67 гг. Нужно заметить, что на этом “соборе” были два восточных патриарха, Александрийский (Паисий) и Антио-хийский (Макарий); на этом соборе судили патриарха Никона и прокляли всю древнерусскую церковную историю с ее прежним двуперстием. Вместе с тем прокляли и двуперстников, назвав их раскольниками-старообряд-цами. На этом же соборе русский цезарепапизм был возведен почти в догмат Церкви: церковной духовной власти был дан в руки гражданский меч и узаконены были градские казни, т.е. публичные казни новых раскольников. После этого на законном основании с благословения святейших патриархов запылали костры и были сожжены и вообще замучены многие тысячи двуперстников, как не повинующиеся царской власти. Я лично считаю этот собор, названный в истории Большой Московский, просто русским разбойничьим собором, как в греческой истории был разбойничий Ефесский собор; ибо, как выяснил проф. Каптерев, патриархи, присутствовавшие на соборе, обманули царя Алексея Михайловича и не имели никаких канонических прав ни судить патр. Никона, ни вообще – открывать собор. А главный деятель этого собора митр. Паисий Лигарид был даже лишен духовного сана и лживо подписывался на соборе митрополитом”. (С. 217-218).

[На эту тему существует специальная работа архиеп. Андрея под названием “Русский разбойничий собор 1666-1667 гг.”, написанная им в ссылке в Алма-Ате в 1933 г.

“Клятвы” на старообрядцев были отменены синодальным решением от 23/10 апреля 1929 г., что было подтверждено Соборами РПЦ 1971, 1988 и 2004 годов. Собор РПЦЗ 1974 года также отменил эти “клятвы”.

Архиеп. Андрей отрицал разделение Церкви в подражание католицизму на “учащую” и “учимую”. – Б.К.]

“Они считают, что они, то есть архиереи, и суть Церковь, вопреки учению св. ап. Павла (2 Кор. 5,4). Я же считаю, что святую Церковь составляют все верующие, все сыны Божии по вере в Иисуса Христа (Гал. 3,26), весь народ Божий, живые камни, из которых устрояется дом духовный ( 1 Петр. 2,5), Тело Христово (1Кор.12,27; Евр.1,23). Глубоко радуюсь и благодарю Господа, что такое понимание св. Церкви и у древлеправославных христиан; поэтому они и сохранили свою церковную соборность, столь извращенную и даже поруганную у никонианских архиереев, которые в храмах поют, что они веруют во едину святую соборную Апостольскую Церковь, а в своей практической деятельности считают главными своими законами всякие другие законы, кроме законов соборных”. (С. 231-232).

“Древлеправославные христиане ценой своего двухвекового мученичества сохранили у себя истинно соборное управление и правильное разумение, что есть Христова Церковь. А “никониане” вполне подчинились царской власти императора Петра и его “Духовному регламенту”. Церковь обратилась у “никониан” в казенное “Ведомство православного исповедания” (в парал-лель управлению по делам печати или управлению тюрьмами), а живая вера мало-помалу превратилась в формальное исполнение обрядов; и то – только по требованию гражданских законов. Государственное испо-ведание оказалось просто казенным неверием”. (С. 229-230).

“Никонианство”, как полное извращение христианства, есть несомненная ересь; но “никониане” до такой степени жалки и слепы, что их еретиками назвать почти несправедливо! Какие же это еретики! – Такие они несчастные... Это дети – крещенные, но ничему не наученные... Братие, православные христиане!.. Устраивайте, восстанавливайте древнеправославную, христианскую жизнь по правилам и практике св. Церкви дониконианской! Покайтесь!” (C.236).





Из “Писем о старообрядчестве”

(1923-1925 гг.)



”К числу великих грехов наших... можно отнести всю семинарскую литературу о русском расколе старообрядчества. Вся казенно-семинарская история раскола старообрядчества и обличение этого мнимого раскола – это одна сплошная ложь, за самым ничтожным исключением. Обыкновенный казенный взгляд наших богословов на раскол тот, что раскол – это продукт народной глупости и необразованности. Буквально так и говорили печатно наши синодские миссионеры в роде Айвазова, Скворцова и др. И только очень немногочисленная группа русских мыслителей смотрела на раскол иначе. В числе великих русских мыслителей, которые умели говорить о расколе гражданскую правду, был Никита Петрович Гиляров-Платонов. Его перу при-надлежит прекрасное, хотя и краткое сочинение под заглавием ”Логика раскола“... Старообрядцы мудро хра-нили заветы лучших русских людей и свою родную христианскую культуру. В этом отношении чрезвычайно характерно мнение митрополита Московского Филарета, который говорил, что пути Божии не исповедимы, и что только русское старообрядчество спасло в XVIII–XIX вв. русскую иерархию от католичества, а русскую аристократию от придворного протестантизма“.

”Трудно сказать откуда взялся этот термин старообрядчество, но можно твердо сказать, что этот термин вполне неудачен, потому что он вовсе не выражает сущности того огромного исторического явления, которое называется старообрядчеством. На старообрядчество имеется несколько взглядов: одни думают, что это проявление русской некультурности. Так смотрели наши миссионеры и полицейские власти. Другие думали, что это земское движение, народный протест против государственного гнета, начавшегося со времени петровской реформы. Третьи смотрели на старообрядчество, как на церковно-культурное явление, как на великую попытку русского народа сохранить свою народную душу и охранить весь быт русской земли от разлагающего влияния городской цивилизации. Последний взгляд совершенно справедливый. Старооб-рядчество сохранило, действительно, в своей среде подлинно русскую культуру, свою народную, вполне свободную республику... Многочисленные миссионеры вели недостойную предательскую политику по отношению к старообрядцам; с одной стороны они выставляли старообрядцев представителями народного невежества и тупого упрямства; с другой стороны миссионеры натравляли гражданскую власть на старообрядцев, как на каких-то бунтовщиков – таким образом, самые сильные культурные натуры русского народа изгонялись и на Кавказ, и в Румынию, и в Сибирь, и даже в Монголию. И ехали русские люди в чужие края под кличкою старообрядцев, покидая родную землю, никем непонятые и всеми оклеветанные. Общее движение против них заключалось в том, что они будто бы фанатики-обрядоверы. На самом же деле старообрядцы никогда не были обрядоверами, но всегда помнили ту простую психологическую истину, что обстановка или воспитывает, или развращает человека. И вот, защищая право собственного самоопределения старообрядцы и страдали за свой родной быт, и из них-то и выработались первые русские сознательные граждане“.

”Если принять термин старообрядчество для тех, кто упорно остался верен старине и кто упорно называл себя просто сынами истиннаго древняго православия, то как назвать тех, которые изменили древне-церковному быту? Их нужно бы назвать новообрядцами, но ни одного нового обряда ими не было введено в жизнь и только искалечены были старые обряды. Введены были новые богослужебные книги, и вместе с этими книгами – полное нарушение всякого устава и введение одного полукощунственного правила: аще изволит настоятель... За старообрядчеством осталась, таким образом, церковная дисциплина и церковная благовоспитанность, а среди новообрядцев, как их печальная привилегия, стали развиваться религиозное разгильдяйство, нравствен-ная распущенность и общая беспринципность“.

”Вот как велики последствия сначала ничтожной ошибки патр. Никона. Никонианство началось в существе дела с того, как царь Алексей Михайлович назвал патр. Никона великим государем. У нового великого государя от этого закружилась его властолюбивая голова, вскоре и Никон сделал какое-то мелкое приказание без соборного решения. Ближайшее к патриарху духовенство заметило ему, что он не имеет права командовать всею паствою, а имеет обязанность только учить ее. Патриарх обиделся и потребовал исполнения приказаний. Протопоп Авва`кум отказался их исполнить, хотя и предвидел, что хощет зима быти, то есть что наступит гонение. Патриарх решился опереться на меч кесаря... От этого же меча сам патр. Никон вскоре и пострадал, но кесарь, в лице имп. Петра решил уже не выпускать этого своего меча из рук в отношении к Церкви и стал командовать церковною иерархиею совершенно так же, как командовал своими потеш-ными. Роль архиереев с тех пор ограничилась только молчаливым исполнением царских указов, которые заменили собою всю церковную соборность. Вот это и есть никонианство русских епископов. Ересь это или не ересь? В канонах на такую ересь указания нет, но революция указала, что это злейшая ересь, подтачивающая весь церковный организм... Вот против такого-то никонианства 200 лет и восставали древне-православные христиане – старообрядцы, и, конечно, они были правы. Отныне тот цезаропапизм, который имел огромное значение в петербургский период русской истории, должен навсегда отойти в область дурных преданий, и отделение Церкви от государства должно быть признано аксиомой русской жизни и в церковном и гражданском отношении. А это может случиться только в том случае, если православная община будет так же организована, как оргнизована у старообрядцев: с выборным церковно-приходским советом и с выборным церковным пресвитером; конечно, и епископ должен быть выборный, свободный слуга Церкви, а не лакей государственной власти. Это будет восстановлением той честной и свободной русской жизни, когда на Руси были свободные общины, еще не пережившие насилия со стороны государственной власти. Так жили русские люди со времен св. Московских Чудотворцев, которые были настоящими старообрядцами и умели говорить царям правду, хотя за это и страдали даже до смерти (как митр. Филипп)“.

”Вся с лишком двухвековая история старообрядчества есть протест против государственного насилия и посильная с ним борьба. Обыкновеннно наша лживая семинарская наука рисовала старообрядцев, как упрямых бунтовщиков, бессмысленных защитников двупер-стия, сугубой аллилуии, хождения по`солонь и т.п. ...Эта злая ложь на старообрядцев вполне затемняла подлинную сущность старообрядчества в глазах русских маломыслящих обывателей. А сущность его заключалась в защите подлинной соборно-церковной жизни, в убежденной защите церковной свободы (курсив мой. – Б.К.) и в борьбе с насилием. Патр. Никон приказал молиться троеперстием – старообрядцы стали защищать двоеперстие, как символ церковной свободы. Патриарх приказал уничтожить древние иконы – старообрядцы стали защищать свои святыни, прятать их от патриарха. Патриарх начал вводить исправленные богослужебные книги, уничтожая старые, – старообрядцы ответили, что им дороги книги, по которым молились Московские Чудотворцы. В новых книгах вводилось новое правопи-сание имени Господа: Иисус вместо Исус; вводилась трегубая аллилуйя и др. обряды. Старообрядцы сказали, что они от насильника-патриарха ничего не примут, что они просят одного – оставить их в покое. Тогда церковная власть пожаловалась царю, что старообрядцы бунтуют против всего того, что признает сам царь. И начались усмирения царем всяких бунтов, начиная с монашеского, Соловецкого, и кончая московским, Стрелецким. Господствующая церковь стала вводить и троеперстие, и трегубую аллилуйю, и священные книги – арестами, казнями и пытками. Старообрядцы после этого окончательно возненавидели все, что исходило из рук никониан, а Петр Великий в их глазах обратился в настоящего антихриста. Поэтому, когда этот антихрист стал вмешиваться и в самую организацию церковной общины, когда выборные священники стали заменяться ставленниками антихриста, тогда началось бегство старообрядцев в леса и на Дон, и на Яик, и в Румынию, и куда попало – только бы спастись от проклятого русского насилия над религиозною совестью. Такова вкратце несложная философия истории старообрядчества. И за свое стремление сохранить свободу своего религиозного быта старообрядцы платились и каторгою и даже жизнью. А их храмы и скиты подвергались облавам, поруганиям и разграблениям. Так было всегда, вплоть до революции.

