В.Е.Еремеев. Символы и числа Книги перемен

Формат документа: doc
Размер документа: 5.68 Мб





Прямая ссылка будет доступна
примерно через: 45 сек.



  • Сообщить о нарушении / Abuse
    Все документы на сайте взяты из открытых источников, которые размещаются пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваш документ был опубликован без Вашего на то согласия.

Символы и числа Книги перемен
Введение
“Книга перемен” (“И цзин”) — одна из древнейших книг китайской цивилизации. Без преувеличения можно сказать, что она является самым удивительным интеллектуальным феноменом, порожденным Китаем. Нет такой области традиционной китайской культуры, которая не была бы так или иначе связана с символами “Книги перемен”, будь то философия, математика, астрономия, медицина, наука управления государством, воинское искусство, теория музыки или кулинария. Уже достаточно долгое время она известна и в Европе, где на нее смотрят как на образчик иррациональности восточной мудрости. Известный переводчик и исследователь “Книги перемен” Ю.К. Щуцкий (1897—1938) считал, что она “возникла как текст вокруг древнейшей практики гадания и служила в дальнейшем почвой для философствования, что было особенно возможно потому, что этот малопонятный и загадочный архаический текст представлял широкий простор творческой философской мысли” (Щуцкий 1993: 112). Подобное мнение распространено среди китаеведов и до сих пор. Однако исследования, проведенные автором настоящей монографии, показывают иное. Их целью ставилась реконструкция некоего древнего учения, составной частью которого являлась “Книга перемен”. При том обстоятельстве, что она действительно применялась в гадательной практике, последняя была существенно большим, чем простое перебирание стеблей тысячелистника для предсказания будущих событий. Гадание было неким способом восприятия мира и взаимодействия с ним. Само же реконструируемое учение, базирующееся на символике “Книги перемен”, носило характер вполне рационального мировоззренческого и методологического комплекса, обслуживавшего религиозную, социально-политическую и научную практику древних китайцев, и содержало в себе теорию самосовершенствования, подобную до некоторой степени древнеиндийской йоге. Известные нам разновидности “философствования”, о котором говорил Ю.К. Щуцкий, представляют собой попытки древнекитайских философов, начиная с Конфуция, осмыслить данное учение в то время, когда оно склонилось к закату, и поэтому в них отражены как созвучные ему мысли, так и чуждые, основанные только на формальном подобии.
Естественно, возникает необходимость как-то обозначить реконструируемое учение. Похоже, что его творцы не дали ему названия. Названия присваиваются учениям, что бы отличить их от других, а это, по-видимому, ничему не противопоставлялось. Хотя имеются данные о некоторых влияниях других культур, которые испытывал архаический Китай, ничто не свидетельствует о том, что это учение пришло со стороны. Можно полагать, что оно представляет собой систему знаний, независимым и естественным образом возникшую на основе архаических познавательных структур древних китайцев. Свои культурные начинания китайцы часто связывали с именами легендарных правителей-мудрецов — Фуси, Шэнь-нун, Хуан-ди и др., олицетворявших собой эпохи додинастийной древности и, как утверждает традиция, живших в III тысячелетии до н.э. (китайская хронологическая система представлена в табл. 1.5.7). Однако современная историческая наука не только не находит никаких реальных выражений данного учения в столь далеком времени, но и ставит под сомнение сам факт существования указанных персонажей. На основании нижеприводимых исследований можно предположить, что реконструируемое учение сложилось как целостная система знаний гораздо позже — в эпоху Западного Чжоу. Начало этой эпохи в традиционной историографии связывается с культуросозидающей деятельностью Вэнь-вана и Чжоу-гуна. Это уже вполне реальные исторические личности, но степень их причастности к данному учению еще требует изучения. Поэтому в плане обозначения рассматриваемой темы можно говорить лишь об отдельных аспектах “западночжоуского мировоззрения” или — условно, отдавая дань традиции — “учения Вэнь-вана и Чжоу-гуна”.
Можно, отталкиваясь от наименования “И цзин”, назвать исследуемое учение “ицзинистикой” (и сюэ). Однако, во-первых, оно шире тех представлений, которые содержатся в этой книге, а во-вторых, так называлось направление мысли, сложившееся вокруг “И цзина” в эпоху Хань и претерпевшее модернизации и значительные отклонения от центрального комплекса идей исследуемого учения. Ханьская ицзинистика являлась составной частью “учения о символах и числах” (сян шу чжи сюэ), в отношении которого справедливы те же утверждения, и если называть исследуемое учение подобным образом, то лишь с достаточной степенью условности и имея в виду некие его первичные формы.
Сложность исследования заключается в том, что материалом для него часто служат теории и концепции упомянутого ханьского “учения о символах и числах” и его более поздних по своей датировке аналогов (например, сунского “учения о схемах и текстах” — ту шу чжи сюэ, отразившего неоконфуцианское переосмысление ханьских штудий). В этом материале приходится производить некую селекцию, что-то принимая как принадлежавшее первоисточнику, а что-то — отвергая. Такой подход делает еще более сложным отношение к “учению о символах и числах”, и без того не имеющего однозначной оценки у китаеведов.
Начало серьезных исследований данного учения было положено выдающимся французским синологом М. Гранэ (Granet 1934). Он первым стал рассматривать древнекитайское “учение о символах и числах” как общепознавательную методологию. Эта тема затем разрабатывалась в несколько ином срезе в трудах английского историка науки Дж. Нидэма. Последний, чтобы подчеркнуть ненаучный, по его мнению, характер “учения о символах и числах”, называет его “нумерологией”. Для него нумерология — всего лишь числовой мистицизм, игра с числами, псевдонаука, в которой объединяются вещи, никак между собой не связанные по современным представлениям (Needham 1956: 272—273). Позиция Дж. Нидэма противоречива. Он усматривает в специфическом мышлении древних китайцев, называемом им “коррелятивным”, предвосхищение организменной науки будущего, но при этом отрицает методологическую значимость “учения о символах и числах”, которое строится главным образом на коррелятивном принципе, учитывающем связи между вещами “одного рода” (тун лэй).
Среди российских исследователей наиболее активно занимались проблемами “учения о символах и числах” В.С. Спирин, А.М. Карапетьянц и А.И. Кобзев.
А.И. Кобзев определяет нумерологию как “формализованную теоретическую систему, элементами которой являются математические или математико-подобные объекты — числовые комплексы и геометрические структуры, связанные, однако, между собой главным образом не по законам математики, а как-то иначе — символически, ассоциативно, фактуально, эстетически, мнемонически, суггестивно и т.д.”. Исследователь полагает, что “учение о символах и числах” можно назвать семантической калькой “симвоаритмология”, однако предпочитает использовать устоявшийся и, как ему кажется, семантически прозрачный термин “нумерология” (Кобзев 1993: 25, 32).
Напротив, В.С. Спирин в термине “нумерология” видит намек на “бессмысленную или мистическую игру в числа”, что для него неприемлемо, и считает, что лучше говорить об учении на основе принципа “образности-численности” (сян шу). Хотя понятие “нумер” и имеет отношение к одному из компонентов этого принципа, выражаемому термином шу, но связь эта внешняя, поскольку шу означает не просто “числа”. В древних редакциях “Дао дэ цзина” этот иероглиф заменяется иероглифом цзи — “расчет”, “план”. Таким образом, речь идет об исчислениях, понимаемых в достаточно широком смысле (Спирин 1984: 215).
А.М. Карапетьянц противопоставляет понятие сян шу сюэ — по его мнению, подразумевающее прежде всего ицзинистику и ханьскую псевдонауку, которую и следует называть “нумерологией” — понятию си тун (букв. “связывание в единство”, “привязка к единству”), обозначающему “системологию”. Последняя — это развивавшийся с неолита до ханьского времени метанаучный аппарат, альтернативный метаязыку европейской классической науки, построенной на основе логики, и подобный методологическому “аппарату современной науки, отказавшейся от равномерных, непрерывных и бесконечных пространства и времени, от жесткой обусловленности и линейной связи” (Карапетьянц 1988: 28).
Надо отметить, что в примерах си тун, приводимых А.М. Карапетьянцем, используется та же самая символика тех же реалий, что и в учении сян шу, и берутся они из тех же письменных источников. Поэтому данное терминологическое разграничение видится достаточно условным, и можно говорить о едином учении сян шу, включающем в себя си тун как один из методов и имеющем в качестве главной своей функции описательную. Поскольку, действительно, в термине “нумерология” брезжит что-то пренебрежительное и ограничивающее существо дела, а описательная специфика данной системы заключается в математизированных особым образом способах символизации, то назвать его можно “арифмосемиотикой” (см.: Еремеев 1998: 34) — учением о знаковых системах с арифметическим (математическим) компонентом. Вопрос о научности или ненаучности данного учения можно оставить в стороне, поскольку известно, что решение подобных вопросов зависит от выбранной парадигмы. Конкретная расшифровка того, что вкладывается в понятие “арифмосемиотика”, лучше всего может быть проведена контекстуально, при исследовании связанных с ним феноменов, которое и будет осуществлено на последующих страницах.
Книга состоит из двух частей, различных по своему характеру, и приложений. В первой части даются общие сведения о китайской арифмосемиотике и некоторых традиционных науках, в которых она применялась — музыкальная теория, астрономия, медицина. При написании этой части автор опирался прежде всего на общепризнанные достижения отечественной и зарубежной синологии. Правда, при этом были сделаны некоторые собственные акценты и интерпретации, которые необходимы для понимания последующего текста. Поэтому специалистам желательно с этой частью все же ознакомиться.
Вторая часть целиком посвящена авторской реконструкции арифмосемиотического аппарата, базирующейся на нескольких принципах, постепенно вводящихся в ткань повествования. При этом порядок расположения исследуемого материала определялся, по большей части, его усложнением и последовательностью реконструктивных процедур. Поэтому при чтении этой части необходимо соблюдать очередность глав. Иначе многое окажется совершенно не понятным.
В приложениях дается перевод с древнекитайского языка основной части “Книги перемен” и четырех комментариев к ней: “Си цы чжуань”, “Шо гуа чжуань”, “Сюй гуа чжуань” и “Цза гуа чжуань”.
На русский язык “Книга перемен” полностью и частично переводилась несколько раз: Ю.К. Щуцкий перевел основную часть (Щуцкий 1960; 2-е изд. — Щуцкий 1993); А.М. Карапетьянц — один из комментариев, входящих в “И цзин”, — “Шо гуа чжуань” (Шо гуа 1982); А.Е. Лукьянов — пять комментариев — “Вэнь янь чжуань”, “Си цы чжуань”, “Шо гуа чжуань”, “Сюй гуа чжуань” и “Цза гуа чжуань” (Шо гуа 1991; Лукьянов 1993); В.М. Яковлев и Б.Б. Виногродский сделали полные переводы “И цзина” (И цзин 1998; И цзин 1999).
Предлагаемый в настоящей работе новый перевод “Книги перемен” был осуществлен по гарвард-яньцзинскому изданию “И цзина” (Чжоу и иньдэ, Тайбэй, 1966). От вышеперечисленных этот перевод отличает то, что он выполнялся с учетом результатов авторской реконструкции древнекитайской арифмосемиотики, позволивших открыть в древних строках “Книги перемен” смыслы, не только не известные в европейской синологии, но и очень давно забытые в самом Китае.
Академик В.М. Алексеев, по праву признанный основоположником современного российского китаеведения, в рецензии на книгу-диссертацию Ю.К. Щуцкого (защита состоялась 3 июня 1937 г.) дал самую высокую оценку его переводу и исследованиям “Книги перемен”, но все же был не удовлетворен тем, что диссертант не выяснил, “есть ли действительно в “И цзине” система”. По мнению В.М. Алексеева, эта система должна была бы проявляться, во-первых, в соединении “чертежа” (т.е. графики гексаграмм) с сопровождающим его текстом, во-вторых, в присутствии регулярной семантической и структурной связи одной гексаграммы с другой в их последовательности, представленной в основной части “Книги перемен” (Алексеев 1982: 379—380, 384). Не решают этой проблемы и все последующие исследования данного памятника, причем не только в отечественной, но и в зарубежной синологии.
Проводимая в настоящей монографии реконструкция древнекитайской арифмосемиотики показала, что система в “Книге перемен” есть. Правда, это утверждение может быть принято только с некоторыми оговорками, о которых речь пойдет ниже (гл. 2.11 и 2.12). Но, так или иначе, учет системных свойств основной части “И цзина” отразился в ее публикуемом переводе.
Как известно, эта часть “И цзина”, образуемая краткими изречениями при 64-х гексаграммах, не является текстом, который предназначен для последовательного чтения. Данный текст имеет прогностическую функцию и представляет собой набор аллегорических формулировок предсказаний, которые выводятся из гексаграмм при составлении их тем или иным способом. Помимо описания достаточно распространенных способов составления гексаграмм — мантических, основанных на перебирании стеблей тысячелистника или бросании монет (см. гл. 1.2), — в настоящей монографии излагается реконструированный метод тестов (см. гл. 2.11). В приложениях приводятся таблица номеров гексаграмм для нахождения их в основной части и таблица корреляций с позициями гексаграмм для составления тестовой гексаграммы и интерпретации заложенного в ней прогноза.
При переводе основной части “И цзина” также учитывалось, что его прогностические методы имеют свою специфику. Она заключается в том, что познание будущего здесь дополняется техникой некоего “ситуативного самосовершенствования” — к тому или иному прогнозу прикладываются рекомендации о том, как поступить, чтобы результатом было развитие в себе тех или иных этических качеств, интеллектуальных способностей и всего такого, что является атрибутами “благородного мужа” (цзюнь-цзы) или даже “совершенномудрого человека” (шэн жэнь).
Из всего набора комментариев к основной части “Книги перемен” для перевода были взяты наиболее информативные в плане выражения основных идей арифмосемиотики. В первую очередь последнее относится к комментарию “Си цы чжуань”, представляющему собой, по сути, краткую энциклопедию арифмосемиотической мысли. В “Шо гуа чжуани” излагаются в основном соображения о триграммах, а в “Сюй гуа чжуани” и “Цза гуа чжуани” — о названиях гексаграмм. Кроме того, в монографии представлены авторские переводы отдельных пассажей из других древнекитайских сочинений (например, из “Лунь юя” и “Дао дэ цзина”), отражающих идеи, так или иначе относящиеся к арифмосемиотике.
Следует подчеркнуть, что все эти тексты в своем каноническом виде не содержат символов и схем, которые составляют существенную сторону арифмосемиотики. Исключением, разумеется, является основная часть “И цзина”, в которой представлен только один вид символов — гексаграммы. Необходимые для реконструкции символы и схемы приходилось вычленять из их текстовой записи или брать из других древнекитайских источников. При этом нужно было выбирать из них то, что наиболее отражает первичные смыслы и согласуется со всеми разделами арифмосемиотики. Кроме того, для реконструктивных целей следовало часто выстраивать некоторые сложные комплексы символов или схемы на основе более простых, а совсем простые для большей наглядности выражать в табличной форме. Их всего этого видно, что исследования, проводившиеся в настоящей монографии, крайне не типичны для синологии и носят не только текстологический, но и определенного рода графологический характер. В этом плане они опирались в первую очередь на внутреннюю логику изучаемых схем и на отдельные очевидные правила системного анализа. Иначе и быть не могло, если учитывать, что объектом исследований являлась такая проникнутая особым символизмом и схематизмом система знаний как арифмосемиотика, т.е. “учение о символах и числах”.
Если искать ей аналогии в европейской культуре, то можно сказать, что эта система в некоторых отношениях перекликается с идеей “универсальной знаковой системы”, “философского языка”, которая возникает в Европе в XVII в. Над этой идеей работали Р. Декарт, Дж. Уилкинс, Г. Лейбниц и многие другие. В художественной форме она преломляется в романе Г. Гессе “Игра в бисер” (Das Glasperlenspiel), в котором сюжет разворачивается вокруг одноименной Игры. В основе последней лежит некая “высокоразвитая тайнопись, в создании которой участвуют многие науки и искусства, в особенности же математика и музыка (соответственно музыковедение), и которая способна выразить и связать друг с другом смыслы и результаты почти всех научных дисциплин”. Г. Гессе в своем сложном и неоднозначном сочинении ищет альтернативу тем духовным суррогатам, которые привыкло потреблять общество “фельетонистской эпохи”, как писатель был склонен характеризовать свое время (роман был закончен в 1943 г.). В качестве таковой и выступает Игра в бисер, но только если она “направлена на активные цели” и “служит сознательно большим и глубоким задачам” (Гессе 1969: 38, 343).
Известно, что Г. Гессе был преданным ценителем древнекитайской культуры. Особое отношение у него было к “И цзину”. Об этом можно судить хотя бы по одному из эпизодов романа, в котором Кнехт, главный герой, с целью изучения китайской мудрости посещает бывшего члена Ордена Игры по прозвищу Старший Брат. Этот странный и нелюдимый человек в заложенной им бамбуковой роще построил домик на китайский манер и жил в нем, предаваясь занятиям с “Книгой перемен”. Постигнув за несколько месяцев некоторые идеи “И цзина”, Кнехт сообщил своему учителю, что хотел бы включить эту книгу в Игру. Реакция Старшего Брата была следующей:
— Попробуй, — воскликнул он, — сам увидишь, к чему это приведет. Посадить и вырастить в этом мире приятную маленькую бамбуковую рощу еще можно. Но удастся ли садовнику вместить весь мир в эту свою рощу, представляется мне все же сомнительным (Гессе 1969: 144).
Таким образом, Г. Гессе устами персонажа своего романа признает, по сути, несоизмеримость “Книги перемен” и Игры. На языке системного анализа сказанное означает, что символьно-смысловая мощность первой не только больше мощности второй, но и равна бесконечности. Автор настоящих строк не склонен мыслить подобными максимами, но все-таки вынужден констатировать, что стоящее за “И цзином” “учение о символах и числах”, несомненно, может многое и очень многое в себя вместить, и если современные интеллектуалы когда-нибудь попытаются реализовать идею “универсальной знаковой системы”, то лучшего прототипа, чем древнекитайская арифмосемиотика, им не найти во всей истории человеческой мысли.


Часть 1
1.1. “Книга перемен” и ее категории
Структура и краткая история “Книги перемен”
“Книга перемен” (“И цзин”) является одной из канонических книг традиционного Китая. Она входит в “Пятикнижие” (“У цзин”) и в “Тринадцатикнижие” (“Ши сань цзин”), которые были составлены соответственно при династиях Западная Хань и Сун. Данная книга подразделяется на основную часть, собственно “И цзин”, и комментирующую — “И чжуань” (“Комментарии к Переменам”). Кроме того, обе части, как и отдельно основная часть, называются просто “И” (“Перемены”) и “Чжоу и”. Последнее название можно толковать по-разному. С одной стороны, иероглиф чжоу означает имя династии (Западное Чжоу — 1122—771 гг. до н.э.), при которой, как считается, сформировалась основная часть книги, и поэтому ее название можно перевести как “Чжоуские перемены”. С другой стороны, чжоу имеет значения “цикл”, “круг”, “оборот”, и тогда допустимо наименование “Циклические перемены”.
Основная часть состоит из 64-х специфических символов гуа и связанных с ними текстов. Эти символы представляют собой комбинации прерывистых и сплошных черт (яо), располагающихся друг над другом в шести позициях (вэй) и символизирующих полярные мировые принципы инь и ян. В китаеведении они называются “гексаграммами”. Каждая гексаграмма имеет название — мин гуа, краткий текст, объясняющий ее целиком, — гуа цы или туань (“суждения”), и объяснения, связанные с отдельными чертами, — яо цы (“изречения черт”) или си цы (“привязанные изречения”). Весь блок из 64-х гексаграмм с их текстами делится на два неравных раздела — “верхний” (шан) и “нижний” (ся), соответственно состоящие из гексаграмм, которые имеют номера с 1-го по 30-й и с 31-го по 64-й.
Комментариев всего семь. Но три из них имеют по две части, и поэтому их называют еще “Ши и” (“Десять крыльев”):
1. “Комментарий к суждениям” (“Туань чжуань”) в двух частях.
2. “Комментарий к образам” (“Сян чжуань”) в двух частях.
3. “Комментарий к присоединенным изречениям” (“Си цы чжуань”) в двух частях.
4. “Комментарий к толкованиям триграмм” (“Шо гуа чжуань”).
5. “Комментарий к последовательности гексаграмм” (“Сюй гуа чжуань”).
6. “Комментарий к спутанным гексаграммам” (“Цза гуа чжуань”).
7. “Комментарий к знакам и словам” (“Вэнь янь чжуань”).
С философской и теоретической точки зрения наиболее ценными являются “Си цы чжуань” и “Шо гуа чжуань”. Помимо гексаграмм в них говорится о восьми символах, которые также называются гуа и составлены из прерывистых и сплошных черт, но расположенных только в трех позициях. У китаистов эти символы получили название “триграммы”. По одной из традиционных теорий, 64 гексаграммы (люшисы гуа) получились из 8-ми триграмм (ба гуа) путем их удвоения, и поэтому гексаграммы могут еще называться “удвоенные триграммы” (чун гуа).
Китайская традиция приписывает создание триграмм легендарному мудрецу Фуси (также Баоси), первому правителю Поднебесной (прав. в 2852—2737 гг. до н.э.). В “Си цы чжуани” это знаменательное событие описывается следующим образом:
В древности Баоси был ваном Поднебесной. Глядя вверх, наблюдал образы (сян), исходящие от Неба. Глядя вниз, наблюдал способы (фа) [их проявлений], исходящие от Земли. Наблюдал узоры (вэнь) птиц и зверей. Следовал земным порядкам (и). То, что близкое, находил в себе. То, что далекое, находил у других существ. Исходя из этого, он изобрел восемь триграмм (гуа), которые показывают сполна добродетели (дэ) просветленного духа и располагают по родам свойства тьмы вещей (Си цы, II, 2).
Согласно преданию, 64 гексаграммы были созданы путем удвоения триграмм Вэнь-ваном (XII в. до н.э.), отцом У-вана, ставшего основателем династии Чжоу (прав. в 1121—1115 гг. до н.э.). Младший брат У-вана, Чжоу-гун (умер в 1094 г. до н.э.), написал “изречения” к гексаграммам (гуа цы) и к отдельным чертам (яо цы). По другой версии, гексаграммы составил Фуси, а Вэнь-ван и Чжоу-гун написали соответственно “изречения” к гексаграммам и к отдельным чертам.
Последняя версия согласуется с продолжением цитировавшегося выше отрывка из “Си цы чжуани”, где о Фуси говорится как об использовавшем гексаграмму Ли (№ 30) в качестве образца для “вязания узелков на веревках и плетения сетей и силков для охоты и рыбной ловли”. И хотя имеется одноименная триграмма, все же надо думать, что здесь идет речь о гексаграмме, поскольку, развивая исторический экскурс, авторы “Си цы” упоминают затем преемников Фуси, совершенномудрых правителей Шэнь-нуна, Хуан-ди, Яо и Шуня, в царствование которых в других сферах жизнедеятельности подобным образом применялись гексаграммы И, Ши хэ, Цянь и Кунь (№ 42, 21, 1 и 2), и среди этих гексаграмм только две последние одноименны с триграммами.
Кроме того, традиция говорит о двух предшествовавших “Чжоу и” книгах или системах гадания, основанных на гексаграммах и принадлежавших династиям Ся и Шан-Инь, — это соответственно “Лянь шань” (“Соединяющиеся горы”) и “Гуй цзан” (“Возвращение в хранилище”). Поэтому данные в “Си цы чжуани” (II, 6; II, 8) указания на то, что “Перемены” были созданы в эпоху “средней древности”, а конкретно, на рубеже династий Инь и Чжоу, можно относить к порядку гексаграмм и к текстам, сопровождающим их и в той или иной степени несущим в себе отзвуки борьбы преемников Вэнь-вана с Инь.
Современная историческая наука склонна относить к вымыслам все, что в китайской традиции говорится о временах, предшествующих династии Шан-Инь. Поэтому традиционные сведения о создании мудрецом Фуси триграмм и о системе гадания династии Ся для синологов останутся только легендами до тех пор, пока не будут найдены какие-либо веские доказательства их подлинности, что маловероятно. Что касается династии Шан-Инь, то из поздних письменных источников известно, что в конце ее существования китайцы применяли гадание на тысячелистнике, которое могло послужить основой для системы гексаграмм, окончательно сформировавшейся уже при династии Чжоу. Документально также подтверждается существование практики гадания с использованием гексаграмм в середине первой половины I тысячелетия до н.э. — в “Цзо чжуани” (“Комментарий Цзо”), сочинении в форме летописи, отражающем события с 722 до 468 г. до н.э., отмечено несколько случаев гадания по “Книге перемен”, причем самый ранний из них относится к 672 г. до н.э.
Традиция также полагает, что “Крылья” (целиком или частично) были написаны Конфуцием (551—479). По мнению большинства синологов, Конфуций, являющийся первым исторически достоверным теоретиком, занимавшимся проблемами философии, этики, психологии, политики, социологии и др., хотя и был выразителем духовной традиции жу — “ученых-астрологов”, выступавших в качестве носителей, хранителей и распространителей специфической системы знаний, вмещавшей в себя “И цзин”, все же непричастен к написанию комментариев, и они создавались разными авторами в V—IV вв. до н.э.
В качестве главных доводов такого мнения указывается, что, во-первых, во времена Конфуция не было принято писать подобные тексты и, во-вторых, язык комментариев более развитый, чем язык текстов, связанных с именем Конфуция. Однако ни у кого из синологов не вызывает сомнения тот факт, что в некоторых комментариях отразились конфуцианские идеи, и, может быть, они были зафиксированы ближайшими учениками Конфуция. В “Си цы чжуани” и “Вэнь янь чжуани” отдельные пассажи начинаются со слов “Учитель сказал” (цзы юе). Сам Конфуций не мог назвать себя “учителем”, но такая форма обращения была в ходу у его учеников. Посему эти пассажи воспроизводят высказывания либо самого Конфуция, либо приписанные ему учениками.
Так или иначе, но в “Крыльях” ицзинистика (учение об “И цзине”) представлена в уже достаточно сложившемся виде. Отдельные ицзинистские идеи можно найти и в других сочинениях, написанных в эпоху Чжаньго — “Сражающихся царств” (475—221 гг. до н.э.). Для Китая это было время культурного переворота, сопровождавшегося созданием множества философских школ, которые состязались во влиянии на общество со школой “И цзина”. Однако ицзинистика не входит в список философских школ, составленный во II в. до н.э. Сыма Танем (натурфилософская — инь-ян цзя, конфуцианская — жу цзя, моистская — мо цзя, номиналистская — мин цзя, легистская — фа цзя, даосская — дао-дэ цзя). Это, видимо, потому, что она рассматривалась как одно из направлений конфуцианства. Хотя надо признать, что и другие школы, прежде всего, натурфилософская и даосская, испытывали то или иное влияние ицзинистики.
Когда при династии Цинь была создана империя, то конфуцианская школа оказалась в опале. В 213 г. было казнено более 400 ученых-конфуцианцев, обвиненных в нелояльности режиму. Для укрепления своей власти император Цинь Ши Хуан-ди приказал сжечь все книги, кроме книг по медицине, сельскому хозяйству и гаданию. “Книга перемен” не подверглась уничтожению как отнесенная к гадательным. Удивительно, что “Крылья”, комментирующие основную, гадательную часть, также каким-то образом сохранились, хотя их конфуцианская подоплека не могла остаться не замеченной.
При следующей за Цинь династии Хань проводилась интенсивная филологическая деятельность по восстановлению и редактированию древних текстов. Не исключено, что редактированию подверглись и “Чжоуские перемены”. При Хань были осуществлены реформы в идеологии, направляемые философом и государственным деятелем Дун Чжуншу (190—120/104). В результате конфуцианство, соединенное с отдельными концепциями легизма, стало государственной философией, а идеи, заложенные в “Чжоуских переменах”, были совмещены с теориями инь-ян и у син (“пять стихий”), развивавшимися в контексте натурфилософской школы инь-ян цзя. Таким образом сформировался ханьский вариант “учения о символах и числах” (сян шу чжи сюэ).
Основателем ханьской ицзинистики считается Тянь Хэ (II в. до н.э.), утверждавший, что наследует традицию, идущую от некоего Шан Цюя, который являлся непосредственным учеником Конфуция. У Тянь Хэ было много преемников (см.: Щуцкий 1993: 157). Один из его учеников, Дин Куань, передал ицзинистские знания Тянь Ван-суню, а тот — Ши Чоу и Мэн Си, который известен тем, что написал “Чжоу и чжан цзюй” (““Чжоуские перемены” с разбивкой на фразы”). Учеником Мэн Си был Цзяо Яньшоу (I в. до н.э.). Ему принадлежит сочинение “И линь” (“Лес перемен”), в котором представлен набор 4096 символов, образующихся как сочетания всех гексаграмм друг с другом. У ицзиниста Цзяо Яньшоу учился Цзин Фан (77—33), известный не только занятиями “Книгой перемен”, но и разработкой теории музыкальной системы люй. Главное его сочинение по ицзинистике — “Цзин-ши и чжуань” (“Комментарий г-на Цзина к “Переменам””).
В эпоху правления Ван Мана, поставившего под сомнение традицию толкования древних текстов, идущую от Дун Чжуншу, ученым Ян Сюном (53 г. до н.э.—18 г. н.э.) была разработана альтернативная “И цзину” система, зафиксированная в его сочинении “Тай сюань цзин” (“Канон Великого сокровенного”). Эта система состояла из 81 тетраграммы, каждая из которых строится как комбинация черт трех видов — целых и прерванных один раз и дважды (подробнее см.: Уолтерс 2002; Sherrill, Chu 1977: 178—179).
При династии Восточная Хань комментаторские работы к “Книге перемен” были написаны каноноведами Ма Жуном (I—II вв.), Чжэн Сюанем (127—200) и Юй Фанем (кон. II—нач. III в.), следовавшими традиции Цзин Фана. Наиболее ярким представителем ицзинистики этого времени являлся даосский мыслитель Вэй Боян (100—170). Ему приписывается трактат “Чжоу и цань тун ци” (“Единение триады согласно “Чжоу и””), в котором алхимические идеи описываются посредством символов “Книги перемен”.
В эпоху династии Вэй ицзинистикой занимался крупный философ Ван Би (226—249), выступавший против интерпретации “И цзина” в контексте ханьской версии “учения о символах и числах”. Главные его сочинения на эту тему — “Чжоу и люэ ли” (“Основные принципы “Чжоу и””) и “Чжоу и чжу” (“Комментарий к “Чжоу и””). Ван Би произвел переструктурализацию “Чжоу и”. Он поместил комментарии “Туань чжуань” и “Сян чжуань”, бывшие ранее автономными, в каноническую часть “Чжоу и”, соотнеся части этих комментариев с соответствующими им гексаграммами. Такой вариант “Чжоу и” получил большее распространение в Китае, чем предшествовавший ему.
После Ван Би ицзинистика разделилась на два направления: следующее ханьскому “учению о символах и числах” и разработанному Ван Би “учению о должном и принципе” (и ли сюэ). Из последующих ицзинистов выделяется танский Кун Инда (574—648), написавший трактат “Чжоу и чжэн и” (“Правильный смысл “Чжоу и””), в котором развивались идеи Ван Би.
В эпоху “Пять династий” (Удай) даос Чэнь Туань написал трактат “Лун ту и” (“Драконова схема перемен”), в котором возобновил методологию Вэй Бояна по использованию гуа “Книги перемен” в качестве универсальных мироописательных символов. Деятельность Чэнь Туаня оказала огромное влияние на развитие ицзинистики эпохи Сун. В сунскую эпоху возникает неоконфуцианство, в котором идеи ортодоксального конфуцианства сближались с даосизмом и буддизмом. Одним из основоположников неоконфуцианства считается Чжоу Дуньи (1017—1773), который написал сочинение “И тун” (“Проникновение в “Перемены””) и трактат “Тай цзи ту шо” (“Объяснение чертежа Великого предела”), являющийся комментарием к чертежу “У цзи ту” (“Чертеж Беспредельного”) даоса Чэнь Туаня или его последователя Кэ Ши. Сунская эпоха породила множество философов, которые внесли свой вклад в понимание “Книги перемен”. Среди наиболее выдающихся следует отметь братьев Чэн Хао (1032—1085) и Чэн И (1033—1107), Шао Юна (1011—1077), Цай Цзитуна (1135—1198), Чжу Си (1130—1200). Эти и другие сунские философы сумели изменить устоявшиеся за многие века формы ицзинистики, придав им новый, во многом более универсальный смысл и восстановив отчасти то, что было утеряно уже к ханьскому времени. Последующее развитие ицзинистики в Китае не привнесло в нее, практически, ничего нового.
Символы и числа
В китайской традиции с именем Конфуция связывается утверждение, раскрывающее причины происхождения символики “учения о символах и числах” (сян шу чжи сюэ), на основе которого была создана “Книга перемен”. Находится оно в одном из приложений к этой книге, а именно в “Си цы чжуани”:
Учитель сказал:
— Письмо не исчерпывает речь, речь не исчерпывает мысль. В таком случае, не могли ли мысли совершенномудрых людей быть невыраженными?
Учитель сказал:
— Совершенномудрые люди составили символы-сян — этим исчерпав мысли; установили гуа — этим исчерпав истинное и фальшивое; присоединили изречения (цы), в которых исчерпали речь; изменяя и сочетая их — исчерпали полезность; возбуждая их, стимулируя их — исчерпали дух (Си цы, I, 12).
Таким образом, символы-сян подаются здесь как эффективное средство выражения мыслей совершенномудрых (шэн жэнь), средство, которым могут воспользоваться их потомки для познания мира и человеческого духа. И действительно, если попытаться определить суть такого удивительного феномена, как учение “Книги перемен”, приписываемое совершенномудрым людям, то следует сделать вывод, что оно, возникнув на основе архаических познавательных структур, развивавшихся в древнем Китае, смогло приобрести качественно новые гносеологические свойства за счет того, что в нем стала применяться особая формализация, основанная на символах-сян.
Символы-сян можно рассматривать в качестве общего названия всякого рода арифмосемиотической символики, разновидностью которой являются упоминаемые в цитате гуа — триграммы и гексаграммы. Сян является также техническим термином для обозначения диграмм (см. следующую главу). Триграммы, гексаграммы, диграммы и подобные им символы — это такие геометрические формы, для которых мерность не существенна. Точнее, это не гео-метрические, а графологические формы, знаки, за которыми стоят определенные смыслы. Иероглифы инь и ян, “трех способностей” (сань цай), “пяти стихий” (у син) и прочих древнекитайских мироописательных комплексов тоже можно рассматривать в качестве символов-сян, хотя они и не имеют специфической графики. Все эти знаки образуют знаковые системы и тем самым становятся сопряженными с понятиями шу (“число”) и ту (“схема”, “план”, “чертеж”), вместе с символами-сян составляющими основу древнекитайской арифмосемиотики.
В “Си цы чжуани” иероглиф сян используется 37 раз. Помимо значения “символ” он там имеет еще значение “образ”, допускающее замену на разного рода подходящие по контексту синонимы (“внешний вид”, “фигура”, “изображение”, “облик” и проч.). Во многих случаях разграничение этих двух значений оказывается достаточно трудным, а то и вовсе невозможным. Так же обстоят дела и с употреблением иероглифа сян в других арифмосемиотических текстах. И это потому, что в использующихся там “символах” есть некоторая доля образности, а в понятие “образ” китайцы вкладывали и символический смысл.
Древнекитайская арифмосемиотика генетически связана с гадательным ритуалом бу династии Инь, но обрела зрелые формы в контексте гадательной практики ши, появившейся в Западном Чжоу. В первом случае использовались панцири черепахи (когда их не было, то в дело шли лопаточные кости крупных животных), а во втором — стебли тысячелистника. Уже иньская мантика определила традиционное отношение к символу. В этом способе гадания панцирь черепахи прижигался раскаленным металлическим стержнем, в результате чего на нем появлялись трещины, образующие узор, который интерпретировался как “образ” предсказываемых событий или явлений. По мере усложнения гадательной практики толкование “образа” все больше наполнялось символическими смыслами, которые накладывались на трактовку изобразительных форм узора из трещин. Следует еще учесть, что символика арифмосемиотики развивалась в контексте китайской письменности, восходящей к иньским “древним письменам” (гу вэнь), которые использовались для обслуживания сакральных ритуалов и состояли из особых знаков — иероглифов-пиктограмм, представляющих собой схематизированные изображения предметов. Последующие трансформации китайской письменности привнести в нее весомые элементы символизма, которые, однако, не изжили полностью ее изобразительный характер. То же самое можно сказать и о развитии арифмосемиотической символики.
Понятие “образ” имеет четыре существенных разграничения в арифмосемиотике: это “образ” предмета, выступающий в качестве его внешнего вида, облика; “образ” в сознании — целостное восприятие предмета, восприятие, в котором чувственная наглядность предмета присутствует как один из компонентов; “образ”, который совершенномудрый воплощает в своем творчестве (речения, писания, символопроизводство и проч.); “образ”, который некие высшие силы, духи воплощают в том или ином телесном виде. При всех этих разграничениях арифмосемиотический “образ” оказывается наполнен символическими смыслами, идущими от ритуализированной модели мира древних китайцев. Те или иные “образы” встраиваются в эту модель как элементы и приобретают ее условность и многоуровневое символическое содержание.
Собственно говоря, символизация действительности присуща всем людям, к какой бы культуре они не относились. Различаются только сами символы и приемы символизации. У древних китайцев символическая система исходно строилась, как уже отмечалось, на основе гадательной практики. Это определило не только конкретные графологические символы арифмосемиотики, но и символическую картину мира, мировоззрение в целом. Так, например, В.В. Малявин считает, что практика гадания, игравшая “исключительно важную роль” в древнем Китае, “сделала невозможным появление идеи откровения личностного бога и пророческой религии” (Малявин 2000: 165). С другой стороны, как это не покажется парадоксальным, древнекитайские гадательные ритуалы, будучи внешне достаточно иррациональным предприятием, способствовали разработке рациональных форм постижения действительности. Используя панцири черепах и стебли тысячелистника как некие семиотические системы, отражающие влияния высших сил, которые, как считалось, вовлекаются в гадательную процедуру, гадатели были вынуждены проводить эксперименты, заниматься сбором статистики, разрабатывать формальный аппарат и строить объясняющие теории. Все это является атрибутами современной научной деятельности, к которой китайская арифмосемиотика стояла гораздо ближе, чем религии откровения, и эта близость стала еще большей при произошедшей со временем натурализации указанных высших сил.
Числа (шу), являющиеся не менее важным компонентом древнекитайской арифмосемиотики, чем символы, также имеют связь с мантикой. Так, в “Цзо чжуани”, в записи, относящейся к 645 г. до н.э., символы и числа связываются соответственно с практиками гадания на панцирях черепах и на стеблях тысячелистника (Цзо чжуань 1994: 8). Если в первом виде гадания результат выводился на основе толкования узора из трещин, то во втором репрезентативными начали считаться числа, которые получались при пересчете стеблей по определенной методике. Со временем гадание на стеблях тысячелистника стало доминирующим, но это не означает, что числа стали также доминировать над символами. Ведь за числовыми подсчетами в гадании на стеблях тысячелистника следовало построение особых символов — гексаграмм. Кроме того, сами числа рассматривались как особые символы. Поэтому эти два компонента арифмосемиотики в древнем Китае всегда виделись взаимодополняющими.
Разумеется, оперирование символами и числами в арифмосемиотике не сводилось только к гадательной практике. Последняя позволила выстроить на их основе развитый теоретико-методологический аппарат, который использовался древними китайцами во всех традиционных науках. Помимо мантики наибольшую эффективность он приобрел в астрологии и теории музыки. Эти дисциплины в китайской традиции просто не мыслились в отрыве от арифмосемиотики и, более того, послужили источником принципиальных для нее представлений о числе. Вот, например, что об этом говорится в “Го юй” (“Речи царств”) в записи, относящейся к 522 г. до н.э.:
Как правило, действия людей и духов должны совпадать с [естественными] числами, а совпадение — прославляться звуками, ибо только после совпадения действий с числами и гармонии чисел со звуками можно добиться единства [между духами и людьми]. Поэтому У-ван принял число семь, совпадающее с небесным числом, и с помощью [такого же количества] музыкальных нот внес гармонию в звуки. Так и появилось семь музыкальных нот (Го юй 1987: 76).
Исходя из анализа различных арифмосемиотических текстов, можно сделать вывод, что, по мысли древнекитайских мудрецов, числа являются одной из важнейших характеристик бытия, элементами некоего космического кода, с помощью которого оформляются и организуются все мировые реалии. В числе выражается структурная целостность вещей. Числа делают вещи познаваемыми. С натуралистических позиций, на которых выстраивалась древнекитайская наука, числа как такового нет. Оно не существует вне вещей. Число находится в самих вещах, задавая их структуру, и во временных процессах, задавая их ритм. В то же время оно предстает как некая творческая сила, приводящая к расчленению всякой непрерывности.
Поскольку числа содержат в себе идею порядка, а не являются просто результатом счета или измерения, то они не равны между собой по статусу. Учитывая это, китайцы выделяли некоторые числовые константы и подразделяли числа по их онтологической и гносеологической значимости, по их месту в мировом универсуме.
Одним из таких подразделений является выделение нечетных (цзи) и четных (оу) чисел. Первые считались янскими, а вторые — иньскими. Ряд натуральных чисел предстает, таким образом, последовательностью чередования янского и иньского принципов. С космогонической точки зрения, этот ряд описывает порядок возникновения вещей, которым приписываются те или иные числовые значения. Отсюда вытекает, что первые числа ряда являются более онтологичными, чем последующие. Они более важны и с гносеологической точки зрения, поскольку, используя их, можно выразить любое другое число с помощью простой операции сложения. Кроме того, действия с ними являются наиболее легкими, ведь, учитывая современные знания о свойствах человеческого мышления, числа в пределах первой десятки (по другим данным, 7 2) соответствуют объему оперативной памяти.
Древние китайцы полагали, что каждое число указывает на свое местоположение в пространственно-временном континууме. Это позволяло рассматривать числа как средства познания, на основе которых возможно эффективно выявлять классификационные и ранжировочные принципы. Числа в пределах десятка и некоторые другие были сопоставлены с классификационными комплексами понятий, игравшими важную роль в древнекитайской арифмосемиотике. Числа с 1 по 5 назывались “порождающими числами” (шэн шу), а числа с 6 по 10 — “формирующими числами” (чэн шу). Между этими двумя наборами устанавливалось поэлементное соответствие (табл. 1.1.1).
Таблица 1.1.1

Порождающие
1
2
3
4
5

Формирующие
6
7
8
9
10

Естественно, единица, начинающая числовой ряд, выделялась как основа основ всех чисел. Единица, являющаяся символом целостности, соотносилась с такими понятиями, как “Великое единое” (тай и), “Великий предел” (тай цзи) и др. Все они отражали либо гносеологическую целостность, выступающую как предмет рассмотрения, либо онтологическую — некий относительно автономный объект мироздания, либо космологическую — мир в каком-либо его аспекте, подобно тому, как пишется в “Си цы чжуани”:
Движение Поднебесной постоянно единое (и) (Си цы, II, 1).
Все остальные числа можно рассматривать либо как результат той или иной дифференциации единицы, либо как сложение единиц. Поскольку ближайшим к единице является число 2, то единица может рассматриваться либо как подразделяющаяся на противоположности, либо как являющаяся одной из них.
Эти противоположности в китайской арифмосемиотике обозначались иероглифами инь и ян. Исконные значения этих иероглифов — “теневая” и “световая” стороны горы — послужили основой для их гносеологического толкования: инь — это то, что “скрыто” или менее проявлено, ян — то, что “явно” или более проявлено. В онтологическом смысле эта пара обозначает некие пассивный и активный первичные принципы или силы, в соответствии с которыми распределились остальные мировые полярности: тьма — свет, холод — тепло, малое — большое, внутреннее — внешнее, мягкое — твердое, слабое — сильное, женское — мужское и т.д. Этот ряд в принципе можно продолжать до бесконечности, поскольку любое явление имеет в себе противоположные стороны, которые, по древнекитайским представлениям, сводятся к началам инь и ян.
Взаимосвязь противоположностей инь и ян, в своем единстве составляющих тай цзи, иллюстрирует хорошо известная схема “Тай цзи ту” (“Чертеж Великого предела”). Схем с таким названием на самом деле было несколько. Все они символизировали строение и развитие Вселенной и исходили из “учения о символах и числах”. В данном случае имеется в виду схема, представляющая собой круг, разделенный на две половины волнистой чертой (рис. 1.1.1). Силу инь обозначает черная половина, силу ян — белая. На черной половине круга есть белая точка, на белой — черная.

Рис. 1.1.1
Круговой вид чертежа символизирует, с одной стороны, некоторую целостность, образованную взаимосвязанными и противоположными силами, а с другой — цикличность их взаимодействий. Изгиб линии, разделяющей две половины круга, подчеркивает динамику взаимодействия сил ян и инь, готовность перехода одной в другую. Белая точка на черном фоне и черная точка на белом фоне олицетворяют “зародышевые” состояния будущих превращений, внутреннюю взаимосвязь, взаимопроникновенность полярностей, являющихся, по выражению сунского мыслителя Чжоу Дуньи (1017—1073), “корнями друг друга” (Чжоу Дуньи 1936: 2).
Этот символ взаимосвязанности космических противоположностей не такой уж древний. Хотя что-то похожее можно увидеть на китайской неолитической керамике, в законченном виде он появился лишь в сунскую эпоху. О подлинном его происхождении ничего не известно, кроме того, что знаменитый сунский философ Чжу Си (1130—1200) приобрел рисунок данного символа у своего приятеля Цай Цзитуна (1135—1198), взявшего его, в свою очередь, у каких-то даосских отшельников.
“Великий предел” (тай цзи) не только состоит из противоположностей, но и сам выступает в качестве противоположного начала по отношению к “переменам” (и), о чем говорится в одном из пассажей “Си цы чжуани” (I, 11), который можно перевести двояко:
1. Перемены и Великий предел.
2. В переменах есть Великий предел.
Первый вариант ничего необычного собой не представляет, просто фиксируя два понятия, которые можно рассматривать как противоположные по принципу “изменчивое — постоянное” или “неопределенное — определенное”. Что касается второго варианта, то в нем первое понятие включает в себя второе, и, казалось бы, их нельзя рассматривать в качестве противоположностей. Однако эти понятия противоположны именно по принципу включения — как целое и часть, общее и особенное, единое и многое. О подобных противопоставленностях говорится в “Си цы чжуани”:
В Поднебесной общее (тун) собирается, а особенное (шу) расходится.
Единое (и) устремляется, а многое (бай) беспокоится (Си цы, II, 3).
Уже упоминавшийся философ сунской эпохи Чжоу Дуньи в сочинении “Тай цзи ту шо” (“Объяснение чертежа Великого предела”) ввел понятие “Беспредельное” (у цзи), которое противопоставляется им “Великому пределу” (тай цзи). В этом он не противоречил концептуальным основам “Си цы чжуани”, хотя в данном сочинении и нет понятия “Беспредельное”, поскольку понятие “Перемены” его, по сути, замещает.
Переменам в “Си цы чжуани” (I, 1; I, 5; II, 1; II, 9) противопоставляются “приметы, выделенности” (цзянь), которые можно сблизить с понятием “предел” (цзи), поскольку в словарную статью иероглифа цзянь входят значения “сокращать”, “сжимать” и “исследовать”, “рассматривать”, “выбирать”, которые указывают на собирание чего-то разряженного и аморфного в нечто сгущенное и оформленное и на образование определенного из неопределенного. А такое его значение, как “письмена”, сближает приметы-цзянь с символами-сян, которые также в “Си цы чжуани” противопоставляются переменам.
То, с чем появляются перемены, — это символы (сян).
Символы — это изображения (Си цы, II, 3).
В качестве некоего действующего начала перемены являются янскими по отношению к своим манифестациям. Но, с другой стороны, будучи сами по себе невидимыми, в них они проявляются, и тогда уже эти манифестации следует признать янскими.
Надо отметить, что комментарий “Си цы чжуань” буквально соткан из пар противоположных понятий, так или иначе связанных друг с другом. Для примера можно привести самое начало первого чжана этого сочинения, в котором на 50 иероглифов приходится 13 пар противоположностей (табл. 1.1.2).
Небо — возвышенное, Земля — низменная. Так же определяются Господство и Покорность.
Низкое и высокое располагаются в ряд, и благородное и ничтожное получают свои позиции.
Движение и покой обретают постоянство, и твердое и мягкое разграничиваются.
Стороны квадрата как однородное сходятся, вещи как множественное расходятся, и счастье и несчастье рождаются.
В Небе вызревают образы, а на Земле вызревают телесные формы.
Это приводит к проявлению изменений и превращений (Си цы, I, 1).
Таблица 1.1.2

Полярности ян
Полярности инь

благородное (гуй)
ничтожное (цзянь)

возвышенное (цзунь)
низменное (бэй)

высокое (гао)
низкое (бэй)

господство (цянь)
покорность (кунь)

движение (дун)
покой (цзин)

небо (тянь)
земля (ди)

однородность (лэй)
множественность (цюнь)

изменения (бянь)
превращения (хуа)

образы (сян)
формы (син)

стороны квадрата (фан)
вещи (у)

схождение (цзюй)
расхождение (фэнь)

счастье (цзи)
несчастье (сюн)

твердое (ган)
мягкое (жоу)

В конце первого чжана “Си цы чжуани” приводится понятие “середина” (чжун), которое за счет обозначения некоего среднего между противоположностями позволяет перейти от двоицы к троице. Самая значимая троица в древнекитайской арифмосемиотике — это так называемые “три способности, драгоценности, материала” (сань цай) — “Небо, Человек, Земля” (тянь, жэнь, ди).
Среди классификационных соответствий других чисел в пределах десяти с различными мироописательными комплексами понятий наиболее популярными были следующие:
четверка — “четыре части света” (сы бяо); “четыре стороны [света]” (сы да); “четыре сезона” (сы ци, сы ши); “четыре символа” (сы сян);
пятерка — “пять стихий” (у син); “пять пневм” (у ци); “пять звуков” (у шэн, у инь); “пять планет” (у син);
шестерка — “шесть направлений” (лю хэ) — страны света, верх и низ; “шесть пневм” (лю ци); “шесть ладов” (лю люй); “шесть хранилищ” (лю фу); “шесть искусств” (лю и);
семерка — “семь светил” (ци син); “семь нот” (ци шэн);
восьмерка — “восемь триграмм” (ба гуа); “восемь ветров” (ба фэн);
девятка — “девять [небесных] дворцов” (цзю гун); “девять небес” (цзю тянь); “письмена [из реки] Ло” (Ло шу);
десятка — “десять небесных стволов” (ши тянь гань), “чертеж [из реки] Хэ” (Хэ ту).
Эти и другие мироописательные комплексы осмысливались в арифмосемиотике на основе принципа коррелятивизма — древними китайцами, помимо каузального детерминизма по схеме причина—следствие, развертывающейся во времени и в пространстве, рассматривался еще коррелятивный детерминизм как вневременной и внепространственный резонанс — гань-ин (букв. “возбуждение-отклик”) — между подобоформными или категориально едиными вещами — вещами “одного рода” (тун лэй). Такая теория резонанса окончательно сформировалась в Китае к V—IV вв. до н.э.
В “Вэнь янь чжуани” приводятся следующие рассуждения о действии резонанса:
Учитель сказал:
— Одинаковые (тун) звуки взаимно откликаются (ин).
Одинаковые пневмы взаимно домогаются.
Вода течет к мокрому; огонь тянется к сухому.
Облака следуют Дракону; ветер следует Тигру.
Совершенномудрый творит, а тьма вещей примечает.
Коренящееся в Небе родственно верху.
Коренящееся на Земле родственно низу.
Все сообразуется согласно своему роду (лэй).
Этому тексту вторит “Си цы чжуань”:
Стороны квадрата (фан) как однородное (лэй) сходятся, вещи как множественное (цюнь) расходятся, и счастье и несчастье рождаются (Си цы, I, 1).
Принцип коррелятивизма означает, что каждый отдельный символ-сян в арифмосемиотике выступает в качестве обозначения группы “резонирующих” друг с другом однородных вещей и явлений. Символические системы, которые разрабатывались древними китайцами, одновременно служили универсальными классификаторами, приложимыми к самым разнообразным сферам бытия на том основании, что в них усматривались те или иные подобия. Наглядная ассоциативность в этих случаях играла не последнюю роль. Не имея никаких других инструментов познания, кроме собственных органов чувств, древние китайцы анализировали мир на основе чувственных впечатлений, собирательным обозначением которых и был иероглиф сян — “символы”, “признаки”, “образы”, “формы”, “фигуры” и т.п. Эти впечатления определенным образом были рационализированы, в результате чего и возникла искусственная символика, являющаяся основанием методологического аппарата древнекитайской арифмосемиотики. Ввиду такого своего происхождения, она получила определенную часть антропоморфных черт, что с исторических позиций следует рассматривать не в качестве ее недостатка или достоинства, а только как особенность.
Надо отметить, что современная наука нацелена на вытравливание всякой антропоморфности из своего содержания. Однако любая наука — это ведь наука человека, и если в ней присутствуют сильные тенденции к отдалению от своего создателя, то тем самым она рискует полностью потерять с ним связь. Поэтому, встав на футурологические позиции, можно предположить, что для дальнейшего гармоничного развития науки ей будет небесполезно заимствовать (разумеется, предварительно переосмыслив) некоторые аспекты древнекитайского мировоззрения.
Модель мира
Вселенная виделась китайским мыслителям как живой организм, все члены которого связаны друг с другом. На основе коррелятивных связей каждый класс однородных вещей объединяется в одно целое, представляющее собой тот или иной “орган” вселенского организма. Отдельная вещь — это только проявление такого целого в пространственно-временном континууме. Разнородные вещи взаимодействуют между собой на основе различных каузальных связей, вовлекая во всеобщее движение и те “органы”, проявлениями которых они являются. Изменения отдельных коррелятивных и каузальных связей ведут к тотальным изменениям, которые рассматривались древними китайцами как формы “мышления” (сы) и “беспокойства” (люй) вселенского организма:
Поднебесная как размышляет (сы), как беспокоится (люй)?
В Поднебесной общее (тун) собирается, а особенное (шу) расходится.
Единое устремляется, а многое беспокоится.
Поднебесная как размышляет, как беспокоится?
Солнце уходит — Луна приходит.
Луна приходит — Солнце уходит.
Солнце и Луна взаимочередуются, и просветленность рождается (Си цы, II, 3).
Это гилозоистская и организмическая модель мира, которую можно противопоставить механистической модели, утвердившейся в Европе с XVII в. Согласно представлениям древних китайцев, жизнь полагается имманентным свойством всего сущего. В их саморазвивающемся мире-организме каждая часть-орган является по-своему живой и неразрывно связанной многообразными связями со всеми остальными, причем всякое явление, событие или объект существуют не сами по себе, а только как аспекты мирового целого. Напротив, целое в европейском механицизме объясняется на основе элементов, движение которых определяется исключительно законами механики. Механический мир, хотя внешне и может быть принят за живое существо, состоит не из органов, а из безжизненных и неизменных деталей, которые существуют, по сути, автономно и как нечто предустановленное.
В контексте древнекитайского гилозоизма специфично значение часто употребляемого в “Си цы чжуани” понятия “вещь” (у). Это не мертвый предмет, а в определенном смысле живое “существо”, которое рождается подобно животным, размножающимся половым способом:
Небо и Земля сочетают свои производящие силы, и тьма вещей посредством превращений (хуа) совершенствуется (чунь).
Мужское и женское создают семенную эссенцию (цзин), и [из них] посредством превращений рождается тьма вещей (Си цы, II, 4).
Организмичность китайской науки сочетается с антропокосмологизмом. Человек в китайской картине мира рассматривался как равноправная с другими часть космоса, возникающая на определенной стадии космической эволюции. При этом китайцы не были склонны к антропоцентризму или космоцентризму, к которым иногда склонялась европейская мысль. Ввиду отсутствия в Китае понятия Бога совершенно невозможен для китайской космологии и теоцентризм.
На антропокосмологизм китайской модели мира указывает триада Небо, Человек, Земля, которая обозначала в арифмосемиотике три плана космоса. Человек как отдельный индивид и как все человечество в целом в определенном смысле не только занимает все пространство между Небом и Землей, но и вбирает их в себя. Три указанных плана мироздания также могут подразделяться на полярности ян и инь или, как об этом говорится в сочинении позднеханьского даосского мыслителя Юй Цзи (110—200) “Тайпин цзи” (“Книга Великого спокойствия”), на три принципа, подобных этим трем планам (табл. 1.1.3):
Существуют три первоначала — великая сила ян, великая сила инь и то, что образовалось в середине от их слияния. Существуют три оформленных тела — Небо, Земля, Человек. На Небе существуют три вида вещей — солнце, луна, звезды, в центре которых Полярная звезда. На Земле имеются три вида вещей — горы, реки, ровная поверхность. Среди людей имеются три категории — отцы, матери, дети (Юй Цзи 1990: 334—335).
Таблица 1.1.3


Небо
Человек
Земля

Небо
солнце
звезды
луна

Человек
отцы
дети
матери

Земля
горы
равнины
реки

“Человеческий” аспект мироздания связывается Юй Цзи со звездами на Небе, которыми, согласно древнекитайским взглядам, определяется время жизни каждого человека, и с равнинами на Земле, являющимися по преимуществу местом расселения людей. Подобные натуралистические представления дополняются у китайцев и более философическими идеями о слитности человека и мироздания. Понятие “Небо” (тянь), которое может обозначать и мироздание целиком, выражается иероглифом, который возникает в западночжоуское время как альтернатива иньским представлениями о сонме первопредков, управляющих жизнью людей. Согласно американскому синологу Х.Г. Крилу, этот иероглиф является модификацией иероглифа да (“большой”), представляющего собой пиктографическое изображение большого человека, что у чжоусцев трансформировалось в специальное значение “великий, значимый, важный человек”, “правитель” (Крил 2001: 348—349). Исходя из этого, можно полагать, что Небо виделось чжоусцами как космический универсальный человек, с которым у людей, живущих в Поднебесной, как называли китайцы свою страну, есть связь либо опосредованная правителем (Сыном Неба), либо непосредственная, определяемая тем, в какой степени человек при жизни может осуществить самореализацию, которая позволит его душе слиться с этим универсальным началом.
В мировоззрении различных культур и цивилизаций можно выделить часто исторически сменяющиеся или каким-то образом уживающиеся вместе эволюционистскую (эволюционную) и креационистскую (креативную) модели мира, основное различие которых заключается в несовместимых принципах космогенеза — саморазвитие или тварность. Что касается китайцев, то они во все века своей истории и без компромиссов отдавали предпочтение первой — эволюционистской. По их мнению, все в мире развивается от простого к сложному. Вначале возникает природный мир, а затем — человеческое общество. “Сюй гуа чжуань” описывает это следующим образом:
Появились Небо и Земля, а затем появились многочисленные вещи.
Появились многочисленные вещи, а затем появились мужчины и женщины.
Появились мужчины и женщины, а затем появились мужья и жены.
Появились мужья и жены, а затем появились отцы и дети.
Появились отцы и дети, а затем появились правители и слуги.
Появились правители и слуги, а затем появились высшие и низшие.
Появились высшие и низшие, а затем появилось то, что сплетает правила поведения и долг (Сюй гуа, II).
Космос рассматривался древнекитайскими мыслителями не как сотворенный каким-то сверхъестественным существом, а как развивающийся естественным образом из некоего первичного начала. Для сравнения можно отметить, что если древнегреческие модели мира были по большей части также эволюционистскими (была также популярна стационарная модель мира), то с приходом христианства в Европе надолго утвердилась креационистская модель.
Структура живого мира-организма мыслилась китайцами как фрактальная, т.е. наделенная принципом масштабного самоподобия, при котором, с одной стороны, некая отдельная вещь должна состоять из частей, подобных ей как целому, причем эти части также должны состоять из более мелких, подобных целому и дальше дробимых таким же образом частей, а с другой стороны, сама эта вещь является одной из частей целостного мира и подобна ему структурно. Разновидностью такого принципа являются представления о сходстве микро- и макрокосмоса, существовавшие в древности во многих цивилизациях. Понятие фрактальности на новом теоретическом уровне осваивается в европейской науке только в последнее время и в применении прежде всего к геометрическим структурам. Китайцы же делали акцент на структурах времени, выделяя в нем различные фрактальные ритмы.
Китайской картине мира можно еще приписать континуальность, исходя из того, что пневма-ци, составляющая субстратную основу китайского космоса, — непрерывна и однородна. Дискретное видение мира может проявляться, например, в представлениях об атомах. В древности такие представления развивались греческими атомистами и в индийской школе вайшешиков. Ничего подобного не было в традиционном Китае и не привилось там после знакомства китайцев с индийской философией во II в. н.э.
Категория ци (“пневма”, “эфир”) встречается в “Крыльях” всего пять раз — в “Вэнь янь чжуани” (гексаграмма [далее гекс.] № 1) во фразах “Одинаковые пневмы взаимодомогаются” и “Не действуй, когда янская пневма глубоко сокрыта”; в “Туань чжуани” (гекс. № 31) во фразе “Две пневмы резонируют (гань-ин) и тем самым взаимосвязываются”; в “Си цы чжуани” (I, 4) во фразе “Осемененная (цзин) пневма создает вещи (у)” и в “Шо гуа чжуани” (3) во фразе “Горы и Водоемы соединяются пневмой”. Такое невнимание к ци не случайно, поскольку в “Крыльях” говорится о структурно-динамических сторонах мира, нежели о субстратных. Однако в других документах арифмосемиотики это понятие употребляется достаточно часто. Самое раннее из сохранившихся упоминаний термина ци имеется в “Го юй”, в речи сановника Бо Янфу, жившего в VIII в. до н.э. в царстве Чжоу (Го юй 1987: 32). Происходящие в мире явления сановник объяснял взаимодействием пневм Неба и Земли. В философских сочинениях IV в. до н.э. данное понятие рассматривается как бескачественная энергодинамическая субстанция, из которой состоит Вселенная. В своем непроявленном аспекте пневма-ци называется “изначальной пневмой” (юань ци). Юань ци — это состояние космоса до образования Неба и Земли, состояние, которое отождествляется с “первичным хаосом” (хунь дунь). В проявленном состоянии пневма-ци дифференцируется на инь ци и ян ци и еще на ряд принципов, участвующих в мировых трансформациях и образующих те или иные аспекты вещественных форм-син.
В своем неприятии дискретности китайские мудрецы предпочитали мыслить, по сути, в терминах полевой теории, согласно которой энергия системы распространяется по всей системе, а не локализована в отдельных ее элементах. Более того, исходя из убеждения, что не существует никаких абсолютно автономных сущностей, а есть только сгустки космических сил, они полагали, что познанию подлежат только силы взаимодействия между временно образованными центрами сгущений. Иначе говоря, гносеологический акцент был перенесен с взаимодействующих тел на силовое пространство между ними. Тела, по сути, устранялись, и оставалась только сеть пространственно организованных сил. Эта идея связывала китайский космос в единство, в котором все силы корреспондировали друг с другом таким образом, что Вселенная уподоблялась космическому организму.
Обобщая вышесказанное, можно утверждать, что категории “отношение”, “связь”, “движение”, “перемены”, обслуживающие процессуальное описание действительности, были более значимы для китайской мысли, чем категория “субстанция”, понимаемая как некое неизменное основание всего. В этом основное мировоззренческое отличие Китая от Запада, которому по преимуществу свойственна субстанциональная модель мира.
Перемены, дао и дэ
Категория “перемены” (и) — наиважнейшая в арифмосемиотике и, в частности, в “Книге перемен”, о чем говорит само название этого сочинения. В “Крыльях” иероглиф и используется в двух значениях — как название книги и как обозначение реальных перемен в природе, обществе и человеке.
“Перемены” как книга рассматриваются в качестве образца деяний прежних совершенномудрых людей:
Разве Перемены не совершенны?
Перемены — это то, благодаря чему совершенномудрые люди возвеличивали свою добродетель (дэ) и распространяли свои деяния, познавали высшее и благопристойно (ли) относились к низшему (Си цы, I, 5).
По мнению комментаторов, эта книга ценна именно ее всеохватностью:
Перемены широки и велики.
Говоря о далеком, они не имеют ограничений.
Говоря о близком, они спокойны и прямы.
Говоря о промежутке между Небом и Землей, они все в себе заключают (Си цы, I, 5).
В “Си цы чжуани” Конфуцию приписываются рассуждения о выверенности слов и их значений в “Книге перемен”, что и является основанием для ее эффективного использования:
Данные в них [в Переменах] имена (мин) разнообразны, но не превышают исчисление родов (лэй) и не искажают мысли даже в век упадка.
Вот [для чего] Перемены: изучать прошлое, чтобы понимать будущее, скрытое проявлять, явное прикрывать.
Открытие приводит к установлению имен (мин).
Различение вещей исправляет (чжэн) слова (янь).
Определение изречений (цы) сообразуется с полнотой.
Данные в них [в Переменах] имена выражают малое, а выбранные рода выражают большое.
Их смыслы (чжи) значительны, а речения (цы) сплетаются в узоры.
Их слова (янь) гибки и выдержаны, а деяния упорядочены и обдуманы (Си цы, II, 5).
В данном пассаже имеется выражение “исправление слов” (чжэн янь), которое созвучно конфуцианской доктрине “исправление имен” (чжэн мин), зафиксированной в “Лунь юе” (XIII, 3) — когда ученик Конфуция Цзы-лу спросил его, что бы он сделал прежде всего, если бы ему было суждено заняться управлением государства, то учитель ответил: “Первое, что следует сделать, — исправить имена”. По вышеприведенному пассажу из “Си цы чжуани” получается, что Конфуций вполне мог считать необходимым для решения этой задачи использовать “Книгу перемен”.
При том, что вербализация совершенномудрыми людьми своих взглядов на феномен перемен была произведена, как казалось во времена Конфуция, вполне “исправно” (чжэн), сами эти перемены “не имеют формы (ти)” (Си цы, I, 4) и, следовательно, являют собой принцип неопределенности. Перемены познаются не непосредственно, а через динамику различий в образах мира. Но эти образы — переменчивы, а поэтому познание перемен не лишено некоторого релятивизма:
Верх и низ не имеют постоянства.
Твердое и мягкое взаимопреобразуются.
И невозможно [для них] установить незыблемый образец.
Только изменения (бянь) — то, что происходит повсеместно (Си цы, II, 7).
Что такое перемены? В “Си цы чжуани” дается следующий ответ:
Порождение порождений называется переменами (Си цы, I, 5).
Нечто, что порождает другое нечто, является переменчивым и передает эту переменчивость своему порождению. Вся Вселенная сплетается из цепочек порождений и представляет собой тотальность перемен. В этом океане переменчивости появляются и островки неизменности, но только на некоторое время, сменяясь другими временными неизменностями.
Еще одно определение перемен в “Си цы чжуани”:
Перемены — это отсутствие мышления (сы), отсутствие деяния (вэй).
Они спокойны и неподвижны.
Только откликаются (гань) и тем самым следуют причинам (гу) Поднебесной (Си цы, I, 9).
Получается, что сами перемены не активны и имеют причины. Казалось бы, причинами перемен должно быть нечто неизменное. Но о таких причинах “Крылья” ничего не говорят и, напротив, выстраивают ряды причин, являющихся переменчивыми и замкнутыми в круг. Это становится очевидным, если сопоставить друг с другом разные высказывания, разбросанные в “Си цы чжуани” и “Вэнь янь чжуани”.
Вот, например, перемены ставятся в зависимость от Неба и Земли:
Перемены следуют мерам-правилам (чжунь) Неба и Земли (Си цы, I, 3);
Небо и Земля устанавливаются по позициям, и перемены движутся между ними (Си цы, I, 5).
Небо и Земля изображаются здесь двумя мировыми полюсами, между которыми возникает некое взаимодействие, переменчивое по своему характеру. По отношению к этим переменам Небо и Земля могут определяться в качестве причин и неких неизменностей. По отношению друг к другу они не равнозначны. Небо доминирует над Землей, их функции соответственно — господство и подчинение. Таким образом, Небо становится в причинную позицию по отношению к Земле. Но, согласно “Вэнь янь чжуани”, на Землю еще оказывает действие время:
Она подчиняется Небу и движению времени (ши) (Вэнь янь).
Время также является управляющим началом для Неба:
Время (ши) запрягло шесть драконов и по этой причине правит (юй) Небом (Вэнь янь).
При этом время находится в зависимости от явлений, имеющих такую же природу, что и “перемены” (и), а именно от “изменений” (бянь) и “цикличности” (тун):
Изменения (бянь) и цикличность (тун) — это то, что понуждает время (ши) (Си цы, II, 1).
Получается, что время управляет Небом и Землей, последние управляют переменами, а перемены управляют временем. Но и этого мало. Оказывается, что на Небо может воздействовать “великий человек” (да жэнь):
[Великий человек] предшествует Небу, и Небо не может ослушаться; последует Небу и принимает от Неба время (ши).
Небу нельзя ослушаться его, а тем более людям, тем более демонам и духам (Вэнь янь).
Упоминаемые в этом пассаже “духи” (шэнь) также занимают не последнее место в создании перемен. В разговоре о причинах (гу) перемен авторы “Си цы чжуани” замечают:
Если не совершенные духи-шэнь Поднебесной, то что в состоянии предоставить подобное? (Си цы, I, 9).
Способность создавать изменения также приписывается душам-хунь, являющимся духовными сущностями рангом чуть пониже духов-шэнь:
Странствующие души-хунь создают изменения (бянь) (Си цы, I, 4).
Из всего этого следует, что универсальный источник перемен найти невозможно. Те или иные аспекты мира и содержащиеся в нем сущности выступают в определенных случаях в качестве генераторов изменчивости, встраиваясь при этом в тотальную круговерть перемен. При этом, разумеется, есть и более или менее постоянные управляющие начала — Небо и Земля, души-хунь и духи-шэнь. Последние в гадательной практике по стеблям тысячелистника были теми самыми инстанциями, которым задавался вопрос о будущем. Картина мира “Книги перемен” в достаточной степени спиритуализирована. Духи-шэнь — это и духи умерших совершенномудрых предков, и различные высокопоставленные духи природы. Первые обитают в небесных дворцах, а вторые выбирают свое местопребывание вблизи тех природных реалий, которыми заведуют. В зависимости от характера мантического вопроса следовало обращаться к специализирующимся по данной теме духам. Если мантический обряд совершен правильно, то результат гарантирован:
Духами шэнь выявляется путь (дао) и показываются начала добродетельных (дэ) действий. Поэтому на вопрос у них можно получить ответ (Си цы, I, 8).
В данном пассаже приводятся два понятия, имеющих исключительное значение в китайской культуре, — дао и дэ.
В Раннем Чжоу понятие дао (букв. “путь”) употреблялось в значениях “путь”, “стезя”, “поведение”, “порядок действий”. Это такой “порядок действий”, который должен вести к гармонии с собой и миром. Понятие дэ имеет значения “добродетель”, “дарование”, “благодать”, “качество” и проч. Это нечто, определенным образом характеризующее существо или предмет в его взаимодействии с миром. Иероглифы дао и дэ , встречающиеся в основной части “Книги перемен” соответственно четыре и пять раз, используются там в подобных значениях. В эпоху Позднего Чжоу они наполняются дополнительными смыслами.
Судя по “Лунь юю”, для Конфуция дао — это осознанное предназначение, праведный порядок действий “благородного человека” (цзюнь-цзы), который зависит от самой личности и от воли Неба. В “Си цы чжуани” Конфуцию приписываются слова о “дао Поднебесной” и “дао изменений и превращений”:
Учитель сказал:
— В чем предназначение Перемен? Посредством них познаются вещи, выполняются дела, охватывается дао Поднебесной. Вот для чего они (Си цы, I, 10);
Учитель сказал:
— Тот, кто знает дао изменений (бянь) и превращений (хуа), может знать, что сделано духами-шэнь (Си цы, I, 9).
“Си цы чжуани” вообще свойственно говорить о дао разных реалий — Неба, Земли, Поднебесной, Солнца и Луны, дня и ночи, перемен, цзюнь-цзы, справедливости (и) и т.д. При этом перемены часто выступают как более фундаментальное понятие, чем дао:
[Перемены] способны полностью сплести дао Неба и Земли (Си цы, I, 3).
Будучи порядком или законом действия тех или иных реалий, дао приобретает некие конкретные очертания, насколько это возможно для того, что не имеет формы:
Надформенное называется дао, подформенное называется орудием (ци) (Си цы, I, 12).
Напротив, в даосском учении утвердилось понимание дао как непостижимого, всеохватного и таинственного источника и принципа движения всего сущего. Например, в “Дао дэ цзине” (“Книга о дао и дэ”), являющемся основополагающим сочинением даосизма, говорится следующее:
Человек следует Земле. Земля следует Небу. Небо следует дао, а дао следует самому себе (Дао дэ цзин, 25).
Дао даосов “пустое”, “неясное” и “туманное”, “постоянное” и “безымянное” (Дао дэ цзин, 4, 21, 32) и т.д. Дао не является вещью среди вещей. Оно порождает числа 1, 2, 3, из которых и возникают вещи:
Дао порождает единое, единое порождает двоицу, двоица порождает троицу, а троица порождает все множество вещей (Дао дэ цзин, 42).
Вряд ли в этой фразе числа понимаются как некие надмирные сущности. Скорее всего, они выступают здесь в качестве как принципов арифмосемиотического членения однородности на полярности (инь и ян) и их среднее (чжун), так и символов космологических реалий, традиционных для древнекитайской космологии: единое — изначальная пневма (юань ци), двоица — Земля (ди), троица — Небо (тянь).
В “Дао дэ цзине” дэ рассматривается в качестве манифестации дао. Если дао “рождает” (шэн) вещи, то дэ их “вскармливает” (сюй), “взращивает” (чжан), “воспитывает” (юй), “совершенствует” (тин), “упорядочивает” (ду), “поддерживает” (ян) и “оберегает” (фу) (Дао дэ цзин, 51). Рассматривая дэ в качестве посредника между дао и вещами, можно полагать, что указанные семь понятий как-то коррелируют с числами 1, 2 и 3.
В “Си цы чжуани” происхождение дэ, хотя и не обозначается прямо, в целом видится как результат соединения многих факторов — это особые качества вещей и явлений, которые позволяют им взаимодействовать с окружающей взаимообусловленной средой, превращаться или производить превращения:
Инь и ян соединяются посредством дэ, и твердое и мягкое обретают телесность (ти) (Си цы, II, 5).
Дао также лежит в основании превращений инь и ян. В этом мнении сходятся авторы как “Си цы чжуани”, там “Дао дэ цзина”:
То инь, то ян — это называется дао (Си цы, I, 4);
Превращение в противоположное — в этом действие дао (Дао дэ цзин, 40).
Но эта и другие закономерности затем выражаются в “Книге перемен” в символике, аналога которой нет в “Дао дэ цзине” и других исходных сочинениях даосизма. Также и все категории ицзинистики, так или иначе, сопряжены с этой символикой и поэтому приобретают определенную формализацию, при которой их можно рассматривать не только в качестве метафизической, но и специализированной терминологии.


1.2. Символы гуа
Деление Великого предела
В “Си цы чжуани” порождение символики “Книги перемен” описывается как последовательное дихотомическое деление Великого предела (тай цзи) — космической проявленной единичности — на взаимодополнительные полярности инь и ян:
В Переменах есть Великий предел (тай цзи).
Он рождает двоицу образов (и).
Двоица образов рождает четыре символа (сян).
Четыре символа рождают восемь триграмм (гуа).
Восемь триграмм определяют счастье и несчастье.
Счастье и несчастье рождают великое деяние (Си цы, I, 11).
В качестве графических символов принципов инь и ян в китайской арифмосемиотике используются знаки-и (“образы”) — соответственно прерывистая, “сломанная” (чжэ) и сплошная, “одинарная” (дань) черты (яо) (рис. 1.2.1).

Рис. 1.2.1
Точно не известно, когда появилась такая символика, но к ханьскому времени она уже имеет широкое распространение. Также неизвестно, каким способом обозначались полярные принципы в “Книге перемен” при ее возникновении. Возможно, это были числовые обозначения, о которых будет сказано ниже.
Инь и ян могут рассматриваться как относительно отдельные единичности (своего рода “локальные” Великие пределы). Они, в свою очередь, также разделяются на противоположности. Получаются уже четыре принципа, которые символизируются знаками, представляющими собой различные сочетания прерывистых и сплошных черт по две. Эти диграммы называются сян (“символы”). Диграммы, одна из которых состоит только из прерывистых черт, а другая — из сплошных, именуются соответственно “большими” (тай) инь и ян. Два других символа, состоящие из разных черт, — это “малые” (шао) инь и ян. В первом случае в верхней позиции находится прерывистая черта, а во втором — сплошная (рис. 1.2.2).

Рис. 1.2.2
Следующий шаг развертки приводит к образованию восьми знаков гуа, составленных из комбинирующихся черт, которые находятся в трех позициях. В китаеведении эти знаки принято называть “триграммами” (рис. 1.2.3).

Рис. 1.2.3
Триграммы наделяются теми или иными корреляциями, из которых только часть зафиксирована в “Крыльях”, а именно в “Шо гуа чжуани”. Среди них очень важными являются корреляции с природными “феноменами” — “образами”, которые в китайских текстах часто используются в качестве замены названий триграмм. Для примера можно еще указать на корреляции триграмм с разновидностями животных, частями человеческого тела и направлениями в пространстве (табл. 1.2.1).
Таблица 1.2.1

Название
Цянь
Дуй
Ли
Чжэнь
Сюнь
Кань
Гэнь
Кунь

Природные “феномены”
Небо
Низина
Огонь
Гром
Ветер
Вода
Гора
Земля

Животные
конь
овца
фазан
дракон
курица
свинья
собака
корова

Части тела
голова
рот
глаза
ноги
бедра
уши
руки
живот

Направления по Вэнь-вану
СЗ
З
Ю
В
ЮВ
С
СВ
ЮЗ

Другая часть корреляций триграмм, гораздо более обширная, разбросана по различным текстам, написанным в более поздние времена. Среди них имеется несколько интересных образцов, о которых еще будет сказано в подходящем месте.
Надо отметить, что триграммы представляют собой не просто символы, а определенного типа кодовые знаки, значения которых определяются наличием в них янских или иньских черт и их расположением в позициях. Позиции (вэй) в ицзинистике принято считать снизу вверх и соотносить с “тремя способностями” (сань цай) — Земля (ди), Человек (жэнь) и Небо (тянь) (рис. 1.2.4).

Рис. 1.2.4
Триграммы, имеющие во всех позициях одинаковые знаки, называются “старшими”. В “семейной” символике три янских черты — это “отец” (триграмма [далее — тр.] Цянь), а три иньских — “мать” (тр. Кунь). Они рассматриваются как принципы, порождающие остальные триграммы, подобно тому, как космические ян и инь — Небо и Земля — порождают Человека.
Восемь триграмм раскачивают друг друга, возбуждаясь громовыми раскатами и оплодотворяясь ветром и дождем.
Круговращаются Солнце и Луна — то холод, то жара.
Дао Цянь доводит до зрелости мужское.
Дао Кунь доводит до зрелости женское.
Цянь знает великое начало.
Кунь обеспечивает созревание вещей (Си цы, I, 1).
Остальные триграммы называются “младшими”, или “детьми”. Они также подразделяются на янские и иньские, что определяется их структурой. Во всех “младших” триграммах одна черта по знаку противостоит двум другим. Эта черта и будет определять полярность всего символа, как об этом пишется в “Си цы чжуани”:
В янских гуа больше инь.
В иньских гуа больше ян.
В чем причина этого?
Янские гуа — нечетные.
Иньские гуа — четные.
Как действует их дэ?
В янских [гуа] единица — государь, а двойки — подчиненные.
Это дао благородного человека.
В иньских [гуа] двойка — государь, а единицы — подчиненные.
Это дао маленького человека (Си цы, II, 3).
В данном отрывке гуа подразделяются на нечетные (цзи) и четные (оу), что является просто свойством принципов ян и инь. Учитывая, что ян символизируется единицей, а инь — двойкой, “младшие” триграммы будут состоять либо из одной единицы и двух двоек, либо из одной двойки и двух единиц. Поскольку, по ицзинистской теории, малочисленное главенствует над многочисленным, первые будут янскими, а вторые — иньскими. Суммарное символическое число для янских триграмм — 1 + 2 + 2 = 5, а для иньских — 2 + 1 + 1 = 4. Поэтому янские триграммы — нечетные, а иньские — четные. С другой стороны, можно предположить, что имеется в виду какой-то конкретный порядок триграмм, в котором соответствующие триграммы стоят на четных и нечетных позициях.
Итак, “сыновьями” будут три триграммы, имеющие только одну сплошную черту, а остальные — прерывистые. Сплошная черта в первой позиции — “старший сын” (тр. Чжэнь), во второй — “средний сын” (тр. Кань), в третьей — “младший сын” (тр. Гэнь). “Дочери” имеют только одну прерывистую черту и две — сплошных. Прерывистая черта в первой позиции — “старшая дочь” (тр. Сунь); во второй — “средняя дочь” (тр. Ли); в третьей — “младшая дочь” (тр. Дуй). Подробным образом это правило излагается в “Шо гуа чжуани”:
Цянь — это Небо, поэтому символизирует отца.
Кунь — это Земля, поэтому символизирует мать.
Чжэнь — это предпочтение в первой [черте], являющейся мужской, поэтому символизирует старшего сына.
Сюнь — это предпочтение в первой [черте], являющейся женской, поэтому символизирует старшую дочь.
Кань — это предпочтение во второй [черте], являющейся мужской, поэтому символизирует среднего сына.
Ли — это предпочтение во второй [черте], являющейся женской, поэтому символизирует среднюю дочь.
Гэнь — это предпочтение в третьей [черте], являющейся мужской, поэтому символизирует младшего сына.
Дуй — это предпочтение в третьей [черте], являющейся женской, поэтому символизирует младшую дочь (Шо гуа, 9).
Видимо, именно этот порядок и имелся в виду, когда говорилось о четности и нечетности триграмм. В нем янские и иньские триграммы чередуются при последовательном расположении “по старшинству”: взрослые, а затем старшие, средние и младшие дети. Наиболее значимые порядки восьми триграмм, о которых будет сказано в дальнейшем, не имеют непрерывного чередования по принципу ян-инь. В “Шо гуа чжуани” приводятся еще три полных порядка и один без “старших” триграмм, но только в двух из них чередуются янские и иньские триграммы, причем более ясной закономерности, чем распределение “по старшинству”, в этих порядках не наблюдается (табл. 1.2.2).
Таблица 1.2.2


3
4
4
5
6-17

1
Цянь
Чжэнь
Чжэнь
Чжэнь
Цянь

2
Кунь
Сюнь
Сюнь
Сюнь
Кунь

3
Гэнь
Кань
Ли
Ли
Чжэнь

4
Дуй
Ли
Кунь
Дуй
Сюнь

5
Чжэнь
Гэнь
Дуй
Кань
Кань

6
Сюнь
Дуй
Цянь
Гэнь
Ли

7
Кань
Цянь
Кань

Гэнь

8
Ли
Кунь
Гэнь

Дуй

Триграммы, противоположные по “полу” и одного “возраста”, можно рассматривать как “дополнительные”. У них в одних и тех же позициях имеются различные черты, и эти триграммы можно преобразовывать друг в друга при помощи инверсии черт, или “противоположности” (дуй). Есть еще триграммы, которые образуются одна из другой при помощи “переворачивания” (фань). Это “старшие” и “младшие” триграммы одного “пола” (тр. Чжэнь — Гэнь; Сунь — Дуй). Остальные триграммы при этой операции не модифицируются, так как у них в нижней и верхней позициях имеются одинаковые черты, иначе говоря, они симметричны относительно средней позиции (рис. 1.2.5).

Рис. 1.2.5
Две полярности инь и ян символизируются, как уже говорилось, прерывистыми и сплошными чертами. Но реальные мировые полярности переходят друг в друга. Значит, и черты также должны преобразовываться одна в другую. Чтобы обозначить это их свойство, в китайской арифмосемиотике вводятся еще два дополнительных символа. Один из них должен обозначать прерывистую черту, превращающуюся в свою противоположность, т.е. в черту, у которой две половинки соединяются ( ), — “сплетающуюся” (цзяo). А другой обозначает сплошную черту, разрывающуюся на две половинки ( ), — “раздваивающуюся” (чун). Эти два символа называются “старыми” (лао), в отличие от предыдущих, называемых “молодыми” (шао). “Старый ян” может обозначаться кружочком и числом 9, а “старая инь” — диагональным крестиком и числом 6 (рис. 1.2.6). “Молодые” ян и инь имеют числовую символику 7 и 8. Динамика взаимодействий всех четырех принципов выражается следующим образом: “молодые” черты “стареют”, т.е. превращаются в “старые” черты, не меняя знака, а “старые” уже его меняют, “умирая” и превращаясь в противоположные “молодые” черты, которые вновь “стареют”, и т.д.

Рис. 1.2.6
То же самое можно сказать о символизации космической динамики с помощью диграмм (рис. 1.2.7). “Малые” инь и ян, “вырастая”, становятся соответственно “большими” инь и ян, а те, “умирая”, “возрождаются” в качестве “малых” ян и инь.

Рис. 1.2.7
Для триграмм ситуация немного усложняется, поскольку “младшие” триграммы, прежде чем “постареть”, должны последовательно пройти три “возрастных” состояния — “младшее”, “среднее” и “старшее” (рис. 1.2.8).

Рис. 1.2.8
Числовые символы черт — 6, 7, 8, 9 — используются при гадании. Эти числа получаются при пересчете специальных палочек, изготовленных из стеблей тысячелистника, или при подсчете суммы чисел, являющихся символами лицевой и оборотной сторон монет, с помощью которых производится гадание. Те же числовые символы можно соотнести с триграммами, учитывая, что входящие в них иньские черты обозначаются числом 2, а янские — 3. Таким образом, 6 и 9 символизируют “старшие” триграммы, а 7 и 8 — “младшие”, причем нечетные из этих чисел символизируют “мужские” триграммы, а четные — “женские” (рис. 1.2.9).

Рис. 1.2.9
Все рассмотренные символы, т.е. и, сян и гуа, можно представить на одном общем чертеже, выражающем собой процесс развертки Великого предела (рис. 1.2.10).

Рис. 1.2.10
Получается нечто вроде “дерева”, при ветвлении которого в символах каждого следующего уровня добавляется новая верхняя позиция с той или иной чертой. Можно составить более простую схему, в которой Великий предел находится внизу, и новый ряд символов получается при добавлении верхней позиции к символам предыдущего ряда (рис. 1.2.11).

Рис. 1.2.11
Подобным образом строится чертеж “Тай цзи”, в котором янские и иньские силы изображаются светлой и темной полосами (рис. 1.2.12).

Рис. 1.2.12
Триграммы в данном случае покоятся на основании “Великого предела” (тай цзи), который символизируется янской, светлой полосой. Таким образом, они, по сути, являются тетраграммами, что становится очевидным, если к данному набору символов добавить сходный набор, но имеющий в основании “Беспредельное” (у цзи), которое будет символизироваться темной полосой.
В принципе, наращивать позиции символов в таких схемах можно до бесконечности, но древние китайцы остановились на 6-ти позициях. Символика с 4-мя и 5-ю позициями не употреблялась, а шестеричные символы занимали очень важное место в древнекитайской науке, поскольку они составляли символическую основу “Книги перемен”. Их называли так же, как и триграммы, — гуа (в китаеведении используется термин “гексаграммы”). Всего таких символов 64, т.е. полное число вариантов, получаемых при комбинировании двух типов черт в 6-ти позициях или при сочетании по две всех триграмм, составляющих верхние и нижние части гексаграммы.
Несмотря на то, что структура вышеприведенного чертежа Великого предела основывается на тексте из “Си цы чжуани”, этот чертеж стал известен в Китае только в XI в., когда его обнародовал неоконфуцианский философ Шао Юн (1011—1077). Он ссылался на “Си цы чжуань” как на идейный источник и, кроме того, утверждал, что эта схема принадлежала Фуси. В связи с этим зафиксированный в схеме порядок триграмм стал называться “порядком Фуси”.
Нетрудно заметить, что этот порядок отражает некоторые закономерности двоичного счисления, т.е. способа выражения чисел с помощью двух цифр — “0” и “1”, открытого известнейшим немецким философом и математиком Готфридом Лейбницем (1646—1716) в конце XVII в. Действительно, если обозначить прерывистую черту как “0”, а сплошную — как “1”, то окажется, что получившиеся трехразрядные двоичные символы располагаются на схеме в порядке чисел от 0 до 7 (рис. 1.2.13). Однако такое совпадение, конечно, не означает, что древние китайцы знали двоичный счет. Для построения порядка Фуси достаточно логики схемы, которую предложил Шао Юн. В ней же зафиксирован прежде всего строгий метод двоичной комбинаторики.