Таково было преступление. А наказание наступило в виде организации Живой церкви, которая своими клеветами арестовала всех честных архиереев и разграбила свои православные храмы. Старообрядцы справедливо говорят, что отцы разрушили чужие храмы, а дети разрушили храмы своих отцов. Так насилие никогда не остается безнаказанным! А двухвековые страдания старообрядцев останутся навеки украшением русской народной истории, истории борьбы духа против грубой силы“.

”Насколько красива и достойна всякого удивления и подражания внешняя сторона старообрядчества в его отношениях к никонианской церковной и гражданской властям, настолько грустно говорить о внутренней его истории. Там – была героическая борьба с неправдою, внутри – происходило почти непрерывное дробление на отдельные секты. Это дробление было почти неизбежно ввиду наглого гонения на старообрядцев с различных сторон, и, тем не менее, по поводу этого дробления можно только горько плакать, ибо сила старообрядчества вследствие этих разделений потерпела, конечно, значительный ущерб“.

”Исторические заслуги старообрядчества перед церковным и русским народом огромны. Таковы они в прошедшем и еще более так называемое старообрядчество может сделать доброго в будущем. Но и право-славные, и старообрядцы должны помнить, что старообрядчество есть религиозно-культурно-бытовое, а не только узко обрядовое явление. Что это не преувеличение, а историческая правда, мы можем привести досто-верные доказательства:

1) Старообрядцы, защищая чистоту Евангельского христианства, восстали против самовластия иерархии в лице патр. Никона и охранили тем чистоту русского православия.

2) Старообрядцы во всей своей жизни стремились осуществить подлинную свободу духа, социальное равенство и церковное братство, и в этом отношении старообрядческий приход является образцом христианской общины.

3) Старообрядцы выработали великолепную формулу отношения к церковным обрядам. Они говорят, что обряды – это драгоценный сосуд, который сохраняет в себе церковные чувства. Неуважение к церковным обрядам и вообще к церковному быту породило у господствующей церкви полную недисциплинированность и повлекло за собою полную гибель церковной общины.

4) Старообрядцы донесли до наших дней светлый идеал пастыря – отца прихода и молитвенника, и руководителя общественной совести. У старообрядцев никогда не было поговорки что ни поп, то батька, которая в корне подрывала церковную жизнь в приходах господствующей церкви. Для старообрядца приходской пастырь – непременно выборный, это действительно свеча, поставленнная перед престолом Божиим.

5) Энергично протестуя против горделивых папистических притязаний иерархии, старообрядцы никогда не переставали протестовать и против насилий над совестью со стороны царской граждан-ской власти, и когда петербургский режим стал гнуть в бараний рог церковную общину, старообрядцы употребили все силы, чтобы сохранить себе свободу церковно-общинного самоопределения, и эту свободу у себя осуществили, в то время как господствующая иерархия сама собственными руками копала яму и церковной общине, и себе“.







И.Л. Солоневич



“Наиболее коренной, наиболее русской формой православия следует считать, собственно, только старооб-рядчество... Старообрядчество – самая исконная и самая мощная форма православия”.[9]

Осмысление русской истории по Иловайскому (офи-циозный штамп того времени) пора забыть, пишет он, полемизируя с А. Позовым:

“Ни Авва`кум, ни прочие (Никита, Хованские, Морозовы) никак не были ни раскольниками, ни тем паче ересиархами: они были хранителями московского православия, “древлего благочестия” против никоновской полуреформации. Не они выдумывали расколы и ереси, раскол выдумал Никон или, точнее, те “киево-моги-лянские” течения, которым следовал слишком уж крутой патриарх. Авва`кум, конечно, был безусловно православным. И никак не ересиархом. Таким же право-славным, как были русские люди все шестьсот лет до Никона. И против “поморских ответов”, которые задавали никоновской церкви этот вопрос, возразить действительно нельзя ничего: была ли Московская Русь до Никона православной или еретической? Православно ли крестились отцы и деды наши? Ну конечно, московская дониконовская Русь была православной и крестилась по-православному. Так называемые “раскольники” умирали вовсе не за “раскол” и не за “ересь” – они умирали за древлее православие... В России если и не было религиозной реформации в строгом смысле этого слова, то была полуреформация Никона, которая разбила православный народ на две части: ничего хорошего”. [10]

“Основным грехом России является ее собственная измена ее собственному национальному лицу. Измена эта проникла в Россию через ее правивший слой – то есть через дворянство. Была нарушена идея национальной индивидуальности внедрением иноземцев и иноземного влияния, отколовшего дворянство от самых глубинных корней русской духовной культуры. Кульминационным пунктом этого процесса была измена русскому языку и замена его французским”.[11]

“В периоды великих потрясений Московского царства Церковь неизменно стояла на страже национальных интересов России и всей своей нравственной мощью поддерживала власть в минуты ее слабости. Сословное разложение всего русского национального строя отозвалось и на состоянии Церкви. Ее нравственный и государственный авторитет был принижен: сильная Церковь не могла бы допустить рабовладельчества, порнократии и цареубийств. Правящему слою нужно было слабое православие. Постепенно деградируя под синодским чиновьичьим управлением, церковная организация дошла до полного бессилия, так исчерпывающе проявившегося в 1917 году. Не было нравственного авторитета, не было и авторитетных иерархов. Вместо патриарха были обер-прокуроры – до акушеров включительно, и вместо иерархов были юродствующие, карь-ерствующие или лакействующие чиновники духовного ведомства. Государство подорвало Церковь – и в роковую годину Церковь оказалась отсутствующей”.[12]

“По русской национальной культуре Петр и его наследники прошли батыевым нашествием – от этого нашествия русская культура не оправилась еще и сейчас... Реформы Петра означали, в частности, ликви-дацию всей культуры русского духовенства и русского купечества. Религиозная мысль России, придавленная полупротестантским синодом, застряла на протестантском богословии и на синодской канцелярщине, а купечество появилось на общественных подмостках только в качестве героев Островского, пока Ленин не добил его окончательно”.[13]

“Петербургский период нашей истории был периодом неуклонной национальной деградации России. Взяв кое-что (очень немного) от европейской техники, Петербург продал русский национальный дух. Девятнадцатый век был веком непрерывного государственного отставания России от ее соседей и соперников... Русская интеллигенция XIX века явилась следствием той части петровских реформ, которая угасила русский дух во имя голландского кафтана, которая поставила русскую национальную идею в учебное и подчиненное положение по отношению к национально и государственно отсталым идеям тогдашнего Запада. В течение XVIII века был подготовлен и закреплен раздел русской служилой интеллигенции, потерявшей свое национальное лицо”.[14]

“Церковь, подорванная реформами Никона и синодом Петра, церковь, давно растерявшая свой морально- общественный авторитет, давным-давно потеряла и свой собственный голос... Кто начал революцию? Думаю, что принципиально ее начал патриарх Никон: первой инъекцией иностранной схоластики в русскую жизнь. Его поддержал правящий слой, жаждавший привилегий по шляхетскому образцу”.[15]

[Говоря о необходимости “возврата к истокам нашего национального бытия”, Иван Солоневич предлагает фактически возвратиться и к дониконовскому православию Московской Руси. – Б.К.]



П.И. Мельников (Печерский)

Из письма Министру внутренних дел, 1866 год: “Главный оплот будущего России все-таки вижу в старообрядцах. А восстановление русского духа, старобыт-ной нашей жизни все-таки произойдет от образованных старообрядцев, которые тогда не раскольники будут”.[16]



Владимир Соловьев[17]

“Гораздо прежде, чем литературная школа славянофилов высказала мысль о русском пути, оставленном в России, мысль эту исповедали и даже претерпевали всякие мучения и казни многие тысячи русского народа, и доныне эта мысль составляет коренное убеждение значительной части русского народа – значительной и по качеству – живости высших интересов, честности, трудолюбию, значительной и по количеству, превышающему десять миллионов. Но вопрос о русском пути ставится и решается этими людьми несколько иначе, нежели славянофилами.

По общей теории славянофилов русский путь был оставлен при императоре Петре I, по убеждению же той части русского народа, о которой я говорил, русский путь был оставлен при патриархе Никоне. Вы понимаете, что это не есть вопрос хронологии, а равно и не вопрос личностей.

Петр Великий – это государственная власть, ставящая себя вне народа, раздвояющая народ и извне преобразующая быт общественный, грех Петра Великаго – это насилие над обычаем народным во имя казенного интереса – грех тяжкий, но простительный.

Патриарх Никон – это церковная иерархия, ставящая себя вне Церкви, извне преобразующая быт религиозный и производящая раскол, грех здесь – насилие жизни духовной во имя духовного начала, профанация этого начала – грех против Духа Святаго...

Образцом Петра Великаго была протестантская цивилизация германских народов, образцом Никона было папство...

Никонианство состоит, конечно, не в трехперстном сложении и не в трегубой аллилуйе, оно состоит в том ложном римском начале, по которому Истина и Благодать Христова, будучи собственностью и привилегией церковной иерархии, могут принудительно навязываться ею остальной церкви как безгласному стаду, и религиозное единение всех может достигаться средствами насилия...

Прежде, чем петровское правительство сгоняло силою на ассамблеи для увеселения по новой моде, правительство допетровское по почину церковной власти сгоняло силою в церкви на богослужение по новым книгам; прежде чем сослали нескольких человек за русское платье, ссылали, мучили и жгли за русский крест, за русское произношение имени Христова.

Вторжение власти светской в быт народа есть явление ненормальное, но в нем нет того внутреннего противоречия, той внутренней лжи, которая является, когда власть духовная, по самой своей природе, по самому своему назначению исключающая всякое насилие, действуя насильственно, вторгается в религиозную жизнь народа. Когда власть светская действует не по-христиански, то она не вступает в противоречие с собою, потому что она не есть непременная носительница христианского начала. Кесарь может быть и язычником. Но когда власть духовная, носящая на себе Образ Христов, сознательно действует вопреки Духу Христову, она бесповоротно осуждает себя...

Несмотря на весь погром Ивана IV, русский народ остается спокоен. Страшен царь, да милостив Бог. Еще можно было жить при царе Иване IV. Отчего же через 100 лет при “тишайшем” Алексее Михайловиче, народ вдруг почувствовал, что жить нельзя, и в отчаяньи стал бегать по лесам и болотам, засел в трущобах и полез на горящие костры? Что такое случилось? А случилось то, что представители духовного начала изменили этому началу, архиереи уклонились в латинство, не стало истинной духовной власти в России, наступило царство антихристово. На престол митрополита-мученика сел патриарх-мучитель – и народ, терпеливо сносивший страшные мучительства царя Ивана, не вынес ничтожных сравнительно мучительств патриарха Никона...