Рис. 1.2.13
Интересно, что Лейбниц через несколько лет после своего открытия, а именно в 1701 г., получил письмо от своего друга, миссионера в Китае патера Иоахима Буве, из которого узнал о существовании древней системы символов “Книги перемен”, сходной с его двоичным счетом. Это возбудило в нем чрезвычайный интерес к данной книге. Он даже делал попытки объяснить содержащуюся в ней символику с помощью двоичной арифметики (см.: Лейбниц 1999: 108—110; Швырев 1987: 145—147).
Следует отметить, что Шао Юн — не первый, кто использовал порядок Фуси. Этот неоконфуцианец только указал на один из способов его построения. В начале X в. круговую схему с порядком Фуси составил даос Чэнь Туань, дав ей название “преднебесный чертеж” (сянь тянь ту) и также приписав ее Фуси. Чэнь Туаню принадлежит и ориентация этой схемы по странам света (рис. 1.2.14; по китайским канонам “юг” было принято изображать сверху).

Рис. 1.2.14
В этой схеме порядок Фуси образуется из двух последовательностей по четыре триграммы, которые соединяются через центр круга (отмечено пунктиром; триграммы основанием обращены к центру круга, который с космологической точки зрения ассоциировался с Землей).
Существовала еще одна круговая схема с триграммами, более древняя, чем предыдущая (рис. 1.2.15). В виде орнамента ее можно увидеть уже на ханьских бронзовых зеркалах. Эта схема основывалась на корреляциях триграмм со странами света, зафиксированных в “Шо гуа чжуани”. Схема приписывалась Вэнь-вану и имела название “посленебесный чертеж” (хоу тянь ту).

Рис. 1.2.15
Наборы гексаграмм
Гексаграммы также имеют канонизированные порядки расположения, связанные с именами Фуси и Вэнь-вана. В первом случае порядок гексаграмм образуется при комбинировании в составе гексаграмм верхних и нижних триграмм, располагающихся в порядке Фуси. Существуют табличная, или “квадратная” (фан ту фан вэй), и круговая (юань ту фан вэй) записи этого порядка гексаграмм. Квадратная запись достаточно наглядно отражает принцип комбинирования триграмм (рис. 1.2.16).

Рис. 1.2.16
При круговой записи, которая подобна круговому расположению триграмм в порядке Фуси, первая половина всего набора гексаграмм располагается на круге против часовой стрелки, а вторая — по часовой стрелке.
В случае гексаграммного порядка Вэнь-вана, имеющего также табличную (рис. 1.2.17) и круговую записи, общую закономерность расположения гексаграмм синологам пока найти не удалось, хотя и совершалось немало попыток. Ничего общего с триграммным круговым порядком Вэнь-вана этот порядок не имеет, за исключением того, что оба приведены в “Чжоу и”. Именно в порядке под этим названием гексаграммы располагаются в основной части данного текста. Единственный и достаточно очевидный принцип связи гексаграмм, обнаруженный пока в этом порядке, заключается в том, что они группируются в пары по принципу переворачивания (фань), а там, где переворачивание приводит к исходной гексаграмме, — по принципу дополнительности (дуй).

Рис. 1.2.17
При археологических раскопках, проводившихся в 1973 г. в местечке Мавандуй (рядом с г. Чанша в пров. Хунань), был обнаружен самый древний экземпляр “Книги перемен”, датируемый 180—170 гг. до н.э. (см.: Вэнь у 1984: 1—8). В этом тексте гексаграммы располагаются в порядке, который у синологов получил название “мавандуйский” (рис. 1.2.18).

Рис. 1.2.18
Алгоритм данного порядка достаточно прост. Весь набор гексаграмм подразделяется на восемь серий, в которых имеются одинаковые верхние триграммы. Последовательность смены серий с данными триграммами соответствует их ранжированию по “семейным” характеристикам: отец, младший, средний и старший сыновья, мать, младшая, средняя и старшая дочери. Последовательность нижних триграмм построена по принципу дополнительности, совмещаемому со старшинством: отец и мать, младшие, средние и старшие сыновья и дочери (рис. 1.2.19).

Рис. 1.2.19
Сочетания верхних и нижних триграмм в данных последовательностях приводят к образованию восьми серий гексаграмм, в которых затем осуществляется перестановка определенных гексаграмм в начало серии. Для перестановки берутся “чистые” (чунь) гексаграммы, т.е. составленные из одинаковых триграмм и имеющие их названия. В первой серии данная перестановка не требуется или может считаться чисто номинальной, поскольку в ее начале стоит как раз такая гексаграмма.
Еще один способ группировки гексаграмм — по “дворцам” — зафиксирован в сочинении раннеханьского ицзиниста Цзин Фана (77—33) “Цзин-ши и чжуань” (“Комментарий г-на Цзина к [Книге] перемен”). В основе построения системы “дворцов” лежит принцип поочередного изменения черт в позициях. Каждый дворец задается “чистой” гексаграммой. Поскольку таких гексаграмм восемь, то и дворцов тоже восемь (рис. 1.2.20).

Рис. 1.2.20
В каждом “дворце” каждая из пяти гексаграмм, находящихся после “чистой”, отличается от предыдущей только одной чертой, причем изменение черт происходит снизу вверх. Последняя в этом списке гексаграмма совпадает с “чистой” только верхней чертой. Ее изменение привело бы к переходу в другой дворец. Такими сцепленными дворцами, охватывающими в сумме 48 гексаграмм, являются дворцы Цянь и Кунь, Дуй и Гэнь, Ли и Кань, Чжэнь и Сюнь. В них в соответствующих местах стоят инвертные гексаграммы.
Оставшиеся 16 гексаграмм не подчиняются указанным закономерностям. Эти гексаграммы невозможно связать между собой посредством последовательного изменения одной черты. К первым шести гексаграммам в каждом дворце они подстраиваются за счет смены одной черты, но при этом нарушается предыдущий порядок переходов от позиции к позиции. При переходе в каждом дворце от шестой к седьмой гексаграмме изменяется четвертая снизу черта. Восьмые гексаграммы отличаются от первых пятой позицией. Между седьмой и восьмой гексаграммами различие образуется за счет инвертирования нижней триграммы.
Седьмые и восьмые гексаграммы в каждом дворце имеют особые названия. Они называются соответственно гексаграммами “странствующей души” (ю хунь) и “возвращающими душу” (гуй хунь). Как указывает Чжоу Цзунхуа, когда эти гексаграммы выпадают при гадании, это считается плохим предзнаменованием (Чжоу Цзунхуа 1996: 118). Судя по названиям и сопутствующим текстам, половина из них имеет положительные, а другая половина — отрицательные значения. Поэтому следует сделать уточнение. Негативный смысл все они, вероятно, приобретают в определенных случаях гадания, когда получаются две гексаграммы за счет изменения “подвижных” (бянь) черт. Исходная гексаграмма называется гуй хунь, если у нее изменяется только пятая черта, что приводит к образованию “чистой” гексаграммы. Если первая — гуй хунь, а вторая образуется за счет инверсии нижней триграммы, то она оказывается ю хунь.
Структура гексаграмм
Счет позиций в гексаграммах начинается снизу. Первая позиция (вэй) или черта (яо) в гексаграммах называется “начальной” (чу), а шестая — “верхней” (шан) (табл. 1.2.3).
Таблица 1.2.3


Названия черт
Пол

VI
верхнее яо
инь

V
пятое яо
ян

IV
четвертое яо
инь

III
третье яо
ян

II
второе яо
инь

I
начальное яо
ян

Полагалось, что позиции гексаграмм символизируют фазы развития любого целостного процесса, выбранного для кодирования соответствующей гексаграммой, а прерванные или сплошные черты в них — характер этого развития. Нечетные позиции (“начальная”, 3-я и 5-я) считаются “янскими”, четные (2-я, 4-я и “верхняя”) — “иньскими”. Если сплошная (ее еще называют “световая” или “сильная”) черта оказывается на “янской” позиции, а прерванная (“теневая” или “слабая”) — на “иньской”, это называется “уместностью” черт, а в противном случае — “неуместностью”. Таким образом, гексаграммы с полной “уместностью” и “неуместностью” — это гексаграммы с № 63 и 64 в порядке Вэнь-вана (рис. 1.2.21).

Рис. 1.2.21
Каждая гексаграмма может рассматриваться как сочетание либо трех диграмм, либо двух триграмм. С помощью исследования их взаимоотношений древнекитайские гадатели определяли характер самой гексаграммы. Этим искусством обладали немногие. Большинство из них прибегали к “поясняющим словам” (ци) совершенномудрых, т.е. к текстам при гексаграммах.
Для определения взаимоотношений диграмм или триграмм, составляющих гексаграммы, применяется специальная маркировка их позиций общеметодологическими категориями Небо (тянь), Земля (ди), Человек (жэнь) (рис. 1.2.22).

Рис. 1.2.22
По данным Ю.К. Щуцкого, Небо символизирует внешнее развитие процесса, характеризующееся как “отступающее, разрушающееся”, а Земля — внутреннее развитие процесса, характеризующееся как “наступающее, созидающееся”. Существует также разнообразная символика отдельных позиций гуа. Так, например, как указывал Ю.К. Щуцкий (Щуцкий 1993: 87), они обозначают части тела человека и животного (табл. 1.2.4).
Таблица 1.2.4


Человек
Животное

VI
голова
голова

V
плечи
передние ноги

IV
туловище
передняя часть туловища

III
бедра
задняя часть туловища

II
голени
задние ноги

I
стопы
хвост

Как отмечает современный китайский исследователь Лю Дацзюнь, начиная с эпохи Хань ицзинисты учитывали при анализе структуры гексаграмм шесть типов отношений между позициями: ин, чжун, би, цзюй, чэн, шэн (И цзин 1992: 54—63). Считалось, что начальная, средняя и верхняя черты нижней триграммы связаны по принципу “резонанса” (ин) с начальной, средней и верхней чертами верхней триграммы, т.е. резонирующими чертами гексаграммы являются 1-я (начальная) и 4-я, 2-я и 5-я, 3-я и 6-я (верхняя). Если резонансные черты являлись противоположными, то считалось, что они соответствуют друг другу.
Средние позиции в верхней и нижней триграммах, т.е. 5-я и 2-я позиции гексаграмм, рассматривались еще связанными по принципу “срединности” (чжун) и определялись соответственно как “правитель” и “подчиненный”, “муж” и “жена”. “Резонанс” черт в этих позициях был особенно значим для ицзинистов.
Для определения значения конкретной гексаграммы анализировалась еще “близость” (би) черт, т.е. соседство 1-й и 2-й, 2-й и 3-й и т.д. При этом выяснялось, “опирается” (цзюй) или нет исследуемая янская черта на иньскую черту (или сразу на несколько иньских черт), т.е. имеет или не имеет янская черта соседнюю иньскую черту (или несколько таких черт), находящуюся ниже ее. Такая иньская черта (или несколько черт) называется “принимающей” (чэн). Если иньская черта (черты) стоит над янской чертой, то такая их связь называлась “оседланием” (шэн). В целом полагалось, что 2-я и 5-я черты — гармоничные по близости, 6-я и 1-я — слишком расходящиеся, а 3-я и 4-я — слишком сблизившиеся.
Следует отметить, что применение гексаграмм не ограничивалось в древнем Китае гадательной практикой, из которой они возникли. Чтобы гадания имели успех, древние мантики должны были совершенствовать свое искусство. На этом пути они могли испробовать множество гадательных методов и средств. Видимо, в конце концов они поняли, что эффективность гадания резко возрастет, если уподобить систему гадания исследуемым объектам и явлениям, как бы “смоделировать” их в общем, универсальном смысле, пригодном на все случаи жизни. Все это оказалось возможным при использовании гексаграмм. По сути, они представляют собой своеобразные классификаторы и отражают тонкую структуру космоса в тех ее аспектах, которые были выделены древними китайцами. Поэтому гексаграммы нашли широкое применение в разнообразных традиционных китайских науках.
Гадание по “Книге перемен”
Один из самых древних способов гадания в древнем Китае — это гадания на панцирях черепах и на лопаточных костях рогатого скота. Техника гаданий заключалась в том, что на одной стороне панциря или лопатки высверливались отверстия, в которые затем вставлялся раскаленный бронзовый стержень. В результате на обратной стороне панциря или лопатки получались трещины, форма и взаимное положение которых интерпретировались гадателями. Иногда их толкование осуществлялось самим правителем-ваном. При таких гаданиях интересовались погодой, здоровьем, успехом или неуспехом в тех или иных намеченных действиях — военном походе, женитьбе, жертвоприношении и проч. Со временем выработались стандартные формы вопросов и ответов. Результаты гадания записывались на самой кости или черепашьем панцире. Последние могли использоваться несколько раз (подробнее см.: Кожин 1985: 3—7; Васильев 2001: 65—70).
Постепенно основным мантическим способом в Китае стало гадание на основе “Книги перемен” с помощью стеблей тысячелистника или монет. Но и гадание на панцирях черепахи долго не выходило из употребления. Применялись и комбинированные методы. В “Шу цзине” (“Книга истории”) говорится о практике гадания на панцирях и на стеблях, к которой привлекаются три гадателя, для того, чтобы по двум схожим результатам можно было принять окончательное решение.
[Необходимо] отобрать и назначить гадателей на черепашьих щитах и гадателей на стеблях тысячелистника и приказать им гадать.
[Трещины на щите черепахи образуют символы] дождя или проясняющегося после дождя неба, или ясной погоды, или мрачного тумана, или зловещих облаков, бегущих и перекрещивающихся [на небе]. [Стебли тысячелистника укладываются в форму, символизирующую либо] чжэнь и означающую благоприятную стойкость — счастливое предзнаменование, [либо] хуэй и означающую грядущее раскаяние — плохое предзнаменование. В общем существует семь [указаний]: пять, [получаемых при помощи] гадания на черепашьих щитах, и два, [получаемых при помощи] гадания на стеблях тысячелистника, — [это позволяет] заранее узнать ошибки [и избежать их].
[Следует] назначить этих гадателей, чтобы они гадали на черепашьих щитах и стеблях тысячелистника. Гадать [должно] трое человек, а следовать [необходимо] словам двух из них, [ответы которых совпадают].
Если у Вас, государь, возникнут большие сомнения, то обдумайте их сначала в своем сердце, затем обсудите их со своими сановниками и чиновниками, посоветуйтесь со своим многочисленным народом и спросите ответа у гадателей на черепашьих щитах и стеблях тысячелистника. Если Ваше решение, и решение, [полученное путем гадания] на черепашьих [щитах], и решение, [полученное путем] гадания на стеблях тысячелистника, и решение сановников и чиновников, и решение многочисленного народа будут положительными, то это называется великим согласием. Тогда благополучие и могущество будут Вашим уделом, а счастье будет сопутствовать Вашим сыновьям и внукам (Шу цзин 1994: 108—109).
Как уже отмечалось, в символике чисел “Книги перемен” прерывистые черты обозначаются числами 6 или 8, а целые — 9 или 7, в зависимости от того, являются ли они “старыми” или “молодыми”. Эти числа получаются при гадании на тысячелистнике или монетах.
Вероятности получения чисел, символизирующих инь и ян, в обоих способах гадания одинаковы и равны 1/2. Однако, как было подсчитано Ван дер Ближем (Blij 1966: 47—48), различаются вероятности получения чисел “старых” и “молодых” инь и ян.
Вероятности для стеблей: 6 — 1/16, 7 — 5/16, 8 — 7/16, 9 — 3/16.
Вероятности для монет: 6 — 1/8, 7 — 3/8, 8 — 3/8, 9 — 1/8.
Гадание на монетах много проще, чем гадание на тысячелистнике, и было разработано позже — в ханьское время. Для гадания используются три монеты. Лицевой стороне монет приписывается числовое значение Неба — 3, обратной стороне — числовое значение Земли — 2. Таким образом, различные комбинации трех монет составляют следующие числа:
2 + 2 + 2 = 6
2 + 2 + 3 = 7
2 + 3 + 3 = 8
3 + 3 + 3 = 9
Процесс гадания происходит следующим образом. После определенных ритуальных действий производится одновременное бросание трех монет. Подсчитывается и записывается результат. Затем вновь бросаются монеты. И так шесть раз — по числу позиций в гексаграммах (см.: Зинин 1982: 70; Щуцкий 1993: 522—523; Yi Jing 1991: 45—46).
Результаты процесса гадания записываются снизу вверх, соответственно счету позиций гексаграмм. В записи получается гексаграмма, закодированная числами 6, 7, 8, 9. “Молодые” числа “старятся”, т.е. 7 меняется на 9, а 8 на 6. Такая числовая запись гексаграмм аналогична зафиксированной в “Книге перемен”. Это первая гексаграмма, используемая при гадании. Ее называют бэнь гуа (“корневая гексаграмма”). Затем те “старые” числа, которые возникли при гадании, “умирают”, превращаясь при этом в свои противоположности, т. е. 6 в 7, а 9 в 8, которые тут же снова “старятся”. Это вторая гексаграмма, называемая чжи гуа (“переходная гексаграмма”).
После того как гексаграммы составлены, следует найти их в “Книге перемен” и обратиться к толкованиям. “Решение” гадания основывается на анализе как каждой из получившихся гексаграмм, так и их взаимоотношений.
Для гадания на тысячелистнике берется 50 стеблей длиной 40—50 см. Согласно описанию процесса гадания в “Си цы чжуани”, данное число называется “Великим распространением”:
Число Великого распространения составляет 50 [стеблей]. Из них используются 49. Разделяем их на две кучи, что символизирует двойку. Подвешиваем [между пальцами] один [стебель], что символизирует тройку. Считаем четверками, что символизирует четыре сезона. Затем откладывается остаток, что символизирует добавочный месяц. За пять лет совершается два добавления. Поэтому два раза откладывается и после подвешивается.
Чисел Неба — пять, Земли — пять. Пятерки по позициям соответствуют друг другу, и каждая имеет свою сумму. Небесные числа составляют 25. Земные числа составляют 30. Числа Неба и Земли вместе составляют 55. Они производят изменения и превращения и движут духами гуй и шэнь.
Числа Цянь составляют 216. Числа Кунь составляют 144. Вместе — 360, что соответствует дням года. Число этих двух частей составляет 11520, что соответствует числу всех вещей. Поэтому посредством этих четырех действий завершаются перемены.
Требуется 18 изменений, чтобы сформировать гексаграмму. Восемь триграмм составляют малое свершение. Если продолжать действия, классифицировать и расширять, то все события в Поднебесной могли бы исчерпаться.
Духами шэнь выявляется путь (дао) и показываются начала добродетельных (дэ) действий. Поэтому на вопрос можно получить от них ответ. Можно также получить помощь от духов шэнь (Си цы, I, 8).
Стебли тысячелистника, когда они не используются, хранятся в специальном коробе вместе с “Книгой перемен”, обернутой в шелк. Перед гаданием шелк расстилается на маленьком столике. На шелк кладутся стебли и “Книга перемен”. Зажигается курильница. Гадальщик садится лицом к югу и трижды совершает земной поклон.
Затем пучок стеблей берется правой рукой и трижды круговыми движениями по часовой стрелке проносится сквозь дым курильницы. Один стебель откладывается в короб и больше оттуда не вынимается. Остальные 49 стеблей пучком кладут на шелк, и начинается сам процесс определения черт гексаграммы, состоящий в целом из 18-ти этапов, называемых в “Си цы чжуани” “изменениями” (бянь).
Прежде всего пучок правой рукой резко рассекается на две кучки. После этого берется один стебель из правой кучки и зажимается между мизинцем и безымянным пальцем левой руки. Затем стебли из левой кучки откладываются по четыре. При этом может получиться остаток из 1, 2, 3 или 4 стеблей, которые зажимаются между безымянным и средним пальцами левой руки. Затем откладываются по четыре стебля из правой кучки, а остаток из 3, 2, 1 или 4 стеблей зажимается между средним и указательным пальцами левой руки. Нетрудно подсчитать, что всего в левой руке может оказаться 5 или 9 стеблей, сгруппированных в следующих комбинациях: 1 + 1 + 3; 1 + 2 + 2; 1 + 3 + 1; 1 + 4 + 4. Они откладываются в сторону, а остальные стебли, которых может быть по числу 40 или 44, снова собираются в пучок. На этом заканчивается первый этап.
Следующие два этапа осуществляются аналогично. На каждом из них остаток может быть равен 4 или 8 стеблям, которые сгруппированы в следующих комбинациях: 1 + 1 + 2; 1 + 2 + 1; 1 + 3 + 4; 1 + 4 + 3. Фактически, результаты гадания не изменились бы, если на данных двух этапах один стебель не изымать предварительно из правой кучки, а сразу начинать пересчет стеблей по четыре из левой кучки, а затем из правой. При этом получится тот же самый остаток, но в иных комбинациях: 1 + 3; 2 + 2; 3 + 1; 4 + 4.
В конце всех этих процедур в пучке может оказаться 24, 28, 32 или 36 стеблей. Их снова пересчитывают по четыре, раскладывая на кучки, которых будет соответственно 6, 7, 8 или 9. Полученное таким образом число задает тип черты, находящейся в нижней (первой) позиции гексаграммы.
Затем стебли, лежащие кучками на шелке, собирают в пучок, и все трехэтапное действо повторяется еще пять раз с целью определить черты, принадлежащие остальным позициям. Таким образом, для построения гексаграммы требуется, как и говорилось выше, 18 однотипных этапов.
После того как гексаграмма получена, приступают к ее толкованию. Когда процесс гадания заканчивается, гадальщик совершает три поклона и укладывает стебли вместе с “Книгой перемен” и шелком в короб.
Числа Цянь и Кунь, упомянутые в процитированном выше отрывке, никоим образом не используются в самой процедуре гадания на стеблях тысячелистника, но могут быть выведены из нее. Они образуются путем умножения количества черт в гексаграмме (6) на числа 36 и 24, которые равны количеству стеблей в определяющих соответствующую черту (ян — 9; инь — 6) пучках, собранных на каждом третьем этапе гадания. Таким образом: 6 36 = 216; 6 24 = 144. Сумма чисел Цянь и Кунь следующая: 216 + 144 = 360 (число дней года). Весь набор из 64-х гексаграмм можно разделить на 32 пары дополнительных гексаграмм, у которых сумма черт, выраженных в “стеблевых” числах, будет аналогичной. Поэтому сумма черт всех гексаграмм, выраженная в этих же числах и называемая в “Си цы чжуани” “числом всех вещей”, будет равна: 360 32 = 11520.
Это же числовое значение можно подсчитать другим способом, например, учитывая, как предлагалось М. Гранэ, что количество всех черт в наборе 64 гексаграмм равно: 64 6 = 384. Из них — 192 янские и 192 иньские черты. Следует умножить эти числа на 36 и 24 и сложить то, что получилось: 192 36 = 6912; 192 24 = 4608; 6912 + 4608 = 11520 (Granet 1934: 196).
Как говорится во втором абзаце (разбивка условная) цитировавшегося выше отрывка из “Си цы”, чисел Неба и Земли по пять. Почему это так, можно узнать из другой фразы данного сочинения. Она часто помещается перед данным отрывком, в котором первый и второй абзацы меняются местами (что в целом оказывается более логичным). В издании, взятом для перевода, эта фраза находится в начале десятого чжана верхнего раздела:
Небо — 1; Земля — 2; Небо — 3; Земля — 4; Небо — 5; Земля — 6; Небо — 7; Земля — 8; Небо — 9; Земля — 10 (Си цы, I, 10).
Таким образом, речь идет о нечетных и четных числах в пределах десяти. Сумма первых: 1 + 3 + 5 + 7 + 9 = 25. Сумма вторых: 2 + 4 + 6 + 8 + 10 = 30. Общая сумма: 25 + 30 = 55.


1.3. Стихии
Происхождение теории стихий
Систематического изложения учения о пяти “стихиях” (син), под которыми подразумеваются шуй (“вода”), хо (“огонь”), му (“дерево, древесина”), цзинь (“металл”), ту (“земля, почва”), не найти во всей древнекитайской литературе. Более или менее определенно о них пишут, начиная с ханьской эпохи. В остальных случаях при изучении данного учения приходится иметь дело с фрагментами, разбросанными по разным текстам. В “Книге перемен” оно не упоминается.
Согласно традиционным представлениям (см. “Гуань-цзы, гл. 41), учение о стихиях было создано во времена правления совершенномудрого Хуан-ди (2698—2598). Если не брать во внимание эти сведения, то самым ранним упоминанием о стихиях можно считать “Хун фань” (“Великий план”), включенный в “Шу цзин” (“Книга истории”). “Шу цзин” был уничтожен при императоре Цинь и восстановлен при династии Хань. Многие синологи полагают, что при этом он подвергся значительной переработке конфуцианскими учеными, и поэтому учение о стихиях гораздо моложе, нежели следует из “Хун фаня”. Во вводной части последнего отмечается, что он был изложен чжоускому У-вану (прав. в 1121—1116 гг. до н.э.) министром покоренной им иньской династии Цзи-цзы. Тем самым данный текст отсылается к концу II тысячелетия до н.э. В свою очередь Цзи-цзы характеризует изложенный им “Великий план” как ниспосланный Небом Юю, родоначальнику династии Ся, жившему в XXIII—XXII вв. до н.э.
“Великий план” состоит из девяти разделов, и в первом перечисляются стихии и их характеристики:
Первая — вода, вторая — огонь, третья — дерево, четвертая — металл, пятая — почва. Вода смачивает и стекает; огонь горит и поднимается; дерево сгибается и выпрямляется; металл подвержен отливке и ковке; почва принимает посев и дает урожай (Шу цзин 1950: 29).
На основании данных характеристик видно, что каждая из стихий представляет собой некое движение или действие, и можно полагать, что речь идет о неких динамических началах, а не о неизменных первосубстанциях, в качестве которых мыслились древнегреческие стихии. Поэтому перевод иероглифа син как “стихия” следует считать условным. Среди словарных значений этого иероглифа есть следующие: “идти”, “двигаться”, “действовать” и т.п. Поэтому у син можно было бы перевести как “пять движений”. Это кажется уместным, кроме того, и потому, что вода, огонь, дерево, металл и почва генетически связаны с “превращениями” (бянь) и “переменами” (и) и потому являются как бы разновидностями “мирового движения”. Однако имеется еще один блок словарных значений этого иероглифа, связанный с фонемой хан, — “ряд, строка, [классификационный] столбец”, который намекает на идею классификации. Поэтому китайские стихии можно понимать как набор неких первопринципов, посредством “резонирования” с которыми организуются вещи “того же рода”. Не случайно самые обширные древнекитайские классификации строились именно на основе стихий. С некоторыми наборами понятий из них можно познакомиться из нижеследующей таблицы (табл. 1.3.1; см.: Granet 1934: 376; Nei Ching 1949: 21; Graham 1986: 48; Saso 1990: 3—4; Нидэм 1998: 234—235).
Таблица 1.3.1

Стихия
Дерево
(му)
Огонь
(хо)
Почва
(ту)
Металл
(цзинь)
Вода
(шуй)

Вкус
кислый
горький
сладкий
острый
соленый

Диграммы
Шао ян
Тай ян

Шао инь
Тай инь

Домашние животные
курица
овца
вол
лошадь
свинья

Запахи
прогорклый
паленый
ароматный
гнилой
вонючий

Измерительные приборы
циркуль
весы
отвес
угольник
гиря

Культурные растения
пшеница
метельчатое просо
просо
рис
бобы

Направления
восток
юг
центр
запад
север

“Небесные стволы”
I, II
III, IV
V, VI
VII, VIII
IX, X

Ноты
цзюе (цзяо)
чжи
гун
шан
юй

Органы чувств
глаз
язык
рот
нос
уши

Органы-фу (полые)
желчный пузырь
тонкий кишечник, “три очага”
желудок
толстый кишечник
мочевой пузырь

Органы-цзан (полные)
печень
сердце
селезенка
легкие
почки

Первопредки
Тайхао
Янь-ди
Хуан-ди
Шаохао
Чжуаньсюй

Планеты
Юпитер
(Суй син)
Марс
(Ин хо)
Сатурн (Чжэнь син)
Венера
(Тай бо)
Меркурий
(Чэнь син)

Погодные влияния
ветер
жара
влажность
сухость
холод

Помощники первопредка
Гоуман
Чжумин
Хоуту
Жушоу
Сюаньмин

“Пять устоев”
(у чан)
милосердие (жэнь)
приличие (ли)
искренность (синь)
справедли-вость (и)
мудрость (чжи)

Роды живых существ
чешуйчатые (дракон)
пернатые (павлин)
гладкокожие (человек)
мохнатые (тигр)
панцирные (черепаха)

Сезоны
весна
лето
конец лета
осень
зима

Секрет
слезы
пот
слюна
мокрота
моча

Триграммы
Сюнь, Чжэнь
Ли
Гэнь, Кунь
Дуй, Цянь
Кань

Фаза развития
рождение
рост
кульминация
увядание
упадок

Цвета
зеленый
красный
желтый
белый
черный

Части психики
“высшая душа” (хунь)
дух (шэнь)
мышление (и)
“низшая душа” (по)
страсти (чжи)

Числа
3, 8
2, 7
5, 10
4, 9
1, 6

Чувства
зрение
осязание
вкус
обоняние
слух

Эмоции
гнев
(ну)
веселье
(си)
желание
(сы)
печаль
(ю)
страх
(кун)

Каждый столбец данной таблицы содержит понятия, связанные между собой по принципам, не всегда понятным современному человеку, но так или иначе истолковывавшимся древними китайцами. Присущая их мышлению ассоциативность часто позволяла подмечать очень важные мировые закономерности и столь же часто уводила далеко от сути явлений. Не случайно подобные коррелятивные списки для стихий и других классификационных комплексов имеют разночтения. Что касается данной таблицы, то в ней собраны наиболее распространенные корреляции, из которых, правда, только часть может потребоваться для проводимой в настоящей книге реконструкции арифмосемиотики, прочие же служат просто иллюстрацией “космического резонанса” на китайский манер.
Видимо, сам принцип “резонирования” был заимствован из музыкальной практики, а стихии оказались удобными понятиями для классификационных операций. Во всяком случае, для объяснения этого принципа древние китайцы часто прибегали к музыкальным терминам, как, например, в сочинении III в. до н.э. “Люйши чуньцю” (“Весны и осени господина Люя”):
Все классы [предметов и явлений] по существу связаны друг с другом: соединяется то, что по духу одинаково, отзывается то, что сходно звучит. Так, если [из инструмента] извлекать тон гун, то все сходные звуки откликнутся; если извлечь тон цзюе, то в ответ зазвучат все сходные звуки. Если на равнинную местность пустить воду, она устремится в низины; если разложить дрова и пустить огонь, разгорится пламя (Люйши чуньцю 1994: 300—301).
Кроме иероглифа син для обозначения стихий использовались и другие иероглифы. Например, они могли называться юань (“начала”), что указывает на их структурообразующую функцию в системе мирового “резонанса”. Имеются обозначения их как фу (“склады, хранилища”), цзе (“подразделения”), вэй (“позиции”), в которых делается акцент на присущий им классификационный характер. Стихии называют еще юнь (“вращения”), имея в виду участие их в циклах различных космических движений. Они также назывались цай (“материалы”), что указывает на их применение в практически-хозяйственной деятельности человека. И этими наименованиями список не ограничивается.
В китаеведении распространено мнение, что учение о пяти стихиях возникло на основе развития типичной для архаических обществ горизонтальной модели мира, которая подразумевает выделение четырех стран света и центра. Такая пятичленная модель отражена в традиционных пространственных корреляциях стихий, которые могли сформироваться в Китае еще во второй половине II тысячелетия до н.э. Также считается, что основа философского учения о пяти стихиях была заложена в V—IV вв. до н.э. Затем Цзоу Янь (305—240), видный деятель академии Цзися в царстве Ци, придал этому учению завершенный вид. В эпоху Хань оно было воспринято официальной идеологией, переработано и, как считается, соединено с учением о триграммах. По формам, которые учение о пяти стихиях приобрело в то время, мы, собственно, и можем судить о его содержании.
Касательно корреляций стихий и стран света можно сказать, что они действительно в какой-то мере отражают пространственные реалии иньской эпохи. Центральной зоной расселения иньцев был бассейн реки Хуанхэ с лёссовыми почвами, желтый цвет которых был перенесен на стихию “почва”, коррелирующую с центром. К востоку от центральной зоны простирались девственные леса, и поэтому стихия востока — дерево, а цвет — зеленый. На западе от бассейна реки Хуанхэ находятся горные массивы, где, возможно, добывали металл. Белый цвет запада мог ассоциироваться со снегом на вершинах горных хребтов. Красный цвет стихии “огонь” соотносился с югом, откуда светило солнце, которому “огненность” и “красность” присуща больше, чем всему остальному.
Чтобы установить корреляцию севера с водой, необходимо было находиться к югу от реки Хуанхэ, поскольку никаких других крупных водных объектов в северных пределах распространения древнекитайской цивилизации нет. Название “Хуанхэ” переводится как “Желтая река”, а на востоке Китай омывается водами Желтого моря, входящего в бассейн Тихого океана. Тем не менее, вода у китайцев коррелировала не с желтым, а с черным цветом, который, видимо, ассоциировался с темными водными глубинами. При этом, возможно, море добавляло к символике востока синий цвет и образ Дракона как повелителя воды.
Династия Шан-Инь много раз переносила свою столицу, причем все ее местоположения и даты переноса точно не известны. Археологи обнаружили относящиеся к шанской эпохе остатки крупных поселений как на северном, так и на южном берегах Хуанхэ. Однако их идентификация в качестве столичных городов династии Шан-Инь крайне затруднительна. Последняя локализация столицы иньцев находилась как будто в районе современного Аньяна, где были найдены руины крупного гадательного центра. Это место китайцы издревле называли “Развалинами Инь”. Но находится оно на северном берегу Хуанхэ. С другой стороны, Чэнчжоу, вторая столица последующей династии Чжоу, располагается на ее южном берегу (около Лояна, в Хэнани). Из этого следует сделать вывод, что пространственная символика стихий (или стихийная символика пространства) была создана либо до аньянского периода иньцев, либо при династии Чжоу.
Пространственные плоскостные отношения стихий предполагают, что их должно быть ровно пять. Тем не менее, встречаются и шестеричные списки стихий. Так, в “Шу цзине” (“Книга истории”) и в “Цзо чжуани” (“Комментарий Цзо”) список фу помимо воды, огня, металла, дерева и почвы включает еще “зерно” (цзя). В традиционной медицине к пяти стихиям добавляется вторичный огонь — “огонь-министр” (сян хо), который по одним своим функциям рассматривался в качестве составной части огня (первичного) — “огня-правителя” (цзюнь хо), а по другим — в качестве самостоятельной стихии.
Все это указывает на то, что хотя плоскостная модель и повлияла на формирование представлений о стихиях, их нельзя понимать в качестве производных от нее. К тому же стихии как динамические начала более пристало рассматривать в категориях времени, для которого имеются свои членения.
Пятичленная модель мира, символизируемая стихиями, являла собой установленный Небом порядок, которому человек должен следовать, чтобы упрочить свою связь с мировым целым. Поэтому наиболее правильной деятельностью считалась деятельность ритуализированная, в каждой своей фазе соотносящаяся с определенной фазой космических циклов, наиболее важным из которых считался годовой. С другой стороны, годовой цикл сам рассматривался как космический ритуал, в ходе которого совершают свое движение небесные светила, возрождается и умирает природа.
В годовом цикле дерево символизирует весну, когда пробуждается вся растительность; огонь — лето, время максимальной солнечной активности, тепла и света; металл — осень, время увядания природы, пору сбора урожая (может быть, имеются в виду металлические орудия для сбора урожая); вода — зиму, когда в отдельных районах Китая льют обильные дожди.
Стихии могут также обозначать время суток: дерево — утро, огонь — день, металл — вечер, вода — ночь.
В обобщенной временной модели четверка стихий отражает фазы любого циклического явления: дерево — рождение, огонь — максимальную активность, кульминацию, металл — упадок, регресс, вода — минимальную активность, конец, смерть. Почва из такого цикла выпадает. В схемах, совмещающих в себе пространственные и временные характеристики стихий, почва часто ставится в центре, а остальные стихии — по своим пространственным направлениям (рис. 1.3.1; стихии обозначаются буквами: дерево — Д, огонь — О, почва — П, металл — М, вода — В; юг в китайских схемах помещается сверху).

Рис. 1.3.1
Кроме центрального положения, на китайских пространственно-временных схемах почва, разделенная на четыре части, может располагаться между всеми остальными стихиями (рис. 1.3.2). В таком случае стихии возникают как бы не непосредственно из предыдущих, а проходят через промежуточное состояние — почву.

Рис. 1.3.2
Более сложные пространственно-временные отношения возникают тогда, когда почва ставится между огнем и металлом, а пятеричная последовательность стихий — дерево, огонь, почва, металл, вода — начинается с точки цикла, приуроченной к северо-востоку (рис. 1.3.3). В этом случае почва означает кульминацию роста, происходившего в предыдущей стадии, и его остановку, после которой начинается увядание, связанное уже со следующей стадией.

Рис. 1.3.3
Порядки стихий
Древние китайцы придавали большое значение порядкам перечисления стихий. Считалось, что те или иные их порядки отражают различные мировые процессы. Порядок, отмеченный выше (Д, О, П, М, В), называется порядком “взаимопорождения” (сян шэн). Стихии в нем находятся во взаимоотношении “отец—сын”. Образно-символическое традиционное объяснение этого порядка следующее: дерево “рождает” огонь при горении, огонь “порождает” почву, образуя пепел, почва “производит” металл, поскольку его или металлическую руду находят в ней, металл “превращается” в воду, когда плавиться, вода “рождает” дерево, питая его влагой. Стихии в обратном направлении имеют отношения “взаимородственности” (сян цинь).
Ученый-конфуцианец ханьского времени Дун Чжуншу (190/179—120/104), прославившийся как систематизатор арифмосемиотических идей, в своем сочинении “Чуньцю фань-лу” (“Обильная роса на летописи “Чуньцю””) выразил эти и другие закономерности порядка “взаимопорождения” стихий (элементов) следующим образом:
Небо обладает пятью элементами.
Первый называется дерево, второй — огонь, третий — земля, четвертый — металл, пятый — вода. Дерево — начало пяти элементов, вода — конец пяти элементов. Земля — центр пяти элементов. Таков их порядок, определенный Небом. Дерево порождает огонь, огонь порождает землю, земля порождает металл, металл порождает воду, вода порождает дерево. Это [их отношения, подобные отношениям] отца и сына. Дерево расположено слева, металл — справа, огонь расположен спереди, вода — сзади, земля расположена в центре. Так распространяется их последовательность отношений “отец—сын”. Поэтому дерево получает воду, а огонь получает дерево, земля получает огонь, металл получает землю, а вода получает металл. [Те элементы, которые] отдают, — это отцы, а которые принимают — это сыновья. [Те элементы, которые занимают позицию отцов], в силу своего положения понуждают [элементы, занимающие позицию сыновей]. Это — Путь Неба. Поэтому когда дерево растет, то огонь питает его. Когда металл умирает, то вода хранит его. Огонь доставляет радость дереву, питая его с помощью светлого начала, вода побеждает металл, но соблюдает по нему траур с помощью темного начала. Земля же, [так же как сын или подданный], служит Небу, исчерпывая всю свою верность. Таким образом, пять элементов — это пять положений почтительных сыновей и верных подданных. [Но то, что] называется пятью элементами (у син), не является ли [в то же время и] пятью поступками (у син)? Оттого они и получили такое название (Дун Чжушу 1990: 125—126).
Следующий важный порядок стихий называется “взаимопреодолением” (сян шэн), или “взаимопокорением” (сян кэ): вода, огонь, металл, дерево, почва (В, О, М, Д, П). Он тоже замкнутый. Стихии здесь находятся во взаимоотношении “дед—внук”. Обратное отношение рассматривалось как “взаимобоязнь” (сян цзюй). Объяснялся этот порядок так: дерево “подрывает корнями” почву, почва “впитывает” воду, вода “гасит” огонь, огонь “плавит” металл, металл “рубит” дерево и т. д. Это объяснение, фрагментарно разбросанное по многим древнекитайским текстам, отталкивается от наглядной вещественности стихий. Более “сущностный” взгляд на природу их отношений по принципу “взаимопреодоления” представлен у позднеханьского ученого Бань Гу в его труде “Бо ху тун” (“Исчерпывающий отчет [о дискуссии в Зале] Белого тигра”), представляющем запись дискуссии по конфуцианским канонам, организованной в 79 г. властвовавшим в то время монархом Чжан-ди:
Взаимный вред, который наносится пятью первоэлементами друг другу, заложен в природе неба и земли. Множество побеждает немногое, поэтому вода побеждает огонь. Тонкое побеждает крепкое, поэтому огонь побеждает металл. Твердое побеждает мягкое, поэтому металл побеждает дерево, плотность побеждает рыхлость, поэтому дерево побеждает землю. Наполнение побеждает пустоту, поэтому земля побеждает воду (Бань Гу 1990: 234).
Порядки “взаимопорождения” и “взаимопреодоления” особым образом связаны, что выражается в виде известной схемы, имевшей самое широкое применение в китайской культуре (рис. 1.3.4). Первый порядок представляет собой расположение стихий по кругу (по часовой стрелке), а второй — по линиям, составляющим внутреннюю пентаграмму. Как указывает А.И. Кобзев, эти соотношения называются соответственно “связывание” (цзун) и “перекрещивание” (цо) (Кобзев 1993: 91).

Рис. 1.3.4
В теории стихий учитываются два вторичных принципа — “управление” и “маскировка” (см.: Ronan 1978: 152). Принцип управления подразумевает, что процесс “взаимопокорения” управляется стихией, которая покоряет покорителя. Например, огонь побеждает металл, но вода управляет процессом, металл побеждает дерево, но огонь управляет процессом и т.д.
Принцип маскировки зависит и от порядка “взаимопорождения” и “взаимопокорения”. На его основе происходит регулирование процесса изменения некоторым другим процессом, который создает большее количество энергии, чем растрачивается, или делает это быстрее. Например, металл уничтожает дерево, но вода маскирует процесс, так как вода порождает дерево в большем количестве, чем металл может уничтожить.
Таким образом, порядки “взаимопорождения” и “взаимопокорения” рассматриваются как дополнительные, и каждая стихия в зависимости от фазы того или иного цикла вступает в разные отношения с другими стихиями. Согласно записям в “Бо ху тун”, та стихия, которая в некий данный момент “порождает”, определяется как “царствующая”; та стихия, которую она “порождает”, — “помогающая”; та, что ее “породила”, — “отдыхающая”; та, которую она “победила”, — “мертвая”; та, которая должна ее “победить”, но пока бездействует, — “находящаяся в заключении” (Бань Гу 1990: 233). Например, для “царствующего” дерева это будут соответственно огонь, вода, почва и металл.
При всей своей значимости порядок, приводимый в главе “Хун фань” (“Великий план”) из “Шу цзина” (“Книга истории”), в китайской традиции не получил названия. Этот порядок следующий: вода, огонь, дерево, металл, почва (В, О, Д, М, П). Дж. Нидэм назвал его “космогоническим”, полагая, что в этом порядке китайцы описывали возникновение стихий (Needham 1956: 253; Нидэм 1998: 229).
“Космогонический” порядок определяет числовую символику стихий (табл. 1.3.2; см.: Granet 1934: 170), каждая из которых связана с “порождающим” и “формирующим” числом.
Таблица 1.3.2

Стихии
Вода
Огонь
Дерево
Металл
Почва

Порождающие (шэн) числа
1(ян)
2 (инь)
3 (ян)
4 (инь)
5 (ян)

Формирующие (чэн) числа
6 (инь)
7 (ян)
8 (инь)
9 (ян)
10 (инь)

Янскость и иньскость “порождающих” чисел совпадает с полярностью стихий только в двух случаях, а “формирующих” — в трех. Дерево и металл являются янской и иньской стихиями, причем в меньшей степени, чем огонь и вода. Почва считалась либо нейтральной стихией, в которой силы инь и ян уравновешивали друг друга, либо иньской. В последнем случае почва противопоставлялась Небу как янскому принципу, подобно тому, как это представлено в сочинении “Бо ху тун”:
Почему по своей природе пять первоэлементов разделяются на стоящих или вверху, или внизу? “Огонь” относится к силе ян, он почитаем и поэтому находится наверху. “Вода” принадлежит к силе инь, она презираема и поэтому находится внизу. “Дерево” относится к слабой силе ян (шао ян), “металл” относится к слабой силе инь (шао инь), оба они обладают природным свойством достигать равновесия и гармонии, поэтому их можно сгибать и выпрямлять, подчинять и изменять. Что касается “земли”, то она наиобширна; она вмещает в себя все вещи. То, что должно родиться, выходит [из ее лона], то, что должно умереть, возвращается [в нее]. Не разбирая чистого и грязного, [она] рождает всю тьму вещей...
Почему среди пяти первоэлементов два [“дерево” и “огонь”] относятся к силе ян, а три [остальные] относятся к силе инь? [Земля, относящаяся к силе инь], будучи почитаемой превыше всех, сочетается с небом, [относящимся к силе ян]. Что касается “металла”, “дерева”, “воды” и “огня”, то здесь силы инь и ян соединяются попарно (Бань Гу 1990: 228).
Осталось упомянуть еще один важный порядок, запись которого следующая: металл, дерево, вода, огонь, почва (М, Д, В, О, П). Немецкий синолог А. Форке назвал его “трансформационный порядок” (Forke 1925: 286—291), что кажется не очень удачным, поскольку все порядки стихий — это последовательности их различных взаимотрансформаций. Дж. Нидэм дал этому порядку наименование “современный” (Needham 1956: 253—254; Нидэм 1998: 230), прижившееся затем в синологии, но никак не отражающее его функции. При этом лишь имелось в виду, что в современном китайском языке указанный порядок используется в мнемонической формуле для заучивания названий стихий (Цзин му шуй хо ту). Назначение же этого порядка ему было не ясно.
“Современный” порядок является циклическим. Этот вывод можно сделать, по крайней мере, на основании упоминания данного порядка в “Го юй” (“Речи царств”), где он начинается с почвы (земли), а не с металла. Как повествуется в этом тексте, о стихиях зашла речь в связи с рассуждениями о гармонии (хэ), которые историограф Бо из царства Чжэн изложил сановнику Хуань-гуну. Это могло произойти ориентировочно в 776—775 гг. до н.э.:
Уравнение одного с помощью другого называется гармонией, благодаря гармонии все бурно растет, и все живое подчиняется ей. Если же к вещам одного рода добавлять вещи того же рода, то когда вещь исчерпывается, от нее приходится отказываться.
Именно поэтому покойные ваны, создавая все, смешивали землю с металлом, деревом, водой и огнем. Именно поэтому они комбинировали пять вкусовых ощущений, чтобы удовлетворить вкус; укрепляли четыре конечности, чтобы защитить тело; добивались гармонии между шестью мужскими нотами, чтобы усилить слух; приводили в соответствие органы чувств, представленные семью отверстиями, чтобы они служили сердцу; связывали между собой восемь частей тела, которые составляют человека; укрепляли девять внутренних органов, чтобы утвердиться в чистой добродетели; устанавливали десять рангов, чтобы наставлять сотни чиновников; определяли тысячи должностей и ставили десять тысяч чиновников; обсуждали сотни тысяч дел; принимали решения, касающиеся миллионов существ; получали регулярные поступления, размер которых доходил до бесконечности (Го юй 1987: 241).
Обратный “современный” порядок, начинающийся с металла и дополненный вторичным огнем (М, П, О, В, О*, Д), играет важную роль в традиционной китайской медицине, где обозначает суточную циркуляцию внутренней энергии (ци) по меридианам.
Данными четырьмя порядками стихий весь их перечень не ограничивается. Немецко-американский синолог В. Эберхард, рассмотрев около тридцати древнекитайских текстов, обнаружил в целом 16 порядков (Eberhard 1933: 45—46). А.И. Кобзев выявил еще четыре порядка (Кобзев 1993: 310). В сумме получается 20 из возможных 120-ти (данное число соответствует полному набору перестановок пяти элементов: 5! = 1 2 3 4 5). Однако не все из них несут смысловую нагрузку, и основными порядками стихий большинством синологов считаются рассмотренные выше порядки “взаимопорождения”, “взаимопреодоления”, “космологический” и “современный” (рис. 1.3.5).

Рис. 1.3.5


1.4. Музыкальная система
Значение музыки в китайской культуре
Древним китайцам было свойственно космологическое и социально-политическое понимание музыки. Считалось, что музыкальные тона соответствуют различным элементам мироздания, и все вещи взаимодействуют между собой по принципу связи, подобной музыкальным созвучиям. Поэтому музыка полагалась важнейшим средством управления государством и достижения природной и социальной гармонии, о чем, например, повествуется в “Книге обрядов” (“Ли цзи”):
Все музыкальные звуки рождаются в сердце человека. Чувства зарождаются внутри человека и воплощаются в виде звуков; когда же эти звуки приобретают законченность, их называют музыкальными тонами. Вот почему в хорошо управляемом обществе музыкальные звуки мирные и тем доставляют людям радость, а управление там гармонично; в неупорядоченном обществе музыкальные звуки злобны и тем вызывают гнев людей, а управление там извращенное; в гибнущем государстве музыкальные звуки печальны и тем вызывают тоску, а его народ в трудном положении. Пути [развития] музыки имеют много общего с управлением страной. Музыкальная нота гун символизирует правителя, музыкальная нота шан символизирует чиновников, музыкальная нота цзюэ символизирует народ, музыкальная нота чжи символизирует дела государства, музыкальная нота юй символизирует окружающие предметы. Если эти пять нот гаммы не перепутаны, то нет и негармоничных, фальшивых звуков. Если тон гун расстроен, то звуки беспорядочны, [а это значит, что] правитель высокомерен; если тон шан расстроен, то звуки грубы, [а это значит, что] чиновники испорчены; если тон цзюэ расстроен, то звуки тревожны, [а это значит, что] народ недоволен; если тон чжи расстроен, то звуки печальны, [а это значит, что] народ в делах изнурен; если тон юй расстроен, то звуки обрывисты, [а это значит, что] богатства государства оскудели. Когда же все пять тонов гаммы расстроены, они мешают друг другу, и это называется распущенностью. При таком положении дни гибели государства близки (Ли цзи 1994: 116—117).
Как следствие такой установки, в эпоху раннего Чжоу формируется разработанная система придворных церемониалов, важным компонентом которых была музыка, исполняемая оркестрами, насчитывавшими большое количество исполнителей. В поздний период эпохи Чжоу было создано особое учреждение — Дасыюэ, ведавшее церемониями и музыкой. В эпоху Хань учреждается музыкальное ведомство Юэфу, занимавшееся определением эталонных звуковысотных отношений и сбором народных песен и музыкальных произведений. На протяжении всей последующей истории традиционного Китая правительство, так или иначе, контролировало музыкальную практику и принимало меры для поддержания музыкальной науки на должном уровне.
Достаточно рано в древнем Китае начали проводиться исследования математических основ музыки. Была определена взаимосвязь высоты, громкости, тембра звука и устройства музыкальных инструментов. Были выявлены основные структурные единицы музыки — ступени звукоряда, определены их математические отношения, мелодический и гармонический смысл. Все это имело огромное значение в развитии древнекитайского музыкального искусства в целом.
Приверженность древних музыкальных теоретиков к точным числовым оценкам звукоряда была лишь в некоторой степени обусловлена стремлением к наиболее адекватному описанию музыкально-акустических закономерностей, необходимых для музыкального исполнительства. В немалой степени они ориентировались еще и на выявление таких музыкально-математические отношений, которые должны, по их пониманию, отражать некие общие закономерности, лежащие в основе мироздания. Например, в сочинении “Вёсны и осени господина Люя” (“Люйши чуньцю”) музыкальные ритмы отождествляются с ритмами развертки космоса из “великого начала”:
Далек исток музыки. Она создавалась по определенным ритмам, а ее основание находится в великом начале.
Великое начало породило небо и землю, а последние — инь и ян. [Постоянно] изменяющиеся инь и ян, то взлетая вверх, то опускаясь вниз, соединяются между собой, образуя явления.
[Все они], находясь в хаотическом взаимосплетении, расходятся между собой, чтобы снова соединиться, и соединяются между собой, чтобы вновь разойтись, — это и есть постоянный [путь] неба. Небо и земля [напоминают] колесо колесницы, которое в своем вращении, завершив один круг, начинает снова, и так без конца. [Причем это круговращение] всегда и повсюду соответствует [своему назначению]. Звезды, солнце и луна [в своем движении] одни идут быстрее, а другие — медленнее. Различие между солнцем и луной состоит в том, что [каждое из них] движется по своему пути.
Происходит смена четырех времен [года]. Приходит то жаркое [лето], то холодная [зима], то нежная [весна], то суровая [осень], [дни бывают] то короткие, то длинные. Все вещи появляются оттого, что они имеют свой источник в великом начале и изменяются [под влиянием] инь и ян. В период весенних всходов они бурно развиваются, а в период осенней стужи увядают. [Все] тела занимают [определенные] места, и [каждое из них] имеет свой звук. Звук порождается гармонией, а гармония происходит от соответствия [середине противоположных начал]. Гармония и соответствие [середине] — это то, исходя из чего совершенномудрые правители прошлого создали музыку (Люйши чуньцю 1994: 297).
Полагалось, что музыка, присущая космосу, конечно, отличается от той, которую может исполнить человек. Но между ними все же есть и много общего. Поэтому Вселенную можно уподобить некоему музыкальному инструменту, например, свирели, о чем говорится в “Чжуан-цзы”:
— Как хорошо [ты] спросил, Странник! — сказал Владеющий Своими Чувствами. — Понял ли ты, что сегодня я отрешился от самого себя? [Когда] ты услышал свирель человека, не знал еще, что такое свирель земли; [когда] услышишь свирель земли, еще не будешь знать, что такое свирель вселенной.
— Дозвольте спросить, как это узнать? — продолжал Странник.
— Вздохнет земля и говорят, что [подул] ветер. Сейчас он стих. А заиграет — яростно завоет сквозь тьму [земных] отверстий. Разве тебе не [случалось] слышать [подобные] голоса? Ущелья гор, массивы лесов, ямы от вывороченных с корнями деревьев-гигантов в сто обхватов подобны носу, рту, ушам; подобны перекладинам, оградам, ступкам, подобны то стремительному потоку, то стоячей воде. Одни — бурлят, как поток, другие — свистят, как стрела, у одних — шумный выдох, у других — тихий вдох, [голоса] высокие, низкие, [звуки] протяжные, отрывистые. Одни запевают, другие подхватывают. Прохладный ветерок — малый хор, а вихрь — хор огромный. Утихнет буйный ветер, и все отверстия опустеют. Разве не слышал последних вздохов затихающего ветра?
— Свирель земли создается всеми ее отверстиями, [как] свирель человека — дырочками в бамбуке. Осмелюсь ли спросить, что такое свирель вселенной? — сказал Странник.
— [В ней] звучит тьма ладов и каждый сам по себе, — ответил Владеющий Своими Чувствами. — Все [вещи] звучат сами по себе, разве кто-нибудь на них воздействует?! (Чжуан-цзы 1994: 128—129).
Понимание древними китайцами природы звука было тесно связано с концепцией пневмы-ци. Посредством привлечения этой категории истолковывались различные характеристики звука. Громкость (лян) звучания связывалась с количеством вибрирующей ци, а его высотность (ду) рассматривалась по шкале “мутности” (чжо) или “чистоты” (цин) пневмы-ци, ее иньскости или янскости, что в нашем понимании соответствует низкому или высокому звуковому диапазону.
Особое внимание уделялось явлению резонанса. Резонанс — это “возбуждение-отклик” (гань-ин) подобных друг другу вещей, осуществляемый посредством ци. Из музыкальной практики было известно, что одинаково натянутые струны резонируют друг с другом. Подобным образом резонанс возникает между любыми явлениями или объектами, которые обладают тем или иным общим свойством или, как указывается в “Люйши чуньцю” (“Весны и осени господина Люя”), “функционально близки”:
То, что функционально близко — стремится к сближению; если у вещей общая ци — они сливаются воедино; если у них сравнимые голоса — они откликаются друг другу. По этой причине — когда берешь ноту гун, и отзывается гун; когда берешь ноту цзюэ, и отвечает цзюэ (Люйши чуньцю 2001: 341).
Явление резонанса тщательно исследовалось. Например, в “Чжуан-цзы” описывается эксперимент с резонирующими цитрами сэ (шэ), проведенный неким Лу Цзюем:
Его ученик сказал: “Я овладел [Вашим] учением, наставник. Я способен зимой без огня приготовить кушанье в треножнике, а летом сделать лед”. Лу Цзюй ответил: “Это просто призыв жары с помощью жары, призыв холода с помощью холода, а не то, что я называю учением. Я покажу тебе свое учение”. И тут [он] настроил [два инструмента] шэ, один положил в зале, другой — в боковой комнате. Тронул [тон] гун [одного инструмента], и откликнулся гун [другого], тронул [тон] цзио [одного инструмента], и откликнулся цзио [другого], они прозвучали в унисон. Но можно ли изменить строй одной струны и без соответствия пяти тонам, чтобы, тронув ее, вызвать отклик всех двадцати пяти струн? Вот такой звук был бы государем (ведущим). А такова ли твоя истина? (Чжуан-цзы 1994: 289—290).
Рассуждения о резонансе “без соответствия пяти тонам” могли опираться на представления об обертонах, которые всегда присутствуют в вибрациях струны. Чтобы “ведущая” струна “вызвала отклик всех двадцати пяти струн”, необходимо их настроить в соответствии с ее обертонным составом. То, что древние китайцы были знакомы с этой закономерностью, может следовать из их практики игры на цине, о чем будет сказано несколько ниже.
Явление резонанса часто использовалось и в немузыкальной практике. К IV в. до н.э. относится упоминание использования полых сосудов как резонаторов для обнаружения подкопов, делавшихся вражескими солдатами, осаждающими город. Для этого около городской стены рыли колодцы глубиной около 4,5 м, в которые помещались большие глиняные кувшины с горловиной, закрытой мембраной из кожи. Если под землей делался подкоп, то шум непременно был слышен стоявшему у колодца часовому.
Осознавая, что звук является колебаниями ци, китайцы трактовали слуховые ощущения как возникающие за счет воздействия на ухо вибраций, передаваемых посредством “пневмосодержащей” среды, воздуха, например. При этом орган слуха китайцами рассматривался подобным барабану. Непосредственно воздействующие на ухо вибрации сравнивались с ударами барабанных палочек. Эта концепция бытовала уже в эпоху Тан.
Согласно древнекитайской натурфилософии, организм человека понимался как наполненный различными циркуляциями ци. Состояние ци определяло его здоровье. Также и общество рассматривалось зависящим от присущего ему ци. Поэтому контроль всех видов ци считался наиважнейшим делом в целях достижения благополучия, а осуществление этого контроля могло производиться с привлечением музыки. Чтобы определить, например, свойство ци готовящейся к бою армии, музыкальный “эксперт” дул в специальную трубу и по характеру окончания звука делал свое заключение. Если концовка звучала ослабленно и не имела достаточной тембровой насыщенности, то и воинский дух армии рассматривался как слабый и нерешительный, что предсказывало поражение в бою. Дело доходило до того, что армия получала приказ не начинать сражение и отступить.
Музыкальные инструменты
Древнейшие музыкальные инструменты, найденные на территории Китая, датируются радиоуглеродным методом V—IV тысячелетиями до н.э. Это разного рода свистульки и костяные дудочки. Самые ранние надписи на гадательных костях эпохи Шан-Инь содержат иероглифы ряда музыкальных инструментов (юэци). При археологических раскопках были обнаружены относящиеся к этому времени шаровидные глиняные окарины (сюнь), литофоны (цин), бронзовые колокола (чжун) и другие музыкальные инструменты.
Имеются текстуальные подтверждения значительного увеличения количества музыкальных инструментов в эпоху Чжоу. Упоминаются различные трещотки, скребки, струнные инструменты, флейты, язычковые губные органы и др. В этот период возникает классификация ба инь (“восемь звуков”) — традиционное подразделение инструментов по восьми категориям, в зависимости от материала, из которого они изготовлены целиком или по большей части (табл. 1.4.1). Эта классификация была связана с системой ба фэн, т.е. “восьми ветров”, соотносимых с направлениями в пространстве.
Таблица 1.4.1


Название ветра
Материал
Важнейшие инструменты

1
западный (чанхэфэн)
металл
колокола чжун, до

2
северо-западный (бучжоуфэн)
камень
литофоны цин

3
северный (гуанмофэн)
кожа
барабаны я, сян

4
северо-восточный (тяофэн)
тыква
губной орган шэн

5
восточный (миншуфэн)
бамбук
флейты сяо, чи

6
юго-восточный (цинминфэн)
дерево
трещотка-тигр юй

7
южный (цзинфэн)
шелк
цитры цинь, сэ, чжэн

8
юго-западный (лянфэн)
глина
окарины сюнь

Во времена Чжоу самыми почитаемыми музыкальными инструментами считались колокол чжун и цитра цинь.
Самые старые колокола из обнаруженных археологами в Китае датируются XIV в. до н.э. Как показывают раскопки, до VI в. до н.э. в Китае изготавливались колокола высотой до 60 см. К V в. до н.э. относится колокол высотой около 180 см. В это же время в других цивилизациях не делали колоколов высотой больше 20 см. Железный колокол, изготовленный в 1079 г. и находящийся ныне в Пиндине в Шаньси, имеет высоту более 2,5 м, что в четыре раза больше, чем высота колоколов, изготавливавшихся в Европе в то же время.
Первые колокола не имели языков. Звук извлекался из них посредством ударов деревянной колотушкой. Вероятно, колокола произошли из металлических совков для зерна или зерновых мер. Было два вида колоколов — чжун, имеющий обычное положение с открытым концом вниз, и до — опрокинутый. Чжун впоследствии стал основанием системы китайских мер и весов.
Китайцы умели изготовлять настроенные колокола уже в VI в. до н.э. Это намного раньше, чем в других цивилизациях. Одной из удивительных особенностей некоторых древних колоколов была их двойная настройка. При ударе в центре или у края такие колокола звучали на разных нотах, интервалы между которыми могли составлять большие и малые секунды, терции, кварты и малые сексты.
В 1978 г. во время раскопок гробницы удельного князя И, похороненного примерно в 433 г. до н.э. недалеко от Лэйгудуня (пров. Хубэй), был обнаружен комплект из 64-х колоколов, находящихся в отличном состоянии. В соответствии с размерами и высотой звучания весь комплект был разделен на восемь групп с неодинаковым количеством колоколов. Каждый колокол имел двойную настройку. На многих колоколах были иероглифы, указывающие, на какие ноты они настроены. Настройка была достаточно точной, что свидетельствует о высоком уровне развития как музыкальной теории, так и бронзового литья. Все колокола были укреплены на раме в форме буквы “Г”, состоящей из продольных деревянных брусьев, поддерживаемых шестью подставками в виде бронзовых фигур с мечами.
Известно, что колокола применялись в качестве настроечных инструментов — своего рода камертонов. Перед исполнением какого-либо оркестрового музыкального произведения древнекитайские музыканты ударяли в колокол, чтобы задать тональность звучанию всего оркестра. Также колокола звучали в концовке музыкального произведения. Неясно, использовались ли колокола как самостоятельные музыкальные инструменты. Препятствием для этого могло служить то обстоятельство, что звук колоколов имеет длинный период затухания, и при исполнении на них какой-либо мелодии звуки ближайших нот будут накладываться друг на друга.
Велико было значение колоколов в ритуальной практике. Как обмечает В.М. Крюков, одним из способов коммуникации с духами “прежних (сянь) ванов” и других предков (цзу) в чжоуском обществе было их “вызванивание” при помощи бронзовых колоколов (Крюков 1997: 196). Свидетельством этого является надпись на колоколе “Цзунчжоу чжун” (№ 344), отлитого во времена чжоуского Ли-вана (прав. в 878—841 гг. до н.э.):
Ван, дабы соответствовать величественным небесным ванам, изготовил драгоценный колокол Цзунчжоу. Ван воспользуется колоколом, чтобы вызывать и принимать своих необычайно проявивших себя предков — прежних ванов. Прежние ваны, в строгом [величии] находясь наверху, ниспошлют мне много счастья (там же).
Производство колоколов требовало высокоразвитой технологии. Даже в наше время изготовление колоколов с нужной настройкой считается весьма трудным делом. Для этого следует учесть пропорции металлов в сплаве, его необходимое количество, температуру и способ закалки. При отлитии в форму надо правильно рассчитать все размеры и пропорции — диаметр колокола в различных точках, контуры кривых и проч. Даже когда все это соблюдается, изготовленный колокол не обязательно дает требуемую высоту звука. Поэтому после отлива колоколов производится их доводка за счет подпилов в определенных местах. Что касается сохранившихся китайских колоколов, то лишь на немногих из них имеются признаки подпиливания, что свидетельствует о том, что они, как правило, имели правильную настройку сразу после выемки из формы.
Китайская цитра гу цинь, или просто цинь, имела деревянный корпус длиной от 1 до 1,6 м без ладовой разбивки и содержала первоначально пять струн, натягиваемых с помощью колков, а позже — семь. Струны изготавливались из шелка и были достаточно прочными. Количество нитей, из которых они сплетались, доходило порой до сакрального числа 81.
Искусство игры на цине заключалось в извлечении различных тембров звучания каждой струны без изменения ее собственной высоты звучания. При этом бедность мелодической линии компенсировалась богатством тонких тембровых изменений. В западной музыке не было ничего подобного на протяжении всей ее истории.
Для изменения тембра звучания струны использовалось от 13 до 26 способов извлечения звука типа щипания, поглаживания или касания струны в разных местах. Утонченность этого искусства была такова, что предполагалось даже контролировать пульсацию крови в кончике пальца, чтобы его нажим на струну был должной степени.
Развитая техника игры на цине в древнем Китае показывает высокое понимание китайцами природы звука как вибрации. В настоящее время известно, что при колебании струны возбуждаются различные гармоники, и на струне имеются пункты, в которых вибрации этих гармоник отсутствуют, и пункты, в которых амплитуда вибраций максимальна. Похоже, что игроки на цине знали об этом и использовали данный эффект при выборе точек касания струн, приглушая или, наоборот, акцентируя те или иные гармоники, что, собственно, и вело к изменению тембра.
Цитра цинь использовалась и для голосового сопровождения. При этом изменения интонации голоса должны были согласоваться с изменениями в тембре звучания инструмента. Цинь была единственным музыкальным инструментом, который благородный муж считал достойным своего внимания. Умение играть на нем полагалось правилом хорошего тона.
Система 12-ти люй
В музыкальной теории древнего Китая важное место занимало учение о системе 12-ти люй, представляющей собой звукоряд из 12-ти ступеней в пределах октавы. Без понимания устройства этой системы невозможно составить полное представление о древнекитайской музыкальной теории. На ее основе строятся все традиционные ладотональности. Однако система 12-ти люй — это нечто большее, чем совокупность музыкальных тонов. Она имела общекультурное значение как теоретическая основа для социального регулирования в стране и достижения психической гармонии человека. Ее математические закономерности были положены в основание системы мер и весов, учитывались при составлении календарей.
Об удивительных качествах 12-ти люй создано немало преданий. К месту сказать, во всех древних цивилизациях смотрели на музыку как на нечто способное оказывать преобразующее влияние на природу. Так же было и в Китае. Легенды сообщают, что знаменитые музыканты своей игрой усмиряли ветры и обуздывали жар Солнца, под влиянием их музыки за короткое время прорастали зерна, фантастическими темпами развивались живые организмы. Например, в “Ле-цзы” пишется о некоем чжэнском Вэне, который овладел искусством игры на цине, способным влиять на сезонные явления:
Была весна, а [он] ударил по [осенней] второй струне, вызвал полутон восьмой луны. И тут повеял прохладный ветерок, созрели злаки, плоды на деревьях. Когда наступила осень, [он] ударил по [весенней] третьей струне, вызвал полутон второй луны. И тут возвратился теплый ветер, расцвели травы и деревья. Когда наступило лето, [он] ударил по [зимней] пятой струне, вызвал полутон одиннадцатой луны. И тут стал падать снег с инеем, замерзли реки и пруды. Когда наступила зима, [он] ударил по летней [четвертой] струне, вызвал полутон пятой луны. И тут запылали лучи солнца, растаял снег. Под конец же тронул первую вместе с четырьмя остальными. И тут поднялся счастливый ветер, поплыли радостные облака, выпала сладкая роса, забили источники изобилия (Ле-цзы 1994: 68—69).
Согласно преданию, зафиксированному в “Люйши чуньцю” (Люйши чуньцю 2001: 115), 12 люй возникли во времена императора Хуан-ди, который приказал своему музыкальному министру Лин Луню изготовить бамбуковые флейты (люй). Когда тот взялся за дело, перед ним вдруг появились две божественные птицы — самка и самец Фениксы, которые спели по 6 нот — 6 “иньских” и 6 “янских”, находящихся в определенных отношениях. Постигнув таким образом устройство звукоряда, Лин Лунь изготовил 12 бамбуковых флейт, которые и составили основу музыкальной системы. Затем Хуан-ди приказал отлить 12 колоколов с такими же тонами. Первый был назван хуан чжун (“желтый колокол”), так как желтый цвет был символом императорской власти.
В XX в. были обнаружены литофоны эпохи Шан, судя по настройке которых можно сделать заключение, что система 12-ти люй могла быть столь же древней. Первое литературное упоминание о ней встречается в “Го юй”, в разделе, относящемся к 522 г. до н.э. В этом сочинении система 12-ти люй представлена в уже достаточно сложившемся виде и подается в качестве изобретения древних музыкантов:
Музыкальные ноты — это то, с помощью чего устанавливается равновесие [между звуками музыкальных инструментов] и выводятся [их] размеры. Божественные музыканты древности исследовали средний звук и измерили его, чтобы выработать систему музыки. [На основе среднего звука] они установили длину трубок [для остальных нот], определили объем [трубки, издающей средний звук] (все чиновники взяли это в качестве образца [в делах управления]), записали остальные звуки с помощью тройки и установили среди них мир с помощью шестерки, в результате чего получилось двенадцать нот, каковое число — путь Неба (Го юй 1987: 74).
В компендиуме “Люйши чуньцю” (“Весны и осени господина Люя”), написанном во второй половине III в. до н.э., также упоминается система 12-ти люй и дается способ ее построения с помощью увеличения и уменьшения длин трубок на одну треть (Люйши чуньцю 2001: 119). Более обстоятельно о структуре данного звукоряда говорит Сыма Цянь в части “Люй шу” (“Трактат о музыкальных звуках и трубках”) из обширного сочинения “Ши цзи” (“Исторические записки”), законченного им около 100 г. до н.э. (Сыма Цянь 1986: 97—106). Эти тексты послужили основой для дальнейших математических исследований музыки, и, надо сказать, древние китайцы в этом весьма преуспели. В своих математических оценках музыкальных пропорций китайцы не уступали грекам. Эта стройная теория очаровывала не только самих китайских музыкантов и ученых, но и миссионеров-иезуитов, в самом конце XVI в. вступивших в контакт со Срединным царством.
Все 12 люй укладываются в октавный диапазон, но октавное отношение не фиксируется посредством ступеней системы люй. Оно лишь подразумевается как некий неявный ограничитель. Ему должен был бы соответствовать добавочный, тринадцатый “люй”, фактическое построение которого в данной системе не предусматривается. Кроме того, его наличие не является необходимым. Ведь система 12-ти люй — это, прежде всего, система камертонов, и октавное отношение можно получить очень просто при настройке любых инструментов как удвоение частоты колебаний эталонной ноты.
В теории построения системы 12-ти люй полагалось, что после установления высоты основной ноты, хуан-чжуна (“желтый колокол”), остальные ноты определяются чисто математическими отношениями, фиксируемыми методом квинтового хода с периодической октавной транспозицией ступеней.
Числа, входящие в квинтовое отношение, имели традиционную символику: 3 — число Неба, а 2 — число Земли. Простое квинтовое построение ступени рассматривалось как “движение вниз” (от основного тона), а квинтовое построение с октавной транспозицией — как “движение вверх” (к основному тону). Это также движение соответственно к янским нотам, “чистым” (цин), и к иньским, “мутным” (чжо). Янские ноты являются более высокими, а иньские — низкими; первым соответствуют короткие трубки люй, а вторым — длинные (рис. 1.4.1; см.: Needham 1962: 174, fig. 316).

Рис. 1.4.1
Порядок следования ступеней при построении звукоряда квинтовым ходом с периодическим октавным транспонированием назывался порядком “взаимопорождения” (табл. 1.4.2). Это октавное транспонирование означало, что помимо квинтового коэффициента 2/3, на который следует умножать величину предыдущего тона, чтобы получить последующий, используется коэффициент 4/3, который восходящую квинту возвращает в исходную октаву и который можно рассматривать как нисходящую кварту. Начиная с 8-й ступени, порядок чередования этих коэффициентов меняется, поскольку в данном месте требуется добавочное транспонирование. Получившийся набор численных величин рассматривался древнекитайскими теоретиками как математическая основа построения системы 12 люй. При этом в качестве числового значения основного тона хуан-чжун использовались не только число 1, но и другие, в частности, 81 — произведение двух девяток, особо чтимых с арифмологических позиций.
Таблица 1.4.2


Люй
Коэф.
Числа (а)
Числа (б)

1
хуан чжун (c)
1
1
81

2
линь чжун (g)
2/3
2/3
54

3
тай цу (d)
4/3
8/9
72

4
нань люй (a)
2/3
16/27
48

5
гу сянь (e)
4/3
64/81
64

6
ин чжун (h)
2/3
128/243
42 2/3

7
жуй бинь (fis)
4/3
512/729
56 8/9

8
да люй (cis)
4/3
2048/2148
75 23/27

9
и цзэ (gis)
2/3
4096/6561
50 46/81

10
цзя чжун (dis)
4/3
16384/19683
67 103/243

11
у и (b)
2/3
32768/59049
44 692/729

12
чжун люй (f)
4/3
131072/177147
59 2039/2187

Получившиеся при своем “взаимопорождении” ступени после ранжирования их величин выстраиваются в порядок “по высоте” (табл. 1.4.3). В порядках “взаимопорождение” и “по высоте” нечетные тона являются “янскими”, четные — “иньскими”. При смене порядка четные тона меняют свое местоположение, а нечетные — нет.
Таблица 1.4.3


Люй
Произв. коэфф.
Числа (б)

1
хуан чжун (c)
1
81

2(8)
да люй (cis)
(2/3)3 (4/3)4
75 23/27

3
тай цу (d)
2/3 4/3
72

4(10)
цзя чжун (dis)
(2/3)4 (4/3)5
67 103/243

5
гу сянь (e)
(2/3)2 (4/3)2
64

6(12)
чжун люй (f)
(2/3)5 (4/3)6
59 2039/2187

7
жуй бинь (fis)
(2/3)3 (4/3)3
56 8/9

8(2)
линь чжун (g)
2/3
54

9
и цзэ (gis)
(2/3)4 (4/3)4
50 46/81

10(4)
нань люй (a)
(2/3)2 4/3
48

11
у и (b)
(2/3)5 (4/3)5
44 692/729

12(6)
ин чжун (h)
(2/3)3 (4/3)2
42 2/3

Можно составить две схемы, позволяющие сделать принцип построения звукоряда с помощью квинтового хода более наглядным (рис. 1.4.2).

Рис. 1.4.2
На первой схеме представлен звукоряд 12 люй в порядке “взаимопорождения”, а на второй — в порядке “по высоте”. Переход от порядка “взаимопорождения” к порядку “по высоте” и наоборот осуществляется на схемах за счет диаметральной переброски “иньских” люй. “Янские” люй при этом остаются на своих местах. Квинтовый ход, который в первом случае изображается на окружности, в другом случае образует фигуру “звезды”. На первом рисунке видно, что если не учитывать коэффициенты транспонирования, то 12-ричный квинтовый ход охватит приблизительно 7 октав. На втором рисунке эти 7 октав как бы “свернуты” в одну.
Расчет математических значений тонов системы 12 люй давал возможность точно изготовить бамбуковые флейты-камертоны. В зависимости от выбранной системы единиц измерений брались те или иные из этих значений (табл. 1.4.4). Конкретная длина флейт люй в разные периоды истории Китая варьировалась вместе со сменой единиц измерений. По одной из современных реконструкций, например, флейта хуан-чжун имела длину 23,09 см (Ян Инь-лю 1955: 78).
Таблица 1.4.4


Люй
Дл. в цунь
Дл. в см

1
хуан чжун (c)
9
23,09

2
да люй (cis)
8,43
21,62

3
тай цу (d)
8
20,52

4
цзя чжун (dis)
7,49
19,22

5
гу сянь (e)
7,11
18,24

6
чжун люй (f)
6,66
17,08

7
жуй бинь (fis)
6,32
16,22

8
линь чжун (g)
6
15,39

9
и цзэ (gis)
5,62
14,41

10
нань люй (a)
5,33
13,68

11
у и (b)
4,99
12,81

12
ин чжун (h)
4,74
12,16

Звукоряд 12 люй является незамкнутым. Если продолжить квинтовый ход от последней, 12-й ступени, то следующая ступень не сольется с октавой, и только для простоты их можно считать приблизительно совпадающими. Китайцы это вполне осознавали, поэтому 13-й тон мыслился как октавное повторение первого. Незамкнутость системы люй давала основание строить музыкальным теоретикам древнего Китая более дробные системы тонов из 60-ти и 360-ти элементов. Но они не получили широкого распространения.
Хотя 12 ступеней системы люй имели определенные названия, они, как полагают историки, не использовались для записи музыкальных мелодий. Самая ранняя из известных китайских нотаций для цитры представлена на дощечке, датируемой VI в. н.э. Это, по сути, аппликатура, т.е. указание на то, как должны быть размещены пальцы для извлечения конкретных звуков. Последнее определялось конструкцией и настройкой инструмента. Во время династии Тан подобные дощечки часто упоминаются в текстах. Множество подобных дощечек сохранилось с эпохи Сун.
Музыка и система мер и весов
Никакая другая цивилизация, кроме китайской, не связывала свою систему мер и весов с музыкальными инструментами. Китайские легенды приписывали Хуан-ди и его подчиненному Лин Луню определение единиц измерения длины, площади, объема и веса, базировавшихся на эталонных колоколах. Известно, что подобная система существовала в эпоху Чжоу. В дальнейшем единицы измерения определялись на основе расчетов флейт люй. Эта практика стимулировала в Китае развитие и совершенствование музыкальной теории и музыкальных инструментов. Власть считала своим долгом поддерживать в порядке систему мер и весов, поскольку полагалось, что иначе все пришло бы в хаос, и безопасность страны могла оказаться под угрозой.
В эпоху Чжоу для распространения в стране единой системы единиц измерения в столице изготавливались специальные эталонные колокола. Их было 12, по количеству 12-ти ступеней системы люй. Эти колокола перевозились на время в провинциальные города, где по высоте их звучания настраивался специальный 12-струнный прибор (цитра чжунь). Это делалось за счет передвижения порожков под одинаково натянутыми струнами. Длина каждой струны до порожка давала определенную меру длины. Кроме того, по получившимся высотам звучания струн в провинциальном городе могли отлить собственный набор эталонных колоколов.
Эталонные флейты люй выполняли сходные с колоколами функции и со временем их вытеснили, поскольку были проще в изготовлении. При выборе длины и объема эталонных флейт использовали зерна черного проса цзюй (Sorghum rubrum), удобные для этой цели, так как они незначительно различаются по величине. Эти зерна имеют слегка продолговатую форму. Полагалось, что длина флейты хуан-чжун должна была равняться 81-му зерну, если все их уложить друг за другом по длине, или 100 зернам, уложенным по толщине. По другим данным, во втором случае необходимо всего 90 зерен. Длина такой флейты полагалась равной 9-ти цуням (см. табл. 1.4.4), а средняя толщина зерен — 1 фэнь (10 фэнь = 1 цунь, 10 цунь = 1 чи, 10 чи = 1 чжан). В флейту должно помещаться 1200 зерен, суммарный вес которых принимался равным 12 чжу (24 чжу = 1 лян, 16 лян = 1 цзинь, 100 цзинь = 1 дань). Объем такой флейты принимался равным 1 юэ (2 юэ = 1 гэ, 10 гэ = 1 шэн, 10 шэн = 1 доу).
Наблюдение сезонных изменений ци
В древнем Китае считалось, что музыка может служить камертоном природных явлений, в том числе календарных перемен ци (ци хоу). При этом китайцы исходили из убеждения, что ци, поднимающаяся с Земли, и ци, опускающаяся с Неба, при своем соединении образовывали различные типы атмосферных явлений, находящихся в зависимости от сезонов года. Полагалось также, что ци, находящаяся в воздухе, звучала подобно нотам 12-ти флейт люй. Это давало основание соотнести 12 флейт с 12-ю месяцами в году. Каждая флейта должна была резонировать с ци воздуха в соответствующий ей месяц, и тогда правильность порядка звучания люй свидетельствовала бы о гармоничном развитии годичного цикла.
Для процедуры сезонного наблюдения ци китайцы, начиная с I в. до н.э., помещали эталонные флейты люй в специальные звукоизолированные помещения. Согласно описанию II в. н.э., эти помещения содержали три ряда стен, не имеющих никаких отверстий кроме дверных (рис. 1.4.3; реконструкция Д. Бодде, см.: Temple 1987: 204, fig. 7). Между стенами были узкие проходы. Двери внешней и внутренней стен ориентировались по южному направлению, а дверь средней стены — по северному. В помещении устанавливали тент из оранжевого шелка, а уже под тентом ставили на специальных подставках флейты люй. Флейты устанавливались по кругу и под углом таким образом, что обращенные к центру круга концы флейт находились ниже, чем внешние концы. С помощью компаса уточнялись направления сторон света, и каждая из 12-ти флейт люй ориентировалась на принадлежавшее ей направление. Верхние концы флейт наполнялись пеплом тростника. Предполагалось, что пепел должен выдуваться из флейт поочередно в то время, которое связывалось с действием соответствующей ци.

Рис. 1.4.3
Подобные “исследовательские лаборатории” использовались вплоть до XVI в. При этом несколько варьировались детали их устройства. Так, в частности, использовался пепел не тростника, а перепонок бамбука. Он помещался в нижний конец трубок, который прикрывался тонкой газовой тканью.
Трудно себе представить причины, приводившие к выходу пепла из флейт в соответствующее время года. Современному физическому объяснению этот опыт не поддается, и не исключено, что в описании не хватает какой-то детали, проясняющей суть дела. Возможно, имелось в виду не синхронное, помесячное, а спонтанное “срабатывание” флейт, и, таким образом, этот прибор мог использоваться в гадательных целях. Ведь не зря же существовала кодировка тонов системы 12 люй с помощью гексаграмм “Книги перемен” (см. гл. 2.11).
Пентатоника
Наиболее типичная музыкальная шкала в Китае — пентатоника, шкала, состоящая из пяти нот (у шэн — “пять звуков”) — гун, шан, цзюе, чжи, юй. Первое упоминание о пентатонике имеется в “Цзо-чжуани” (IV в. до н.э.). Способ ее настройки в этом тексте не указывается, однако можно предположить, что пять нот определялись так же, как это делалось китайцами и в последующие времена. Эти пять нот представляли собой обычную пентатонику, которая применялась у многих других народов — до, ре, ми, соль, ля.
В эпоху Чжоу в музыкальной практике использовалась также гептатоника, шкала с семью нотами. Две дополнительные ноты назывались бянь (“становящиеся”) и связывались со ступенями си (бянь гун) и фа (бянь чжи).
Традиционная китайская пентатоника строится на основе системы 12 люй. Для ее построения следует просто взять подряд 5 ступеней 12-ти люй в порядке “взаимопорождения” (табл. 1.4.5). Если при этом начальная нота имеет численное выражение 81, то вся пентатоника складывается из целых чисел, имеющих особую значимость в китайской арифмологии. Для построения гептатоники следует дополнительно взять две следующие ступени. Два дополнительных числа получаются при этом уже дробными.
Таблица 1.4.5


Люй
Ноты
Числа

1
хуан чжун (c)
гун
81

2
линь чжун (g)
чжи
54

3
тай цу (d)
шан
72

4
нань люй (a)
юй
48

5
гу сянь (e)
цзюе
64

6
ин чжун (h)
(бянь гун)
(42 2/3)

7
жуй бинь (fis)
(бянь чжи)
(56 8/9)

По принципам, заложенным в системе 12 люй, пентатонику и гептатонику в порядке “взаимопорождения” легко перевести в порядок “по высоте” (табл. 1.4.6).
Таблица 1.4.6


Люй
Ноты
Ступени

1
хуан чжун (c)
гун
тоника

2
да люй (cis)



3
тай цу (d)
шан
секунда

4
цзя чжун (dis)



5
гу сянь (e)
цзюе
терция

6
чжун люй (f)



7
жуй бинь (fis)
(бянь чжи)
(ув. кварта)

8
линь чжун (g)
чжи
квинта

9
и цзэ (gis)



10
нань люй (a)
юй
секста

11
у и (b)



12
ин чжун (h)
(бянь гун)
(септима)

В музыкальной практике древнего Китая настройка пентатоники осуществлялась в зависимости от выбранного лада и тональности. Тональность определяет входящий в систему 12-ти люй звук, с которого строится пентатоника. Таким образом, существовало 12 тональностей. Лад образуется за счет того, что в качестве тоники берется одна из ступеней пентатоники. Таким образом, получается 5 ладов. Всё вместе составит 5 12 = 60 ладотональностей, на которых основывалась вся традиционная китайская музыка (табл. 1.4.7).
Таблица 1.4.7


Люй
Ладотональности

1
хуан чжун (c)
гун


юй

чжи


цзюе

шан


2
да люй (cis)

гун


юй

чжи


цзюе

шан

3
тай цу (d)
шан

гун


юй

чжи


цзюе


4
цзя чжун (dis)

шан

гун


юй

чжи


цзюе

5
гу сянь (e)
цзюе

шан

гун


юй

чжи



6
чжун люй (f)

цзюе

шан

гун


юй

чжи


7
жуй бинь (fis)


цзюе

шан

гун


юй

чжи

8
линь чжун (g)
чжи


цзюе

шан

гун


юй


9
и цзэ (gis)

чжи


цзюе

шан

гун


юй

10
нань люй (a)
юй

чжи


цзюе

шан

гун



11
у и (b)

юй

чжи


цзюе

шан

гун


12
ин чжун (h)


юй

чжи


цзюе

шан

гун

Структура традиционного китайского звукоряда в какой-то мере совпадает с представлением древних китайцев о структуре космоса. 5 тонов китайской гаммы символизировались 5-ю стихиями и таким образом были связаны со всеми их коррелятами (табл. 1.4.8).
Таблица 1.4.8


Ноты
Стихии
Числа

1
гун
почва
10

2
шан
металл
8,89 @ 9

3
цзюе
дерево
7,90 @ 8

4
чжи
огонь
6,67 @ 7

5
юй
вода
5,93 @ 6

Дошедшее до нас соотнесение ступеней пентатоники со стихиями было, видимо, отчасти обусловлено численными значениями стихий, которые приблизительно равны расчетным значениям ступеней. Числа 6, 7, 8, 9, 10 мыслились как “порожденные” числами 1, 2, 3, 4, 5 и вместе с ними коррелировали с “космогоническим” порядком стихий — вода, огонь, дерево, металл, почва (см. табл. 1.3.2). Эта корреляция пентатоники со стихиями довольно-таки часто используется в различных отделах традиционной китайской науки. Например, в медицине на ее основе составляются диагнозы заболеваний; пентатоника учитывалась в астрологии, психологии, политике и т.д.
Равномерная темперация
Хотя еще в древней Греции Аристоксен (354—300) проводил расчеты равномерной темперации музыкальных интервалов, исторической преемственности между его исследованиями и современным равномерно темперированным строем не существует. Кроме того, сами формы этих темпераций различны. Аристоксен предлагал производить равномерную темперацию полутоновых интервалов внутри ступеней тетрахорда, построенного по принципам пифагорова строя. Современная темперация подразумевает построение равномерной шкалы всех полутоновых интервалов 12-ступенного музыкального звукоряда. Подлинным изобретателем подобной темперации следует признать китайца Чжу Цзай Юя (р. 1536), принца династии Мин, имевшего страсть к занятиям музыкой, математикой и астрономией. После приблизительно тридцати лет тщательного изучения и экспериментирования им была разработана математическая основа построения равномерно темперированного музыкального строя. Для членения длин струны и флейты он предлагал ряд ступеней, строящихся на величине, равной корню двенадцатой степени из двух (см.: Needham 1962: 223).
После того как Чжу Цзай Юй опубликовал в 1584 г. описание своего изобретения, первыми на него обратили внимание не китайцы, а европейцы. Это было время, когда налаживался контакт между Китаем и Европой, и, видимо, каким-то образом идея равномерной темперации проникла на Запад. Согласно изысканиям Дж. Нидэма, самое первое упоминание о ней появилось в неопубликованных бумагах великого нидерландского математика и инженера Симона Стевина (1548—1620). В 1636 г. выходит в свет “Всеобщая гармония” (“Harmonie Universelle”), написанная французским монахом-миноритом, теологом, физиком и музыкальным теоретиком Мареном Мерсенном (1588—1648). В этой книге автор также приводит сведения о равномерной темперации (Needham 1962: 216, 227). К концу века темперированный строй исследовал немецкий музыкальный теоретик и акустик Андреас Веркмейстер (1645—1706), которому часто и приписывают это изобретение, а в 1722 г. публикуется эпохальная работа И.С. Баха “Хорошо темперированный клавир” (“Das Wohl-temperierte Klavier”), в которой были представлены первые музыкальные произведения (прелюдии и фуги) в темперированном строе.
Это сочинение положило начало распространению равномерной темперации в мире. Равномерный темперированный строй был с воодушевлением принят теми, кто понимал его практические преимущества. Ведь равномерная темперация позволяет легко совершать переход из тональности в тональность. С другой стороны, были и ее противники, считавшие главным чистоту тона. Тем не менее равномерная темперация одержала победу в XVIII—XIX вв., и теперь на ней основывается вся современная музыка.