Отрицательная сторона петрова дела не представлялася ему (народу) чем-то самостоятельным, он видел в ней лишь продолжение никонова дела, и если некоторые раскольники считали Петра Великаго антихристом, то лишь по наследству, потому что начало антихристова царства, по общему убеждению в расколе, было положено в 1666 году... Петр Великий насильно вводил западное просвещение, то есть полезные науки и искусства, но прежде этого насилия в мирском просвещении, патриаршество стало насильственно вводить мнимое просвещение духовное посредством исправления книг; причем, если Петр Великий вводил большею частию вещи несомненно полезные, то решительно нельзя ска-зать: с какой точки зрения полезнее произносить Иисус вместо Исус или выпускать “аз” и слово “истиннаго” в Символе Веры”.



Свящ. Александр Ельчанинов[18]

“Теперь только видим мы [написано в эмиграции. – Б.К.] гибельное непонимание русского национального духа, которое, будто охраняя Россию, губило ее. Сюда относится преследование славянофилов и бессмысленное преследование старообрядцев, истребление их икон, запечатывание храмов, разрушение алтарей, престолов, иначе сказать, преследование самых верных носителей русского духа.”

“Древний стиль иконописания соответствует древнему благочестию (молитва, постижение Бога и т.д.). Отсюда как-будто вытекает ложность наших попыток усвоить себе древний стиль, так как наше благочестие не вполне совпадает с религиозным стилем XI–XVI веков. Но новые дерзания должны идти от полноты новой духовной жизни; без этого будет выдумывание и ложь. Если и есть у нас какая-либо духовная, молитвенная жизнь, то она того же вечного стиля, как у апостола Павла, Симеона Нового. Поэтому писание икон по “древнему канону” и даже скромное копирование, – все равно, как перечитывание древних подвижников – помогает нам в укреплении нашей слабой духовной жизни”.

“Реалистическая живопись – это характерно грешное восприятие мира. Поэтому роспись храмов в реалистическом “итальянском” стиле коробит наше религиозное чувство. Икона, писанная “по канону” – противоположный полюс этого грешного восприятия – здесь мир преображенный, все “по` чину и благообразно”. (С. 102).



--------------------------------------------------------------------------------

[7] Зеньковский С.А. Русское старообрядчество. М.,1995 (Мюнхен, 1970).

[8] Андрей, архиеп. Уфимский (кн. Ухтомский). История моего старообрядчества. – Цит. по: Зеленогорский М.Л. Жизнь и деятельность архиеп. Андрея. М.,1991. Приложение.

[9] Солоневич И.Л. Политические тезисы. // Наш современник, 1992, 12. С.140,154.

[10] Солоневич И.Л. Белая империя. М.,1997. С.149-150.

[11] Солоневич. Политические тезисы. С.141.

[12] Солоневич. Указ. соч. С.143.

[13] Солоневич. Народная монархия. М.,1991. С.475.

[14] Солоневич. Политические тезисы. С.142, 148.

[15] Солоневич И.Л. Миф о Николае Втором.// Слово. 1993. №1-2.

[16] Мельников (Печерский) П.И. В лесу. М., 1955. Предисловие.

[17] Соловьев В.С. Когда был оставлен русский путь и как на него вернуться? // Златоструй, 1992,2. С.7.

[18] Ельчанинов Александр, свящ. Записи. Рига. 1991.

Академик (физиолог) А.А. Ухтомский [19]



“Церковное пение на Руси находится в упадке; по-видимому, самый вкус к нему в большинстве современных русских приходов утрачен: ведь если бы он не был утрачен, не могли бы получить распространения в храмах, не могли бы сойти у нас за “церковное искусство” те глубоко чуждые духу церковной службы “пьесы”, что написаны досужими музыкантами на слова “Милость мира”, Херувимской песни, молитвы Господней или псалмов и имеют к церковному искусству только то отношение, что написаны на церковные слова... До боли иногда бывает тяжело, когда войдешь в наш православный русский храм и увидишь, что делают с ним и с церковной службой в нем непонимание, небрежение или ревность не по разуму...”

“Давно, очень давно началось это искажение церковного вкуса в нашем народе. Когда спрашиваешь себя, откуда же оно началось, какие силы внесли эту разруху в церковное искусство, – встают поблекшие образы добрых старинных господ в буклях и робронах: кажется, что это они, научившись благородному вкусу у французских танцмейстеров, положили начало в своих домашних церквах, в городах и поместьях, облагороженно-сокращенной редакции богослужебного чина с оперными эффектами в пении и миловидными пасторалями вместо икон. Потом следуют преданные лакеи добрых господ, более или менее уверовавшие в возвышенность господского вкуса и принявшиеся разносить по родным палестинам убеждение, что прежнее безыскусственное, но тщательное соблюдение церковного чина есть грубость, необразованность: надо-де сделать все по-благородному – так, как заведено у хороших господ. Впрочем, много и других сил, мало ведавших, что творили, повинно в нашей разрухе”. (С. 354).

“Своеобразная красота настоящего церковного чина и вкус к нему все-таки не исчезли на Руси бесследно и еще донесены до наших дней: донесено до нас то зерно, из которого может развиваться настоящее церковное искусство в наших храмах. С теплою благодарностью вспоминаются в этом отношении старцы некоторых наших монастырей, старавшиеся сохранить и возобновить на своих клиросах упадающий знаменный (столповой) распев, – например, старцы Валаама, старцы Оптиной пустыни с приснопамятным своим устроителем Моисеем, старцы Гефсиманского скита у Троицы Сергия. С благодарностью должны быть помянуты владыки, охранявшие красоту церковного чина своею владычнею властию, как митрополиты Филарет и Сергий московские. Наконец, до земли должен поклониться русский человек нашим старообрядцам, благоговейно сохранившим сокровищницу церковного чина и знаменного распева от варварских нашествий, которым они подвергались.

Правда, эти благодетельные силы, сохраняя церковный чин в отдельных местах России, не были сильны противостать господствующему настроению, которое продолжало и еще продолжает насаждать в храмах небрежение собственно к богослужению и чрезвычайное усердие к эффектам quasi-церковного искусства. Но вот, кажется, мы доживаем до более благоприятных веяний во вкусах общества. Общество начинает чувствовать, что красивенькие “живописные” образа почему-то никак не могут передать глубины церковных идей, хотя бы так, как это, несомненно удавалось древним изографам. Это громадный талант Васнецова приоткрыл глаза широких кругов нашего общества на глубину древнего иконописного художества. Точно так же общество начинает чувствовать, что между духом церковного чина и тою концертною музыкою, которую легкомысленно вносили на клирос, есть какой-то коренной, изначальный диссонанс. Во всяком случае, в самых различных кругах нашего общества можно встретить теперь воскресающий интерес к знаменному пению, к красоте уставной церковной службы”. (С. 355).

“Художество Рублева, Рафаэля, Васнецова или Архангельского только настолько церковно, насколько выражает и внушает общее церковное понимание тех образов и идей, над которыми они работали. Болезненная женщина с рахитическим ребенком на руках, изображающая Матерь Божию в личном понимании г.Врубеля, очевидно, не есть церковное искусство, хотя картина и написана на “церковную тему”: это – по праву искусство декадентское, ибо передает в яркой форме только изломанное настроение больного интеллигента. Точно также прекрасная музыка г. Бортнянского различных нумеров “Херувимской песни” не есть церковное искусство, ибо и не стремится углубить мысль предстоящих в церковную идею того литургийного момента, в который поется эта песнь, а имеет в виду передать ощущение красот, которыми когда-то наслаждался сам автор; стало быть, это по праву “искусство для искусства”, чисто оперная музыка, несмотря на то, что напи-сана на слова церковной песни... Надо запомнить ту ясную для простецов и забываемую мудрецами правду, что церковная служба сама по себе есть церковное искусство, и церковное искусство есть церковная служба. Это так было исторически (генетически), так и есть по существу. Церковное искусство только тогда заслуживает этого имени, когда оно есть сама церковная служба, – когда оно всецело и без исключения служит углублению внимания в идеи Церкви... Знаменное пение органически связано с уставным церковным чином и только с ним: оно никогда не пело “на земли чуждей” и поет своему Богу, дондеже есть; и оно есть также великий образец церковного искусства. Знаменное пение – верный друг Церкви.

Не так уж трудно отличить настоящее церковное искусство от чуждых примесей. А от чуждых примесей в искусстве надо настоятельно оберегать храм, потому что то, что исходит из лагеря “искусства для искусства”, то, что “в мягкие ризы одеяно”, служит богу иному, поет на земли чуждей: и когда оно талантливо, оно уносит внимание и душу людей далеко от церковной службы, от идей Церкви”. (С. 357-358).

“Если вы поинтересуетесь увидеть, до каких извращений церковного искуства может дойти тут дело, сходите в собор Александро-Невской лавры на обедню в день памяти Чайковского и посмотрите, что там делается: певцы распевают свой концерт на удивление публике; соответствующая публика, – разодетая театральная толпа, с лорнетами, – сидит на расставленных рядами стульях, очевидно, ощущая себя, как дома, “как в партере”, и благоговейно молчит, пока концертанты поют, но начинает кашлять, когда пение прекратится и происходит чтение Евангелия или Великий Выход. Это, очевидно, – “антракт”. И только бедный служащий батюшка да пораженные происходящим пришельцы “из простых” продолжают считать себя по-старому богомольцами.

Певцы и публика служат здесь “искусству для искусства”, богу “святого искусства”. И никому из них не приходит уже в голову, что Чайковский, глубокий и тонкий любитель истового церковного чина, поворачи-вается в гробу от этого поругания церковного искусства во имя, якобы, его – Чайковского – памяти!

Невольно вспоминаются суровые слова Эдуарда фон Гартманна: “Характерно для времен неудержимого упадка той или иной определенной религии, что именно в них, как никогда более, процветают религиозные упражнения в искусстве и религиозное возделывание искусства, тогда как уже угасла творческая способность к созданию религиозных образцов, исполненных безыскусственной высоты и действительной глубины и проникнутых невозмутимым упованием и непоколебимою силою веры. Никогда, например, более ревностно и с бо`льшим рвением не возделывалась классическая музыка в церкви, как в наше нецерковное время и именно в нецерковных слоях, пропитанных неверием... Это – признак раслабления и паралича; одним словом, это – признак упадка, когда религия перерождается в эстетическое религиозное чувство или, еще хуже, размени-вается в религиозные упражнения в искусстве” (Die Religion des Geistes).

Тут нет ничего неожиданного, что принцип “искус-ство для искусства”, внесенный в храм, должен рано или поздно разрушить церковное искусство. Что общего у мятущегося из настроения в настроение сладкого смакования ощущений с тем настроением крепкой, мужест-венной, определенной воли, которое проповедуется церковью и церковным искусством? В той душе и в том обществе, где допущены к сожительству рядом эпикурейство и христианство, эпикурейство рано или поздно, займет все поле деятельности”. (С. 359).

“Вспоминаются мне в этом отношении замечательные письма Чайковского о киевском братском хоре, писанные к покойному ректору Киевской духовной академии владыке Сильвестру и хранящиеся у владыки Арсения псковского. Когда-то владыка Арсений читал их нам, студентам Московской духовной академии, предостерегая от ложного понимания “хорошего вкуса” на клиросе... Великий музыкант убеждает в них хранить сокровищницу церковного искуства от вторжения чуждой оперной стихии, вносимой туда кичливым непониманием. По словам автора, он не может войти на так называемые “торжественные” богослужения в петербургских храмах, не оскорбляясь своим художественным чутьем за церковное искусство. Современное торжественное богослужение рассчитано не на богомольца, и это сделало то, что на торжественном богослужении в современном храме богомольца и не видно; там царит “публика”, влекомая любопытством к тому, как сегодня сойдет концерт, как пропоют соло или как рявкнет октава. Великий автор высказывает глубокое недовольство современным музыкальным творчеством на церковные темы; он далеко не доволен и своею собственной церковной музыкой и горюет о том, что древнее обиходное пение постепенно падает и там, где еще сохранялось – падает, гонимое невежественными новаторами...