1.5. Астрономия
Статус астрономии в Китае
О месте астрономии среди других традиционных китайских наук красноречиво говорится в следующем отрывке из “Си цы чжуани”:
Перемены следуют мерам-правилам Неба и Земли.
Поэтому они способны полностью сплести дао Неба и Земли.
Глядя вверх, будешь наблюдать небесные узоры.
Глядя вниз, узришь земные построения.
По ним познаются причины мрака и света (Си цы, I, 3).
Таким образом, астрономия — “небесные узоры-знаки” (тянь вэнь) — рассматривалась в Китае в неотделимой связи с науками о Земле — “земными построениями” (ди ли), и эта связь виделась сквозь призму теории перемен, занимающих промежуточное между Небом и Землей положение, традиционно соотносимое с Человеком, под которым мыслилось все общество во главе с правителем. Поэтому традиционная китайская астрономия служила прежде всего для составления календаря и для предсказаний, касающихся погоды и ведения государственных дел.
Китайцы, можно сказать, имели “социо-политико-космологическую” религию. Они мыслили Вселенную как целостный организм, в котором объединены человек и природа. По традиционным верованиям, Небо вручало правителю “мандат Неба” (тянь мин), благодаря которому он наделялся правом выполнять функции посредника при распределении небесной благой силы дэ в Поднебесной. Знание воли Неба входило в обязанности власти, а познать эту волю можно было, прежде всего, на основе изучения небесных явлений. Поэтому власть поддерживала развитие астрономии. Неспособность правительства предсказывать наступление важных небесных явлений считалась указанием на то, что добродетель государя недостаточно высока, чтобы соответствовать небесному предопределению.
В Китае астрономией не занимались частным образом ради удовлетворения собственного интереса. Если в Греции астрономию изучали “любители мудрости”, то в Китае с незапамятных времен она была в ведении астрономов, находящихся на государственной службе, и считалась ортодоксальной наукой. Правительственная администрация относилась с подозрением к независимым астрономическим исследованиям и поддерживала лишь лояльных ученых, опасаясь создания каких-либо новых неортодоксальных астрономических теорий, которые могли быть использованы мятежниками для свержения правящей династии. Такой подход тормозил развитие астрономии как науки, но исправно служил политическим целям, поскольку опасения правительства были не безосновательны. Действительно, как указывает В. Эберхард, в Китае время от времени появлялись тайные школы, занимавшиеся вычислением длительности правления династий с той целью, чтобы определить время падения правящей династии, характер и даже личность основателя новой династии (Eberhard 1973: 67).
Китайская астрономия никогда не строила геометрические модели планетарных движений. Для китайских астрономов не казалось важным выразить астрономические явления в геометрической форме, поскольку этого не требовалось для решения их практических задач. Они также считали, что вещи в едином космосе следовали закону дао, который в большей степени поддается описанию во временных категориях, чем в пространственных. Поэтому изучение планетарного движения в китайской математической астрономии (ли фа) было только алгебраически-числовым. Теряя ту наглядность, какой обладает геометрия, китайская астрономия была свободна от некоторых ошибочных идей европейцев, связанных с геометризацией астрономии. Китайцы не считали, что планеты должны двигаться по кругу по причине того, что последний является “совершенной фигурой”, не выдумывали хрустальных сфер, окружавших Землю, не были склонны к вере в неизменность небес и проч.
Краткая история древнекитайской астрономии
Проследить развитие астрономии на территории Китая можно с достаточно древних времен. Так, археологами было установлено, что на крашеной керамике неолитической культуры Яншао (V—III тысячелетия до н.э.) присутствуют лунарные и солярные символы, а также орнаменты, имеющие характерные числовые закономерности, которые связаны с лунным календарем. На гадательных костях и черепашьих панцирях эпохи Шан-Инь встречаются названия некоторых созвездий и календарные знаки. Упоминаются также отдельные затмения Солнца, которые уже в то время рассматривались как предзнаменования. Начавшаяся в эпоху Шан-Инь практика вести записи небесных явлений не прекращалась во все периоды истории традиционного Китая, образуя непрерывный ряд астрономических записей, который, как полагают историки науки (см., например: Buchanan et al. 1981: 448), является самым длинным по сравнению с имевшимися в любой другой цивилизации. Подобные записи оказываются неоценимыми для современных астрономических исследований, поскольку дают возможность анализировать на большом промежутке времени такие, например, циклические явления, как затмения Солнца и появления комет.
В период Чжоу астрономическим наблюдениям также уделялось большое внимание. В начале эпохи Чжоу правитель У-ван (прав. в 1121—1115 гг. до н.э.) приказал воздвигнуть астрономическую башню в Гаочэнчжэне (совр. пров. Хэнань, г. Гаочэн), находящемся рядом с будущей столицей чжоусцев Чэнчжоу, которая станет затем рассматриваться ими как центр Поднебесной. Это была первая из известных нам обсерваторий в Китае (см.: Старцев 1961: 55—56). Впоследствии она была названа “чжоугунской обсерваторией” в честь младшего брата У-вана, Чжоу-гуна, принимавшего активное участие в ее строительстве.
Было бы логичным предположить, что с местоположением данной астрономической башни чжоусцами были скоординированы все главнейшие пространственные корреляции арифмосемиотической символики. Поэтому упоминавшийся выше (гл. 1.3) вопрос о происхождении пространственной ориентации стихий следует решить в пользу западночжоуской версии. Не исключено, что соседство этой башни с рекой Ло поспособствовало в выборе названия пространственно-числовой схемы Ло шу (“Писание [из реки] Ло”), о которой пойдет речь в гл. 2.5.
В эпоху Чжоу возникло большинство основных традиционных астрономических концепций и были определены все необходимые для точных календарных расчетов числовые отношения и константы. Уже в это время китайская астрономия переплеталась с математической теорией музыки и арифмосемиотикой, что давало взгляд на астрономические явления как на части мирового целого, гармонически сочетающиеся со всеми остальными его частями.
Начиная с эпохи “Чуньцю” встречаются письменные регистрации появления комет, называвшихся в Китае “звездами-мётлами” (хуэй син) и испокон веков считавшихся предвестниками несчастий. Позднее появились их подробные описания и зарисовки. Было подмечено, что хвост кометы всегда находится в удалении от Солнца.
В летописи “Чуньцю”, охватывающей период с 722 по 479 г. до н.э., зарегистрировано 37 солнечных затмений, наблюдавшихся в течение 242-х лет. 33 солнечных затмения подтверждены современными учеными. Самое раннее из них относится к 22 февраля 720 г. до н.э. (см.: Старцев 1961: 58).
В эпоху “Сражающихся царств” были составлены три звездных каталога тремя различными астрономами. В это время Гань Гун из государства Чу написал восьмитомное сочинение “Предсказания по звездам” (“Син чжань”), а Ши Шэнь из государства Вэй создал восьмитомный труд “Небесные знаки” (“Тянь вэнь”). На основе этих работ был составлен сводный каталог “Звездный канон Ганя и Ши” (“Гань ши син цзин”), куда были внесены 800 звезд, из которых у 120-ти были отмечены в градусах их расстояния от Северного небесного полюса. Был еще третий астроном, чье имя неизвестно и чья работа приписана У Сяню, легендарному министру династии Шан. Его каталог содержал 1464 звезды, сгруппированные в 284 созвездия, что существенно больше, чем в античных западных звездных каталогах более позднего времени. Оригиналы этих трех каталогов не сохранились, но собранные в них данные оставались в употреблении в течение следующего тысячелетия. Судя по этим данным, наблюдения проводились в середине IV в. до н.э. На основе всех трех звездных каталогов в конце IV в. до н.э. была составлена обобщенная звездная карта.
Одним из составителей упомянутых каталогов, Гань Гуном, была сделана запись, которую можно интерпретировать как описание солнечных пятен. Он писал о неких “солнечных затмениях”, которые якобы начинаются от центра Солнца. И хотя объяснение Ганя Гуна неверно, все же ценно то, что отмеченное затемнение Солнца характеризовалось им в качестве феномена на солнечной поверхности.
Следующая фиксация древними китайцами солнечных пятен датируется эпохой Хань. В энциклопедии “Океан нефрита” сообщается, что в 165 г. до н.э. на Солнце появилось изображение иероглифа ван. Таким образом, это могло быть солнечное пятно некруглой формы.
Начиная с эпохи Хань астрономические явления отмечаются достаточно регулярно. При дворе была учреждена должность “великого историографа-астролога” (тайшигун), в обязанности которого входило ведение исторической хроники, составление астрологических прогнозов и уточнение календаря с учетом календарных констант, нумерологических значений чисел, данных теории стихий, традиций предшествующих династий, музыкальных тонов и географического положения столицы.
Во II в. до н.э. было установлено совпадение между временем приливов и фазами Луны. Исходя из традиционной общемировоззренческой концепции о связи Неба и Земли, китайцы через три столетия сформулировали теорию причинной зависимости между этими феноменами.
В 1973 г. в мавандуйском могильнике был обнаружен самый древний из сохранившихся в Китае астрономический трактат “Предсказания по пяти светилам” (“У син чжань”), датируемый приблизительно 180—170 гг. до н.э. Его содержание показывает, что ханьская астрономия достигла высокого уровня.
О прогрессе китайской планетарной астрономии эпохи Хань можно судить по возрастанию точности в вычислениях синодических периодов (точнее, периодов между гелиакическими восходами) пяти планет и сидерических периодов трех планет, приведенных в трех разнесенных по времени источниках: “Исторические записки” (“Ши цзи”) Сыма Цяня (составлены ок. 100 г. до н.э.), “Ханьская история” (“Хань шу”) Бань Гу (ок. 80 г. н.э.) и “Поздняя ханьская история” (“Хоу хань шу”) Фань Е (ок. 440 г. н.э.) (табл. 1.5.1; 1.5.2; см.: Чжу Кэчжэн 1953: 70).
Таблица 1.5.1


Синодические периоды пяти планет (в днях)

Планета
Ши цзи
Хань шу
Хоу Хань шу
Действительная величина

Меркурий

115,9
115,88
115,88

Венера
626
584,1
584,02
583,92

Марс

730,5
779,53
779,94

Юпитер
395,7
398,7
398,85
398,88

Сатурн
360
377,6
378,06
378,09


Таблица 1.5.2


Сидерические периоды внешних планет (в годах)

Планета
Ши цзи
Хань шу
Хоу Хань шу
Действительная величина

Марс

1,88
1,88
1,88

Юпитер
12
11,92
11,87
11,86

Сатурн
28
29,79
29,51
29,46

Как можно заметить из таблиц, числовые значения периодов планет, зафиксированные в хронике позднеханьской династии, являются достаточно точными. На Западе подобной точности не удавалось достигнуть вплоть до XVI в.
В эпоху поздней Хань в Китае жил старший современник Клавдия Птолемея (90/100—165/168) выдающийся ученый Чжан Хэн (78—139), который внес огромный вклад не только в астрономию, но и географию, механику и сейсмологию. Полные тексты его сочинений были утрачены, но отрывки из них сохранились в книгах других китайских авторов. В сочинении Чжан Хэна “Лин сянь” (“Законы [действия] животворных сил”) приводится следующая классификация звезд:
Звезд постоянного свечения, которые представляют чиновников при дворе и на местах, насчитывается 124, звезд, получивших наименования, насчитывается 320, всего же звезд на небе 2500, причем в это число не включены звезды, по которым мореходы [в дальних местах] гадают и определяются. Число слабых звезд примерно 11520. Вся кишащая на земле масса живых существ связана с волей неба. Если бы не так, разве удалось бы их собрать вместе и упорядочить? (Чжан Хэн 1990: 332).
Во время правления императора Хэ-ди (89—106 гг.) астроном Цзя Куй установил, что Луна имеет неравномерное движение по орбите. Несколько позже Лю Хун нашел, что Луна, выйдя из точки наибольшего удаления, в которой она имеет самое медленное движение, возвращается в эту точку через 27,55336 суток (по современным данным, величина этого периода, т.н. аномалистического месяца, составляет 27,55455 суток).
Живший в III в. астроном Ян Вэй определил, что Луна при своем циклическом движении пересекает каждый раз эклиптику не ровно через месяц, а несколько раньше, иначе говоря, ему была известна продолжительность т.н. “драконического” месяца.
Около 330 г. астроном Юй Си открыл явление прецессии, заметив разницу между реальным положением звезд и зафиксированным в старых хрониках. Им была определена величина смещения точки весеннего равноденствия по эклиптике, которая составляла один китайский градус за 50 лет. Прецессионный сдвиг, рассчитанный на 450—460 лет раньше Гиппархом, — один градус в 100 лет.
В V в. Чзу Чунчжи (429—500) вычислил, что длительность “драконического” месяца равна 27,21223 суток (по современным данным — 27,21222 солнечных суток).
В VI в. Чжан Цзысинь, проживая в течение 30-ти лет в уединении на острове, при помощи армиллярной сферы производил наблюдения за Солнцем, Луной и пятью планетами. В результате он обнаружил неравномерность видимого движения Солнца по эклиптике. Им было определено, что Солнце имеет наиболее медленное движение во время летнего солнцестояния, а наиболее быстрое — во время зимнего солнцестояния. В моменты весеннего и осеннего равноденствий Солнце движется со средней скоростью.
В эпоху Тан при дворе императора было создано специальное ведомство "Тайшицзюй", которому предписывалось наблюдать небесные светила, предсказывать солнечные и лунные затмения, уточнять календарь и рассчитывать благоприятные дни для государственных дел и церемоний. Для работы в "Тайшицзюй" были приглашены индийские и арабо-мусульманские астрономы. Их знания обогатили китайскую астрономию, особенно в вычислении затмений и планетарных позиций. С этого времени значительная часть вычислительной работы производилась в Китае иностранцами, вооруженными более совершенной методикой количественной астрономии.
Одним из привнесений иностранных астрономов в китайскую культуру была гороскопная астрология, возникшая на Западе в эпоху эллинизма. Переход китайцев от веры в космический порядок к астрологической вере в прямое влияние звезд на человеческие дела был медленен. Во времена династии Юань западная гороскопная астрология была объединена с китайскими астрологическими представлениями в единый астрологический корпус. В более поздние времена в имперском Китае было уже обычной практикой составлять гороскоп для каждого новорожденного ребенка и перед каждым решающим событием в жизни.
Во время “Пяти династий” (У дай) неизвестным астрономом из Дуньхуана (провинция Ганьсу) была составлена звездная карта, сохранившаяся до наших дней. Эта карта вычерчена в двух вариантах проекции небесной сферы на плоский лист бумаги. Околополюсные звезды показываются на ней в полярной проекции на круговой диаграмме, а оставшаяся часть видимого неба изображена методом, который сегодня называется “цилиндрической проекцией” или “проекцией Меркатора”. Линии, обозначающие в отдаленных от полюса областях границы 28 секций “лунных стоянок” (сю), на которые древние китайцы подразделяли звездное небо, представлены на этой карте параллельными, тогда как на самом деле они должны сходиться в точке, совпадающей с Полярной звездой.
Ученый-энциклопедист сунской эпохи Шэнь Ко (1030—1093), сравнивая время, измеренное с помощью клепсидры, с показаниями солнечных часов, установил, что зимой и летом сутки не одинаковы по длительности. Согласно его теории, так как Солнце движется быстрее, находясь ближе к зимнему солнцестоянию, то сутки в это время становятся длиннее, а находясь ближе к летнему солнцестоянию, Солнце движется медленнее, поэтому продолжительность дня короче. Объясняя причины изменений скорости видимого годового движения Солнца, Шэнь Ко, в рамках геоцентрической системы предвосхитив на пятьсот лет И. Кеплера, пришел к выводу, что эклиптика, хотя и близка по форме к окружности, все же является не окружностью, а “овальностью” (то), т.е. эллипсом.
В 1154 г. по распоряжению ведомства “Тайшицзюй” в Пекине была создана обсерватория, которую при династии Мин называли “Баоцзихэ”. В 1190 г. здание обсерватории было разрушено сильнейшим ураганом, а большинство астрономических инструментов было повреждено. Только в 1279 г. обсерватория была отстроена заново.
В период Юань усилились связи китайцев с арабо-мусульманскими астрономами. В это время не только иностранные астрономы работали в Китае, но и китайцы выезжали из страны для обмена научными достижениями. Так, например, китайские астрономы работали в Марагской обсерватории (г. Марага близ Тавриза), созданной Насирэддином ат-Туси (1201—1274). Однако основные астрономические концепции в Китае остались китайскими, и не осуществлялось никаких попыток принять арабо-мусульманскую математическую и теоретическую астрономию.
На рубеже XIII—XIV вв. по проекту астронома Го Шоу-цзина (1231—1316) было построено новое здание Чжоугунской обсерватории, и на ее территории был установлен гномон высотой около 13 м, который сохранился до наших дней. В эпоху Мин в 1384 г. была построена обсерватория на Пурпурной горе (Цзыцзиньшань) близ Нанкина.
В конце XVI в., когда традиционная китайская наука была в упадке, в Китай прибывают миссионеры-иезуиты, принося с собой незнакомую китайцам теорию геометрического анализа планетарных движений, которая значительно превосходила по точности традиционные китайские методы предсказания затмений. В 1618 г. отец-иезуит Террентиус (Иоанн Шрек) привез в Китай телескоп, который китайцы называли “далекосмотрящим глазом” (юань цзин). В 1679 г. было совершено переоборудование Пекинской обсерватории под руководством ученого иезуита Фердинанда Вербиста (1623—1688), ставшего влиятельным должностным лицом в правительстве Китая. Астрономические инструменты эпох Юань и Мин были сняты и разобраны, а взамен был установлен комплект инструментов, разработанных на основе идей европейской науки. По предложению Вербиста большая часть старых астрономических инструментов была переплавлена на металл, что, по сути, ознаменовало прекращение существования традиционной китайской астрономии.
Астрономические модели мира
Начиная с эпохи Чжоу в Китае существовало множество предположений относительно устройства Вселенной, однако, по мнению Дж. Нидэма, среди них можно выделить только три преобладающих астрономические модели — гайтянь, хуньтянь и сюанье (см.: Needham 1959: 210—224). Самой ранней являлась модель гайтянь (“куполообразного неба”), согласно которой небо представляло собой полусферический купол, находящийся на расстоянии 80 тыс. ли (около 46 тыс. км) над Землей. Поверхность Земли полагалась выпуклой, а сама она мыслилась как плавающий в океане остров с квадратными берегами. Этот океан отделял “края” Земли от неба на горизонте. Центр неба, находящийся в созвездии Большой Медведицы, являлся и центром его вращения. Солнце и Луна вращались независимо от вращения неба, их заходы и восходы, как и других небесных тел, считались иллюзией, так как предполагалось, что никакое тело не могло перемещаться внизу Земли. Данная концепция схожа с вавилонскими астрономическими представлениями, за исключением квадратности берегов Земли.
В модели хуньтянь (“круговращающегося неба”), существовавшей уже в IV в. до н.э., небеса мыслились не куполообразными, а сферичными. Диаметр небесной сферы полагался равным около 2 млн. ли (около 1,15 млн. км). В центре сферы неба находится также сферичная Земля; небо вращалось, а Земля была неподвижна. При всем при том Земля считалась плавающей в мировом океане. Впоследствии идея о мировом океане вышла из употребления. Теория “хуньтянь” являлась достаточно эффективной в вычислительной астрономии, поскольку на ее основании было удобно строить измерительные астрономические инструменты.
Эта теория поддерживалась позднеханьским ученым Чжан Хэном и была подробно описана им в одноименном сочинении “Хуньтянь”. Исходя из того, что Чжан Хэн называл небо “беспредельно круглым”, можно сделать заключение, что данная теория дополнялась у него представлением о бесконечности Вселенной:
Небеса подобны яйцу курицы. Небо, круглое по форме, подобно ядру [белку] яйца, а Земля словно желток в нем, одиноко находящийся внутри яйца. Небо огромно, Земля мала. В небесах и внутри и снаружи находится вода; небо обнимает Землю, подобно тому, как скорлупа окружает желток. И Небо и Земля оформлены на основе своей субстанции ци, они плавают, погруженные в воду. Окружность неба составляет 365 с четвертью градуса, если ее разделить посередине, то получится 182 и 5/8 градуса, покрывающих Землю сверху, и 182 и 5/8 градуса, окружающих Землю снизу, поэтому из 28 зодиакальных созвездий в одно время половина видна, а половина скрыта.
Две крайние точки [неба] называются Южным и Северным полюсами. Северный полюс расположен в центре неба, он находится прямо на севере в 36 градусах над землей, таким образом, если вокруг Северного полюса провести круг в 72 градуса, то в его пределах звезды всегда видны и не скрываются. Южный полюс тоже является центром неба, он находится прямо на юге, ниже уровня земли на 36 градусов, если вокруг Южного полюса сделать круг в 72 градуса, то в его пределах звезды всегда скрыты и невидимы. Оба полюса отстоят друг от друга на 182 и 5/8 градуса. Небо вращается подобно кружению колеса повозки, оно ходит кругом бесконечно. По своей форме небо беспредельно круглое, поэтому его и называют хунь-тянь — круглый небесный свод (Чжан Хэн 1990: 326—327).
Третья модель, строящаяся на концепции “бесконечной пустоты” (сюанье), обычно связывается с именем Ци Мэна, являвшегося младшим современником Чжан Хэна. Согласно его учению, небеса являлись не имеющей никаких пределов пустотой, в которой плавали Солнце, Луна и звезды, не связанные между собой, не зависящие от других небесных тел и потому обладающие большей свободой в своем движении. В вопросе о причинах этого движения теория обращалась к представлениям о пневме-ци, которая, сгущаясь до некоторой плотности и находясь в спонтанной подвижности, могла действовать на небесные тела подобно ветру. Причем этот пневматический ветер не только двигал Солнце, Луну и другие светила, но и поддерживал Землю.
Экваториальная система координат
Традиционная китайская астрономия базировалась на экваториальной системе, в которой в качестве ориентира принимается экваториальный круг с центром, совмещенным с небесным полюсом. Эта система существует в Китае, по меньшей мере, 3 тыс. лет и представляет собой наиболее простой взгляд на структуру неба. Между тем в Европе долгое время отдавали предпочтение эклиптической системе, и только в XVI—XVII вв., благодаря деятельности Тихо Браге, европейцы осознали, что экваториальная система более удобна.
Выбор экваториальной системы был связан с тем, что китайцы придавали большое значение небесному полюсу. Небесный полюс, относительно которого все звезды казались вращающимися, соответствовал правителю на Земле, вокруг которого “вращался” обширный чиновничий аппарат государства. Околополюсные звезды, расположенные всегда выше горизонта, рассматривались как “старшие” и использовались как ключевые звезды, чтобы определить расходящиеся от небесного полюса сектора 28 экваториальных созвездий или “лунных стоянок, станций” (сю) (табл. 1.5.3).
Таблица 1.5.3


Иероглиф
Значение
Области на небе

Восточный дворец (Дун гун) — Лазоревый дракон (Цан лун)

1
Цзюэ
Рог
обл. Девы

2
Ган
Шея
обл. Девы

3
Ди
Корень, основа
обл. Весов

4
Фан
Дом
обл. Скорпиона

5
Синь
Сердце
обл. Скорпиона

6
Вэй
Хвост
обл. Скорпиона

7
Цзи
Корзина
обл. Стрельца

Северный дворец (Бэй гун) — Черная черепаха (Сюань у)

8
Доу
Ковш
обл. Стрельца

9
Ню
Бык
обл. Козерога

10
Нюй
Дева
обл. Водолея

11
Сюй
Пустота
обл. Водолея

12
Вэй
Кровля
обл. Водолея

13
Ши
Дом
обл. Пегаса

14
Би
Стена
обл. Пегаса

Западный дворец (Си гун) — Белый тигр (Бо ху)

15
Куй
Всадник, скипетр
обл. Андромеды

16
Лоу
Оковы
обл. Овна

17
Вэй
Желудок
обл. Овна

18
Мао
Гнездо
обл. Плеяды

19
Би
Вилы
обл. Тельца

20
Цзуй
Клюв
обл. Ориона

21
Шэнь
Заслуги, толпа
обл. Ориона

Южный дворец (Нань гун) — Красная птица (Чжу няо)

22
Цзин
Колодец
обл. Близнецов

23
Гуй
Духи
обл. Рака

24
Лю
Ива
обл. Гидры

25
Син
Светило, звезда
обл. Гидры

26
Чжан
Лук
обл. Гидры

27
И
Крыло
обл. Гидры

28
Чжэнь
Колесница
обл. Ворона

Каждая “стоянка” содержала то или иное выделенное созвездие, дававшее ей название и находившееся в древние времена ближе к экватору, нежели к эклиптике. В некоторых случаях одноименное “стоянке” созвездие не входило в ее сектор полностью, а только пересекалось с ним. Величины 28-ми секторов, измерявшиеся в китайских градусах (ду), не одинаковы. Наибольшим является Цзин — 33 градуса, а наименьшим — Цзуй — 2 градуса (рис. 1.5.1).

Рис. 1.5.1
Древнейшее изображение 28-ми экваториальных созвездий было найдено в 1978 г. в местечке Лэйгудунь (пров. Хубэй) в захоронении удельного князя И, датируемом 433 г. до н.э. (см.: Дебен-Франкфор 2002: 83). Исследователи полагают, что система 28-ти секторов неба могла войти в употребление в конце династии Шан-Инь или в начале династии Чжоу. Схожий принцип подразделения звездного неба имелся и в Индии. Как считает А. Бэшем, уже во времена Ригведы, т.е. в конце II тысячелетия до н.э., индийцы выделяли на небесном куполе 27 “лунных стоянок”, называемых накшатрами, а позже была добавлена 28-я “стоянка” (Бэшем 2000: 515—516).
28 секторов неба подразделялись на 4 символизируемых мифическими животными “дворца” (гун) по 7 секторов, что соответствовало 4-м странам света: “Восточный дворец” (Дун гун) — Лазоревый дракон (Цан лун); “Северный дворец” (Бэй гун) — Черная черепаха, точнее, Черный воин (Сюань у); “Западный дворец” (Си гун) — Белый тигр (Бо ху); “Южный дворец” (Нань гун) — Красная птица (Чжу няо).
Еще имелся символизируемый Желтым драконом (Хуан лун) центральный “дворец” (гун), в который входили часть созвездия Дракона, прилегающая к Большой и Малой Медведицам, и несколько мелких звезд.
Полярная звезда и близлежащие незаходящие созвездия издревле служили для китайцев ориентирами, благодаря которым легко было вычислить местоположение любой звезды. Координаты какой-либо исследуемой звезды, даже если она скрылась за горизонт, можно было точно определить, замечая, где находится в некий момент верхняя, приполюсная часть сегмента неба, в котором эта звезда находится.
Свои астрономические инструменты с самого начала китайцы изготовляли, следуя экваториальной системе. Среди наиболее ранних и примитивных экваториальных астрономических инструментов, существовавших в древнем Китае, следует отметить сюаньцзи — шаблон околополюсных созвездий. Согласно Дж. Нидэму, датировка его использования — конец эпохи Шан-Инь и Западное Чжоу. Сюаньцзи представляет собой плоский нефритовый диск, имеющий круглое отверстие в центре и зубчатую внешнюю грань. Удерживая этот диск на расстоянии вытянутой руки и совмещая его центр с небесным полюсом, находившимся в то время близко к звезде b Малой Медведицы (Ursae Minoris; в настоящее время полюс совпадает с a Ursae Minoris), древнекитайский астроном мог наблюдать свечение определенных звезд в соответствующих крошечных вырезах на грани инструмента (см.: Needham 1959: 332—339).
В ханьское время, благодаря высокоразвитой металлургии, китайцы могли уже строить большие и сложные бронзовые и железные приборы с достаточно точной градуировкой. По большей части, они включали в себя визирные трубки и несколько взаимосвязанных металлических колец или сегментов круга, поделенных на градусы. Эти кольца, называемые в Европе “армиллярными” (от. лат. armilla — “браслет”), устанавливались по экватору, горизонту, эклиптике, меридиану местности и т.д., что позволяло регистрировать в соответствующей системе координат видимый через визирную трубку небесный объект. В современных телескопах вместо визирных трубок используются конструкции, состоящие из различных комбинаций линз и зеркал, но что касается средств наведения, то они, по сути, представляют собой все те же древние армиллярные кольца.
Китайцев издревле волновал вопрос, почему небесный полюс не находится прямо над головой, а смещен к северу. По мифологическим представлениям, так было не всегда. Считалось, что в середине Земли находится горный хребет Куньлунь, который подпирает небо в центральной его части. Однако злой дух Гунгун как-то в приступе гнева стал биться головой о гору Бучжоу, что находится на северо-западе Куньлуня, и обломил ей верхушку. Это привело к тому, что небо покосилось также на северо-запад. Несмотря на то, что в дальнейшем за починку неба взялась мифическая прародительница Нюйва, полностью выправить его положение ей так и не удалось (см.: Юань Кэ 1987: 51—52).
Циклические знаки
К XIII в. до н.э. восходят археологические свидетельства использования для календарных нужд двух числовых комплексов — из 10-ти и 12-ти так называемых в китаеведении “циклических знаков”. В китайской традиции эти знаки именуются соответственно “небесными стволами” (тянь гань) и “земными ветвями” (ди чжи). Как указывает М.В. Крюков, такое именование они приобрели не ранее эпохи Хань (Крюков 1986: 110).
“Небесные стволы” уже в XIII в. до н.э. подразделялись на “твердые” (ган) и “мягкие” (жоу), что в дальнейшем стало эквивалентно янским, мужским, нечетным и иньским, женским, четным числам (табл. 1.5.4). Со временем эти десять “циклических знаков” были связаны со стихиями и со всеми их коррелятами, среди которых в календарной символике большое значение имели цвета.
Таблица 1.5.4


Знак
Пол
Стихия
Цвет

I
цзя
ян
дерево
синий

II
и
инь
дерево
синий

III
бин
ян
огонь
красный

IV
дин
инь
огонь
красный

V
у
ян
почва
желтый

VI
цзи
инь
почва
желтый

VII
гэн
ян
металл
белый

VIII
синь
инь
металл
белый

IX
жэнь
ян
вода
черный

X
гуй
инь
вода
черный

“Земные ветви” первоначально не имели подразделения по парам полярностей, но при сочетании с “небесными стволами” автоматически наделялись янскими и иньскими характеристиками, которые в дальнейшем за ними закрепились (табл. 1.5.5). В период Чжоу с помощью двенадцати “земных ветвей” стали обозначать лунные месяцы и направления в пространстве. В I в. до н.э. была установлена корреляция между двенадцатью циклическими знаками и циклом животных.
Таблица 1.5.5


Знак
Животное
Пол
Направление
Месяц
Сезон

1
цзы
крыса
ян
север
11
зима

2
чоу
бык
инь
ССВ
12
зима

3
инь
тигр
ян
ВСВ
1
весна

4
мао
заяц
инь
восток
2
весна

5
чэнь
дракон
ян
ВЮВ
3
весна

6
сы
змея
инь
ЮЮВ
4
лето

7
у
лошадь
ян
юг
5
лето

8
вэй
овца
инь
ЮЮЗ
6
лето

9
шэнь
обезьяна
ян
ЗЮЗ
7
осень

10
ю
петух
инь
запад
8
осень

11
сюй
собака
ян
ЗЮЗ
9
осень

12
хай
свинья
инь
ССЗ
10
зима

“Небесные стволы” и “земные ветви” сочетаются парами, в которых первым стоит “ствол”, а второй — “ветвь”: цзя-цзы, и-чоу, бин-инь и т.д. Таким образом, получается 60 пар, образующих шестидесятеричный цикл (чжоу), в котором имеются подциклы из 6-ти наборов “небесных стволов” и 5-ти наборов “земных ветвей” (табл. 1.5.6). Шестерка считалась числом силы инь, а пятерка — ян.
Таблица 1.5.6


“Небесные стволы”

“Земные ветви”
I
цзя
II
и
III
бин
IV
дин
V
у
VI
цзи
VII
гэн
VIII
синь
IX
жэнь
X
гуй

1. цзы
1

13

25

37

49


2. чоу

2

14

26

38

50

3. инь
51

3

15

27

39


4. мао

52

4

16

28

40

5. чэнь
41

53

5

17

29


6. сы

42

54

6

18

30

7. у
31

43

55

7

19


8. вэй

32

44

56

8

20

9. шэнь
21

33

45

57

9


10. ю

22

34

46

58

10

11. сюй
11

23

35

47

59


12. хай

12

24

36

48

60

В совокупности циклические знаки как бы образуют “дерево”, растущее корнями вверх, а кроной вниз. Этот образ был связан с традиционными представлениями о живительной силе, распространяющейся с Неба (тянь), и о его управляющей роли и в движении времени, и в том, что происходит на Земле (ди). Небо и время в китайской науке — корреляты. В свою очередь Земля связывалась с пространством. Символом Неба был круг — как образ цикличности времени, символом Земли — квадрат, обозначающий 4 страны света. Небо — подвижность, Земля — стабильность. Связь Неба и времени пространственно визуализировалась в суточных и годовых движениях небесных тел. Небо, как глобальное космическое проявление Великого предела, т. е. “янское”, развертывало во времени свое влияние на земные события, представляющие собой “иньские” проявления.
Считается, что в эпоху Шан-Инь в основе системы циклических знаков лежал десятеричный набор, а знаки двенадцатеричного цикла самостоятельно не употреблялись. Сочетаясь со знаками десятеричного цикла, они лишь уточняли позиции последних в пределах образуемого теми и другими 60-ричного набора (Крюков 1986: 110). Вместе оба цикла использовались для счета дней. В дальнейшем помимо счета часов, дней, месяцев и лет они применялись в системах обозначения нот, томов и глав, а также как специальные знаки в различных диаграммах.
Первоначальные значения и этимология циклических знаков все еще не ясны. Было обнаружено, что названия 10 гань встречаются в именах предков. Есть мнение, что 10-ти гань были наименованиями для жертв, соответствующих каждому дню 10-дневной недели, а названия 12-ти чжи происходят от обрядов, надлежащих для каждой смены фаз луны. Некоторые синологи считают, что десятеричный цикл возник как попытка древних китайцев выработать систему счисления дней, приближенную к солнечному календарю, а двенадцатеричный набор служил лишь средством для систематизации календарных записей.
Циклические знаки могли иметь связь с сидерическими циклами Юпитера и Сатурна, о которых китайцы эпохи Шан уже знали. Цикл Юпитера составляет приблизительно 12 лет, а Сатурна — 30 лет. Это означает, что за год видимое движение этих планет составит приблизительно 30 и 12 градусов, что на годовом круге будет эквивалентно такому же числу дней. Наименьшим общим кратным этих величин является число 60, которое при умножении на 6 будет равно числу дней в 360-дневном году, а при делении — десятидневке.
Шестидесятеричный цикл был достаточно удобен для счета дней при предположении, что шесть таких циклов (360 дней) составляют приблизительно один тропический год. Сами шестидесятеричные циклы подразделяются на шесть периодов по 10 дней. Шестидесятеричный цикл приблизительно состоит из двух синодических месяцев по 29,5 дней. При этом десятеричный цикл можно рассматривать как треть месяца. 10-дневные периоды присутствовали во всех традиционных календарях Китая до введения там европейской системы счета времени. Они используются поныне в сельских местностях и при составлении гороскопов. Семидневная неделя была привнесена в Китай персидскими и согдианскими торговцами не ранее чем в эпоху Сун. Имеются, однако, некоторые свидетельства, что в раннечжоуском календаре помимо подразделения времени на десятидневки существовала практика считать дни в соответствии с четырьмя фазами луны, что приблизительно соответствует семидневной неделе (см.: Старцев 1961: 20). Счет дней в Китае велся также по пятидневкам, шестидневкам, девятидневкам, двенадцатидневкам и пятнадцатидневкам. Но характерным способом членения времени у китайцев были все же декады (сюнь).
Со временем циклические знаки стали все больше рассматриваться древними китайцами как обозначения неких абстрактных циклических процессов, имеющих то или иное конкретное выражение и подразделяемых на определенное количество фаз и подциклов. В качестве таких обозначений десятичный и двенадцатеричный наборы явно неравноценны. У числа 10 имеется всего два делителя (не считая единицы и его самого) — 2 и 5, а у числа 12 — четыре — 2, 3, 4 и 6, причем последние два делителя еще делятся соответственно на 2 и на 2 и 3. Поэтому двенадцатеричный набор может собрать вокруг себя большее количество мироописательных категорий и схем, координирующихся некоторым образом с временными ритмами.
Правило на цзя
Имеется несколько способов соотнесения циклических знаков с символами “Книги перемен”. Среди них можно выделить по замысловатости так называемый на цзя, что буквально означает “принятие цзя”, где цзя — первый знак десятеричного цикла “небесных стволов”. Однако и двенадцатеричный цикл “земных ветвей” также учитывается в данном алгоритме установления соответствия между циклическими знаками и гексаграммами.
В рассматриваемом случае используется эталонное соответствие позиций “чистых” (чунь) гексаграмм со знаками шестидесятеричного цикла. В материалах, опубликованных В.А. Сазоновым, указывается, что позиции “мужских” гексаграмм соответствуют нечетным “стволам” (рис. 1.5.2; обозн. римскими цифрами) и “ветвям” (обозн. арабскими цифрами), а позиции “женских” гексаграмм — четным. В сумме все позиции восьми гексаграмм имеют связи с 48-ю сочетаниями “стволов” и “ветвей” (Сазонов 1985: 68—72).

Рис. 1.5.2
Если в соответствии с этими связями “чистые” гексаграммы расположить на круге с шестидесятеричным циклом, то можно увидеть, что “женские” “младшие” гексаграммы считываются по позициям от нижней к верхней в соответствии с направлением времени (по часовой стрелке), а “мужские” — наоборот (рис. 1.5.3). “Старшие” гексаграммы разбиваются на триграммы, для которых также справедливо данное правило.

Рис. 1.5.3
Шестидесятеричный набор сочетаний “стволов” и “ветвей” обычно символизирует как циклы из шестидесяти лет, так и из двух месяцев. В алгоритме на цзя речь идет о последнем случае. Весь цикл подразделяется на шесть десятидневок, и каждая позиция “младших” триграмм соответствует одной из них. У “старших” гексаграмм в двух случаях две позиции коррелируют с одной десятидневкой.
Во вторую систему корреляций алгоритма на цзя входят связи гексаграмм в порядке Вэнь-вана с месячным циклом. Как известно, в этом порядке гексаграммы объединены в 32 пары. Из данного набора исключаются пары с гексаграммами Цянь и Кунь, Ли и Кань, и оставшиеся 30 пар по порядку соотносятся с 30-ю сутками, образующими месяц. При этом двенадцать позиций каждой пары гексаграмм однотипным образом связываются с двенадцатью двойными часами (ши) суток.
Процедура вычисления по алгоритму на цзя состоит из нескольких шагов. Для выбранных дня месяца и часа по “Книге перемен” определяется соответствующая гексаграмма и черта в ней. В найденной гексаграмме выделяется триграмма, к которой принадлежит данная черта. Такая же триграмма ищется в “чистых” гексаграммах с учетом ее верхнего или нижнего положения в исходной гексаграмме. По черте определяется “ствол” и “ветвь”, на чем и заканчиваются вычисления. Например, первому часу первого дня месяца будет соответствовать янская черта в триграмме Чжэнь, являющейся нижней в гексаграмме Тунь (“Стяжательство”). В наборе коррелятов для “чистых” гексаграмм этой черте будет соответствовать “ствол” гэн (VII) и “ветвь” цзы (1).
Летосчисление
В китайском летосчислении год того или иного события может быть определен двумя способами. Первый способ базируется на последовательности династий и так называемых манхао (букв. “эра господства”) — периодов царствований правителей, в течение которых счет лет велся с момента вступления правителя на престол. Так, например, выражение “шестой год правления чжоуского Дин-вана” означает в европейском летосчислении 601 г. до н.э., поскольку этот правитель из династии Чжоу воцарился в 606 г. до н.э.
В соответствии с этой системой, помимо династийного периода в истории Китая выделяются также додинастийный и постдинастийный периоды (табл. 1.5.7). Первоначально эру господства называли только по имени царствующего правителя, а с 163 г. до н.э. возникла традиция принимать для нее девиз, часто имеющий оптимистический или благоприятный характер. Причем император во время своего правления мог иметь по очереди до дюжины различных девизов.
Большинство синологов считает, что полностью надежной является только та часть традиционной китайской хронологии, которая начинается с 841 г. до н.э. (год свержения Ли-вана). В отношении более ранних времен существует множество гипотетических реконструкций. Среди них, например, есть такие, в которых дата прихода к власти династии Чжоу переносится как на 5 лет раньше по сравнению с классической датировкой, приведенной в таблице, так и на разное количество лет позже, вплоть до 1027 г. до н.э. (см. подборку: Крюков 2000: 413). Согласно записям в “Бамбуковой летописи” (“Чжушу цзинянь”), это событие относится к 1050 г. до н.э. Как указывает К.В. Васильев (Васильев 1998: 116—117), дата 1122 г. до н.э. была вычислена ханьским астрономом Лю Синем по положению Юпитера, якобы находившегося во время выступления У-вана против династии Инь в созвездии Чуньхо, о чем упоминается в “Го юй” (“Речи царств”) в тексте, относящемся к 522 г. до н.э. (чжан 31).
Таблица 1.5.7

Хронологическая таблица истории Китая

Династии и эпохи
Годы

Эпоха легендарных правителей — Фуси, Шэнь-нун, Хуан-ди, Чжуань-сюй, Ку, Яо, Шунь
2852—2205 гг. до н.э.

Династийный период

Ся (легендарная?)
2205—1766 гг. до н.э.

Шан—Инь
1766—1122 гг. до н.э.

Чжоу
Западное Чжоу
Восточное Чжоу
Период с 722 г. до н.э. по 481 г. до н.э. называется Чуньцю (“Вёсны и осени”) или Лего (“Разделенные царства”), после — Чжаньго (“Сражающиеся царства”)
.
1122—771 гг. до н.э.
770—247 гг. до н.э.

Цинь
246—207 гг. до н.э.

Хань и Синь
Западная (старшая) Хань
Синь
Восточная (младшая) Хань
.
206 г. до н.э.—8 г.н.э.
9—25 гг.
25—220 гг.

“Троецарствие” (Саньго)
220—264 гг.

“Шесть династий” (“Южные и северные династии”)
265—588 гг.

Суй
589—618 гг.

Тан
618—907 гг.

“Пять династий” (Удай)
907—960 гг.

Сун
Северная Сун
Южная Сун
.
960—1126 гг.
1127—1279 гг.

Юань (Монгольская)
1280—1367 гг.

Мин
1368—1644 гг.

Цин (Маньчжурская)
1644—1911 гг.

Постдинастийный период

Китайская Республика
1912—1949 гг.

Китайская Народная Республика
1949—

Во втором случае используется шестидесятеричный цикл, который с начала нашей эры стал использоваться для счета лет. Однако эту систему нельзя назвать летосчислением в прямом смысле, поскольку при ее использовании обращается внимание на положение года внутри шестидесятеричного цикла и не учитывается номер цикла. Начальную дату череды шестидесятеричных циклов относят к глубокой китайской древности, связывая ее либо с 2697 г. до н.э. — первым годом царствования мифического правителя Хуан-ди, либо с 2397 г. до н.э. — возможно, годом рождения мифического правителя Яо. Можно было также считать началом 4 г. н.э. — год принятия счета лет по шестидесятилетним циклам.
Лунно-солнечные календари
Учреждение древних календарей китайцы приписывают своим культурным героям — первым правителям Китая. Так, по легенде, правитель Яо по вступлении на престол в 2357 г. до н.э. приказал составить календарь четверым своим министрам — двум братьям Си и двум братьям Хэ. Для сбора необходимых астрономических данных они были посланы в разные края страны, расположенные по четырем сторонам света. Измеряя длину тени гномона, братья определили дни равноденствий и солнцестояний, что позволило им установить продолжительность года в 366 дней.
Расшифровка надписей на гадательный костях эпохи Шан показала, что уже в XIV в. до н.э. китайцам были известны солнечный год (суй) в 365,25 дня и длина синодического месяца (юэ) в 29,5 дня (некоторыми исследователями указывается более точное значение месяца у шанцев — 29,53 дней).
Начиная с эпохи Шан китайские календари строились как сочетание лунного и солнечного ритмов. Это были лунно-солнечные календари (инь-ян ли), в которых способ счета по лунным месяцам дополнялся поправкой на солнечный цикл путем введения “вставного месяца” (жунь юэ). Начало месяца при этом всегда совпадает с новолунием, а середина — с полнолунием. Двенадцать лунных месяцев образуют обычный год, а тринадцать — високосный.
Основные трудности в составлении лунно-солнечного календаря заключаются в том, что лунный месяц (29,53059 дней) и тропический год (365,24219 дней) не содержат целого числа дней, а целое число лунных месяцев не укладывается в год. Поэтому одной из главных задач составителей лунно-солнечного календаря была синхронизация лунаций и солнечного цикла. К этому в традиционной китайской науке добавлялись расчеты повторяемости затмений и многих других астрономических явлений, а также различные нумерологические согласования.
Задачу синхронизации китайцы решали чередуя длинные и короткие месяцы, состоящие из 29 и 30 суток. Таким образом, средняя длительность месяца была равна 29,5 суток. Периодическая вставка длинного месяца вместо короткого приводила к тому, что средняя длительность становилась ближе к истинной. Поскольку 12 лунных месяцев в сумме не дотягивают около 11 дней до полного года, то каждые несколько лет было необходимо добавлять “вставной месяц”. Сложные правила этих процедур начали складываться при династии Шан. Один из методов, который тогда применялся, состоял в спорадическом добавлении 13-го месяца из 29 или 30 дней к концу 12-месячного года. Другой метод предполагал вставку дополнительного месяца между любыми двумя месяцами года.
В эпоху Шан месяц из 29 дней стал называться сяо юэ (“малый месяц”), а из 30 — да юэ (“большой месяц”). Имелась еще “диада больших месяцев” (бинь да юэ) — 30 + 30 дней.
В “Си цы чжуани” (I, 8) говорится о солнечном годе из 360 дней, и указывается, что тринадцатый добавочный месяц должен вставляться дважды за пять лет. Лунный год равен приблизительно 354 дням. Разница между лунным и солнечным годами — 6 дней. За пять лет разница составит приблизительно один месяц в 30 дней. Таким образом, чтобы можно было вставлять в пять лет два добавочных месяца, следует полагать солнечный год состоящим не из 360, а из 366 дней, если второй добавочный месяц равен 30 дням, или из 365 дней, если второй месяц равен 29 дням. Указанная ошибка в расчете, видимо, определяется тем, что число 360 рассматривается в “Си цы чжуани” нумерологически соответствующим количеству стеблей, выпадавших при гадании по “Канону перемен” (“И цзин”), — 216 янских и 144 иньских стеблей. Эти числа находятся в отношении 3 к 2. Из этого можно сделать вывод, что 360-дневный год подразделялся еще на 5 периодов по 72 дня.
По крайней мере уже в середине периода Чуньцю китайцам было известно, что 19 солнечных лет (т.н. “метонов цикл”) очень близки по продолжительности 235 лунным месяцам. Зафиксировано, что около 600 г. до н.э., т.е. за 160—170 лет до открытия этого цикла греческим астрономом Метоном, в Китае существовало правило прибавления семи вставных месяцев в каждые 19 лет — цикл чжан. В этот цикл входило 12 лет по 12 лунных месяцев и 7 лет по 13 лунных месяцев. Известно, что в эпоху Хань 7 високосных вставных месяцев приходились на 3, 6, 9, 11, 14, 17 и 19 годы цикла чжан (см.: Старцев 1961: 39).
К эпохе Хань были известны “шесть древних календарей” (гу лю ли): календарь Хуан-ди (мифический первоимператор), Чжуань-сюя (внук Хуанди и его приемник), Сяский, Иньский, Чжоуский и Луский (календарь государства Лу). О календаре Хуан-ди точных сведений не сохранилось. Календари Чжуань-сюя, Сяский и Иньский не имеют ничего общего с Чжуань-сюем, эпохами Ся и Инь и созданы, как считают исследователи, в эпоху “Сражающихся царств”. В них принимались различные дни для начала нового года.
Как считал Сыма Цянь, при династии Ся за начало года бралась первая луна, при Инь — двенадцатая, при Чжоу — одиннадцатая. Тем самым свершался цикл смены начал года (Сыма Цянь 1986: 108). Известно, что в эпоху Чжоу действительно за начало года принималась одиннадцатая луна. При династии Цинь и в начале Хань год начинался с десятой луны. Во время правления императора У-ди год стал вновь начинаться с одиннадцатой луны.
Династия Цинь приняла календарь “Чжуань-сюй ли”, а ханьский император У-ди в 104 г. до н.э. ввел календарь “Тайчу”. В момент принятия календаря “Тайчу” совпали день зимнего солнцестояния, первый день одиннадцатого месяца и первый день очередного шестидесятидневного цикла. В период правления Ван Мана астрономом Лю Синем была произведена модификация календаря “Тайчу”. Длина года в новом календаре составляла 365 385/1539 (@ 365,25016) дней, а значение синодического месяца — 29 43/81 (@ 29,53086) дней. Календарь Лю Синя назывался “саньтунским”, поскольку в нем учитывался цикл юань (4617 лет), равный трем (сань) циклам тун (1539 лет). По истечении цикла юань совпадают новолуние, зимнее солнцестояние и начало шестидесятидневки. Цикл тун получался как произведение 19-летнего цикла цан на сакральное число 81. Максимальным периодом астрономических согласований в “саньтунском” календаре считалась “верховная эра Великого предела” (тай цзи шан юань) — 23639040 лет. В течение этого периода, равного 5120 циклам юань, должен был произойти 171 “великий парад” пяти известных в древнее время планет (см.: Needham 1959: 406—408; Старцев 1961: 34—38).
В китайских календарях, разрабатывавшихся позднее, можно заметить постепенное увеличение точности различных астрономических констант, что является демонстрацией устремления астрономов Китая к истинному описанию действительности. Так, в эпоху династии Юань астроном Го Шоуцзин (1231—1316) предложил календарь “Шоуши”, согласно которому в году насчитывалось 365,2425 суток, что лишь на 26 секунд меньше тропического года и равно году григорианского календаря.
В 1911 г. в Китае было принято европейское летосчисление — был введен григорианский календарь.
Солнечный календарь
При интенсивном развитии земледелия, которое наблюдалось в Китае, требовались знания закономерностей сезонных изменений погоды и ее влияний на выращиваемые культуры. Исходя из учета сезонных погодных изменений, в период Цинь был составлен солнечный сельскохозяйственный календарь из 24 цзеци — “сезонов”, “атмосферных состояний” (табл. 1.5.8).
Таблица 1.5.8


Название
Перевод
Начало сезона по григорианскому календарю

1
Ли чунь
Начало весны
4—5 февраля

2
Юй шуй
Дождевая вода
19—20 февраля

3
Цзин чжи
Пробуждение личинок
5—6 марта

4
Чунь фэнь
Весеннее равноденствие
20—21 марта

5
Цин мин
Чистый свет
4—5 апреля

6
Гуй юй
Урожайные дожди
20—21 апреля

7
Ли ся
Начало лета
5—6 мая

8
Сяо мань
Малая полнота
21—22 мая

9
Ман чжун
Колосящиеся всходы
5—6 июня

10
Ся чжи
Летнее солнцестояние
21—22 июня

11
Сяо шу
Малая жара
7—8 июля

12
Да шу
Большая жара
23—24 июля

13
Ли цю
Начало осени
7—8 августа

14
Чу шу
Последняя жара
23—24 августа

15
Бай лу
Белые росы
7—8 сентября

16
Цю фэнь
Осеннее равноденствие
23—24 сентября

17
Хань лу
Холодные росы
8—9 октября

18
Шуан цзян
Появление инея
23—24 октября

19
Ли дун
Начало зимы
7—8 ноября

20
Сяо сюэ
Малый снег
22—23 ноября

21
Да сюэ
Большой снег
7—8 декабря

22
Дун чжи
Зимнее солнцестояние
21—22 декабря

23
Сяо хань
Малый холод
5—6 января

24
Да хань
Большой холод
20—21 января

Начало года в данном календаре приходилось на точку, находящуюся посередине между днями зимнего солнцестояния и весеннего равноденствия. Эти дни также определяли начала соответствующих сезонов. Также выделялись дни летнего солнцестояния и осеннего равноденствия. Все эти характерные моменты движения солнца китайцы хорошо могли вычислять уже в эпоху “Чуньцю”. Данный календарь позволял правильно определять начало весны, а значит, вовремя приступить к сельскохозяйственным работам. Практическим нуждам служило и разбиение всего года на 24 отрезка, соответствующих изменению погодных сезонов в древнем Китае. Некоторые из названий сезонов прямо отражают их сельскохозяйственную значимость в жизни китайцев. С 24-мя сезонами солнечного цикла было связано большинство погодных примет, которые интерпретировались в контексте сельскохозяйственной деятельности. Например, ясная погода в день “Ли чунь” (“Начало весны”) считалась приметой обильного урожая.
Традиционное круговое изображение 24-сезонного календаря показывает его высокую структурированность и продуманность соотнесения с направлениями пространства (рис. 1.5.4). С некоторой долей упрощения цзеци можно рассматривать как парные подразделения “земных ветвей” из набора циклических знаков (см. табл. 1.5.5). При этом надо учитывать, что когда эти знаки символизируют лунные месяцы, то они могут немного сдвигаться относительно пар цзеци вперед или назад. То же самое происходит и с 60-дневными циклами, которые объединяют по два циклических знака.

Рис. 1.5.4
Лунный цикл и триграммы
Отталкиваясь от схемы года (см. рис. 1.5.4), в которой шесть подразделений круга символизируют 60-дневные периоды, можно выстроить схему месяца из 30-ти дней (рис. 1.5.5). При этом данные подразделения будут обозначать пятидневки. Их пространственная соотнесенность останется прежней.

Рис. 1.5.5
При таком структурировании месячного периода удобно выделять шесть лунных фаз, а не четыре, как это делается испокон веков в Европе. Такое выделение и было произведено древними китайцами, причем с символизацией каждой фазы одной триграммой. При этом была использована структурная аналогия, которая не распространяется на триграммы Ли и Кань. В остальных триграммах чередования янской и иньской черт в позициях напоминают изменение фаз Луны. Новая Луна не видна в первый день, поскольку на нее не падает солнечный свет, а в течение оставшихся дней пятидневки на ней виден очень узкий световой серп. Эта фаза уподобляется триграмме Кунь, состоящей из одних иньских черт. Следующая пятидневка начинается со дня, в котором серп охватывает одну треть обращенной к Земле поверхности Луны, а еще через пять дней будут освещены уже ее две трети. Данные фазы символизируются триграммами Чжэнь и Дуй, которые имеют соответственно одну и две световых черты, находящиеся в нижних позициях. Наконец наступает день, когда вся Луна освещена. Фаза, начинающаяся с этого момента, символизируется триграммой Цянь, состоящей из трех световых черт. В этой фазе Луна начинает убывать, причем ее затемнение, не превышающее одну треть, происходит с противоположной стороны по отношению к предыдущему освещению. Последнее обстоятельство отчетливо выражается на следующей фазе, которую символизирует триграмма Сюнь, имеющая нижнюю теневую черту. Заключительная фаза начинается с убывания Луны на две трети, что символизирует триграмма Гэнь с двумя иньскими чертами. Янская черта этой триграммы на протяжении всей фазы как бы продолжает убывать, и Гэнь превращается в Кунь. Весь шестеричный цикл смены фаз Луны может быть представлен как пространственный порядок Фуси (см. рис. 1.2.14), из которого изъяты триграммы Ли и Кань и который рисуется как три округлых полосы, подразделяемые на светлые и темные сегменты, что соответствует янским и иньским принципам (см. рис. 1.5.5).
Измерение времени
Единицей календаря являются сутки. Поэтому проблемы составления календарей и определения времени суток в принципе относятся к разным наукам. Однако для древнего человека календарное и суточное время были связаны с видимым движением небесных объектов, и поэтому их изучение находилось в ведении астрономии.
Как показывают археологические материалы, при династии Шан-Инь использовались достаточно грубые подразделения суточного времени: мин — “рассвет”, дань — “восход солнца”, чжао — “утро”, чжун жи — “полдень”, чжэ — “время после полудня”, хунь — “вечер”, си — “ночь” (см.: Крюков, Хуан Шу-ин 1978: 69). Более точные единицы времени древнекитайской хронологии связаны с делением суток на 12 частей — ши, соответствующих в европейской номенклатуре двум часам и обозначаемых знаками из набора “земных ветвей” (ди чжи). В этой системе в качестве исходного берется знак под номером один (цзы), который обозначает время от 23-х часов до 1-го часа, являющееся серединой ночи и по пространственной символике связанное с севером (рис. 1.5.6).

Рис. 1.5.6
Когда было введено такое деление — точно установить невозможно. Как говорилось выше, двенадцать “земных ветвей” составляют часть комплекса циклических знаков, использовавшихся в эпоху Шан-Инь для обозначения дней. Такой вывод был сделан учеными при анализе кратких мантических надписей, подобных следующим: бин инь бу; гуй хай юй (см.: Крюков, Хуан Шу-ин 1978: 16). Буквально они переводятся так: гадание во время, обозначенное третьим знаком из десятичного и третьим знаком из двенадцатеричного цикла; дождь во время, обозначенное десятым знаком из десятеричного и двенадцатым знаком из двенадцатеричного цикла. Возможно, помимо обозначения дня в шестидесятеричном цикле такая запись времени могла обозначать сутки декады и время суток (исключением могут быть надписи с описанием действий, которые не могут совершаться в указанное время, например, гадание ночью). С другой стороны, можно предположить, что деление суток на двенадцать частей существовало уже при династии Западное Чжоу, поскольку интенсивное развитие астрономии, наблюдавшееся в эту эпоху, не могло обходиться без достаточно точной градации суточного времени.
Известно, что не позднее VII в. до н.э. в Китае для измерения дневного времени использовались солнечные часы. Первоначально они представляли собой вертикально установленный шест высотой около 1,5 м с подставкой, на которой были нанесены деления. Более сложная конструкция солнечных часов применялась в эпоху Чжаньго. По описанию П.А. Старцева, эти часы содержали вместо горизонтальной подставки каменный диск, устанавливаемый в плоскости, параллельной плоскости экватора. В центре диска, перпендикулярно пронизывая его насквозь, помещался бронзовый стержень. С обеих сторон диска были нанесены деления и знаки, обозначающие дневные часы. В момент прохождения Солнца через меридиан, на котором находилось место установки часов, тень от стержня точно падала в северном направлении и указывала полдень. В период года от дня весеннего равноденствия до дня осеннего равноденствия наблюдения за временем производились по верхней части диска, а в другое полугодие — по нижней (Старцев 1961: 43—44).
В эпоху Цин китайцы изготавливали портативные переносные солнечные часы. В таких часах вместо стержня могла использоваться натянутая нить, а сами они дополнялись компасом для точной пространственной ориентации (см.: Ronan 1978: 90—91).
В начале эпохи Чуньцю появилась клепсидра — водяные часы, называемые по-китайски лоуху (букв. “протекающие сосуды”). Использование таких часов, являющихся более точными, чем солнечные, позволило выделить в сутках 96 равных периодов кэ, которые делились на 15 хуби, соответствующих европейской минуте (таким образом, в каждом ши содержалось 8 кэ и 120 хуби). Помимо точности преимущество клепсидры по сравнению с солнечными часами заключалось в том, что с ее помощью можно было измерять время круглосуточно и вне зависимости от погоды.
За всю историю существования китайской клепсидры ее конструкция в принципе не изменялась и варьировалась только в несущественных деталях. Как правило, водяные часы состояли из трех—четырех бронзовых бачков, поставленных друг над другом. Все бачки, кроме нижнего, имели на стенке около дна отверстие, через которое вода стекала в нижестоящий бачок. На нижнем бачке помещалась линейка с делениями, обозначающими часы суток.
В 725 г. буддийский монах, астроном и математик И Син изготовил прибор, являющийся прообразом всех механических часов. Он представлял собой бронзовый небесный глобус, который приводился в действие водяными часами и делал полный оборот в течение суток. Посредством системы зубчатых передач движение от глобуса периодически передавалось на две деревянные фигурки, одна из которых через каждые четверть часа автоматически ударяла по барабану, а другая — каждый час производила удар в колокол (см.: Temple 1987: 105—106).
Подобные, но более совершенные часовые устройства, сочетающие в себе водяной привод и механическую систему передачи, изготавливались также астрономами Чжан Сысюанем в 976 г., Су Суном в 1088 г., Ван Фу в 1124 г. и Го Шоу-цзином в 1276 г. При этом ставились задачи увеличить точность измерения времени. Следующим шагом были часы, которые изобрел в 1360 г. механик Чжань Си-юань. Данное устройство приводилось в действие песком, равномерно сыплющимся на колесо с чашечками. Это колесо через посредство зубчатой системы передачи было связано со стрелкой, указывающей время на циферблате, который подразделялся на 12 ши и на более мелкие деления (см.: Старцев 1961: 122).


1.6. Медицинская арифмосемиотика
Этапы развития древнекитайской медицины
Как повествуют древнекитайские легенды, создателем медицины (и) является мифический правитель Шэнь Нун (2736—2699), который разослал своих подданных во все концы земли для сбора образцов растений с целью определения их целебных свойств. На основании полученных сведений была создана первая фармакопея.
По археологическим данным, письменная история древнекитайской медицины может быть прослежена, начиная с династии Шан-Инь. На панцирях черепах и лопаточных костях крупного рогатого скота археологи обнаружили много надписей, которые можно отнести к медицинским. Среди них встречаются знаки, обозначающие целительство с помощью иглоукалывания и прижигания моксой.
Лечение заостренными камнями и прижиганием было широко распространено в древности в Азии и Америке, и поэтому применение данного метода в Китае не представляет ничего необычного, если не считать той его изощренности и теоретичности, которую он приобретает со временем. Первоначально использовались костяные и каменные иглы, затем появляются бронзовые, а в эпоху “Сражающихся царств” и железные. Как зарегистрировано в ханьских текстах, в то время имелось девять видов металлических игл, применявшихся в различных случаях и для различных целей. Иглы имели длину приблизительно от 4-х до 22-х см.
Естественно, как и в любом архаическом обществе, у древних китайцев издавна существовали представления, что различные болезни и недомогания можно вылечить естественными средствами типа массажа, прогревания и определенных снадобий. Но, как отмечает немецкий историк медицины П.У. Уншульд, медицинская тематика эпохи Шан-Инь была связана преимущественно с так называемым “родовым” целительством (см.: Unschuld 1982: 139).
Мир, в котором обитали иньцы, представлялся им крайне враждебным. Считалось, что благосостояние первобытного коллектива и отдельных его членов зависит от сонма первопредков и различных природных духов, во главе которых стоял Шан-ди — “Верховный предок”. Эти существа виделись иньцам как звероподобные монстры, отличающиеся крайне свирепым нравом и переменчивостью в поступках. Чтобы они не насылали на людей свои зловредные силы, их следовало время от времени задабривать посредством обильных жертвоприношений, среди которых видное место занимали принесения в жертву людей и животных. При этом было крайне важно предсказание грядущих бедствий, которое осуществлялось с помощью специальных мантических приемов. Таким образом, медицина эпохи Шан-Инь была в основном в ведении чиновников, выполнявших функции жрецов и предсказателей.
В эпоху Западного Чжоу принцип зависимости людей от первопредков наполнился положительным этическим смыслом. Предки обрели “человеческое лицо” и выступали в качестве высших устроителей мировой гармонии после Неба, которое заменило у чжоусцев Шан-ди. Считалось, что недостойное поведение правителя или его подчиненных могло вызвать гнев Неба и недовольство первопредков, вследствие чего можно было ожидать неурожая, засухи, поражения в сражениях и других подобных бедствий, включая и болезни. Поэтому лечение тех или иных недугов предполагало восстановление дружественного отношения Неба и первопредков к живущим людям, что достигалось посредством молитв, осуществления ритуальных подношений и соблюдения благонравных правил поведения.
В период Восточного Чжоу, который сопровождался сильнейшими социально-экономическими переменами, появилась медицина, характеризующаяся новым пониманием этиологии болезней, профилактических и лечебных методов. С разрушением западночжоуского морального порядка поблекла идея о гармонических отношениях человека и окружающего мира. Стали развиваться представления о злых демонах, постоянно стремящихся напасть на человека. Считалось, что нападения злых демонов могли быть отражены дружественными человеку духами, привлечение которых осуществлялось колдунами и шаманами с помощью разного рода заклинаний, талисманов и амулетов, что вместе составляет средства так называемой “демонической” медицины (см.: Unschuld 1982: 139—140). Такого рода медицина используется в Китае и в настоящее время, главным образом, среди низших слоев населения.
Некоторые отголоски “демонической” медицины сохраняются в традиционной классической китайской медицине на уровне ее теории, в которой, например, полагается, что болезнь является результатом вторжения инородных агентов. Но если в “демонической” медицине этими инородными агентами являются злые демоны, то в классической медицине речь идет о неких формах внешней пневмы-ци, не соответствующих гармоническому состоянию организма. Это могут быть разного рода “чрезмерности” погодного толка, таинственные носители тех или иных инфекционных болезней и пр. Здоровье при этом должно рассматриваться как успешная постоянная защита целостного организма или отдельных его частей, например, поверхности кожи, от разного рода вторжений.
В Восточном Чжоу в результате систематизации знаний о различных медикаментах оформляется в качестве особого медицинского направления фармакологическая медицина. Чжоуская фармакология использовала эмпирически составленные рецепты, включавшие медикаменты растительного, животного и минерального происхождения. В VI в. до н.э. были известны пластыри с лечебными снадобьями, водные и спиртовые отвары различных лекарств.
В эпоху “Сражающихся царств” появляется еще одно медицинское направление, которое в дальнейшем стало определять специфику традиционной китайской медицины. Этому направлению был свойствен “натуралистический” подход в объяснении причин болезней. Такой подход определялся мировоззренческими установками эпохи, в которой природа стала мыслиться как самодостаточное начало, а категории рода и духов-демонов отошли на задний план (см.: Unschuld 1982: 140—141).
Основное положение этой медицинской школы заключалось в том, что все природно-космические явления могут быть классифицированы по рубрикам инь-ян и пяти стихий. Иначе говоря, все явления одной категории полагались, по сути, проявлениями одного и того же принципа. Набор первопринципов представлял собой сложную систему взаимозависимых элементов. Изменение одного из них влекло за собой изменение остальных. Считалось, что общий космический порядок реализовывался на основе сложных календарных ритмов, проецирующихся на природу, общество и человека. Гармоническое состояние всей системы взаимоотношений на том или ином ее уровне соответствовало здоровью организма, а нарушение гармонии влекло болезнь. Терапевтическая практика этой формы медицины в большей степени базировалась на иглоукалывании и прижигании моксой (чжэнь-цзю). В той форме, которую данная терапия приобрела в ханьское время, она успешно применяется и поныне. Качественно практически ничего не изменилось. Были только добавлены некоторые приемы лечения и найдены новые активные точки на теле человека.
Медицине “натуралистического” направления был присущ некий компонент морали, что контрастировало с сущностью “демонической” и лекарственной медицины и сближало ее с “родовой” западночжоуской медициной. Как отмечает П.У. Уншульд, вера в “демоническую” медицину подразумевает, что приверженность к тем или иным этическим нормам не имеет никакого отношения к здоровью. Точно так же основная идея практической лекарственной медицины освобождает индивидуума от следования высшим нравственным идеалам, подразумевая, что достаточно иметь естественные или искусственно произведенные вещества, которые являются способными предотвращать или вылечивать любую болезнь. Этический момент “натуралистической” медицины опирался на признание связи всего со всем, из которой вытекала зависимость здоровья от нравственности поведения. При всех этих различиях в реальной медицинской практике древнего Китая указанные медицинские направления эклектически соединялись, и найти какую-либо однонаправленную медицинскую школу — задача невыполнимая (см.: Unschuld 1982: 142).
Начиная с эпохи Восточного Чжоу, медициной в Китае стали заниматься не жрецы-чиновники, как это было в шанском и западночжоуском обществе, а маги и светские врачи. Медицина имела промежуточный статус между маргинальными и ортодоксальными науками. Функции мага и врача различались слабо. Врачи, как правило, занимали социальные позиции, близкие к позициям их пациентов, однако добившиеся успехов в своей практике врачи пользовались особым уважением и могли высоко подняться по социальной лестнице. Императоры, стремившиеся к здоровью и долголетию, принимали к себе на службу и всячески поощряли самых знаменитых из них. Культ здоровья и долголетия, всегда существовавший в Китае, способствовал развитию медицинских знаний.
В книге “Чжоу ли” (“Чжоуские ритуалы”), приписываемой традицией Чжоу-гуну (XII—XI вв. до н.э.), упоминается дворцовая медицинская служба, в которой врачи были разделены на лечащих государя и его окружение и лечащих простой народ. По специализации врачи подразделялись на четыре группы: диетологи (ши и), терапевты (цзи и), травматологи (ян и) и ветеринары (шоу и). Имелись правила, регламентировавшие число практикующих врачей в провинциальных городах в зависимости от числа постоянно проживающих там семейств.
В данной книге активно используется теория пяти стихий. Например, в ее диетических предписаниях указывается, что кислая пища предпочтительна весной, горькая — летом, острая — осенью, соленая — зимой. Эти рекомендации исходят из связи пяти стихий с пятью видами вкусов, отраженной в главе “Хун фань” (“Великий закон”) из “Шу цзина” (“Книга истории”): вода — соленый, огонь — горький, дерево — кислый, металл — острый, почва — сладкий. Диетологи еще различали 5 главных видов растений, 5 напитков, 5 злаков, 5 животных и прочие пятеричные наборы, которые следовало использовать в меню, согласовывая его с календарем и теорией пяти стихий.
Когда при династии Цинь сжигали книги, то среди немногих сохранились и медицинские. Одной из них является древняя медицинская каноническая книга “Хуан-ди нэй цзин” (“Книга Желтого императора о внутреннем”). Она состоит из двух частей — “Су вэнь” (“Вопросы о простом”) и “Лин шу” (“Книга акупунктуры”). С III в. “Су вэнь” считался утраченным. В VIII в. он был восстановлен, а может быть, и дополнен Ван Бином, “учителем, открывающим тайны” (Юар, Ван 1963: 183). Содержание “Хуан-ди нэй цзина” гетерогенно и отражает различные традиции медицинской мысли. Эта книга, построенная в виде диалогов мифического императора Хуан-ди (2698—2598) с его медицинскими советниками, главным образом с Ци Бо и Лэй Гуном, обобщила опыт древних врачей и стала для их преемников учебником и настоящей энциклопедией. По значению, которое она имела для развития медицины, ее можно сравнить разве что с “Гиппократовым сборником” (составлен на рубеже VI—III вв. до н.э. из работ известного греческого врача Гиппократа [ок. 460—370] и его последователей) или с “Каноном врачебной науки” среднеазиатского медика Ибн Сины (лат. Авиценна, 980—1037).
К ханьскому времени относится сочинение “Нань цзин” (“Книга о трудном”), в котором содержится доскональная разработка различных методов диагностики. Эта книга является комментариями к трудным местам “Нэй цзина”.
Древнейший фармакологический канонический труд “Шэньнун бэньцао цзин” (“Книга Шэньнуна о деревьях и травах”) был составлен, вероятно, в период Восточной Хань. В нем приводится список из 365-ти лекарств, которые классифицировались по трем группам: “высшие” лекарства, подходящие для продления жизни; “низшие” лекарства, пригодные для лечения болезней; “средняя” группа, объединяющая лекарства обоих этих типов.
Среди знаменитых медицинских книг древнего Китая следует еще отметить написанный приблизительно в 200 г. врачом Чжан Чжунцзином (150—219) многотомный труд “Шан хань лунь” (“Рассуждения о вреде холода”). В этой книге приводятся обобщенные сведения о лечении инфекционных и лихорадочных заболеваний, а также много говорится о фармакологии и иглоукалывании. В целом в период имперского правления в Китае было издано более 10-ти тысяч наименований медицинской литературы, из которых до нас дошло около 6-ти тысяч. Многие из них служат современным китайским врачам-традиционалистам в качестве практических руководств.
В эпоху Хань в Китае появляются приюты для разного рода калек, где им оказывалась медицинская помощь. Вслед за распространением в стране буддизма возникает большое число буддистских госпиталей. Затем практику содержать госпитали перенимают даосы. Когда к концу династии Тан конфуцианство восстановило свою силу, правительство стало проводить политику подведения всех медицинских учреждений страны под эгиду конфуцианства.
В VI в. в Китае начали устраиваться колонии для прокаженных мужчин и женщин. Эта практика опиралась на убеждение, что проказа является инфекционной болезнью.
Медицинская профессия получила формальное признание при династии Тан. В этот же период началась специализация врачей. Между 619 и 629 гг. была создана Императорская медицинская школа и возникли подчиненные ей учебные заведения в каждом провинциальном центре. До этого времени медицинские знания передавались по наследству или в кругу посвященных.
Первым китайским врачом, писавшим о врачебной этике, был танский алхимик и врач Сунь Сымо (581—673). Это был ученый-универсал. Его медицинские рекомендации вошли в сокровищницу китайской науки. Около 655 г. Сунь Сымо опубликовал книгу “Цзянь цзинь фан” (“Тысяча золотых снадобий”), отражающую обобщающие знания из многих областей медицины.
В 1076 г. в столице сунской династии г. Бянь (современный Кайфын) была открыта Высшая медицинская школа (Тай и шу). Позднее было открыто еще несколько подобных школ. Высшая медицинская школа была рассчитана на подготовку около трехсот учащихся. Там изучались анатомия, физиология, патология, диагностика, фармакология и терапия. По окончании школы будущие врачи держали теоретические и практические экзамены. Медицинские школы эпохи Сун готовили врачей для дворцовой службы и для оказания медицинской помощи населению. Помимо официальной медицины в это время процветало врачевание в буддийских и даосских монастырях.
В эпоху Сун в Китае появились первые дипломированные врачи-женщины. Необходимость в них уже давно ощущалась, поскольку, согласно конфуцианскому этикету, врачи-мужчины не допускались к осмотру больных женщин из знатных семейств, и диагноз и назначение лечения могли происходить только через посредниц — служанок или родственниц больной. Часто, чтобы объяснить врачу, что беспокоит больную, им приходилось показывать больное место на специальной фарфоровой статуэтке обнаженной женщины.
В эпоху Мин происходило дальнейшее развитие отдельных медицинских школ. В это время завершается формирование теоретической базы традиционной китайской медицины. Расширение контактов с другими восточными странами привело к существенному пополнению медицинских знаний.
В эпоху Цин в Китай начинает проникать европейская медицина, которая по причине совершенно иных концептуальных оснований практически не пересекалась с традиционной практикой. Традиционная медицина постепенно теряет свой высокий статус на государственном уровне, хотя в среде простого народа ее методы оставались по-прежнему популярными.
Анатомические знания
В древнем Китае условия для изучения внутреннего строения человеческого тела были гораздо менее благоприятными, чем в других современных ему государствах, поскольку, по конфуцианским религиозным нормам, считалось недопустимым вскрытие человеческого тела. Основные анатомические знания китайцев возникли до запрета на вскрытие (цай бэй) тел умерших, провозглашенного во II в. до н.э. Так, в “Нэй цзине” рассказывается, что Хуан-ди приказал своим сановникам Юй Фу, Ци Бо и Лэй Гуну исследовать человеческие внутренности, чтобы пополнить медицинские знания на благо народу. Ван Ман в 16 г. н.э. первый нарушил конфуцианский запрет на вскрытия, поручив главному дворцовому врачу, его помощникам и мяснику вскрыть труп преступника, чтобы взвесить и измерить главные органы. В течение следующего тысячелетия в Китае не было произведено ни одного вскрытия. Анатомия в значительной степени была пополнена знаниями, полученными при рассечении тел заключенных в эпоху Сун. В это время Ян Гай (1068—1140) создал первые китайские анатомические таблицы.
Иногда интерес к анатомии строится не на научных основаниях, а на праздном любопытстве. Так, последний правитель династии Инь, как пишется в “Исторических записках” Сыма Цяня, велел вскрыть грудную клетку одного из своих министров по имени Би Гань, которого он невзлюбил, чтобы выяснить, сколько в его сердце отверстий. Считалось, что у человека, являющегося мудрецом, их должно было быть семь.
В медицинских текстах, созданных начиная с III в. до н.э., человеческое тело изображается как сложная система анатомических элементов, обладающая множеством взаимосвязей, посредством которых осуществляются те или иные физиологические функции. Собственно анатомические описания главных органов, которые были идентифицированы в соответствии с размером, цветом и весом, зачастую носят совершенно фантастический характер. Древнекитайская остеология развита чрезвычайно слабо. В человеческом теле выделяются некоторые большие кости и видные на поверхности тела костные выступы. Всего в человеческом теле насчитывается около двухсот костей. Считается, что у мужчин кости белее, чем у женщин, и их больше по количеству. В области китайской миологии не существует названий для отдельных мышц. Все мышцы объединены под одним понятием “мясо”.
Неразвитость анатомии в древнем Китае объясняется еще и тем, что, как подметил В.В. Малявин, “китайские врачи видели в теле субстанцию не столько физическую, сколько энергетическую, неразложимую на отдельные части” (Малявин 2000: 345). Поэтому анатомия, по сути, была символической топографией тела, которое состоит из “энергетических” образований, лишь отчасти совпадающих с физическими органами и связанных посредством циркулирующих между ними крови (сюэ) и пневмы (ци).
Считалось, что по невидимым каналам циркулирует пневма-ци, движимая легкими. Сердце же движет кровью, которая циркулирует по артериям (тин мо), венам (ло мо) и капиллярам (сун мо). Ци рассматривалась как янская субстанция, а кровь — как иньская. Существует ряд текстовых свидетельств того, что представления о кровообращении сложились в Китае, по меньшей мере, к III в. до н.э. В достаточно разработанном виде эти представления встречаются в “Нэй цзине”. Таким образом, китайцы открыли циркуляцию крови в организме двумя тысячелетиями раньше Вильяма Гарвея.
Древнекитайские медики полагали, что раз в сутки ци и кровь встречаются в запястье в одних и тех же фазах своих циркуляций. При этом кровь совершает 50 кругооборотов, а ци — 13500, что соответствует числу вдохов-выдохов (Нань цзин 1991: 69). Получается, что один цикл крови совершается за 28 минут 48 секунд. Это, безусловно, ошибочный вывод, поскольку истинное время цикла движения крови — около 30-ти секунд. Кстати, Гарвей также не имел четкого представления о временной величине цикла и полагал, что он может совершаться в течение получаса, часа или дня.
Все тело человека было поделено в древнекитайской медицине на зоны действия янских и иньских сил. Верхняя часть тела — ян, нижняя — инь, что соответствовало пространственному положению Неба и Земли. Правая сторона тела — инь, левая сторона — ян, поскольку при расположении человека лицом к югу слева от него находится восток, а справа — запад. Передняя часть тела относилась к силе инь, а задняя — к ян, и это потому, что последняя считалась внешней и более открытой, а первая — внутренней и более закрытой — она оказывалась внутри, если человек сгибался или сворачивался “калачиком” (поза эмбриона); ее также можно было прикрыть руками. Соответственно по расположению в “пространстве” тела классифицировались и внутренние органы, что получило наиболее полное выражение в “пневматической” теории.
Пневматическая теория
Традиционная китайская медицина базировалась на нескольких общих принципах, одинаковых для всех отраслей древнекитайских знаний. Это была наука, утверждавшая единство всего универсума. Человеческий организм мыслился в ней как неотъемлемая часть природы, как некий космос в миниатюре. С точки зрения этой науки, одни и те же законы действуют и в человеке, и во внешнем мире. Как в природе ночь сменяет день и времена года сменяют друг друга, так и в организме происходят упорядоченные и сбалансированные циркуляции пневмы-ци. Применительно к медицине пневма-ци понималась не только как общемировая субстанция, но и как особая внутренняя энергия, дифференцирующаяся в соответствии со структурой организма.
По местам “возникновения” или “хранения” пневма-ци подразделяется на четыре вида. “Главная, грудная” ци (цзун ци) образуется при соединении поступающих извне ци воздуха и ци пищи. “Питательная” ци (ин ци) и “защитная” ци (вэй ци) образуются из ци пищи. “Родительская, изначальная” ци (юань ци) передается человеку родителями при его рождении. Ци воздуха входит в организм через легкие, ци пищи — через желудок. Цзун ци, по китайским представлениям, связана с легкими и желудком. Ин и вэй ци связаны только с желудком. Юань ци, по одной из версий, “хранится” в почках. По другой (уточняющей) версии, юань ци “хранится” не в обеих почках, а только в правой, которая считается при этом уже не почкой, а “Воротами жизненности, предопределения” (Мин мэнь). Согласно комментариям Сюй Дачуаня к “Нань цзину”, не только правая почка, но и глаза являются “Воротами жизненности”, в которых находится “родительская энергия” (Нань цзин 1991: 144).
В соответствии с теорией 5-ти стихий в организме человека выделялось 5 главных органов-цзан (“сокровищницы”) — печень, сердце, селезенка, легкие, почки — и 5 главных органов-фу (“мастерские”) — желчный пузырь, тонкая кишка, желудок, толстая кишка, мочевой пузырь. Назначение органов-цзан — “хранить”, а органов-фу — “перерабатывать” внутреннюю энергию. Первые считались “иньскими” и “сплошными”, а вторые — “янскими” и “полыми”.
Эти органы объединяются попарно в отдельные функциональные системы, которые символизируются своей стихией (табл. 1.6.1) и в которые входят еще и соответствующие меридианы.
Таблица 1.6.1


Стихии
Главные органы цзан
Главные органы фу

1
дерево
печень
желчный пузырь

2
огонь
сердце
тонкая кишка

3
почва
селезенка
желудок

4
вода
почки
мочевой пузырь

5
металл
легкие
толстая кишка

По мнению В.Г. Вогралика и Э.С. Вязьменского, древнекитайское учение о функциональных системах организма имеет параллели с взглядами современной медицины. Опираясь, главным образом, на представления о функциях органов-цзан эти авторы полагают, что пара “сердце — тонкая кишка” связана со всей сердечно-сосудистой системой организма; “селезенка — желудок” — с пищеварительной системой; “легкие — толстая кишка” — с дыхательной системой; “почки — мочевой пузырь” — с мочеобразовательной, мочевыделительной и гормональной системами; “печень — желчный пузырь” — с центральной, вегетативной и периферической нервными системами (Вогралик, Вязьменский 1961: 65). Эти сопоставления достаточно прозрачны и не вызывают особых возражений за исключением, пожалуй, сопоставлений, связанных с печенью. Не исключено, что центральную нервную систему следовало бы отнести не к ней, а к еще одной функциональной системе, выделяемой древнекитайскими медиками в дополнение к пяти указанным и неучтенной в приводимом В.Г. Вограликом и Э.С. Вязьменским перечне. Эта система также подразделялась на “янскую” и “иньскую” части. К первой относились “три обогревателя” (сань цзяо), а к второй — “управитель сердца” (синь бао). Таких понятий европейская наука не знает. Следует отметить, что у китайцев не имелось сколько-нибудь ясного и строгого их толкования, что, видимо, связано с принципиальными трудностями описания “трех обогревателей” и “управителя сердца”, т.к. они относятся к более высокому по иерархии уровню в структуре всего организма, нежели вышеперечисленные органы фу и цзан.
Согласно “Нань цзину”, “три обогревателя” — это внешний орган-фу, который является источником жизненной энергии ци и который “имеет название, но не обладает формой” (Нань цзин 1991: 125, 147). Надо отметить, что “три обогревателя” (“три очага, огня, тройной обогреватель”) лишь условно называются “органом-фу” (в этом случае говорят о 5-ти цзан и 6-ти фу), но, по сути, представляют собой некую трехчастную систему в организме, выполняющую функции координирования и регулирования деятельности “главных” органов. Кроме того, каждый из “обогревателей” обобщает функции соответствующей группы этих органов, располагающейся в одной из частей тела — верхней (шан), средней (чжун) и нижней (ся), в связи с чем и “обогреватели” различают как шан, чжун или ся цзяо. Верхняя часть находится выше диафрагмы и включает в себя сердце и легкие. Средняя часть находится между диафрагмой и пупком и включает селезенку, желудок, печень, желчный пузырь. Нижняя часть находится ниже пупка и включает почки, мочевой пузырь, толстую и тонкую кишки. Все вместе они соотносились с триадой понятий “Небо, Человек, Земля”.
“Управитель сердца”, с одной стороны, также “имеет название, но не обладает формой”, а с другой — это “сосуд, охраняющий сердце” (Нань цзин 1991: 125), то, что в современной медицинской литературе называется “перикардом”. Основной функцией перикарда является предохранение сердца от чрезмерных растяжений при сокращениях. С его помощью осуществляется рефлекторная регуляция работы сердца и, как следствие, всей системы кровообращения. В некоторых случаях китайские медики считали “управитель сердца” составной частью сердца, в других же — выделяли как условный орган-цзан. При таком выделении в сумме получалось 6 органов-цзан. Иногда такое же количество органов-цзан насчитывали при разделении почек на две (Нань цзин 1991: 147). Таким образом, четкого и однозначного мнения по этому вопросу традиция не имела.
В дополнение к системе “главных” органов в китайской медицине выделяются шесть “необычных” органов, относящихся к категории фу и также коррелирующих со стихиями (табл. 1.6.2; желчный пузырь по ряду своих функций рассматривался как обычный и необычный орган).
Таблица 1.6.2


Стихии
Необычные органы фу

1
дерево
желчный пузырь

2
огонь
костный мозг

3
огонь-министр
головной мозг

4
почва
кости

5
вода
сосуды

6
металл
матка

Большинство функций такого “необычного” органа, как мозг, в китайской медицине относится к различным “главным” органам цзан и фу, прежде всего, к сердцу, печени и почкам. Видимо, у китайцев не было четкого представления о свойствах головного мозга. С одной стороны, согласно теории древнекитайской медицины, имеется корреляция головного мозга как “необычного” органа-фу с системами “перикард — три обогревателя” и “сердце — тонкая кишка”. С другой стороны, в “Нэй цзине” приводится список из шести органов, включая пять органов-цзан и “голову” (Nei Ching 1949: 155). Это как будто говорит о ней как об органе-цзан. Примечательно, что тем самым голове отводится место, обычно занимаемое “управителем сердца”, и на нее переносится и управляющая функция, и символика данного “органа”.
Древние медики считали, что часть энергии, вырабатываемой внутренними органами, направляется к поверхности кожи, где она движется по строго определенным путям. Эти пути называются цзин (“каналы”) и ло (“сосуды”). На каждом канале и сосуде располагаются в определенном порядке активные точки, воздействие на которые вызывает лечебный эффект (бытовала теория, что через эти точки в организм поступает из пространства некая “тонкая” энергия). Выделяется 12 “основных” или “парных” и 8 “чудесных” каналов, а также 15 “добавочных” сосудов.
Каждому “главному” органу, включая условные органы “три обогревателя” и “управитель сердца”, соответствует определенный “парный” канал (цзин). Итого получается 12 пар “парных” каналов. В современной иглорефлексотерапии их называют еще “меридианами”, поскольку они располагаются на теле вертикально. Органы-цзан имеют “иньские” меридианы, а органы-фу — “янские”. “Главные” органы и их меридианы, составляющие основу 6-ти функциональных систем, определяют, по мнению древних медиков, целостность организма, что и выразилось в учении о замкнутом круге циркулирования по ним внутренней энергии ци.
В “Нань цзине” круг меридиан описывается следующим образом:
Каналы берут свое начало в “среднем обогревателе”, вытекая через [канал] Великий Инь [легких] на руке в Светлый Ян. [Канал толстого кишечника] Светлый Ян перетекает [в канал желудка] Светлый Ян на ноге, [а оттуда — в канал селезенки] Великий Инь. [Из канала на ноге] Великий Инь проистекает [канал сердца] Малый Инь на руке, [из которого проистекает канал] Великий Ян [тонкого кишечника] (здесь пропущен канал мочевого пузыря Великий Ян. — В.Е.) в Малый Инь [почек]. [Из канала почек] Малый Инь проистекает [канал] “управителя сердца” на руке (перикард) в Малый Ян [“трех обогревателей”]. [Из канала “трех обогревателей” на руке] Малый Ян проистекает [канал] Малый Инь на ноге (желчный пузырь), [а далее] — Недостаточный Инь (печень). [Канал печени] Недостаточный Инь возвращается назад, входя в [канал легких] Великий Инь на руке” (Нань цзин 1991: 120).
Взаимодействия 12-ти “парных” меридианов (и, разумеется, соответствующих органов) рассматриваются в контексте теории стихий. Если меридианы “управителя сердца” и “трех обогревателей” мыслятся в совокупности с меридианами сердца и тонкой кишки, то они также символизируются стихией “огонь”, а если отдельно от них — вторичным огнем, называемым “огонь-министр” (сян хо). При этом первичный огонь приобретает название “огонь-правитель” (цзюнь хо). В первом случае меридианы рассматриваются в пятеричной системе взаимоотношений, во втором — в шестеричной.
Суточная циркуляция внутренней энергии ци по меридианам описывается в древнекитайской медицине с помощью обратного “современного” порядка стихий с вторичным огнем между водой и деревом. Время суток при этом измеряется двойными часами — ши, которые символизируются циклическими знаками из набора 12-ти “земных ветвей” (см. рис. 1.5.6). Для каждого меридиана отводится особое двухчасовое время, в которое он обладает максимальной активностью (табл. 1.6.3; см.: Овечкин 1991: 57, табл. 4; Табеева 1990: 318, табл. 14; Шнорренбергер 1996: 139, табл. 5).
Таблица 1.6.3