Что касается лепета о прогрессе, то это, сам по себе, признак тревожный: современный русский человек обыкновенно принимается говорить хорошие слова о прогрессе тогда, когда у него не клеются самые простые и насущные дела дня... Прогресс – дело столь же великое и радостное, как и страшное. И надо еще определить смысл прогресса по содержанию, чтобы судить, обрекается ли им твое дело, в котором ты думаешь быть прогрессивным, на жизнь в истории или на гниение...

Вот были поколения, которые мало говорили слов о прогрессе и которых мало задевали упреки праздных людей в “непрогресивности”: они просто хотели исполнять наилучшим образом то, что в глазах их было хорошо и дорого, как будто они носили в себе скрытое убеждение, что истинный-то прогресс приложится, если от сердца делать дело Божие.

И это они создали то, что есть хорошего и прочного в мире и на Руси: вырастили тот дуб духовной культуры, под которым мы укрываемся, – и это они же создали то церковное искусство, до которого нам надо вырасти, чтобы его понять”. (С.363, 364, 365).

“Было бы желательно, чтобы руководители церковных хоров отдавали себе отчет в том, о каком, о чьем прогрессе они хлопочут: если о прогрессе в церковном искусстве, то да, это – насущное и очень важное дело именно в наши дни... Изучайте сокровищницу церковного искусства, потрудитесь лучше передать нам его воспитывающую, внушающую Дух Христов силу. Но если вы говорите о прогрессе в храме “партиеса”, о развивании у богомольцев новых чисто эстетических требований, то будьте логичны и поймите, что тут дело идет уже не о прогрессе в смысле усиления внушающей и проповедующей слово Божие силы церковного искусства, а о прогрессе собственно музыкальных требований в нервной системе наших слушателей, о прогрессе проповеди искусства для искусства, о вербовании новых поклонников эпикурейской оперной стихии! Храни Бог всякий церковный хор вообще от популяризирования церкви музыкальными эффектами, от дешевого прогрессивного усердия, от малярных исправлений в сокро-вищнице церковного искусства!

Придут люди настоящего таланта и вдохновения, которые будут понимать красоту церковного чина и которые поищут его, чтобы черпать из этой сокровищницы “воду живу”. С великой благодарностью вспом-нится тогда о тех, кто от сердца служил церковному искусству и соблюдал церковный чин до новых времен. Но не будет благодарности тем, кто в своем нечувствии и легкомыслии считали первоначальный источник красоты церковной источником исчерпанным и заваливали его сором забвения”. (С. 367).

“Необходимо, чтобы на Руси были такие храмы, в которых церковный чин исполнялся бы во всей своей неприкосновенной полноте и где бы мог найти духовный отдых человек, любящий “красоту церковную”. Самое естественное было бы, если бы такими храмами были наши первенствующие соборы, как Успенский – московский, Софийский – новгородский, Преображенский – нижегородский, где сами древние стены ждут не дождутся восстановления прошлого благолепия. Там было бы достаточно и средств для того, чтобы привлечь хороших исполнителей церковного чина и обеспечить его благолепное исполнение. Кроме того, такими храмами естественно являются единоверческие храмы”. (С. 368).

“Неторопливая мерность в соблюдении церковного чина, тщательное выпевание дневных стихир, седальнов, ирмосов, трогательные погласицы в чтениях, наконец совершенно своеобразное сочетание художественной глубины с глубоким целомудрием и, как бы сказать, музыкальным смирением в знаменном распеве, все это создает особую церковно-художественную стихию старообрядческого храма, которая составляет самое выпуклое отличие его от современного храма новообрядческого”. (С. 371).

“Отношение к уставу и общий церковно-художественный дух богослужения в Гефсиманском скиту, на Валааме, в Оптиной и Зосимовой пустыни несомненно гораздо ближе к тому духу, что царит в старообрядческих храмах, чем к тому, что типичен для современных новообрядческих храмов. И вот оказывается, что при всем том, что в Гефсиманском скиту, на Валааме и т.п. редких местах богослужебные книги – никоновские, принятое перстосложение – троеперстие, аллилуйя троят, – при всем том многие твердые старообрядцы приходят и с любовью стоят службу в Гефсиманских, Валаамских или Оптинских храмах. Новообрядские же иноки из Гефсимании или Валаама, бывая на послушании в Москве и Петербурге, идут с любовью в единоверческие храмы, где богослужение более удовлетворяет их обычаю и привычке. В одном недавнем старообрядческом издании мы читаем: “В Саровской пустыне или Московском Успенском соборе церковные порядки так мало похожи на богослужение в приходских храмах и так напоминают седую старину, что и старообрядцу подчас кажутся родными и любезными сердцу” (В. Сенатов. Философия истории старообрядчества. М., 1908).

Оказывается, что там, где новообрядцы со тщанием и любовию относятся к церковному уставу, где царит та же тихая мерность богослужения... там все утончается и утончается, и почти исчезает различие между новообрядчеством и старообрядчеством, – новообрядцы и старообрядцы начинают чувствовать там в наше время свою духовную близость и братство. Общая любовь к церковному делу становит там людей выше перегородок, разделений и горьких недоразумений 1667 года”. (С. 373).

“Понятно также великое психологическое значение общей мерности в исполнении церковного чина и в том, как по уставу внимает ему богомолец со своевременно положенными поклонами и со своевременным умолчанием в человеке всяких внешних движений. Чтобы надежно и прочно проникнуться церковным чином и подчинить себя его водительству, нужны не порывы, не какие-нибудь вспышки вдохновения, а тот “ровный ветер”, выдержка, постоянная самодисциплина, терпение, неослабное внимание и “мерность”, о которых настоятельно повторяют в своих творениях подвижники и отцы Церкви... То, что от минутного вдохновения и от порыва, – ненадежно и опасно, ибо грозит прелестью... Отсюда же далее понятно исключительное значение знаменного (столпового) пения в храме... На знаменном пении отразилась душа тех, кто дорожил прежде всего ровностью ветра, неослабностью внимания, мерностью подвига. Здесь нет отдельных эффектных вспышек музыкального вдохновения, нет порывов, замечательным образом сглажена и утишена всякая страстность. От того никакое другое пение в храме не способно лучше, чем знаменный распев, влить в людей это ровное, беспорывное, зато мужественное и неослабное настроение христианского подвига и внимания себе”. (С. 374, 375).

“Расстройство церковного чина от музыкантов в новообрядческой богослужебной практике возникло у нас и удерживается очень давно, начавшись при царе Алексее Михайловиче... При царе Феодоре Алексеевиче приехали к нам “польские реенты” и началось нотное пение по западным образцам. С царицы Елизаветы Петровны начались такие рачители красоты и благочиния в православном русском храме, как Галуппи, Карцелли, Димлер, Сарти и пр. В одной очень интересной книге, изданной в 1823 г. под заглавием “Исторические рассуждения, читанные в публичном собрании Санкт-Петербургской Александро-Невской Академии” говорится о церковных музыкантах этого типа следующее: “Они не брегли часто о благопристойности места и предмета своих концертов, так что вообще не музыка у них приноровлена к поемым словам священным, но слова сии только что приложены к музыке... Кажется, они хотели более удивить слушателей концертною симфонией, нежели трогать сердца благочестивою словесною мелодией, и часто при песносложениях их церковь более походит на итальянскую оперу, нежели на дом благоговейного молитвословия. Вольность слепых и неразбор-чивых подражателей итальянской музыки простерлась потом до того, что они начали было вводить в церковное богослужение и нецерковные песни” (что было запрещено впоследствии Павлом I Указом от 10 мая 1797 г.). (С. 379).

“В смысле цельности, ровности богослужебного чина упомянутые нами строгие обители, как Гефсимания, Валаам, Оптина и некоторые другие являют совершенное исключение в новообрядческой богослужебной практике; исключение же это определяется тем, что там на иноческих клиросах этих монастырей твердо удерживается (насколько это только возможно по одному преданию и памяти, в особенности при теперешнем перехожем составе клиросов), твердо удерживается столповой распев и как “святое послушание” удерживается раз принятый церковный чин. Все неторопливо идет там своим чередом, всему приходит свое время, во всем видна тихая, но мужественная и неотступная мерность делания.

Для мерности церковного делания, для ровности и мужественного постоянства в исполнении церковного чина необыкновенно и совершенно исключительно подходит древнее знаменное пение, и конечно потому, что оно там же, на клиросе и выросло, там и развивалось и там естественно живет... А для нашей русской души оно, знаменное (столповое) пение, говорит в особенности, ибо то есть пение русское по преимуществу. “Внутренняя сторона этого пения, – говорит Смоленский, – его напевы, созданные давно, пропетые миллионами певцов... между которыми были и таланты и гении, постепенно вырабатывали напевы сообразно русскому чувству и, наконец, изложили их в тех формах, которые не доступны творениям отдельных людей, хотя бы и гениев, но которые присущи произведениям народного творчества”.

“Как же это вышло, что такое бесценное наследие русского церковного художества, как знаменное пение на клиросе, было у нас пренебрежено и на его месте встали эти чуждые храму Божию заветы концертного и оперного пения? Вообще говоря, это не удивительно, ибо и в древней Церкви, в эпоху таких светил Церкви Христовой, как вселенские отцы Первого Никейского Собора, мир успевал врываться со своими шумными и чуждыми храму Божию восторгами в христианскую церковь”. (С. 380, 381).

“У нас на Руси разрушению церковного чина и уничтожению вкуса к нему способствовали еще особые черты нашей новой истории... В свое время пронеслась первая волна своеобразного русского либерализма, характеризующаяся торопливым отречением от отеческих преданий. “С детским увлечением, опрометью, – говорит Мельников (Печерский), – кинулось первое (петровское) поколение в омут новой жизни и стало презрительно глядеть на все прежнее, на все старинное, дедовское. С легкомыслием дикаря, меняющего золотые слитки на стеклянные бусы... опрастывали дедовские кладовые... бывало нарадоваться не могли, променяв дедовскую богомольную золотую, греческого дела, кацею [кадильница с ручкой. – Б.К.] на парижскую табакерку...”

Потом прошло еще несколько новых волн преобразовательного либерализма... И произошел отрыв нашего более образованного и правящего общества от родного народа и его жизни, – отрыв, тяжкие последствия которого еще не исчерпаны по сие время. И в этой суете и беготне заглох и сокрылся древний воспитатель русского народа, наш древнерусский церковно-богослужебный чин...

Остатки, впрочем, у нас еще есть, благодаря старообрядчеству, именно в богослужебном пении старооб-рядцев и, в частности, единоверцев”. (С. 382).

“Слишком разные художественные стихии, слишком разный дух в том искустве, которое вырабатывалось церковным послушанием на клиросе, и в том, что называет себя горделиво “чистым искусством”, “искусством для искусства”. “Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?” ... Предстоит задача всячески оберегать древнерусский клирос от вожделений “искуства для искусства”. Здесь, на клиросе, в родной благоговейной обстановке должен жить далее и соблюдать себя знаменный распев!

Знаменный распев – музыкальный служитель Слова. Поэтому сила его в том, чтобы передать ярко и внушительно Божие слово, – более ярко и более внушительно, чем это могла бы сделать простая речь”. (С. 383).

“Церковное пение должно быть и для певцов, и для предстоящих прежде всего молитвою, молитвенным деланием. Могут ли быть молитвенным деланием эти “мусикийские и прегудные пения и вискания”, о которых предупреждает Номоканон? Очевидно, нет, и оттого они и должны быть по справедливости устранены из храма. Вряд ли будет у кого-нибудь сомнение в том, что при концертно-оперном пении исполняющий его хор не может быть в молитвенном делании; а если не может, то не может он и служить молитвенному деланию предстоящих и служащих.

Искусство тем и велико, тем и страшно, что оно далеко и с необыкновенным могуществом распространяет, закрепляет, может сделать господствующими известные склонности, настроения, цельные душевные состояния. Молитвенному деланию может служить искусство, только созданное молитвенным деланием”. (С. 386).



--------------------------------------------------------------------------------

[19] Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник. Рыбинск. 1997.



Император Николай II

Телеграмма московскому генерал-губернатору 16 апреля 1905 г.[20]

“Повелеваю в сегодняшний день наступающего Светлого праздника распечатать алтари старообрядческих часовен Рогожского кладбища и предоставить впредь состоящим при них старообрядческим настоятелям совершать в них церковные службы. Да послужит это столь желанное старообрядческим миром снятие долговременного запрета новым выражением Моего доверия и сердечного благоволения старообрядцам, искони известным своею непоколебимою преданностью престолу. Да благословит и умудрит их Господь с полною искренностью пойти навстречу желаниям и стремлениям Русской Православной Церкви и прекратить соборным решением тяжелую историческую церковную рознь, устранить которую может только Церковь.

Николай II”.

С.В. Смоленский[21]

“Я высоко ценю уцелевший у нас архаизм – кровно-русское старообрядчество, которое, вероятно, только и осталось у нас здоровым и истово-русским семенем будущей русской страны. Его твердое, глупо-упрямое для немца-чиновника и для вора полицейского миросозерцание, его русская жизнь и красота, непонятная, к сожалению, нашему попу, есть тот уцелевший остаток русского племени, который выдержит еще многое, в том числе и натиск конца XIX и начала XX веков, в котором временно ослабевает его нравственная дисциплина. Я вижу в старообрядчестве величайшее благо земли русской, сохранившее устои нашего мирского общежития, несмотря на обобравшую и проворовавшуюся множество раз нашу администрацию, несмотря на множество измен родной земле всяких правительств со всякими Остерманами, Биронами и целой кучей всякой мерзости, от которой открещивалися Суворов, Пушкин, “просился в немцы” Ермолов, страдали славянофилы. Выносливость русского народа мне представляется прямо изумительной, именно благодаря этой силе крови, веры, свободного веча-мира, богатству земли, родящей хлеб, и (богатству) ума, кроткого, любвеобильного здравомыслия этого народа. В среде старообрядцев, в среде самых восхитительных по твердости духа раскольников, вроде “нетовщины”, “бегунов”, таятся еще огромные русские силы, решившие ненадобность спора и борьбы с нашим “Polizeistatt”, не имеющим силы доконать русскую народность, несмотря на двухсотлетний гнет немца. Татарская неволя у нас, как камера, была для своего времени легче гнета нашей проворовавшейся и изолгавшейся администрации. Та хоть оставляла свободными веру и труд, была лучше хоть по кадастровой технике.

Грибоедовская Москва, как явление временное, нерусское, легко отшла в область преданий, Москва же земская, православная, торговая еще долго сохранит, минуя ее гадости, свою родную нам, своеобразную и поучительную прелесть. Ее закалили века, время собирания Руси, Смутное время, патриаршество, раскол, 1812 год, славянофилы, центральная торговля. Такой старый закал очень крепок и вынослив, проникает и в привычки, и в миросозерцание людей, создает стойкость и постоянство”. (С. 66).

“Я считаю, что для России еще есть огромное счастье в том уцелевшем коренном, старозаветном, многомиллионном населении, которое волею судеб и силою духа сохранилось у нас в полосе от Соловков на Урал, Каспийское побережье, Кубань и Дон, то есть в том староверстве, которое и выучилось стоять за себя и выучилось откупаться от воздействий администрации. Считаю и то, что временное ослабление городского староверства, поддавшегося в своей молодежи влиянию школы городской же, нисколько не умаляет значения этой здоровой части русского народа, уцелевшей незыблемо в своей жизни не только в городах, но даже и среди немцев, литвы и поляков в Прибалтийском крае, даже в омуте фабрик Владимирской, Ярославской, Тверской, Московской и соседних с ними губерний. Огромная и серьезная эта часть нашей Руси! Огромно и счастье в том, что чиновники проглядели будущее влияние старообрядчества как здоровой, свежей русской крови, как твердой дисциплины! Спасибо и Синоду, что проглядел то же самое!” (С. 78).



Митрополит Евлогий (Георгиевский)[22]

“В этой части Пруссии (Вержболово – Эйдкунен) осело много наших старообрядцев, бежавших за рубеж от жестоких преследований их в XVIII веке. Они расселились на хуторах среди Мазурских болот; жили хорошо, безбедно, самобытно, переняв кое-что из внешних достижений германской культуры. Большинство из них “беспоповцы”: ни храмов, ни священников – только моленные и руководство начетчиков и начетчиц. Из этой однородной массы староверов в конце XIX века выделились “единоверцы”, то есть староверы, признавшие нашу церковную иерархию, но сохранившие свои обряды...

Меня пригласили [в 1921 г.] на освящение храма. Незабываемая поездка! Отрадные впечатления... Я с наслаждением прожил там с неделю... С вечера в храме была всенощная. Длилась она с шести часов до часу ночи. Служба исполняется у староверов без малейших пропусков. Певчие знают слова песнопений наизусть, и поет почти вся церковь. Я стою на правом клиросе, на виду – никуда не уйдешь, а они все читают и читают, поют и опять читают... без малейшего утомления! Шестопсалмие прочитала девочка лет десяти-двенадцати – художественно [по-видимому, на погласицу. – Б.К.]. Ни одному псаломщику так не прочитать. Молятся староверы истово, стоят благоговейно. Мужчины в поддевках – на одной стороне, женщины в платочках – на другой. Ни одной шляпки. Ни одного бритого лица. Дисциплина среди молящихся железная – не смей присесть, не смей уйти. А если какая-нибудь девушка и вздумала бы отважиться уйти, все старухи на нее зашипят. После службы я поделился своими впечатлениями с батюшкой. “Это – что, – сказал он, – а вот канон Андрея Критского – это действительно может сверх сил показаться. После каждой стихиры три земных поклона. Более тысячи земных поклонов! Но они к ним привыкли: бьют их, опускаясь на руки, так легко и ловко, точно мячики от полу отскакивают”.

На следующий день было освящение храма, а после торжества меня повезли по хуторам и повсюду радушно угощали. Живут старообрядцы богато, извлекая доход главным образом из фруктовых садов, собственных или заарендованных у помещиков, и живут крепчайшим старым русским бытом, благоговейно храня древние церковные традиции. Столько лет прожили среди германской культуры – и не поддались, хоть кое-какими плодами ее и воспользовались. Так, например, есть у них прекрасная немецкая школа, а рядом своя церковноприходская, где учатся по часослову и псалтыри. Достойные уважения, трудолюбивые, крепкие люди”.



--------------------------------------------------------------------------------

[20] Макаров В.Е. Очерк истории Рогожского кладбища в Москве. М., 1998. С.37.

[21] Смоленский С.В. Прокурор А.Н. Шишков (Воспоминания) // Синодальный хор и Училище церковного пения. Т.I. М.,1998.

[22] Евлогий (Геогиевский), митр. Путь моей жизни. М.,1994 (Париж, 1947). С.417-419.

Валентин Распутин[23]

“Религиозный раскол, который потряс Россию подобно землетрясению в XVII веке и продолжался до конца XX, сам по себе явление настолько же русское, насколько и общечеловеческое. Он возник на русской почве, произошел из русского характера и, в свою очередь, повлиял на развитие этого характера, протекал так, как нигде больше, ни в каком другом народе не мог протекать”.

“Когда утверждали русские старообрядцы, что “православным до`лжно умирать за едину букву аз”, когда настаивали они на неукоснительном соблюдении установившихся... обрядовых установлений, для них это были только средства для отстаивания целей. Дело заключалось куда как не в азе, а в том, в какую сторону склонялось исповедание с лишним или недостающим азом... Буквенная и обрядовая стороны, коих противники держались как единственно спасительных столпов, были только упорами, к которым крепились разные для России направления”.

“В 1439 году, как известно, Византия подписала Флорентийскую унию, войдя в альянс с католической церковью, а всего лишь через 14 лет Константинополь, старая столица православия, перешел к туркам, что не могло быть воспринято в Москве иначе как возмездие за измену. Тогда и явилась на свет знаменитая по своей уверенности и чеканности концепция: “Москва – третий Рим, а четвертому не быти”, которая, с одной стороны, выражала историчесую ситуацию, а с другой – давала клятву непорушимой и вечной верности православию”. (С. 162, 163).

“Интерес к расколу появляется сейчас не из археологического любопытства, на него начинают смотреть как на событие, способное повториться, и потому требующее внимательного изучения. Он может вернуться – в других, разумеется, формах и принципах, в другой организации и порыве, под другими лозунгами, но на схожих основаниях, близких к тому, что староверы в отношении к себе называли “остальцами отеческого благочестия”. (С. 165).

“Собором 1666-1667 годов и петровскими реформами раскол был оформлен окончательно и доведен до грани, от которой примирения не предвиделось. Это была трагедия народа, но в то же время она повлекла за собой необычайный подъем, твердость, жертвенность, соединение и братство отделившихся, готовых за веру и убеждения претерпеть все, что придумано человеком для унижения и мучения человека. Если бы даже их фанатизм происходил лишь из дикости и фанатизма, и в этом случае он достоин удивления и уважения. В трудное, исчервленное пороками и брожением время часть народа, собравшись по человеку, явила силу и убежденность, какой никогда ни до, ни после в России не бывало, показав и способность к организации, и нравственное здоровье, и духовную мощь. Восхищение ими способно доходить до ужасания, и ужасание до восхищения. Они подняли человека в его физических и духовных возможностях на такую высоту, какой он в себе не подозревал [курсив мой. – Б.К.]. Невольно является предположение: а что если бы не десятая, не пятая часть народа, а вполовину и за половину происходил он из тех же качеств, веками не давал бы себя замусорить всевозможными передовыми идейками и изобретениями сомнительной необходимости, какими обогатилась за последующие столетия цивилизация, – что стало бы с этим народом?! Ведь ясно же теперь, что двуперстие при наложении креста, сугубая аллилуйя, хождение вокруг аналоя посолонь, Исус с одним “и” и прочие мелкие расхождения в обряде и букве не имели для веры решающего значения, что никакими еретиками староверы не были, что раскол состоялся по границе, по которой внешние несогласия разводили страну по разные стороны от предначертанной ей судьбы” [курсив мой. – Б.К. С. 169].

“Старая Россия, сломленная и про`клятая, оборванная на полуслове, не исполнившая своих заветов, осталась с расколом, новая, наследниками которой мы являемся, пошла за Петром, а та, которая могла явиться из самостоятельного пути, не хватавшаяся за передовое насилием, а производившая его естественным ходом развития, так и не явилась на свет. А то, что она могла явиться, что в народе было для этого творческое и духовное обеспечение, больше всего расколом и доказывается.

В 1668 году взбунтовался против нововведений церкви Соловецкий монастырь. Осада его правительствен-ными войсками длилась восемь лет, после чего последовала расправа. С 1675 года начинаются массовые самосожжения староверов, предпочитавших смерть подчинению и унижению. В иных огнях разом сжигалось до тысячи человек и больше, есть свидетельство о 2,5 тысячах. Многие тысячи бросились от преследования в Польшу, Молдавию и Валахию, в северные и сибирские леса, организуясь в скиты, пустыни, общины, слободы и яростно пропагандируя то, что они считали спасением... Вероятно, раскол можно было еще при правильной политике приостановить и приглушить, сделать его уделом одних фанатиков, но явился Петр, взявшийся крушить старину, и двинул в раскол новые массы. По мнению народному, это был антихрист, начавший новое нечестивое царство. Еще Авва`кум, сожженный в Пустозерске, вздыхал яростно: “Ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелось латинских обычаев и немецких поступков”. Взбунтовавшиеся стрельцы прежде всего пошли брать Немецкую слободу, протестуя против исходящих из нее нововведений. Вздыбив Русь, Петр переодел ее в чужое платье и объязычил на чужой манер, но не в его власти было переменить характер и душу. Под немецким платьем, путаясь в немецких словах, душа, надорванная сомнениями, лишь калечилась, но не улучшалась. Не случайно из всех реформ Петра сохранилось лишь то, что нужно было России, – преобразованная армия, остальное засосалось со временем и поглотилось российской непово-ротливостью и бюрократией... В эпоху временщиков, при Минихе, Остермане и Бироне, началось методическое, уже подхваченное воспитанным на новый манер отечественным слоем вытеснение и осмеяние национальной культуры, гонение на все, что подозревалось в русском происхождении. Парадокс правления временщиков заключался в том, что страна отказалась от собственного просвещения, и отпала от западного, с трудом удерживая приобретенное Петром, но в ней насаждалась западная мелочность и внешность. В известном смысле можно сказать, что, расплевавшись с родным староверием, Россия оказалась втянута в староверие чужое.

По отзыву архимандрита Флоринского, ректора Славяно-Греко-Латинской академии, воцарилось “лаяние” российского благочестия. “И сим лаянием, – продолжает он, – толико любителей мира сего в бесстрашие и сластолюбие привели, что мнозии в епику-рейские мнения впадали: яждь, пий, веселися, по смерти же никакого утешения несть. И которые так бредили, таковые-то у врагов наших в милости были, таковые и в чины производились. А которые истинные чада Церкви и истинные Христовы наследницы таких прелестников не слушали, право веру непорочную от Христа, от апостола, от св. отец проповедную и утвержденную кои хранили, коликие им ругания, поношения враги благочестия чинили! мужиками, грубиянами называли. Кто посты хранил, о том говорили: ханжа; кто в молитве с Богом беседует – пустосвят; кто иконам поклоняется – суевер; кто язык от пустословия удерживает – глуп, говорить не умеет; кто милостыню любве ради ко Христу подает неоскудно, тот, говорили, не умеет, куда имения своего употребить, не к рукам досталося; кто в церкви часто ходит, в том пути не будет”. (С. 170-171).

“Русь от новых порядков бежала в леса. При Бироне это было третье после Алексея Михайловича и Петра массовое укрывательство в пустынной и таежной глухомани. Зверопаственные места населялись, и вместо дерев умножались люди. Менее чем за столетие число раскольников в одной лишь Сибири возросло, по подсчетам, до ста тысяч. В действительности их было больше, учесть можно было ссыльных, но не беглых... Это была колонизация, имевшая для российских окраин не меньшее значение, чем столыпинская реформа, но, в отличие от последней, она составлялась отборным народом. Словно потерянный рай, искал и утверждал он свою старую родину, приносил в новую обительность ее цельность в народном устройстве и обычаях, во всем родовом облачении”. (С. 172).

“Раскол дал удивительные результаты своего союзничества и братства в организованной и хозяйственной деятельности. В невольной соревновательности с государственной системой, пользующейся, казалось бы, передовой структурой, раскол не открывал Америк, не искал чужедальнего опыта, а взял за основу институт земства с его практикой советов, сходов, выборного самоуправления, принципами общинного пользования капиталом – и во всей этой старозаветной общественной и хозяйственной сбруе выехал из лесов на большую дорогу экономики...

Братство и общинность раскола, свободно складывающиеся и свободно развивающиеся, обязательная взаимоподдержка, спаянность и культ труда привели к неожиданному повороту, когда в рыхлой и плохо управляемой стране – в стране, которая отринула во имя обновления и благополучия отсталую часть народа, эта часть народа повела хозяйство и быт лучше, чище и выгодней. С 80-х годов XVIII столетия капиталы и торгово-промышленная доля староверов получают перевес над “передовой” российской оборотистостью, еще раз подтвердив тем самым истину, что во всяком деле нет ничего передовей народного настроения. Среди староверов больше грамотных, хотя и учат они почти исключительно по церковнославянским книгам; они открывают свои печатальни, первыми в стране заводят книжные лавки”. (С. 172-173).

“Старовер не курил, не пил вина, а в Сибири и чай пили лишь из трав и кореньев, строго соблюдали посты и моральные уставы, и лишь в одном не знал воздержания – в работе. Это был тот же человек, что и рядом с ним в обычной православной деревне, и все же далеко не тот: по-другому живущий и верующий, по-другому смотрящий на мир – все основательно, весомо, тяжеловато. Отлученный от ортодоксальной церкви и судорож-ного общественного развития, он и их отлучал от себя, обвиняя в греховности и несамостоятельности, в пляске под чужую дудку. Со временем он выделился в особый тип русского человека, который вопреки всем бедам и обстоятельствам, упрямо хранил в себе каждую косточку и каждый звук старой национальной фигуры, в тип, несущий живое воспоминание о той поре, когда человек мог быть крепостью, а не лавкой, торгующей вразнос.

Губернатор Трескин, правивший Восточно-Сибир-ским краем в начале XIX века, после первой же инспекционной поездки по своим владениям, которые, разумеется, оставили в нем тягостные впечатления, о староверах отзывается: “они и камень сделали плодородным”.

“В 90-х годах прошлого века известный в Сибири ученый-этнограф Ю.Д. Талько-Грынцевич проводил исследования среди “семейских” (так называются здесь сосланные при Екатерине в Сибирь семьями старообрядцы). И “нашел в них выдающуюся по чистоте типа и сохранению народного культа отрасль великорусского племени”. Естественный прирост “семейских” сел в Забайкалье был в пять раз больше общего прироста этого края. Исследователя поразила “удивительная плодовитость женщин”, рожавших от 10 до 24 детей. Сравни-тельные характеристики показали, что “семейские” выше ростом, среди них в десятки раз меньше болезней”. (С. 174).

“Другой знаток старообрядчества – М.И. Орфанов пишет: “Мало того, что красивых между ними очень много, они к тому же весьма крупный, сильный народ. Старики же бывают такие красивые, сановитые, что прямо просятся на полотно. Они могли бы послужить отличными натурщиками для библейских сюжетов”.

В Сибири бытование старообрядчества имело особое значение... Раннее появление здесь раскольничьих сел с их культом семьи, образом жизни и почти поголовной грамотностью было явлением отрадным. Отдельные районы Забайкалья и Горного Алтая, освоенные русской старобытностью, превратились в острова изобилия и строгонравственности, в них нечего было делать ни исправнику, ни уряднику [курсив мой. – Б.К.]. Уже в наше время остатки старообрядчества из последних сил удерживались своих традиций, и даже в эпоху застоя и запоя в колхозах и совхозах, возникших на земле раскольничьих общин, коровы недоеными не оставались и хлеба под снег не уходили. Что лишний раз доказывает, что нигде и никогда дух не может иметь прикладного значения”. (С. 175).

“Идеализировать раскол не следует, но нельзя и не испытывать к нему родства и благодарности. Неизвестно, чем бы была сегодня Россия, когда бы не живое и предостерегающее понимание о силах, способных во имя ее утверждения на безоглядный и всемогущий порыв. Не раз, надо думать, в течение прошедших после раскола веков, когда устроители единого человеческого лица склонялись к очередной пластической операции, чтобы из русской курносой рожи устроить римский или какой-нибудь иной профиль, их останавливала память о событиях XVII–XVIII веков. Тень этих трагических и грозных событий до сих пор стоит над Россией – как урок и завет; дымы от костров, в которых насильственно и добровольно сжигались десятки тысяч тех, кто предпочел физическую смерть национальному и нравственному умерщвлению, и сейчас носит над ее полями и лесами [курсив мой. – Б.К.].

Мы должны быть благодарны старообрядчеству за то, в первую очередь, что на добрых три столетия оно продлило Русь в ее обычаях, верованиях, обрядах, песне, характере, устоях и лице. Эта служба быть может не меньше, чем защита отечества на поле брани.

“Что хотела завещать нам старая Русь расколом?” – на разные лады спрашивают его иследователи. Например, у Щапова: “Что дорогого, святого было для огромной массы народа в старой России, когда она в расколе возвела до святыни, до апофеоза старину?”...

Вопрос ставится так, что он будет звучать сильнее любого ответа. Что завещала Русь? Самую себя и завещала – себя, собранную предками по черточке, по капельке, по клеточке, по слову, по шагу. Свою самобытность и самостоятельность, свое достоинство, трезвость и творческие возможности... А осталось ли в нас хоть что-нибудь от этих заветов, способное остановить повальную распродажу, и готовы ли мы оставить заветы от себя?”(С. 176).





А.И. Солженицын

Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни [24]

(1973 г.)

“В дальнем прошлом (до XVII века) Россия так богата была движениями покаяния, что оно выступало среди ведущих русских национальных черт. В духе допетровской Руси бывали толчки раскаяния – вернее религиозного покаяния, массового: когда оно начиналось во многих отдельных грудях и сливалось в поток. Вероятно, это и есть высший, истинный путь раскаяния всенародного... И летописи, и древнерусская литература изобилуют примерами раскаяния...

Но начиная от бездушных реформ Никона и Петра, когда началось вытравление и подавление русского национального духа, началось и выветривание покаяния, высушивание этой способности нашей. За чудовищную расправу со старообрядцами – кострами, щипцами, крюками и подземельями, еще два с половиной века продолженную бессмысленным подавлением двенадцати миллионов безответных безоружных соотечественников, разгоном их во все необжитые края и даже за края своей земли, – за тот грех господствующая церковь никогда не произнесла покаяния. И это не могло не лечь валуном на все русское будущее. А просто: в 1905 гонимых простили... (И то слишком поздно, так поздно, что самих гонителей это уже не могло спасти.)

Весь петербургский период нашей истории – период внешнего величия, имперского чванства – все дальше уводил русский дух от раскаяния... В XX веке благодатные дожди раскаяния уже не смягчали закалевшей русской почвы, выжженной учениями ненависти”. (С. 59, 60).



Из послания Третьему Cобору Зарубежной Русской Церкви 1974 г.



“Я осмелюсь остановить внимание собравшихся еще на другом – дальнем, трехсотлетнем грехе нашей Русской Церкви, я осмеливаюсь полнозвучно повторить это слово – грехе, еще чтоб избегнуть употребить более тяжкое, – грехе, в котором Церковь наша – и весь православный народ! – никогда не раскаялись, а значит грехе, тяготевшем над нами в 17-м году, тяготеющем поныне и, по пониманию нашей веры, могущим быть причиною кары Божьей над нами, неизбытой причиною постигших нас бед.

Я имею в виду, конечно, русскую инквизицию: потеснение и разгром устоявшегося древнего благочестия, угнетение и расправу над 12-ю миллионами наших братьев, единоверцев и соотечественников, жестокие пытки для них, вырывание языков, клещи, дыбы, огонь и смерть, лишение храмов, изгнание за тысячи верст и далеко на чужбину – их, никогда не взбунтовавшихся, никогда не поднявших в ответ оружия, стойких, верных древле-православных христиан, их, кого я не только не назову раскольниками, но даже и старообрядцами остерегусь, ибо и мы, остальные, тотчас выставимся тогда всего лишь новообрядцами. За одно то, что они не имели душевной поворотливости принять поспешные рекомендации сомнительных заезжих греческих патриархов, за одно то, что они сохранили двуперстие, которым крестилась вся наша Церковь семь столетий, – мы обрекли их на гонения, вполне равные тем, какие отдали нам возместно атеисты в ленинско-сталинские времена, – и никогда не дрогнули наши сердца раскаянием! И сегодня в Сергиевом Посаде при стечении верующих идет вечная неумолчная служба над мощами преподобного Сергия Радо-нежского, – но богослужебные книги, по которым молился святой, мы сожгли на смоляных кострах как дьявольские. И это непоправимое гонение – самоуничтожение русского корня, русского духа, русской целости – продолжалось 250 лет (не 60, как сейчас) – и могло ли оно не отдаться ответным ударом всей России и всем нам? За эти столетия иные императоры склонны были прекратить гонения верных подданных – но высшие иерархи православной Церкви нашептывали и настаивали: гонения продолжать! 250 лет было отпущено нам для раскаяния, – а мы только и нашли в своем сердце: простить гонимых, простить им, как мы уничтожали их. Но и это был год, напомню, 1905-й – его цифры без объяснения сами горят, как валтасарова надпись на стене...

Нашу самую древнюю ветвь я наблюдал в богослужениях и беседах менее года назад в московских храмах, – и я свидетельствую вам о ее поразительной стойкости в вере (и против государственного угнетения – много стойче нас!) и о таком сохранении русского облика, речи и духа, какого уже и сыскать нельзя нигде больше на территории Советского Союза. И то, что видели мои глаза и слышали уши, никогда не даст мне признать всемолимое объединение Русской Церкви законченным, пока мы не объединимся во взаимном прощении и с нашей самой исконной ветвью”.[25]



Из статьи “Русский вопрос”

к концу XX века”

“Соборный” после-смутный период быстро кончился при Алексее Михайловиче, по историческому недоразумению увековеченном “Тишайшим”... Царствование Алексея Михайловича все наполнено бунтами... Не отстать ни в чем от западных влияний, поспешно угодить даже и в исправлении богослужебных книг. И это привело его к жесточайшему преступлению анафемы собственному народу и войны против него за “никони-анскую реформу” (когда уже и сам Никон отошел от “греческого проекта”). Через 40 лет после едва пережитой народом Смуты – всю страну, еще не оправившуюся, до самой основы, духовной и жизненной, потряс церковный Раскол, И никогда уже – опять-таки на 300 лет вперед – православие на Руси не восстановилось в своей высокой жизненной силе, державшей дух русского народа больше полутысячи лет. Раскол отозвался нашей слабостью и в XX веке”.[26]



Из письма в “Вестник РХД”, 1975 г.

(“Письмо из Америки”)



“Перед нами – два духовно возвышающих шага видятся мне, и оба они – в раскаянии...

Один – взять на себя, и покаяться, и искать путей неповторения: что русская Церковь в роковую для родины эпоху допустила себя быть безвольным придатком государства, упустила духовно направлять народ, не смогла очистить и ощитить русский дух перед годами ярости и смуты...

Второй, ранее того, – наше безумное – бесовское! – гонение старообрядцев [курсив мой. – Б.К.].

Без этих двух истинно церковных и друг другу причинно наследовавших грехов – не в России бы родился современный терроризм и не через Россию пришла бы в мир ленинская революция: в России староверческой она была бы невозможна!

Два таких последовательных раскаяния сотрясли бы, но и оживили бы к развитию наши заграничные церкви, дали бы им тот духовный импульс, которым только и восполнили бы они свое неучастие в сегодняшнем развитии России.

Увы, ответ митрополита Филарета не подал больших надежд. Он и сегодня упрекает старообрядцев в дробленьи на секты (да мы же, нашей суетой, а потом жестокостью, поставили их в это положение!), в неразвитости “настоящей святости” и даже утере “каких-либо признаков православия”. Тут – и незнание их, и безучастность к ним.

Этих оставшихся старообрядцев надо видеть – их крепость, их убежденность, их самоотверженные ночные моления (нам уже непосильные), их жизненное мужество и решимость – то 200-летнюю жизнь в Турции, то за одно поколение, без языков и без знания этого мира, переезды семьями – по десятку детей! – из Китая в Бразилию – из Бразилии в Штаты – и еще теперь в Аляску, спасая этих детей от развратного дыхания века. Видеть, как сохранился их национальный облик, народный нрав, и слышать их сохраненную исконную русскую речь. Нигде на всем Западе и далеко не везде в Советском Союзе почувствуешь себя настолько в России, как среди них.

Но они – затравлены и напуганы нами. Они – и христианами нас почти не почитают, иные приходы и в притворе своего храма не разрешают нам перекреститься ни по-своему, ни по-ихнему, – а русские Церкви одна за другой так и быть дозволяют им – присоединиться к нам... Непроходимое непонимание.

Кажется странным: начать развитие в XXI век с покаяния в грехе XVII-го? Но наши вины велики или малы не по давности их и не по числу сегодня уцелевших обиженных (старообрядцев было 12 миллионов, ныне их, может быть, во сто раз меньше), – а по объему и значению совершенного когда-то преступления. Что преступ-ление было – оспорить никто уже не найдется [курсив мой. – Б.К.]. Христианам ли доказывать, что без покаяния невозможна никакая христианская жизнь и никакое движение к свету? Мистическое значение такого покаяния в 300-летнем грехе даже трудно предсказать, оно расширяется за пределы церковной политики, практики, оно может открыть такой же поворот в истории нашей страны, каким повернуло нас изначальное их гонение [курсив мой. – Б.К.].

Три заграничных ветви православной Церкви ежедневно по многу раз воссылают моления “о соединении всех святых Божиих церквей” – и не объединяются? Ан вот и осталось такое ясное объединяющее: чем спорить да корить – друг в друга всмотреться: ба! да все мы – свои, все – н и к о н и а н е! Все вместе мы поныне разделяем и одобряем великие преступления против древнего православия – и это соединило нас навек (хоть и обрекло вечно разъединяться). Все три наших новообрядческих ветви, при всех их достоинствах и различиях, едины в том, что пренебрегают растоптанным староверием, древним православием Сергия Радонежского. И неужели мы думаем, что, не упавши земно просить прощения у него (один архиепископ Антоний Женевский после Собора призвал близко к тому), – какая-нибудь из трех ветвей, будь она преблистательна теоретическим арсеналом, может прийти к торжеству веры?

А у церкви Американской старообрядцы живут прямо на ее территории все. Неужели это – не Указание?..

В перспективе столетий ничтожными покажутся все нынешние различия “юрисдикций”, но все более будет расти тень того великого церковного преступления, с которого началась гибель России” [27] [курсив мой. – Б.К.].



Из письма в “Вестник РХД”, 1979 г.

(“И вновь о старообрядцах”)



“В № 128 А.Н. произносит всеобъемлющее суждение о старообрядчестве, основываясь на том, что М. Меньшиков назвал его, видите ли, “мизонеизмом” – боязнью перед новизной. Меньшикову – и карты в руки: сам он настолько был свободен от этой боязни, что руководимое им “Новое Время” в февральскую революцию в один день совершило полный поворот всех принципов, предало все, что защищало десятилетиями, и усвоило настоль-ко холуйский тон к совершившемуся, что даже враги из левого лагеря призывали его держаться достойней. (И наоборот, в угаре того марта одни только московские старообрядцы имели смелость – тогда это была уже смелость – высказаться за парламентскую монархию.) Оракулов все же надо выбирать осмотрительно.

Меня изумляет, как наши современники, испытав на себе советский ад, могут оставаться так бесчувственны и безжалостны к старообрядцам. Как они могут психологически не войти в это положение беспомощных, беззащитных миллионов (12 миллионов из тогдашнего небольшого населения России), у которых вдруг сжигают привычные многовековые молитвенные книги, рубят иконы, сжигают их вместе с живыми людьми, рубят правые руки, пытают железом, – и все, оказывается, для того, чтобы внести небольшие формальные поправки, и так (еще одно письмо, К.С.) поддержать духовное единение с павшей Византией, которую из тех и в глаза никто не видел. Большевики делали то же, но соразмерно своей цели: полностью уничтожить христианскую веру. А зачем нуждались в этих методах никониане? Применением насилий и казней для утверждения веры сподвижники Никона поставили себя вообще вне христианства [курсив мой. – Б.К.].

А дальше – вали на погибших что угодно. Вот А.Н. уверяет, что старообрядческая Россия не устояла бы против иностранных завоеваний. А к а к а я же другая стояла и перестояла с X века по XVII ? Старообрядческая Русь за 250 лет не сдалась татарам и смогла – народной инициативой, без правящих! – устоять в беспримерных испытаниях Смутного Времени. И в большевицкие десятилетия никто не продержался стойче старообрядцев.

Но больней всего, что А.Н. еще высказывает и слепые подозрения, будто старообрядчество опасно на современный иранский манер (кого ж оно казнило? кому мстило?), – и так угождает в струю новейших острых врагов нашего нынешнего возрождения, тех, кто, опережая клеветой наши духовные шаги, бесстыдно кидается пугать западную прессу, что русское религиозное и национальное возрождение – хуже иранского исламского фанатизма, несет худшее кровопролитие, не имеет права быть на Земле. Низкое обвинение – без всяких фактов, доказательств, обоснований. 60 лет нам не давали дышать и думать по-русски, и это не беспокоило наших критиков, это было передовое развитие. А едва мы стали приходить в себя – нас спешат топтать”.[28]



Из книги “Россия в обвале”

“Наша Смута XVII века... не раскачала народных нравственных основ, сохранившихся здоровыми. Много глубже и неотвратимей сказался религиозный Раскол XVII века. Расколом была произведена та роковая трещина, куда стала потом садить дубина Петра, измолачивая наши нравы и уставы без разбору. С тех пор долго, устойчиво исконный русский характер сохранялся в обособленной среде старообрядцев – и их вы не упрекнете ни в распущенности, ни в разврате, ни в лени, ни в неумении вести промышленное, земледельческое или купеческое дело, ни в неграмотности, ни, тем более, равнодушии к духовным вопросам. А то, что третий век мы наблюдаем как “русский характер”, – это уже результат искажения его жестоко бездумным Расколом, от Никона и Алексея Михайловича, затем от жестоко предприимчивого Петра и костеневших его наследников...”

“И когда же дойдет до истинного примирения с нашей кореннейшей ветвью, со старообрядцами? не до “прощения” их, а принесения им раскаяния за жестокие гонения в прошлом [курсив мой. – Б.К.]. Неужели и сегодня, когда вся разоренная Россия не ведает, быть ли ей, в эту великую русскую Беду, – мы и тут все не можем из гордыни признать ту древнюю тяжбу надуманной?”[29]



Из эпопеи “Красное колесо”

“Они веруют, как однажды научили при крещеньи Руси – и почему же они раскольники? Вдруг им говорят: и деды, и отцы, и вы до сих пор верили неправильно, будем менять... И царь православный Тишайший задабривает подарками магометанского султана, чтобы тот восстановил низложенных бродячих патриархов – и тем подкрепил истоптание одних православных другими... Для них, в то время, не как для нас: вся жизнь была в вере – и вдруг меняют. То – проклинали трехперстие, теперь – только трехперстие правильно, а двуперстие проклято... Да равнодушным, корыстным ничего не стоит снести, хоть завтра опять наоборот проклинайте. А в ком колотится правда – вот тот не согласился, вот того уничтожали, тот бежал в леса. Это не просто был мор без разбору – но на лучшую часть народа... Неужели православие рушилось от того, что в Иисусе будет одно “и”, аллилуйя только двойное и вокруг аналоя в какую сторону пойдут? И за это лучшие русские жизненные силы загонять в огонь, в подполье, в ссылку?.. Законы личной жизни и законы больших образований сходны. Как человеку за тяжкий грех не избежать заплатить иногда еще и при жизни – так и обществу, и народу тем более, успевают. И все, что с Церковью стало потом... От Петра и до... Распутина... Не наказанье ли за старо-обрядцев?.. Церковь не должна стоять на неправоте... Боже, как могли мы истоптать лучшую часть своего племени? Как могли разваливать их часовенки, а сами спокойно молиться и быть в ладу с Господом? Урезать им языки и уши! И не признать своей вины до сих пор? А не кажется вам, отец Северьян, что пока не выпросим у староверов прощения и не соединимся все снова – ой, не будет России добра?..” [30]



--------------------------------------------------------------------------------

[23] Распутин В.Г. Смысл давнего прошлого. // Россия: дни и времена (Публицистика). Иркутск, 1993.

[24] Солженицын А.И. Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни.// Публицистика. Т.1. Ярославль, 1995.

[25] Солженицын А.И. Третьему Собору Зарубежной Русской Церкви. // Публицистика. Т.1. Ярославль. 1995. С.199.

[26] Он же. “Русский вопрос” к концу XX века. // Там же. С. 619.

[27] Солженицын А.И. Письмо из Америки. // Публицистика. Т.2. Ярославль. 1996. С.303-305.

[28] Солженицын А.И. И вновь о старообрядцах. // Там же. С. 506-507.

[29]Он же. Россия в обвале. М. 1998. С. 167, 184.

[30] Он же. Красное колесо. // Наш современник. 1990,1. С.97,98.





Миронов Е.Г.



На Рогожской заставе[1]



“Старообрядчество представляет собой удивительное, ни с чем не сравнимое явление русской жизни. Оно оставило неизгладимый след в нашей истории; в литературе выразило себя гигантской фигурой протопопа Аввакума, писателя потрясающей яркости и силы; для отечественной культуры оно сберегло образцы и традиции древнерусской иконописи, древние рукописные и печатные книги, древнее же церковное пение.

На Рогожской заставе, двести с лишним лет назад населенной старообрядцами слободе, в год опустошившей Москву моровой язвы, устроено было кладбище, поставлена часовня... Вскоре появился Покровский собор, вслед за ним – Рождественский, расписанные палехскими мастерами. В начале нынешнего столетия неподалеку от них на более чем семидесятиметровую высоту поднялся величественный храм-колокольня, как бы собравший возле себя все остальные постройки: богадельни, монастыри, богословский институт, дом певчих, дом причта, архиерейские покои, другие большие и малые здания.

Все это было возведено исключительно на средства старообрядцев, без помощи государства. Хотя со своей стороны старообрядцы много и охотно помогали обществу. Богадельни давали кров и пищу сотням обездоленных и больных. Вспомним еще известную всей стране больницу им. Боткина – ее на свои средства построил и оборудовал одтн из крупнейших деятелей Рогожской общины, купец и книгоиздатель Козьма Терентьевич Солдатёнков, установивший в ней бесплатное лечение. Московскую детскую клиническую больницу №1 в обиходе по сей день называют “Морозовской” – по имени ее основателя, купца и промышленника Морозова, представителя той знаменитой семьи, члены которой были купцами, фабрикантами и щедрыми благотворителями. Савва Морозов построил здание Московского Художественного театра в Камергерском переулке. К нашему стыду, фамильный склеп Морозовых на Рогожском кладбище лет пять назад приводили в порядок не мхатовцы, а родственники из Франции.

Благодаря старообрядцам мы стали наследниками поистине бесценного богатства. Более двух тысяч икон сберегли старообрядцы Рогожской заставы: творения школы Андрея Рублева, Дионисия, иконы новгородского, псковского, тверского письма XIV–XVI веков. Жаль, что на Николу Угодника (XV век) или на икону XIV века “Рождество Христово”, или на Спаса (тоже XIV) мало кому удается взглянуть, – причина тут вовсе не в настороженной замкнутости старообрядцев. Они готовы показать сохраненные поколениями поборников старой веры иконы. Однако выствить иконы просто негде. Рукописные, старопечатные (в том числе вышедшие из станка Ивана Федорова), в древних кожаных переплетах, с многоцветными заставками и прописями – книги по той же причине вынуждены ждать своего часа.

По словам академика Д.С. Лихачева, “это живой остаток древней русской культуры, сохранивший ее замечательные достоинства. Великой ценностью мирового значения можно считать старообрядческое собрание икон... Старообрядцы любили и ценили книгу, были сплошь грамотными, хотя записывались неграмотными... Древнее церковное пение – благодаря старооб-рядцам мы можем воспринимать его в живой традиции, не из консервной банки. А самые обряды с их эстетической и исторической ценностью! Они помогают нам понять искусство Древней Руси в его синкретическом действии, в сочетании пения, живописи, архитектуры и литературы”.

Большинство икон, книг, произведений прикладного искусства, хранящихся на Рогожской заставе, создано до XIX века. Почему же рассказ о старообрядцах отнесен к этому столетию? Дело в том, что в XIX веке, особенно при Николае I, старообрядцы претерпели особенно сильные и жестокие гонения. И в тех условиях сохранить накопленное веками материальное и духовное богатство – это был подвиг!

Старообрядцам едва ли не первым в России выпала участь быть гонимыми за свою веру. Их скорбный исторический путь начался сразу за реформами, с жестоким рвением осуществленными патриархом Никоном.

А потом – три века жесточайших мук и гонений, Аввакум на костре, десятки тысяч добровольно пошедших в огонь за свои убеждения; оскорбление запечаты-ванием алтарей рогожских святынь... Сквозь все испытания пронесли они и, к общей нашей славе, сберегли бессмертные творения народного духа.

Гонителем старой веры вместе с официальной Церковью всегда выступало и государство. Вот почему протест старообрядцев выходит за религиозные рамки и с самого начала приобретает резко выраженный социальный характер. Протопоп Аввакум считает необходи-мым поставить вопрос о пределах самодержавной власти; и в двух шагах от костра, к которому он был приговорен в том числе и за “великия на царский дом хулы”, с поразительным бесстрашием пишет об Алексее Михайловиче: “Бедной, бедной, безумный царишко! Что ты над собою сделал?.. Ну, сквозь землю пропадай, б..... сын! ”

Претерпев насилие Петровской эпохи, чуть передохнув при Екатерине II, подпав под немилосердную руку Николая I, последователи Аввакума с удивительной политической трезвостью отнеслись к указу 17 апреля 1905 года о свободе совести. “Нет, на эту удочку теперь уже не поймаешь русский народ и в числе его нас, старообрядцев; все видят, что это только мазанье по губам, чтобы выиграть время и никому ничего не дать, или, давши немного, отнять еще больше, – читаем в протоколах представительного собрания старообрядцев, состоявшегося в августе 1905 года в Нижнем Новгороде. – Пора... требовать прекращения войны и немедленного созыва Учредительного собрания на началах всеобщего, равного, прямого и закрытого голосования, гарантий безусловной свободы совести и веры, свободы слова и печати, передвижений, собраний, союзов и стачек, неприкосновенности личности и жилища и амнистии по всем политическим и религиозным делам”.

После 1905 года, когда забрезжил свет свободы совести для старообрядцев, был 1917-й, когда эта свобода была декларирована, но вновь оказалась “мазаньем по губам”. А потом были экспроприация и расхищение, уничтожение уникальных церковных ценностей, превращение в склады и снос храмов, физическое уничто-жение верующих и их пастырей.

Сегодня сохраненные рогожскими старцами сокровища вновь воспринимаются нами как часть нашей национальной культуры, и сами они – достойными уважения соотечественниками”.



--------------------------------------------------------------------------------

[1] Миронов Г.Е. История государства Российского. М. Книжная палата., 1995. С.366-368.



***



Карташев А.В. (1875–1960) – русский церковный историк, богослов, видный общественный и государственный деятель, с 1919 г. эмигрант, профес-сор сначала Парижского богословского института, а затем Религиозно-духовной академии.

Каптерев Н.Ф. (1847–1917) – русский церковный историк, профессор Московской духовной академии.

Зеньковский С.А. (1907–1990) – специалист по истории духовной культуры России, славист, эмигрант, профессор Вандербильского университета (США).

Андрей, архиеп. Уфимский и Мензелинский (князь Ухтомский), сщмч. (1872–1937) – расстрелян в тюрьме Ярославля, местно почитаем в Уфимской и Казанской епархиях РПЦ; в 1981 г. канонизирован РПЦ за границей.

Солоневич И.Л. (1891–1953) – один из наиболее известных представителей русской национальной мысли XX века, с 1934 г. – эмигрант (бежал из Свирского концлагеря). В послесоветской России изданы его Народная монархия, Россия в концлагере, Белая империя и др. работы.

Мельников (Печерский) П.И. (1818–1883) – русский писатель, наиболее известна его эпопея из жизни заволжского старообрядческого купечества В лесах и На горах, насыщенная богатым историческим, этнографическим и фольклорным материалом. В качестве чиновника в один из периодов жизни участвовал в преследованиях старообрядцев.

Соловьев В. С. (1853–1900) – русский религиозный философ, поэт и публицист.



Апология старообрядчества. М., 2006. – 110

Составитель Б.П. Кутузов



Взгляд со стороны: старообрядчество глазами нестарообрядцев.