Ц. зн.
Время
Стихия
Китайские названия меридианов
Перевод китайских названий и европейское буквенное обозначение меридианов

1
3
03—05
М
Шоу тайинь фэй цзин
Ручной канал легких — великой инь (P)

2
4
05—07
М
Шоу янмин дачан цзин
Ручной канал толстой кишки — янского света (GI)

3
5
07—09
П
Цзу янмин вэй цзин
Ножной канал желудка — янского света (E)

4
6
09—11
П
Цзу тайинь пи цзин
Ножной канал селезенки — великой инь (RP)

5
7
11—13
О
Шоу шаоинь синь цзин
Ручной канал сердца — малой инь (C)

6
8
13—15
О
Шоу тайян сяочан цзин
Ручной канал тонкой кишки — великого ян (IG)

7
9
15—17
В
Цзу тайян пангуан цзин
Ножной канал мочевого пузыря — великого ян (V)

8
10
17—19
В
Цзу шаоинь шэнь цзин
Ножной канал почек — малой инь (R)

9
11
19—21
О*
Шоу цзюеинь синь бао цзин
Ручной канал перикарда — конечной инь (MC)

10
12
21—23
О*
Шоу шаоян саньцзяо цзин
Ручной канал трех обогревателей — малого ян (TR)

11
1
23—01
Д
Цзу шаоян дань цзин
Ножной канал желчного пузыря — малого ян (VB)

12
2
01—03
Д
Цзу цзюеинь гань цзин
Ножной канал печени — конечной инь (F)

Комплекс 8-ми “чудесных, необычных” (цзи) каналов подразделяется на две равные группы, противопоставляемые по янскости и иньскости, и на четыре пары, различаемые по своим функциям. Каждый канал имеет свое символическое число, за исключением Инь цзяо мо, у которого есть два таких числа (табл. 1.6.4; см.: Овечкин 1991: 83, табл. 5). В комплексе выделяются два канала — “переднесрединный канал” (жэнь мо) и “заднесрединный канал” (ду мо). Они вместе с парными каналами (см. табл. 1.6.3) рассматриваются входящими в систему 14-ти каналов. Однако в них происходит своя, особая циркуляция пневмы-ци. В остальных “чудесных” каналах не имеется постоянной циркуляции пневмы-ци. Она образуется в них в особых случаях.
Таблица 1.6.4


Название
Парность
Полярность
Число

1
Ду мо
1 пара
Ян
7

2
Ян цзяомо
—”—
—”—
1

3
Ян вэй мо
2 пара
—”—
3

4
Дай мо
—”—
—”—
4

5
Жэнь мо
3 пара
Инь
9

6
Инь цзяо мо
—”—
—”—
2; 5

7
Инь вэй мо
4 пара
—”—
8

8
Чун мо
—”—
—”—
6

“Добавочные” сосуды представляют собой ответвления от 12-ти “парных” меридианов, каналов Жэнь мо и Ду мо и еще особое ответвление от селезенки (табл. 1.6.5; см.: Овечкин 1991: 93—95; Шнорренбергер 1996: 170, табл. 8). Они располагаются на поверхности тела и объединяют другие каналы в единую сеть.
Таблица 1.6.5


Название
Принадлежность к каналу
Полярность
Место

1
Ле цюе
легкие (фэй)
инь
верх

2
Тун ли
сердце (синь)
—”—
—”—

3
Нэй гуань
перикард (синь бао)
—”—
—”—

4
Пянь ли
толстая кишка (да чан)
ян
верх

5
Чжи чжэн
тонкая кишка (сяо чан)
—”—
—”—

6
Вай гуань
тройной обогреватель (сань цзяо)
—”—
—”—

7
Гунь сунь
селезенка (пи)
инь
низ

8
Да Чжун
почки (шэнь)
—”—
—”—

9
Ли гоу
печень (гань)
—”—
—”—

10
Фэн лун
желудок (вэй)
ян
низ

11
Фэй ян
мочевой пузырь (пан гуан)
—”—
—”—

12
Гуан мин
желчный пузырь (дань)
—”—
—”—

13
Чан цян
заднесрединный (ду мо)
ян
зад

14
Цзю вэй
переднесрединный (жэнь мо)
инь
перед

15
Да бао
селезенка (пи)
инь
низ

К представлениям о каналах и органах добавляются еще представления об активных точках на поверхности кожи. Считается, что каждая такая точка определенным образом связана с той или иной функциональной системой организма и воздействие на нее отражается на состоянии всей системы. В “Нэй цзине” говорится о 365-ти точках, используемых для иглоукалывания. Их число явно указывает на стремление древних медиков соотнести устройство человеческого тела с длиной годичного цикла. Эти точки непосредственно связаны с системой каналов и сосудов, по которым циркулирует пневма-ци. В китайской литературе описывается еще около 280-ти внеканальных точек. Все они определенным образом классифицируются и символизируются в контексте арифмосемиотического аппарата. Для выработки методов лечения используются соответствующие правила, строящиеся на теориях циклических знаков, стихий и триграмм.
В поздней классической теории чжэнь-цзю считается, что через отверстия в “жизненных точках” восстанавливается баланс сил инь и ян: избыточное ци выходит из организма, а недостаточное — входит. Однако в “Нэй цзине” помимо классической версии указывается, что иглоукалывание применялось, чтобы выпустить некоторое количество крови из артерии, находящейся близко к поверхности тела в том месте, где пациент чувствовал боль или дискомфорт. Согласно некоторым другим ранним текстам, техника иглоукалывания служила первоначально с целью открытия выхода для вызывающих болезнь демонов. Из этого следует заключить, что к III в. до н.э. иглоукалывание и прижигание моксой получило новое теоретическое объяснение на основе концепций инь-ян и пяти стихий, что придало этим медицинским учениям более систематический и абстрактный характер.
Диагностика
Возможность правильного определения причин болезни китайские врачи видели в целостном диагностическом подходе, а не в выделении отдельных симптомов болезни. Для понимания природы болезней с таких позиций в традиционной китайской медицине существовал ряд способов дифференцирования синдромов, главным из которых является подразделение патологии по “восьми доминантам” (ба ган): инь и ян, наружное (бяо) и внутреннее (ли), холод (хань) и жар (жэ), недостаток (сюй) и избыток (ши). Кроме того, синдромы дифференцировались в соответствии с теориями пневмы и крови, органов цзан и фу, с учением о каналах и др. Диагностика должна была строиться таким образом, чтобы можно было составить диагноз в соответствующих терминах.
В эпоху “Сражающихся царств” сложился диагностический комплекс, ставший классическим для традиционной китайской медицины. Он состоит из четырех частей (сы чжэнь): осмотр, выслушивание, опрос и ощупывание.
В силу определенных культурных традиций в китайской диагностике осмотру подвергаются преимущественно открытые части тела, а остальные осматриваются лишь в особых случаях. При этом прежде всего следует изучить “свидетельства” “окон” тела, среди которых главными были глаза, связанные с деятельностью печени, нос, отражающий состояние легких, уши, указывающие на здоровье или болезнь почек, рот, показывающий состояние селезенки.
В теории древнекитайской медицины полагается, что патологические изменения на поверхности тела отражают болезни внутренних органов, а заболевание части организма сказывается на всем организме. Поскольку весь организм проецируется на ту или иную свою часть, служащую как бы его картой, то причины болезней можно определить практически по любой части тела — лицу, ладони, ушной раковине, радужке глаза и т.д.
Большое значение имеет осмотр состояния кожи, прежде всего, кожи лица. Считалось, например, что зеленоватый цвет лица свидетельствует о болезни печени, красный — сердца, желтый — селезенки, белый — легких, черный — почек. При этом учитывалось, что левая щека отражает состояние печени, лоб — сердца, нос — селезенки, правая щека — легких, подбородок — почек.
При выслушивании следует проанализировать голос и какие-либо звуки, исходящие от пациента. При этом обращается внимание на громкость или тихость голоса, его тональность и ее изменения, на состояние дыхания, наличие кашля, икоты, стонов, отрыжки и т.д. Существовала классификация различных видов звуков, исходящих от пациента, по связи их с пятью органами: вздохи — печень, речь — сердце, пение — селезенка, плач — легкие, стон — почки.
Вместе с выслушиванием исследуется запах, идущий от тела пациента, запах изо рта, запах выделений. Запахи также связывались с деятельностью определенных органов: тухлый — печень, горелый — сердце, ароматный — селезенка, прогорклый — легкие, гнилой — почки.
Во время опроса врачу следовало узнать об образе жизни пациента, о его диете, о времени возникновения болезни, о перенесенных ранее болезнях, о лекарствах, которые пациент принимал, о состоянии его здоровья в данный момент и т.д.
Ощупывание включает в себя пальпацию поверхности тела и пульсовую диагностику. При пальпации определяются физические изменения в мышцах и мягких частях тела, в органах брюшной полости. Кроме того, исследуется температура отдельных частей тела, определяется влажность или сухость кожи. Результаты диагноза выражались в полярных категориях, подобных инь и ян. Например, чрезмерная мягкость тех или иных тканей означала доминирование инь, а твердость — ян. Холодные руки и ноги указывали на недостаточность (иньскость) энергии в организме, а горячие — на ее избыток (янскость). Чрезмерная теплота ладоней свидетельствовала о “внутреннем” (иньском) состоянии болезни, а теплота тыльной стороны кисти — о “внешнем” (янском).
Пульсовая диагностика занимала достаточно важное место в исследовании больного китайским врачом. По преданию, родоначальником пульсологии считается Бянь Цяо. Историчность Бянь Цяо точно не установлена. По одной версии, он жил в 550—470 гг. до н.э., по другой — в 430—350 гг. Современные исследователи предполагают, что пульсология была открыта в V—IV вв. до н.э. школой, связывающей себя с именем Бянь Цяо.
Тщательное исследование пульса должно было помочь врачу понять индивидуальные особенности больного и характер болезни, высказать прогноз и назначить лечение. Пульс полагалось исследовать в разных местах и с различными степенями давления. Вся процедура могла занимать три часа.
Наиболее распространенной является методика прослушивания пульса в трех точках на лучевой артерии — цунь, гуань, чи, соотносимых с космическими силами Небо, Человек, Земля. При диагностировании мужчины врач должен наложить три пальца на пульсовые точки левой руки, одним “слушая” сердце, другим — печень, а третьим — почки, затем также на правой руке — легкие, селезенку, перикард (рис. 1.6.1). Поскольку эти органы считались иньскими, то практиковалось “глубокое” наложение пальцев, а при “поверхностном” можно было исследовать их янские корреляты. Считалось, что у женщин связь органов с запястьями левой и правой рук обратная по сравнению с мужчинами.

Рис. 1.6.1
Пульсовая диагностика — утонченное, виртуозное искусство, которому учились много лет. По разработанности пульсологии китайцы не имеют себе равных. В начале второго тысячелетия пульсовая диагностика стала доминирующим диагностическим методом.
Лечебные правила
На основании выявленных при диагностике симптомов древнекитайские врачи давали определение болезненному состоянию пациента, выраженное в категориях арифмосемиотики. Соответственно и лечение назначалось в тех же категориях и касалось, прежде всего, изменения функционирования главных органов и их меридианов с целью достижения баланса внутренних сил организма.
Согласно теории древнекитайской медицины, если какой-либо из парных меридианов находится в максимально активном состоянии, то диаметрально противоположный ему на схеме суточной циркуляции пневмы-ци по меридианам — в максимально пассивном состоянии, причем один из них всегда будет “янским”, а другой — “иньским”. В связи с этой закономерностью вводится лечебное правило “полдень—полночь”, согласно которому тонизирование какого-либо меридиана, особенно во время его активности, действует угнетающе на диаметрально ему противоположный (рис. 1.6.2; ср. табл. 1.6.3).

Рис. 1.6.2
В этом правиле отражены общие представления китайцев о циклических процессах, зафиксированные в системе циклических знаков, в которой такое диаметральное противопоставление называется “взаимонаказанием” (сян чун).
Другая закономерность системы циклических знаков, переносимая на коррелирующие с ними меридианы, отражена в связи циклических знаков 1—2, 3—12, 4—11, 5—10, 6—9 и 7—8 по принципу “благоприятствования” (хао) (рис. 1.6.3).

Рис. 1.6.3
Связи циклических знаков 10—11, 9—12, 8—1, 7—2, 6—3 и 5—4 по принципу “вредоносности” (хай) также могут быть перенесены на схему циркуляции пневмы по меридианам (рис. 1.6.4). Ось симметрии “вредоносных” меридианов перпендикулярна оси симметрии “благоприятствующих” меридианов. Подобные закономерности должны учитываться при выборе приемов лечения.

Рис. 1.6.4
Существует еще несколько лечебных правил, основа которых заложена в арифмосемиотических закономерностях отношений между меридианами, а также, естественно, между соответствующими им органами. Для примера можно рассмотреть правила “муж—жена”, “мать—сын”, “дед—внук”.
Правило “муж—жена” выражает отношение между меридианами, проецирующимися на левые и правые пульсовые точки (цунь, гуань, чи) на запястьях. “Янские” меридианы, т. е. те, которые проецируются на левую руку, — это “мужья”; “иньские”, проецирующиеся соответственно на правую руку, — это “жены” (рис. 1.6.5). “Мужья” действуют угнетающе на “жен”. Согласно этому правилу, следует учитывать, что при нарушении в меридиане левой руки возникает угроза для параллельного меридиана правой руки. В связи с этим предписываются определенные методы лечения.

Рис. 1.6.5
На схеме циркуляции пневмы по меридианам данные связи располагаются симметрично, причем ось симметрии подобна имеющейся на предыдущей схеме, а две связи “муж—жена” (9—12, 10—11) совпадают с “вредоносными” (рис. 1.6.6, ср. 1.6.4).

Рис. 1.6.6
Правило “мать—сын”, или, иначе, “отец—сын”, описывает взаимоотношения органов и их меридианов аналогично порядку “взаимопорождения” символизирующих их стихий (рис. 1.6.7). Стихия-мать порождает стихию-сына. Например, для огня “матерью” будет дерево, а “сыном” — почва.

Рис. 1.6.7
Согласно правилу “мать—сын”, при недостаточности энергии в соответствующем органе нужно стимулировать лечебными методами его “мать”, а при избыточности энергии — угнетать его “сына”. Таким способом исключалось непосредственное воздействие на сам больной орган, что способствовало лечебному эффекту.
Правило “дед—внук” основывается на закономерности, которая в теории пяти стихий связана с порядком “взаимопреодоления”. На схеме, где по кругу пять стихий расположены в порядке “взаимопорождения”, последовательность их “взаимопреодоления” выражается в виде пентаграммной фигуры (рис. 1.6.8). Считается, что любая стихия будет “отцом” для следующей по кругу (на котором представлен порядок “взаимопорождения”) и “дедом” для следующей через одну, которая связывается с предыдущей в порядке “взаимопреодоления”. Например, для почвы дедом будет дерево.

Рис. 1.6.8
При лечении по принципам теории пяти стихий учитывались также закономерности, определяемые суточными, месячными и годовыми ритмами. К ним добавлялись числовые характеристики стихий и их корреляции с нотами пентатоники, планетами, сторонами света и т.д. В целом все это представляло сложную систему символов и чисел, в которой нумерологический компонент явно доминировал. Однако в ней имелись и некоторые естественнонаучные соображения (типа необходимости баланса в организме, связи его с внешней средой и т.д.), опираясь на которые и используя практический опыт и интуицию, китайским врачам удавалось довольно-таки успешно проводить лечение своих пациентов. Кроме того, китайская медицина со всем ее символическо-понятийным и процедурным аппаратом представляла собой еще некую форму ритуала, в котором выздоровление обеспечивалось за счет как суггестивных средств, так и посредством приобщения пациентов к неким духовно-энергетическим потокам, которые поддерживались в социоприродном “организме” китайской цивилизации всем комплексом выработанных ею ритуалов.


Часть 2
2.1. Семантика триграмм
О реконструкции
Из краткого очерка о древнекитайской арифмосемиотике и ее приложениях, приводимого в первой части настоящей монографии, можно видеть, что история этого учения не является однородной. Также неоднороден и материал, на основе которого современными исследователями изучается все, что связано с арифмосемиотикой. О первых шагах арифмосемиотики, если не брать во внимание мифологизированную традиционную историографию Китая, можно судить главным образом по относящимся к эпохам Шан-Инь и Западное Чжоу археологическим находкам, которые обладают очень малой репрезентабельностью в данном вопросе. Так, за найденными музыкальными и астрономическими инструментами, относящимися к этому времени, можно только угадывать принципы, на основе которых они были сделаны. Письменные источники крайне скудны. Обнаруженные надписи (на панцирях черепах, лопаточных костях, бронзовых сосудах и проч.) обладают узкой ритуальной функциональностью, не подразумевающей пространных описаний по интересующей нас теме. Из них можно извлечь некоторые представления о мировоззренческих особенностях соответствующей эпохи, что также является необходимым при анализе истории арифмосемиотики, но целостного категориального ряда они не дают.
Существенно иное положение имеют последующие эпохи древней истории Китая — Восточное Чжоу и Хань. Этим временем, главным образом постконфуцианским периодом, современные синологи датируют множество текстов, так или иначе содержащих в себе арифмосемиотические идеи. В этих письменных источниках не исключаются текстовые вкрапления, относящиеся к более ранним временам, но в целом они проникнуты иным духом, нежели предшествующие эпохи.
Династия Шан-Инь обладала мифологизированным мировоззрением, основу которого составляла уверенность в необходимости для собственного благополучия задабривать высшие силы — звероподобных первопредков и духов природы — посредством кровавых жертвоприношений и оргиальных обрядов. В попытках скоординировать свои действия и поступки с текущими намерениями существ высшего мира иньцы развивали астрологию знамений и практику гадания на черепашьих панцирях и лопаточных костях крупного рогатого скота. Астрология, мантика и другие организованные познавательные виды деятельности иньцев представляли собой особый род магии и ритуала, при котором соединяются высший и низший миры, познание и действие, реальное и желаемое, настоящее и будущее. Использовавшиеся при этом символы и то, что они обозначают, также виделись как нечто единое. Символы нерукотворные — это, по сути, знамения тех или иных потусторонних сил, а созданные человеком — способ установить контакт с этими силами.
При переходе к династии Чжоу ситуация изменилась главным образом в том, что чжоусцы перестали считать высшие силы злонамеренными. Напротив, Небо-тянь, занявшее у чжоусцев место божественного начала, изъявляет свою благосклонность к правителю Поднебесной, вручая ему “небесное повеление” (тянь мин) на царствование и признавая в нем своего “сына” (тянь цзы). Оно также ниспосылает на правителя свою “благую силу” (дэ), которая через его посредство может передаться и всем его подданным, если те будут соблюдать предписанные им ритуальные нормы. Таким образом, в мировоззрении чжоусцев появляются неизвестные ранее этические компоненты. Их принятие происходило не на уровне абстрактных теорий, а как переосмысление в новых формах и категориях ритуальной деятельности. По сути, это был новый ритуал, где акцент перемещался с внешнего действа на внутреннее переживание, а высшее и низшее смыкались в самом человеке. Действия высших сил по мере институционализации этого ритуала виделись все более предсказуемыми. Считалось, что их можно наблюдать, например, в регулярных “знамениях” календарного цикла и предугадать, исходя из нормативности или ненормативности поведения правителя и его подданных. При этом арифмосемиотика не вычленяется из целостного ритуального комплекса в качестве отдельного учения (сюэ), а символы ее не порывают связи со “знаменьевым” характером познавательного аппарата западночжоуских хранителей знаний — чиновников, выполнявших функции жрецов, гадателей, министров разных ведомств и т.п.
Западночжоуский период заканчивается поражением Ю-вана в борьбе с племенами цюань-жунов, пришедших, как полагают, к границам Китая из Центральной Азии. Чтобы избежать дальнейших столкновений с ними, новый правитель, Пин-ван, в 771 г. перенес столицу из Хаоцзина на Восток в Лои (современный Лоян). Восточночжоуский период характеризуется быстрой потерей реальной верховной власти вана, который превращается в чисто номинальную фигуру. При этом рушится институт чжоуского ритуала, а вместе с ним деградирует и арифмосемиотика. Придворные чиновники, в обязанность которых входило поддержание ритуальных знаний на должном уровне, оказались не у дел. Они разбредаются по стране, занимаются учительской практикой, нанимаются на службу к региональным князьям, фактически ставшим полновластными правителями независимых государств.
Согласно теории историка китайской философии Фэн Ю-Ланя (1895—1990), отталкивающегося от исторических разработок ханьского историографа Лю Синя (46 г. до н.э. — 23 г. н.э.), появление в Китае в этот период множества философских направлений было связано с тем, что бывшие чиновники и их последователи имели узкую специализацию, в соответствии с которой и ориентировались создаваемые ими философские школы. Например, последователи школы инь-ян произошли от фан-ши, практикующих оккультные науки, легисты (фа цзя) — от фан-шу чжи ши — знатоков методов управления, школа имен (мин цзя) — от специалистов по ораторскому искусству (бянь-чжэ, букв. “спорщики”) и т.д. (Фэн Ю-Лань 1998: 57). Эта незатейливая модель справедлива только отчасти. Вряд ли можно говорить о прямой связи конкретных философских школ со специализацией чиновников, лишившихся официальных постов. Однако эта их специализация все-таки принесла свои плоды. В эпоху Восточного Чжоу была утеряна целостность западночжоуского ритуально-мировоззренческого комплекса и нарушен институт его поддержания, вследствие чего и арифмосемиотика начинает быстро вырождаться. При этом в Китае появляется новый тип ментальности. Ее представители ценят древность, но знания о ней получают в том осколочном виде, который достался им в наследство от Западного Чжоу. Результатом различных способов осмысления действительности на фоне сложившейся когнитивной ситуации и были известные философские школы.
В сфере частного преподавания заметную роль сыграла школа Конфуция. Его часто считают первым частным учителем (см., например: Фэн Ю-лань 1998: 58). Однако он и сам учился у многих учителей. Например, по жизнеописанию Конфуция, сделанному Сыма Цянем, известно, что он в свое время брал уроки игры на цине у учителя музыки Сян-цзы (Сыма Цянь 1992: 138). Но не это сейчас важно. Благодаря деятельности Конфуция в стране была сформирована прослойка интеллектуалов, разделявших определенные идеалы и обладавших достаточной духовной силой, чтобы их проповедовать. Все другие философские школы рождаются как реакция на это движение, находя в нем поводы для критического дискурса, что и является первым признаком появления философской мысли.
Несмотря на то, что целью Конфуция было “передавать, а не создавать” (Лунь юй, VII, 1), и в этом плане он ориентировался на “заветы” Вэнь-вана и Чжоу-гуна, его учение, безусловно, отличалось от раннечжоуского ритуализированного мировоззрения. Мало того, сама попытка возродить древность была весьма проблематична, поскольку мысль о ней могла появиться только в умах такого типа людей, который возникает именно по причине гибели архаического мира. Конфуцианцы мыслили новыми, по сути своей, разделяющими все и вся категориями, строй которых сам по себе служил препятствием для всякого духовного возврата к архаической целостности. Да и все сферы общества изменились таким образом, что могло быть только движение в неизвестное вперед. Поэтому учение Конфуция представляет собой на деле переосмысление легендарных сведений о раннечжоуской идеологии в контексте новых форм мышления и общественных отношений. Соответственно и любое другое постконфуцианское китайское учение, пытавшееся возродить присущий Раннему Чжоу тип мировоззрения в его первозданности, не имело никакой возможности это осуществить.
В эпоху “Сражающихся царств” изменилось отношение к символу. Он уже не является неотъемлемой частью ритуальной деятельности, а выделяется в самостоятельную когнитивную единицу, служащую для символизации символизируемого. Устанавливается и арифмосемиотика как отдельное учение (хотя, по-настоящему, ничего полностью отдельного в китайской традиции не существовало). Вот с этой формой арифмосемиотики и приходится прежде всего сталкиваться исследователю при обращении к текстам постконфуцианского периода. Попытка отразить эту форму и была представлена в первой части настоящей книги. Однако данные тексты таят в себе и нечто другое. Если приглядеться, то за теми или иными фиксируемыми в них символическими комплексами виднеется более мощная и развитая система. Эти комплексы, подобно осколкам голографической пластинки, сохранили в себе смутные остатки имевшегося на ней целостного изображения; стоит разложить их нужным образом, дополнить недостающие куски, и изображение можно будет восстановить. Собственно говоря, в этой метафоре выражается путь, по которому намечается пройти во второй части настоящей монографии. Однако прежде чем на него вступить, следует попытаться определить, что именно будет реконструироваться. Надо признать, что ситуация оказывается довольно-таки странной. Ведь ставится целью реконструировать такую форму арифмосемиотики, которая, будучи зафиксированной в скрытом виде в текстах, являющихся основополагающими для китайской традиции, тем не менее выпадает из синхронной им и более поздней традиционной культуры. Получается, что реконструируется некое полностью неизвестное в относительно известном. Тут можно предположить, что мы имеем дело либо с секретным учением, отдельные части которого были записаны и определенным образом зашифрованы, либо с остатками более ранней арифмосемиотики, на руинах которой формировалась постконфуцианская китайская мысль.
Секретность всегда существовала в Китае. В эпоху Западного Чжоу и ранее сакральные знания принадлежали элитарным слоям общества, которые и не помышляли об их широком распространении. В последующие времена знания находились в руках специалистов, которые по многим причинам хранили секреты своей профессии и ограничивали круг своих последователей. Врачеватели, астрологи, гадатели и др. делали тайну из своих знаний из-за боязни их профанации, из-за конкуренции, для поднятия своего авторитета и проч.
В конфуцианстве отношение к секретности было сложное. С одной стороны, она не приветствовалась, поскольку полагалось, что для гармоничного сосуществования общества народ должен быть знаком с образцами мудрости, истинное учение должно быть всем известно, правитель должен служить примером для своих подданных, а мудрец — для своих учеников. С другой стороны, имелось убеждение, что “ничтожным людям” (сяо жэнь) нельзя доверять тайну. Поэтому, как следует из приписанных самому Конфуцию слов, в определенных случаях секретность полезна и правителю и его подданным:
Порядок порождается тем, что речи и разговоры разделяются по классам.
Если правитель не таится (ми), то лишится подданных.
Если подданные не таятся, то лишатся сами себя.
Если при начинании дел не таиться, то будет нанесен вред их завершению.
Поэтому благородный человек предусмотрительно таится и не выходит наружу (Си цы, I, 7).
У даосов таинственность считалась атрибутом непроявленного бытия. Поэтому и само даосское учение наполнено недосказанностями и намеками. С другой стороны, теоретические и практические знания даосов по алхимии, психотренингу и др. подвергались зашифровке просто из опасения, что они могут попасть в руки профана, врага или конкурента.
Легисты же взяли принцип секретности за основу своего учения об управлении государством. По их мнению, не важно, что засекречивается, истинные или ложные знания, а важно, чтобы была тайна. Народ должен жить в полной неосведомленности, и тогда им легче будет управлять.
Секретность в отношении того или иного знания может сослужить плохую службу. Когда носители эзотерического знания умирают, не оставив себе продолжателей, то умирает и их учение. Высказанные публично те или иные отдельные идеи этого учения, лишенные ключа к пониманию, могут затем перетолковываться несведущими людьми в совершенно иных смыслах, и в результате возникает суррогат, только внешне напоминающий исходную доктрину.
Характер арифмосемиотических фрагментов, встречающихся в древнекитайских текстах, указывает, что для их реконструкции следует порой произвести вставку недостающего элемента в некую систему символов или осуществить перестановку тех или иных ее элементов. Исходя из этого, можно предположить, что мы имеем дело с намеренной шифровкой подобного типа. Тем самым могла достигаться полная непригодность данной системы для несведущего. Напротив, при знании “ключа” систему можно было восстановить. Эти знания мог раскрыть учитель ученику, или последний сам овладевал принципом восстановления системы, что свидетельствовало о постижении им истинного содержания учения. Однако действительность оказывается более прозаической, и вернее предположить непреднамеренные деформации, происходящие при переиначивании учения, его упрощении, переписке и проч.
Древний мир не выработал такой системы передачи знаний, которая гарантировала бы его сохранность во времени. Всякие ухищрения в этом вопросе так или иначе давали сбой. Это относится как к устной, так и к письменной системам передачи знаний. При исследовании древнекитайской арифмосемиотики приходится иметь дело с текстами, прошедшими через сотню рук и часто написанными не прямыми продолжателями традиции. Очевидно, что, помимо возможной изначальной зашифрованности и свойственной всей китайской литературе недосказанности, эти тексты характеризуются наличием явных и неявных деформаций, которые внесло в них время. Поэтому анализ арифмосемиотических текстов — это задача со многими неизвестными. Их реконструкция призвана помочь разобраться с символьно-смысловыми структурами тех форм арифмосемиотики, которые синхронны времени написания содержащих их текстов, но являются некими протоучениями, представленными в этих текстах латентно и с теми или иными деформациями.
В последнем случае задача осложняется еще тем, что предполагаемое протоучение, относясь к другой эпохе, должно использовать в себе и другой тип дискурса. Взамен постконфуцианского категориального ряда при реконструкции следовало бы перейти к идеологии, в которой царствует ритуализированная нераздельность мысли и действия. Но любые попытки это осуществить будут искусственными и окажутся только “стилизацией”. Поэтому в данной реконструкции они не предполагаются. С другой стороны, предконфуцианской эпохе присуща определенная рациональность, содержащая в себе некие инварианты, характерные и для постконфуцианского времени. Поэтому кажется вполне допустимой экстраполяция в нее некоторых текстологически более поздних арифмосемиотических данных в том срезе, который выстраивается на этих предполагаемых инвариантах. Охотно можно допустить гипотетичность подобной экстраполяции и не ставить на ней акцент. Ведь сама реконструкция будет происходить по принципу “приведения к системе” — нахождения более целостных, оптимальных, осмысленных и более организованных конструкций среди арифмосемиотических “руин”, разбросанных в древнекитайской литературе. При этом велика вероятность, что можно невольно перейти от реконструкции к конструированию, к созданию того, чего реально в китайском мире не было. Ничего не поделаешь — пока не имеется надежных археологических и других подтверждений, любую реконструкцию можно поставить под сомнение. С другой стороны, в настоящей монографии, исходя из предположения, что вдумчивый читатель отличит, что есть что, иногда допускались и намеренные отходы в сторону, к конструированию некоторых символьно-смысловых комплексов, явно не присущих китайцам, и делалось это с целью показать потенциал древнекитайской арифмосемиотики, указать на возможности использования ее в современной науке.
Итак, начинаем. Чтобы упростить дальнейшие реконструктивные процедуры, изменим запись триграмм. Для этого перекодируем их в двоичный код, в котором цифры 0 или 1 при расположении их слева направо (поз. 3, 2, 1 — X, Y, Z) в кодовом знаке (триграммный оператор) соответствуют прерывистой или сплошной чертам в позициях триграмм от верхней до нижней (Небо, Человек, Земля). Триграммы в порядке Фуси при этом примут следующий вид (рис. 2.1.1).

Рис. 2.1.1
Переводы и интерпретации
Первое, что следует совершить на пути реконструкции древнекитайской арифмосемиотики, — анализ семантики триграмм. Подобный в определенном срезе анализ делался ранее известным исследователем “Книги перемен” Ю.К. Щуцким. В российском китаеведении закрепились и получили широкое распространение его переводы-интерпретации названий триграмм и их свойств (табл. 2.1.1; см.: Щуцкий 1993: 86). Для намеченных здесь целей они в совокупности не представляются удовлетворительными. Ю.К. Щуцкий базировался в своей работе на достаточно поздней китайской и японской комментаторской литературе и на некоторых явных и неявных концептуальных схемах, навеянных, например, антропософским учением, являвшимся для него, как он сам признавал, “системой духовных координат” (Щуцкий 1993: 58). В этих переводах-интерпретациях отразилось стремление представить набор триграмм как описание некоего универсального “процесса возникновения, бытия и исчезновения”.
Таблица 2.1.1

Код
Иероглиф
Название
Свойство

111
Цянь
творчество
крепость

011
Дуй
разрешение
радостность

101
Ли
сцепление
ясность

001
Чжэнь
возбуждение
подвижность

110
Сюнь
утончение
проникновенность

010
Кань
погружение
опасность

100
Гэнь
пребывание
незыблемость

000
Кунь
исполнение
самоотдача

Вот как, например, Ю.К. Щуцкий интерпретирует “семейную” иерархию триграмм:
Творческий (111 — “отец”. — В.Е.) импульс, погружаясь в среду меона — исполнения (000 — “мать”. — В.Е.), действует прежде всего как возбуждение (001 — “старший сын”. — В.Е.) последнего. Дальше наступает его полное погружение (010 — “средний сын”. — В.Е.) в меон, которое приводит к созданию творимого, к его пребыванию (100 — “младший сын”. — В.Е.). Но так как мир есть движение, борьба противоположностей, то постепенно творческий импульс отступает, происходит утончение (110 — “старшая дочь”. — В.Е.) созидающих сил, и дальше по инерции сохраняется некоторое время лишь сцепление (101 — “средняя дочь”. — В.Е.) их, которое приходит в конце концов к распаду всей сложившейся ситуации, к ее разрешению (011 — “младшая дочь”. — В.Е.) (Щуцкий 1993: 86).
Адекватность этой интерпретации вызывает сомнения, поскольку если и попытаться найти в китайской мысли что-либо подобное неоплатоническому понятию меон (“не-сущее”), то остается не обоснованной необходимость развития творческого процесса в указанной последовательности, а между тем у Ю.К. Щуцкого к этой последовательности и подстраиваются названия триграмм.
В “Книге перемен” есть восемь гексаграмм, которые представляют собой сочетания двух одинаковых триграмм и имеют в качестве названий те же иероглифы, что и слагаемые триграммы. Переводы этих иероглифов у Ю.К. Щуцкого (табл. 2.1.2; см.: Щуцкий 1993: 246—281) несколько отличаются от вышеприведенных и, видимо, отчасти определяются местонахождением данных гексаграмм в порядке Вэнь-вана, который переводчик был склонен рассматривать как череду “ситуаций”, определяющих этапы совершенствования человека.
Таблица 2.1.2

Код
Иероглиф
Название

111111
Цянь
творчество

011011
Дуй
радость

101101
Ли
сияние

001001
Чжэнь
молния (возбуждение)

110110
Сюнь
проникновение

010010
Кань
бездна (опасность)

100100
Гэнь
сосредоточенность (хребет)

000000
Кунь
исполнение

Работа над “Книгой перемен” осуществлялась Ю.К. Щуцким в середине 30-х годов XX в. С тех пор появилось несколько новых частичных и полных ее переводов на русский язык, в которых представлены иные интерпретации триграмм и их свойств. Для примера можно привести таблицы с различными переводами названий свойств триграмм, содержащихся в “Шо гуа чжуани” (6), и названий гексаграмм (табл. 2.1.3; 2.1.4).
Таблица 2.1.3

Код
Иероглиф свойства
А.М. Карапетьянц
(Шо гуа 1982: 64)
А.Е. Лукьянов
(Шо гуа 1991: 241)
В.М. Яковлев
(И цзин 1998: 116)
Б.Б. Виногродский
(И цзин 1999: 400)

111
цзянь
мощь
твердость
неустанность
напряженность

011
шо (юе)
радость (сообщение)
радость
уговор
проводимость (выражение, радостность)

101
ли
парность
упор (сочетание)
красота
сияние (связность)

001
дун
движение
движение
подвижность
движение (импульс, подвижность, толчок)

110
жу
вхождение
вход (введение)
проникновенность
проникновение (плавность)

010
сянь
падение
погружение (падение)
западня
ловушка (опасность)

100
чжи
остановка
остановка
остановка
неподвижность (остановка, сдержанность)

000
шунь
послушность
мягкость
послушность
послушность

.
Таблица 2.1.4

Код
Иероглиф
А.Е. Лукьянов
(Лукьянов 1993: 158—162)
В.М. Яковлев
(И цзин 1998: 53—78)
Б.Б. Виногродский
(И цзин 1999: 29—368)

111111
Цянь
(без перевода)
созидание
(без перевода)

011011
Дуй
водоем
обмен
проводимость

101101
Ли
разрыв
расставание
связность

001001
Чжэнь
гром
гром
возбуждение

110110
Сюнь
ветер
мягкость
проникновение

010010
Си Кань
яма
двойной ров
ловушка

100100
Гэнь
остановка
крепость
сдержанность

000000
Кунь
(без перевода)
государыня
(без перевода)

Как можно заметить, в некоторых случаях различия в переводах рассматриваемых иероглифов достаточно значительны. Среди многочисленных работ зарубежных исследователей “ И цзина” дела обстоят не лучшим образом (см., например: Wilhelm 1924; Needham 1956; Dhiegh 1973; Riseman 1980; Walker 1992). Это и не должно удивлять, если учитывать известные трудности любой переводческой деятельности. Но главная проблема в том, что семантические поля названий триграмм и их свойств достаточно широки и порой содержат противоречивые смыслы, для селекции которых необходима четкая концептуальная схема. Выяснив, какова эта схема, можно в какой-то мере приблизиться к пониманию сути триграмм и предложить более адекватный перевод их названий и свойств.
Реконструктивная схема
Предлагаемая здесь реконструктивная концептуальная схема базируется на идее взаимодействия как некоего универсального принципа, осмысление которого древними китайцами приобрело специфические для них формы, и на представлении о триграммах как о кодовых знаках, которые призваны обозначать эталонный набор взаимодействий и значения которых образуются на основе суммирования значений их позиций, определяемых традиционной в Китае корреляцией с понятиями “Небо”, “Человек” и “Земля”.
Любое взаимодействие можно подразделить на прямое и обратное действия. Определив с тех или иных позиций два взаимодействующих фактора в качестве субъекта (S) и объекта (O) действия, т.е. того, что (кто) оказывает действие, и того, что (кто) испытывает воздействие, будем полагать, что с других позиций их активность и пассивность могут быть обратными. Иначе говоря, их активность или пассивность являются относительными, и они поочередно могут выступать в роли агенса и пациенса. Таким образом, субъект и объект при прямом действии, т.е. при действии первого на второго, будут рассматриваться как активный субъект (SA) и пассивный объект (OP), а при обратном действии, т.е. при действии второго на первого, — как пассивный субъект (SP) и активный объект (OA). Указанные взаимоотношения можно выразить следующей формулой:

Известно, что вещи познаются не непосредственно, а лишь на основе их действий, их “явлений” для познающего. Таким образом, взаимодействующие субъект и объект сами по себе остаются за пределами познания, и оно вынуждено концентрироваться только на их взаимодействиях. При этом любое взаимодействие может быть рассмотрено как динамическая структура из трех компонентов, которые ранжируются по пути протекания прямого и обратного действий в зависимости от большей или меньшей присущности взаимодействующим факторам. Такая структура взаимодействия может быть соотнесена с позициями триграмм следующим образом:

Позиция X при прямом действии (S O) будет отражать причинный компонент действия субъекта на объект, Y — процессуальный, Z — результативный. Для обратного действия (S O) ситуация будет соответственно обратная: Z — причинный компонент действия активного объекта на пассивного субъекта, Y — процессуальный, X — результативный. В зависимости от задач описания некоего взаимодействия эти позиции могут получать те или иные конкретные определения.
Любое взаимодействие осуществляется на фоне внешней среды, с помощью тех или иных средств, по тому или иному каналу и проч. Все это может рассматриваться в качестве медиатора (М) взаимодействия, который определяет условия развертывания динамических причинно-результативных связей между субъектом и объектом. Причинные действия каждого из них и действия условий вместе производят один результат, но сами по себе должны быть различимы. Поэтому действия условий следует связать с процессуальным (Y) аспектом взаимодействия между субъектом и объектом. При этом медиатор, так же как субъект и объект, будет находиться вне их действий, и поэтому схему структуры взаимодействия с его участием можно изобразить следующим образом:

Надо отметить, что при использовании данной концептуальной схемы для анализа древнекитайской арифмосемиотики не следует переносить на последнюю европейские представления о субъекте и объекте как о неких неизменных субстанциях, поскольку древнекитайская модель мира подразумевала тотальность перемен (и), процессуальность, динамичность всех элементов бытия. Далее, надо учитывать, что целиком эта схема, по всей видимости, не была эксплицирована древними китайцами. Однако ее применение в качестве реконструктивного инструмента оправдано тем, что только таким способом и можно обнаружить внутреннюю логику отдельных арифмосемиотических положений и их взаимосвязи.
Позиции триграмм
Соотнесение вышеуказанной концептуальной схемы с системой триграмм может быть проведено на основе обобщения положений, зафиксированных в разных древнекитайских текстах.
Например, в “Си цы чжуани” имеется следующий пассаж:
Цянь — наисовершеннейшая сила (цзянь) Поднебесной.
Движения ее добродетелей (дэ) продляют перемены, вследствие чего познаются опасности.
Кунь — наисовершеннейшая уступчивость (шунь) Поднебесной.
Движения ее добродетелей (дэ) продляют выделенное, вследствие чего познаются преграды (Си цы, II, 9).
Цянь и Кунь являются триграммными выражениями понятий “Небо” и “Земля”, коррелирующих с верхней (X) и нижней (Z) позициями триграмм. Поэтому указание на “силу” (цзянь) Цянь и предположение о возможности ее градации позволяют соотнести верхнюю позицию триграмм (X) с характеристиками “сила — слабость”, которые могут образовывать как континуальную или дискретную шкалы, так и бинарный определитель состояний описываемых триграммами явлений. Последний случай более гармонирует со структурой триграмм, вследствие чего далее речь будет идти именно о нем. Также указание на “уступчивость, восприимчивость” (шунь), которой в той или иной степени обладает Кунь при неких воздействиях на нее Цянь, с переносом смыслового акцента на причину этих воздействий позволяет соотнести нижнюю позицию триграмм (Z) с характеристиками “результативность — нерезультативность”.
В этом тексте еще пишется:
Цянь знает (чжи) великое начало (ши).
Кунь обеспечивает оформление (чэн) вещей (Си цы, I, 1).
Эта фраза дает возможность связать верхнюю позицию триграмм (X) с характеристиками “знание — незнание”, а нижнюю позицию (Z) с характеристиками “оформленность — неоформленность”.
В “Шо гуа чжуани” говорится следующее:
В древности совершенномудрые создали Перемены, помогающие следовать строю своей природы (син) и предопределения (мин).
При этом [они] установили дао Неба — слабость-незнание (инь) и сила-знание (ян), установили дао Земли — мягкость (жоу) и твердость (ган), установили дао Человека — милосердие (жэнь) и справедливость (и) (Шо гуа, 2).
Сходные утверждения имеются в “Ле-цзы”:
Небо и земля не всетворящи, мудрецы не всемогущи, тьма вещей не удовлетворяет все нужды. Дело неба порождать и покрывать сверху, дело земли — формировать и поддерживать снизу, дело мудрых — обучать и просвещать, [каждой из] вещей присуще [ее] дело. Однако и у неба есть недостатки там, где у земли — преимущества; и вещи постигают то, в чем мудрецы терпят неудачу. Отчего? Оттого что порождающее и покрывающее [небо] не способно формировать и поддерживать, формирующая и поддерживающая [земля] не способна обучать и просвещать, обучающие и просвещающие [мудрецы] не способны действовать вопреки тому, что присуще [вещам, а вещи] — не способны выйти за пределы того определенного, что им присуще. Поэтому путь природы — либо жар (ян. — В.Е.), либо холод (инь. — В.Е.), учение мудрых — либо милосердие (жэнь. — В.Е.), либо справедливость (и. — В.Е.), у тьмы вещей — либо мягкость (жоу. — В.Е.), либо твердость (ган. — В.Е.). Все они следуют за присущим [им] и не способны выйти за его пределы (Ле-цзы 1994: 6—7).
Л.Д. Позднеева понятия ян и инь перевела как “жар” и “холод”, что в данном контексте не является удовлетворительным, и лучше использовать переводы “сила-знание” и “слабость-незнание”, как было сделано автором настоящих строк при переводе схожего места в “Шо гуа чжуани”. Тогда на основе традиционной связи позиций триграмм с триадой Небо—Человек—Земля возможно соотнести с соответствующими позициями триграмм коррелирующие с этой триадой пары понятий:
X. Небо — сила-знание (ян) и слабость-незнание (инь);
Y. Человек — милосердие (жэнь) и справедливость (и);
Z. Земля — твердость (ган) и мягкость (жоу).
Философ позднеханьской эпохи Сюнь Юэ (148—209) в сочинении “Шэнь цзянь” (“Изложение явного”) комментирует цитировавшуюся выше фразу из “Шо гуа чжуани” следующим образом:
Инь и ян собирают воедино эссенцию ци, мягкость и твердость определяют форму предметов, гуманность и справедливость управляют поступками людей — все это есть дао (Сюнь Юэ 1990: 374).
Небо, в котором “собирается воедино эссенция ци”, безусловно, будет являться фактором силы. Земля соотносится здесь с формой. Что касается сферы Человека, то гуманность и справедливость связываются с некоего вида деятельностью, а именно с “поступками людей”.
Еще один позднеханьский философ Ван Фу (76—157) в своем труде “Цяньфу лунь” (“Суждения затворника”) пишет:
Путь Неба — созидание, путь Земли — изменения, путь Человека — деяния. Деяния — это то, что направлено на установление связи между инь и ян, чтобы получить наиболее ценное (Ван Фу 1990: 348).
В данном случае функцией средней космологической позиции называются “деяния”. Человек является проводником сил Неба и Земли, он связывает их, осуществляет между ними взаимодействие. Но в его деятельности, так же как во всем китайском космосе, бывают фазы ян и инь. Поэтому в самом общем случае следует действие средней позиции (Y) разделить на действие-ян и действие-инь. Расшифровать данные понятия можно, обратившись, например, к фрагменту из сочинения “Бо ху тун”:
Сила ян дает жизнь, сила инь убивает (Бань Гу 1990: 235).
Таким образом, янское действие можно рассматривать как “порождающее”, а иньское — “убивающее”. В результате все три космологические категории (Небо, Человек, Земля), связанные с позициями триграмм, получили достаточно простые бинарные определения. Такое соотнесение дает возможность рассматривать триграммы в качестве кода, в котором значения триграммных позиций при их комбинировании и суммировании образуют значения самих триграмм.
Целые (1) черты в символике “Книги перемен” обычно называются “световыми, сильными” (ян) и “сильными, твердыми” (ган), а прерванные (0) — “теневыми, слабыми” (инь), “слабыми, мягкими” (жоу). В данном случае эти названия специализируются: сильные (ян) и слабые (инь) черты соотносятся с Небом, а твердые (ган) и мягкие (жоу) — с Землей. Это связано с тем, что Небо рассматривалось как носитель высшей причинности, и было важно, имеет ли причина “силу” или “слабость”, т.е. выступает ли она реально как действующий фактор или как страдательный. Земля мыслилась как место реализации небесных энергий, как следствие их действий, и здесь правомерна оценка в категориях “оформленности”, т.е. “твердости”, или “неоформленности”, т.е. “мягкости”. Кроме того, Небо и Земля связывались соответственно с принципами духовности и вещественности, ментальности и чувственности, что более подобает оценивать соответственно в категориях “силы-знания — слабости-незнания” и “твердости — мягкости”. Человек же выступает во всех случаях медиатором и ему свойственно в усредненном виде то, что присуще и Небу, и Земле. Но главное — это его деятельностное начало, способствующее или препятствующее взаимодействию Неба и Земли.
Понятия жэнь (“милосердие”, “милость”, “человечность”) и и (“справедливость”, “долженствование”, “долг”), соотносимые в традиции со средней позицией триграмм, представляют собой полярности, подобные ян и инь. Однако их следует рассматривать не в качестве простейших смысловых элементов, образующих суммарные значения триграмм, и не в качестве их эквивалентов, а лишь как некоторые аспекты или варианты выражений самих этих значений. Данное утверждение можно подкрепить следующим пассажем из ханьского сочинения “Хуайнань-цзы”:
Порождение (шэн) матери сыном называется справедливостью (и).
Порождение матерью сына называется покровительством (бао) (Хуайнань-цзы 1956: 50).
Здесь понятие “справедливость” (и) выводится из понятия “порождение” (шэн), которое специализируется тем, что это акт сына, направленный на мать. Обратная направленность “порождения”, когда мать “порождает” сына, определяется понятием бао (“покровительство”, “поддержка”), которое близко “милосердию” (жэнь). “Матерью” здесь именуется высший принцип, а “сыном” — низший. В “Шо гуа чжуани” и “Ле-цзы” им соответствуют понятия “Небо” и “Земля”, и можно полагать, что в этих текстах отражена только ситуация порождения высшим принципом низшего, что определяется как “милосердие”, и низшим принципом высшего, что определяется как “справедливость”. При этом порождающий принцип должен быть активным, а порождаемый — пассивным.
В “Хуайнань-цзы” взаимоотношения матери и сына рассматриваются еще в статусе “преодоления” (шэн):
Преодоление (шэн) матерью сына называется управлением (чжи).
Преодоление матери сыном называется истощением (кунь) (Хуайнань-цзы 1956: 51).
Здесь также преодолевающий принцип должен быть активным, а преодолеваемый — пассивным. Между тем акт порождения или преодоления высшим принципом низшего может происходить как при активности первого и последнего, так и при их пассивности. Таким образом, взаимодействия матери и сына, описываемые в “Хуайнань-цзы”, могут быть представлены как часть возможных вариантов взаимодействий, определяемых тремя позициями триграмм с соотнесенными с ними бинарными состояниями матери и сына и актами порождения и преодоления:
Мать: активный субъект ( ) — пассивный субъект ( );
X. Активность матери (1) — пассивность матери (0);
Y. Порождение (1) — преодоление (0);
Z. Пассивность сына (0) — активность сына (1);
Сын: пассивный объект ( ) — активный объект ( ).
В целом существует восемь видов взаимодействий двух принципов при их активности или пассивности, и эти восемь видов взаимодействий можно символизировать с помощью триграмм (табл. 2.1.5).
Таблица 2.1.5

Код
Варианты взаимодействий
“Хуайнань-цзы”

111
мать и сын порождают друг друга


110
мать порождает сына
покровительство (бао)

101
мать и сын преодолевают друг друга


100
мать преодолевает сына
управление (чжи)

011
сын порождает мать
справедливость (и)

010
порождение само по себе


001
сын преодолевает мать
изнурение (кунь)

000
преодоление само по себе


А.И. Кобзев рассматривает данные пассажи из “Хуайнань-цзы” как описание взаимодействий стихий в прямой и обратной последовательностях порядков “взаимопорождения” и “взаимопреодоления” (Кобзев 1993: 307—308), что не исключает возможности вышеприведенной интерпретации. Более того, и некоторые другие закономерности теории стихий можно учитывать при реконструкции принципов связей Неба и Земли как символов, соотносимых с триграммами.
“Порождение” (шэн) в том случае, когда “порождаемая” стихия уже существует, следует понимать как стимулирование, подкрепление и поддержку. Понятия “преодоление” (шэн) и “покорение” (кэ), использующееся в теории стихий на равных основаниях, означают в ней отношения по принципу сдерживания, подавления и угнетения. Обобщая эти арифмосемиотические представления с вышеприведенными, можно предложить следующие определения позиций триграмм:
Активный субъект ( ) — пассивный субъект ( );
X. Сила-знание (1) — слабость-незнание (0);
Y. Подкрепление (1) — подавление (0);
Z. Оформленность (1) — неоформленность (0);
Пассивный объект ( ) — активный объект ( ).
Данные определения достаточно условны и могут быть заменены близкими им по значению. Например, сила-знание и слабость-незнание — это способность и неспособность совершить некое действие, обладание и необладание необходимой для этого информацией, подкрепление и подавление — это, иначе, усиление и ослабление действия, способствование и препятствование ему, а оформленность и неоформленность — это завершенность (результативность) и незавершенность (нерезультативность) как достижение и недостижение внутреннего предела действия.
Комбинации
При наличии сильного или слабого субъекта (активного, действительного или пассивного, страдательного его положения по отношению к объекту) и процессов действий, развертывающихся в ситуации подкрепления (способствования) или подавления (препятствования) реализации результата действия, можно получить различные комбинации оформленности (завершенности) или неоформленности (незавершенности) актов данных действий, которые выражаются посредством восьми триграмм (табл. 2.1.6).
Таблица 2.1.6

Код
X — Небо
Y — Человек
Z — Земля

111
сила-знание
подкрепление
оформленность

011
слабость-незнание
подкрепление
оформленность

101
сила-знание
подавление
оформленность

001
слабость-незнание
подавление
оформленность

110
сила-знание
подкрепление
неоформленность

010
слабость-незнание
подкрепление
неоформленность

100
сила-знание
подавление
неоформленность

000
слабость-незнание
подавление
неоформленность

Указанные понятия ориентированы на описание прямого действия. Однако их можно рассматривать и как отражающие обратное действие — воздействие объекта на субъекта. Так, в случае слабости (страдательности) субъекта медиативные функции подкрепления или подавления применяются к действиям объекта, который мыслится при этом как агенс. Его оформленность или неоформленность при этом рассматриваются как его активность (действительность) или пассивность (страдательность), а сила-знание или слабость-незнание субъекта, мыслимого теперь как пациенс, будут отражать оформленность или неоформленность результата обратного действия.
Кроме того, данные понятия можно применять в контексте более сложных взаимодействий субъекта и объекта, когда их локальные, сменяющиеся активность или пассивность рассматриваются на фоне более мощного фактора, задающего неизменность их активности или пассивности и определяемого последовательностью развития триграмм. Так, в случае порядка Фуси, который строится снизу вверх, такая тотальная активность принадлежит объектной нижней позиции. Поэтому триграммы Дуй (011) и Чжэнь (001) будут резонировать с ее действиями полностью, Цянь (111) и Ли (101) — частично, Гэнь (100) и Сюнь (110) находятся с нею в диссонансе, а Кунь (000) и Кань (010) — индифферентны (табл. 2.1.7).
Таблица 2.1.7

Локальная активность









Порядок Фуси
000
100
010
110
001
101
011
111

Тотальная активность









Таким образом, вариантов субъект-объектных взаимоотношений оказывается уже больше, чем 8, и добавочным вариантам также должны быть поставлены в соответствие 8 триграмм. Налицо избыточность предлагаемой концептуальной схемы. С другой стороны, когда будут рассмотрены древнекитайские модели стихий, этических отношений, базовых эмоций и арифмосемиотическая теория познания, то выяснится, что и указанных принципов классификации недостаточно, и необходимо вводить дополнительные классификационные подразделения, которые, правда, не заполняются полностью, поскольку используемые древними китайцами понятийные наборы почти всегда даются фрагментарно.
Названия триграмм и их свойств
Предлагаемая концептуальная схема позволяет вычленить из семантических полей иероглифов, обозначающих названия триграмм и их свойств, некоторые ориентировочные значения, из которых одни являются прямой копией этой схемы, а другие — теми или иными ассоциативными понятиями, достаточно близкими ей по содержанию (табл. 2.1.8).
Таблица 2.1.8

Код
Иероглиф триграммы
Перевод названия триграммы
Иероглиф свойства
Перевод названия свойства

111
Цянь
энергичность, господство
цзянь
могущество

011
Дуй
отдавание, благодарность
шо
благодарение

101
Ли
расхождение, разделение
ли
процветание

001
Чжэнь
беспокойство, волнение
дун
возбуждение

110
Сюнь
мягкость, милостивость
жу
одаривание

010
Кань
падение, яма, схождение
сянь
упадок

100
Гэнь
спокойствие, непоколебимость
чжи
сдерживание

000
Кунь
податливость, покорность
шунь
послушность

Следует указать, что названия триграмм и их свойств должны отражать закономерности, которые присущи триграммам как символам, структурно связанным в единую систему. Если какие-либо две триграммы находятся, например, в отношении инвертности (дуй) или перевернутости (фань), т.е. в отношениях различных типов противоположности, то и их названия и названия свойств должны быть антонимичны. Инвертными являются триграммы Цянь (111) и Кунь (000), Кань (010) и Ли (101), Гэнь (100) и Дуй (011), Чжэнь (001) и Сюнь (110), а перевернутыми — Гэнь (100) и Чжэнь (001), Дуй (011) и Сюнь (110). Однако противоположность их значений не во всех случаях очевидна. Это объясняется тем, что древние китайцы, как и любой другой народ древнего мира, не обладали четким понятийным мышлением и тяготели к образности и ассоциативности.
Неплохо согласуются по своим свойствам триграммы Цянь и Кунь — это “могущество” (цзянь) и “послушность” (шунь). Словарные статьи иероглифов названий этих триграмм также несут дополняющие друг друга значения — “Небо” и “Земля”, “мужчина” и “женщина”, “господство” и “покорность”, “энергичность” и “податливость” и т.п. Причем триграммный контекст допускает возможность нескольких интерпретаций этих значений.
Знаменитый немецкий переводчик “И цзина” Рихард Вильгельм дал для Цянь и Кунь переводы-интерпретации “Созидание” (The Creative) и “Восприимчивость” (The Receptive) (Wilhelm 1981; Wilhelm 1995: 159), которые как бы указывают, что эти триграммы представляют собой связку из созидательной силы и того пластического начала, в котором она может реализоваться. Ю.К. Щуцкий, видимо, отчасти последовал примеру Вильгельма, переводя Цянь и Кунь как “Творчество” и “Исполнение” (см. табл. 2.1.1). Вильгельмовское влияние можно также наблюдать в переводах Р. Г. Сью (см.: Siu 1968: 11, 17), А.К. Диега (см.: Dhiegh 1973: 58), Т. Райсмэна (см.: Riseman 1980: 11,12), Б.Б. Уокера (см.: Walker 1992: 5, 7) и др. Интерпретация Дж. Нидэма существенно иная: Цянь — “Даритель” (Donator); Кунь — “Получатель” (Receptor) (Needham 1956: 313, tab. 13). Здесь ставится акцент на идее дара, весьма уместной, если учитывать, что вообще все триграммы, как будет показано ниже, можно интерпретировать как символы коммуникативных архетипов, среди которых способности к одариванию и получению даров играют решающую роль.
Как говорилось, Цянь и Кунь вступают только в отношения инвертности. Триграмма Цянь, имеющая во всех позициях янские черты, представляет собой как бы бурление всех сил, готовых проявиться в творческом акте. Средняя черта указывает на способствование как Небу, так и Земле. В “Шо гуа чжуани” (4) пишется, что посредством триграммы Цянь “побеждают” (чжань). Кунь имеет в крайних позициях иньские черты, что указывает на пассивность субъекта и объекта, а средняя черта, означая “подавление”, только усиливает их пассивные качества. Об этой триграмме в “Шо гуа чжуани” (4) говорится, что “тьма вещей вскармливается (ян) посредством нее”, поскольку она всегда “готова услужить (чжи и)”.
Две другие триграммы, находящиеся тоже только в отношении инвертности, — Ли и Кань — согласуются в своих названиях ничуть не хуже предыдущих. Если смысл иероглифа Ли — “расхождение”, то противоположностью ему должно быть “схождение”. Сами символы данных триграмм указывают на это: Ли имеет две янские черты, разделенные средней позицией, а Кань аккумулирует янские силы в янской черте в середине триграммы.
Расхождение как разделение прежде неразделенного приводит к установлению порядка (космоса) и к возможности различения как фундаментального познавательного акта, что дало возможность авторам “Шо гуа чжуани” (4) утверждать, что “под Ли подразумевается просветление (мин); тьма вещей становится видимой сама себе”.
Расхождение того, что было объединенным, приводит к “росту”, “приумножению”, “процветанию”, т.е. к тем понятиям, которые входят в словарное значение иероглифа ли, обозначающего свойство триграммы Ли. Свойством триграммы Кань тогда должны быть “увядание”, “убыль”, “упадок”, что согласуется с частью словарных значений иероглифа сянь, обозначающего свойство триграммы Кань.
Словарные значения иероглифа Кань — “яма”, “рытвина”, “пещера”, “опасное место”. Эти значения вполне могут служить образом “схождения”. Свойство триграммы Кань также связано с идеей ямы и замкнутого пространства. “Сянь”, помимо вышеуказанного, означает “упасть в яму”, “погрузиться”, “занять место”, “попасть в западню”. В “Шо гуа чжуани” (3) данной триграмме в качестве ее природной манифестации соответствует вода. Она течет вниз и имеет свойство скапливаться в ямах, а рытвины — это углубления, промытые водой. Вода за счет своей текучести также может символизировать идею процессуальности как таковой. Средняя черта триграмм при наличии янской черты в нижней или верхней позициях тоже связана с процессом. Но в триграмме Кань, имеющей иньские черты в нижней и верхней позициях, причина и результат процесса отсутствуют, процесс оказывается замкнутым сам в себе и посему вырожденным — динамика превращается в стационарность. Данная замкнутость созвучна “схождению”. К этому можно добавить, что в “Шо гуа чжуани” (4) свойством воды объявляется не текучесть, а жунь — “смачивание”, “склеивание”, а о триграмме Кань говорится, что это “триграмма деятельности (лао), местоположение (со), к которому сводится (гуй) тьма вещей”.
Оставшаяся четверка триграмм образует замкнутую систему взаимоотношений инвертности (и) и перевернутости (п) (рис. 2.1.2), которые должны отразиться в смысловом содержании данных триграмм.

Рис. 2.1.2
Триграммы Гэнь и Чжэнь противоположны по принципу перевернутости и имеют словарные значения: первая — “остановка”, “ограничение”, “крепкий”, “упрямый”, “прямой”; вторая — “раскат грома”, “сотрясение”, “вздрагивание”, “трепет”, “возбуждение”. С учетом отношений данных триграмм их семантические поля можно свести к паре: “спокойствие” (“непоколебимость”) и “беспокойство” (“волнение”). Свойства триграмм Гэнь и Чжэнь выражаются иероглифами чжи (“остановка”, пребывание”, “прекращение”, “сдерживание”) и дун (“движение”, “подвижность”, “действие”, возбуждение”, “волнение”). Последний иероглиф в китайской традиции составляет оппозицию иероглифу цзин (“покой”), и, видимо, триграммы Чжэнь и Гэнь образуют сходную оппозицию, структурно отмеченную тем, что средняя позиция в них отдана процессу “подавления”, который в Чжэнь направлен снизу вверх, а в Гэнь — наоборот. Это означает, что триграмма Чжэнь описывает ситуацию с пассивным субъектом (Небо) и активным объектом (Земля), который, при “подавлении” реализационных сил субъекта, сам по себе находясь в деятельном “возбуждении”, “беспокоит”, “волнует” и “возбуждает” субъекта, а также, согласно формулировке “Хуайнань-цзы”, представляющей данный акт в крайне негативном свете, “допекая” и “изводя” его, приводит к “изнурению” (кунь). С другой стороны, полный сил субъект, описываемый триграммой Гэнь, не подвергаясь воздействию объекта и как бы “отрешившись” от необходимости какой-либо реализации при препятствовании ее осуществлению, находится в состоянии “спокойствия”, “непоколебимости” и “сдерживания”.
Согласно традиционной китайской мысли, “покой” (цзин) не является полной неподвижностью — его степень изменчива. Доходя до предела, “покой” превращается в “движение” (дун). В свою очередь, “движение”, доходя до предела, преобразуется в “покой”. Они, как говорится в “Тай цзи ту шо”, являются “корнями друг друга” (Чжоу Дуньи 1936: 2).
“Движение” и “покой” — это своеобразное выражение принципов ян и инь, приложимое для описания развития как янских явлений, так и иньских. Так, в “Си цы чжуани” говорится:
Небо, его покой — свертывание (чжуань), его движение — выпрямление (чжи).
Высокое рождает оно.
Земля, ее покой — закрытие (си), ее движение — открытие (ни).
Широкое рождает она (Си цы, I, 5).
Тот факт, что Чжэнь и Гэнь характеризуются соответственно через движение-дун и спокойствие-чжи, близкое понятию покоя-цзин, означает, что янская черта в земной позиции триграммы Чжэнь наделяется дополнительно свойством “открытия”, а янская черта в небесной позиции триграммы Гэнь — “свертывания”. Указанные свойства переносятся и на сами эти триграммы, о чем свидетельствуют следующие слова из “Шо гуа чжуани”:
Первопредки появляются (чу) в Чжэнь... завершают (чэн) речь (янь) в Гэнь (Шо гуа, 4).
Вслед за данным описанием действий “первопредков” (ди), которое в первоисточнике включает все триграммы, идет схожее, но более развернутое описание действий “вещей” (у). Это позволяет предположить, что первоначально характеристики триграмм рассматривались в трех или двух космологических ипостасях: Небо связывалось с действием первопредков, а Человек — с действием вещей. Поэтому при всей схожести характеристики триграмм того и другого уровня существенно различаются, а именно: “вещественные” триграммы выступают в качестве неких производных от “первопредковых”. Выражение данной модификации характеристик всех триграмм на основании используемой здесь модели достаточно трудоемко и требует дополнительных усложнений последней. Но это и не столь важно, поскольку сфера действия указанного правила существенно ограничивается в триграммной иерархической модели космоса, которая имела особое значение в древнекитайской арифмосемиотике и о которой речь пойдет в других главах. В этой модели первопредкам отводятся не все триграммы. В частности, Чжэнь принадлежит их миру, а Гэнь — нет. При этом “возникновение, появление” (чу) первопредков в Чжэнь означает одновременно и рождение космоса. Происходит это за счет собирания янских и иньских сил всех других триграмм, незримо существующих до этого момента в недрах космической непроявленности. Вещам же остается “появляться” (чу) в качестве манифестации первопредков в производной триграмме Чжэнь и уже в окружении проявленного космоса. Первопредки “возбуждают” (дун) вещи, а те “возбуждаются” ими.
Триграмму Чжэнь в указанных двух статусах можно интерпретировать также в телеологическом смысле, что в отношении древнекитайской картины мира является вполне допустимым, учитывая гилозоистскую организмичность последней. Чжэнь, принадлежащая миру первопредков, будет обозначать модель-свертку будущей реализации или, иначе, имплицитную целевую установку, которая “побуждает” субъекта к действиям. При этом данные действия обретают определенную направленность на конечный результат, который будет уже символизироваться Чжэнь, принадлежащей миру вещей. В обоих случаях Чжэнь выступает в качестве своеобразного аттрактора (от лат. attractum — притягивать, привлекать, побуждать), функции которого не являются жестко предустановленными, а регулируются за счет обратной связи с источником действий.
Если Гэнь и Чжэнь находятся в отношении, подобном отношению “покоя” (цзин) и “движения” (дун) и возникающем при “подавлении” деятелем реализации своего действия, что сказывается на существовании стороны, на которую направлено воздействие, то инвертные им триграммы, Дуй и Сюнь, должны находиться в отношении, противопоставленном первому по двум параметрам, т.е. в отношении “движения” и “покоя”, во-первых, являющемся противоположным первому и, во-вторых, рассматриваемом в статусе “подкрепления”. Таким образом, можно полагать, что триграмма Дуй не несет в себе вредоносного начала, как Чжэнь, но не менее динамична, а Сюнь не является отрешенной и безучастной, как Гэнь, но не менее стабильна. Эти их качества можно было бы выразить рассмотренной выше (см. табл. 2.1.5) парой понятий из “Хуайнань-цзы” — “справедливость” (и) и “покровительство” (бао) — или понятиями “пожертвование” (сян), “подношение” (сянь) и “ниспослание [даров]” (цзян), “одаривание” (цы), игравшими важную роль в системе религиозных верований и социальных коммуникаций древних китайцев, что достаточно подробно было раскрыто В.М. Крюковым в ряде его работ (Крюков 1983; 1987; 1988; 1997; 2000).
Подобных понятий, как указывает В.М. Крюков, в лексиконе иньской и, прежде всего, чжоуской эпиграфики (исследовались, главным образом, надписи на бронзовых ритуальных сосудах) насчитывается около полутора десятка, но они далеко не равноценны по частоте употребления. Наиболее распространенный иероглиф — цы (“одаривание”), написание которого было аналогично иероглифу и (“перемены, обмен”), т.е. отличалось от классического отсутствием смыслового детерминатива бэй (“раковина”) (Крюков 1997: 79; 2000: 124). По проводимой в настоящей книге реконструкции, термин и в значении “перемены” соотносится не только с триграммой Сюнь, с которой следует связать функцию “одаривания”, но и со всеми взаимодействующими триграммами. Однако его генетическая связь с дарственной системой древних китайцев весьма показательна и косвенно подтверждает правильность выбора модели субъект-объектных взаимодействий для интерпретации семантики триграмм.
В.М. Крюков выстраивает обобщенную схему ритуальных вертикальных коммуникаций (рис. 2.1.3), согласно которой “единство верхов и низов обеспечивается посредством двух типов связи — “подношением” (действия Б и Г) и “пожалованием” (А и В)” (Крюков 1988: 59). В рамках “круговорота земных даров” эта схема может дополняться развернутой социальной иерархической шкалой и “горизонтальными” коммуникациями между контрагентами одного ранга, вершащими партнерско-дружеские дарообмены бинь, которые по символическому значению отличаются от меновых сделок чжу, имеющих исключительно экономическую природу (Крюков 1997: 86—87, 166, рис. 11).

Рис. 2.1.3
В коммуникативной схеме, построенной на триграммах, взаимосвязь верхов и низов оказывается более сложной (рис. 2.1.4), поскольку помимо актов “пожалования” (А, В) и “подношения” (Б, Г) в ней учитываются еще несколько факторов, не являющихся непосредственно прямым ритуальным действием, но подразумевающихся в качестве необходимых для него оснований. Только частично и косвенно о них можно узнать из дарственной раннечжоуской эпиграфики по причине ее определенного функционального предназначения. Например, в ней говорится о просветлении-мин, которого достиг какой-нибудь предок одариваемого (сосуды “Да Кэ дин”, № 288 и “Ши Ван дин”, № 252; там же, с. 120) или также ждут от него самого (сосуд “Ши Сюнь гуй”, № 271; там же, с. 145) и т.д., а это понятие, наполненное, разумеется, несколько иным смыслом, связывается в “Шо гуа чжуани” (4), как говорилось выше, с триграммой Ли (101).

Рис. 2.1.4
Данная схема имеет несколько структурно-смысловых преломлений, о которых пойдет речь в следующих главах. Она строится по принципу связи “младших” триграмм по двум схожим чертам и одной различной. Триграммы Гэнь (100) и Чжэнь (001) фиксируют полюса вертикальной коммуникативной оси, т.к. соответственно верхняя и нижняя позиции в них — янские. Ли (101) и Кань (010) имеют срединное положение на вертикали вследствие их центрированной внутренней структуры. Сюнь (110) и Дуй (011) имеют такие внутренние смещения, из-за которых и вся схема оказывается смещенной. Обозначаемые ими разнонаправленные коммуникативные акты ( ) представляют собой частный случай циркуляций по замкнутому кольцу “младших” триграмм. “Старшие” триграммы в данном случае выносятся из коммуникативной динамики, обозначая некие атрибуты самих взаимодействующих факторов.
В триграмме Сюнь (110) активна верхняя позиция, принадлежащая Небу, а в Дуй (011) — нижняя позиция, принадлежащая Земле. Таким образом, эти триграммы иерархизируются, и акты коммуникации, описываемые ими, следует рассматривать как взаимодействия между высшим и низшим, между духами или первопредками, обитающими на Небе, и людьми, живущими на Земле, между начальствующим и подчиненными. В двух рассматриваемых триграммах средняя позиция занята янской чертой, указывающей, согласно проведенной выше реконструкции, на процесс “подкрепления” и, в терминологии “Хуайнань-цзы”, “порождения”. Таким образом, данные взаимодействия можно рассматривать в категориях передачи тех или иных благ, обмена реальными или символическими ценностями между высшей и низшей инстанциями.
Ниспослание даров духами и первопредками людям или те или иные дарственные пожалования государем своим подчиненным рассматривались западночжоускими китайцами как проявление “милости” (сю). В.М. Крюков отмечает, что в иньской эпиграфике этот термин не употреблялся, поскольку в Инь дар еще не рассматривался как “милость” и вообще не получил этического осмысления (Крюков 1988: 62; 2000: 138). Среди словарных значений иероглифа Сюнь, который является названием триграммы 110 и описывает акт “одаривания”, имеется значение “мягкость” — его можно трактовать в данном контексте как синоним подобной “милостивости”. Свойством триграммы Сюнь является жу, что означает “входить”, “проникать”, “достигать”, “доход”, “поступления”, “ввоз”. Семантика этого иероглифа, по-видимому, группируется вокруг двух идей: перемещение субъекта во что-то или к чему-то и передача-получение субъектом чего-то. Сконструированное суммарное значение может означать передачу субъектом объекту чего-то присущего самому передающему. Иначе говоря, первый является донором, а второй — реципиентом. Данное значение, если толковать его в возвышенном ключе, подобающем анализируемой ситуации, могло бы указывать на то, что в процессе “одаривания” благодатные живительные силы высшей инстанции как бы передаются низшей.
Такое одаривание рассматривалось древними китайцами как мироустроительный акт. Жизнь в Поднебесной ими мыслилась находящейся в зависимости от милости Неба и небожителей. Благосклонность государя к своим подданным, выражаемая в каких-либо реальных или символических пожалованиях, виделась как источник счастья, радости, долголетия, материального благополучия. Пожалования играли важную социальную роль, поскольку величина и частота пожалований определяли место подданного в социальной иерархии. Также иерархизировали мир и небесные ниспослания даров. В качестве природной манифестации триграммы Сюнь в “Шо гуа чжуани” (4) выступает ветер, функцией которого является “распределение (развеивание, сань) тьмы вещей”, а о самой триграмме говорится, что посредством нее “упорядочивается” (ци) тьма вещей.
В.М. Крюков отмечает, что в западночжоуской эпиграфике часто говорится о пожалованиях (цы, шан, мин, сю и т.д.) и гораздо реже — о подношениях (сянь и др.) Это вполне понятно, ведь подношения и жертвоприношения воспринимались как должное действие, а дар свыше — “это всегда ожидаемая неожиданность, закономерная необычайность, что буквально соответствует характеризующему дарение выражению “сю и” (“милостивая необычайность”)” (Крюков 1988: 63). Идею “долженствования, справедливости” в классической китайской литературе выражает иероглиф и, который в Западном Чжоу, по мнению В.М. Крюкова, имел значение “приносить жертвы” — “чжоусцы не знали иного способа демонстрации своей приверженности “долгу”, как в форме жертвоприношений предкам” (Крюков 2000: 292). Эта нерасчлененность этического знания и конкретного действия нисколько не мешает соотнести идею должного подношения с триграммой Дуй, с которой выше уже связывалось понятие “справедливость” (и) (см. табл. 2.1.5), поскольку триграммы в целом являются такого рода символикой, которая сопутствовала в китайской истории переходу от архаических форм мышления к понятийному, вбирая в себя наиболее универсальные их черты.
Для иероглифа Дуй в словаре даются следующие значения: “менять”, “обменивать”, “разменивать”, “доводить”, “доставлять”, “отдавать”, “платить”, “вносить”. Идея обмена и, в частности, уплаты, отдачи здесь представлена довольно ясно. Однако данная триграмма символизирует не просто уплату, отдачу, а “подношение” низшего высшему в ответ на его дары. Иероглиф Дуй имеет фонему юе, при которой его значение — “радоваться”, “подчиняться”, “охотно следовать”. В контексте ритуального обмена он может означать признательную радость, благодарность в ответ на полученные дары. Свойство данной триграммы обозначается этим же иероглифом юе, имеющим фонему шо — “говорить”, “излагать”, “объяснять”, “толковать”, “выговаривать”, “бранить”. Ядерным значением данного набора является “произносить вслух” что-либо, будь то нейтральная в этико-эмоциональном смысле информация, хвала или хула. Но в случае ответа на одаривание, несомненно, шо должно означать “словесное благодарение”, а при ожидании возможного одаривания — “выпрашивание”, “просьбу”, “вопрошание”, наполненные благоговением и подкрепленные “подношением”.
Вступая в систему подобных обменных отношений, индивид, находящийся на той или иной некрайней ступени социокосмической иерархии, является, с одной стороны, низшим по отношению к высшим, одаривается ими и проявляет соответствующую благодарность, а с другой — высшим по отношению к низшим и поэтому одаривает сам, и к нему устремляется ответная благодарность. Следуя высшему долгу, отдавая должное высшей инстанции, такой индивид неминуемо должен сдерживать свою милость к подчиненному. Однако эта милость в свете ритуальной коммуникации, в силу ее символичности, реально может видеться вовсе не уменьшенной и даже имеющей бо’льшую ценность, поскольку проявляющий милость оказывается более приближенным к высшей инстанции. Напротив, обильными одариваниями индивид не только демонстрирует свою щедрость, но и способствует укреплению своего статуса, делая более значимыми свои воздаяния высшему. Такова скрытая диалектика отношений триграмм Сюнь и Дуй, проецирующаяся и на созвучную им и выделяемую в традиции пару понятий “милосердие” (жэнь) и “справедливость” (и), о которых пойдет речь в гл. 2.7.
Итак, все триграммы рассмотрены. Значения их названий и свойств, выявленные на основе анализа структуры символов триграмм и тех или иных сочетаний смыслов отдельных позиций, не теряют, как будет показано далее, своей актуальности и при рассмотрении взаимоотношений самих триграмм, образующих те или иные последовательности, как эксплицированные в китайской традиции и сохранившиеся до наших дней, так и реконструируемые, а также при рассмотрении корреляций триграмм с другими комплексами понятий арифмосемиотики.


2.2. Триграммы и стихии
Комбинации триграмм и стихий
Триграммный порядок Фуси традиционно связывается с фразой из “Си цы чжуани” (I, 11), в которой говорится о дихотомическом делении Великого предела. Однако в этом тексте указывается только сам принцип образования триграмм, а не его конкретное воплощение, в действительности могущее иметь несколько вариантов. Таким образом, если порядок Фуси — не единственный порядок триграмм, который можно построить по принципу дихотомии, то следует предположить, что, во-первых, должны были быть какие-то основания для его выбора среди других порядков, а во-вторых, эти другие тоже могли как-то применяться в арифмосемиотике.
Как указывалось ранее (см. гл. 1.2), порядок Фуси строится посредством разбиения позиций триграмм на полярности, которое осуществляется в последовательности снизу вверх, от Земли к Небу (рис. 2.2.1, ср. рис. 1.2.10—12; читается справа налево).

Рис. 2.2.1
Однако разбиение позиций на полярности возможно и в других последовательностях. Например, при прохождении позиций сверху вниз, от Неба к Земле, получится порядок триграмм, являющийся зеркальным отражением порядка Фуси (рис. 2.2.2). В обоих случаях позиционное формирование триграмм имеет своим истоком Великий предел. Но в первом случае триграммы как бы “стоят” на нем, а во втором — “висят” под ним.

Рис. 2.2.2
Помимо различия в направлении построения позиций (сверху вниз или снизу вверх) существуют еще различия в исходной позиции (1-я, 2-я или 3-я). Таким образом, чередуя последовательность прохождения позиций, можно получить в общей сложности шесть порядков триграмм, которые образуют две серии (А и В), зеркальные друг другу (табл. 2.2.1).
Таблица 2.2.1

Серия A
Серия B

A3
A2
A1
B3
B2
B1

Поз. 3-2-1
Поз. 1-3-2
Поз. 2-1-3
Поз. 3-1-2
Поз. 2-3-1
Поз. 1-2-3

111 — М
111 — М
111 — М
111 — М
111 — М
111 — М

110 — Д
011 — М
101 — О
101 — О
110 — Д
011 — М

101 — О
110 — Д
011 — М
110 — Д
011 — М
101 — О

100 — П
010 — В
001 — Д*
100 — П
010 — В
001 — Д*

011 — М
101 — О
110 — Д
011 — М
101 — О
110 — Д

010 — В
001 — Д*
100 — П
001 — Д*
100 — П
010 — В

001 — Д*
100 — П
010 — В
010 — В
001 — Д*
100 — П

000 — П
000 — П
000 — П
000 — П
000 — П
000 — П

Из этих шести порядков только один непосредственно зафиксирован в традиции — порядок Фуси (В1). Остальные же присутствуют в ней латентно и могут быть выявлены через различные связи триграмм с другими символически-смысловыми комплексами арифмосемиотики, прежде всего, со стихиями и с пневмами-ци. Все эти связи требуют тщательного анализа.
В табл. 2.2.1 также приведена корреляция триграмм и стихий: Цянь и Дуй — металл; Кунь и Гэнь — почва; Сюнь и Чжэнь — дерево (по связям с этими триграммами будем условно различать “первичное” и “вторичное” дерево — Д и Д*); Кань — вода; Ли — огонь. В синологии не установлено время возникновения данной корреляции. Известно, что она встречается в сохранившихся письменных источниках, относящихся к сунской эпохе. Так, например, эта корреляция приводится в сочинении неоконфуцианца Шао Юна (1011—1077) “Мэй хуа и шу” (“Числа перемен цветов сливы”) (см.: Числа 1993: 23). Несмотря на такую позднюю датировку, можно с уверенностью сказать, что происхождение данной корреляции триграмм и стихий значительно более раннее, поскольку в ней отражены основные закономерности арифмосемиотики, в частности, закономерности оперирования со стихиями, известные с доханьского времени.
В “Си цы чжуани” говорится:
Высокое — подражание (сяо) Небу.
Низкое — способ (фа) [действия] Земли.
Небо и Земля устанавливаются по позициям (вэй).
Перемены (и) движутся (син) между ними (Си цы, I, 5).
На основании данной фразы можно сделать вывод, что “старшие” триграммы Цянь и Кунь, имеющие в качестве природных манифестаций (образов) Небо и Землю, выступают в качестве неких полюсов, между которыми происходят преобразования, описываемые шестью “младшими” триграммами. Порядки этих шести триграмм можно сопоставить с пятеричными порядками стихий, которые также были призваны описывать различные трансформации. Примечательно, что движение, о котором говорится в “Си цы чжуани”, выражается тем же иероглифом, что и понятие “стихия” — син.
Еще одна цитата из “Си цы чжуани”:
Цянь и Кунь — это тайные силы (юнь) перемен (и).
Цянь и Кунь разделились, и перемены установились между ними.
Если разрушить Цянь и Кунь, то не будут проявляться перемены.
Если не будут проявляться перемены, то Цянь и Кунь совсем истощатся (Си цы, I, 12).
В этом пассаже Цянь и Кунь представлены не просто границами, между которыми совершаются перемены, а одновременно и источниками силы, приводящими в действие перемены, и получателями неких энергий, исходящих от проявлений перемен.
Таким образом, модель субъект-объектного взаимодействия, рассмотренную ранее (гл. 2.1), можно применить для интерпретации триграмм в новом качестве — соотнося развертку этого взаимодействия, подразделяемого на прямое и обратное действия, не с позициями триграмм, а с наборами “младших” триграмм, в той или иной комбинации выстраивающихся между “старшими” Цянь и Кунь, которые, подобно субъекту и объекту, находятся вне самих этих действий.
Данный подход позволяет вдобавок уточнить функциональное значение корреляций “старших” триграмм со стихиями. Такие корреляции должны отражать не сходство триграмм и стихий, а “место” подключения “старших” триграмм к набору “младших”; они просто фиксируют стихию прилегающей триграммы. Поэтому эти корреляции должны быть различными, устанавливаемыми в зависимости от порядка стихий. Однако в китайской традиции имеется представление только о вышеуказанном варианте корреляций (других либо не было вовсе, либо они забылись), и правомерен он только для триграммных порядков А2, B1 и производных от них.
О семантической связи “младших” триграмм и стихий свидетельствует сходство природных манифестаций (образов) некоторых из триграмм с коррелирующими с ними стихиями (табл. 2.2.2).
Таблица 2.2.2

Код
Название
Образ
Свойство образа
Стихия

111
Цянь
Небо
господствует (цзюнь)
металл

011
Дуй
Водоем
благодарит (шо)
металл

101
Ли
Солнце (Огонь)
согревает (сюань)
огонь

001
Чжэнь
Гром (Молния)
возбуждает (дун)
дерево*

110
Сюнь
Ветер, Дерево
распределяет (сань)
дерево

010
Кань
Дождь (Вода)
смачивает (жунь)
вода

100
Гэнь
Гора
сдерживает (чжи)
почва

000
Кунь
Земля
хранит (цан)
почва

Это образы: Огонь (101), Вода (010) и Дерево (110). Правда, в качестве коррелята триграммы Сюнь образ Дерева менее употребим, чем Ветер, но о связи данной триграммы со стихией “дерево” намекает еще традиционная корреляция последней с пневмой “ветер” в списке пяти пневм (у ци) (табл. 2.2.3).
Таблица 2.2.3

Дерево
Огонь
Почва
Металл
Вода

ветер (фэн)
тепло (шу)
влажность (ши)
сухость (цзао)
холод (хань)

Образы триграмм Дуй и Гэнь, возможно, были взаимно переставлены, поскольку для стихии “почва”, которую в арифмосемиотике связывали с пневмой “влажность”, а Дун Чжушу в “Чуньцю фань-лу” (“Обильная роса на летописи “Чуньцю””) назвал “сыростью Неба” (Дун чжушу 1990: 126), более уместна связь с Водоемом (Болотом, Низиной — цзэ), а для металла, который коррелирует с пневмой “сухость” и ассоциировался с горами, где он, вероятно, когда-то добывался, более уместна связь с образом Горы. К тому же по корреляциям, опосредованным стихиями, триграммы Дуй (металл) и Гэнь (почва) связаны соответственно с западом и центром Китая, где расположены горы и низменность.
Можно также предположить, что первоначально вместо дерева с триграммой Чжэнь, образ которой — Гром (Молния), а одно из значений — “забеременеть”, коррелировала какая-то другая стихия, “громо-молние-подобная” или “семенная”, “жизнепроизводящая”, поскольку, по реконструкции, на этом месте в одних случаях (в схеме суточной циркуляции пневмы-ци по меридианам) стоит вторичный огонь (О*) — “огонь-министр” (сян хо), а в других (в “Цзо чжуани”) — “зерно” (цзя). Последнее более вероятно, поскольку, во-первых, не требует повторов стихий (Д-Д* или О-О*), а во-вторых, делает их список более содержательным. Зерно — это потенция жизни, динамическая “живая стихия” (тут можно провести параллели с “живым веществом” В.И. Вернадского) среди других стихий, жизнь принимающих и поддерживающих. Стихия “дерево”, если оттенить ее понимание в качестве простого материала (древесины), также обладает некой степенью “жизненности”, что и позволило, по всей видимости, при упрощении теории поставить ее на место зерна.
Схемы циклов
Для более удобного анализа древнекитайских мироописательных схем с арифмосемиотической символикой (триграммы, стихии, пневмы, циклические знаки и т.д.) в дальнейшем будет использоваться специальная схема описания — “базис-схема”, представляющая собой круг (символ циклически развивающихся процессов), который имеет несколько вариантов членения — простое двенадцатеричное членение, с объединением двенадцати частей круга по парам и шестеричное, при котором более дробные величины не существенны (рис. 2.2.3; северные циклические знаки здесь размещаются по китайскому образцу — внизу схемы).

Рис. 2.2.3
Если расположить порядки триграмм А-серии на базис-схеме, связав “младшие” триграммы с ее шестью элементами, то можно увидеть, что они преобразуются один в другой за счет сдвига триграмм по некоей внутренней фигуре, причем порядки триграмм размещаются как в по часовой стрелке, так и против нее (рис. 2.2.4).

Рис. 2.2.4
Эта внутренняя фигура, которая далее будет называться “гексанемой” (гр. hex шесть + nema нить), интересна тем, что она не только часто встречается в тех или иных подвергшихся реконструкции древнекитайских арифмосемиотических схемах, отражая их инвариантные закономерности, но и является компонентом “эннеаграммы” (от гр. ennea — 9), предъявленной Г.И. Гюрджиевым (иное написание — Гурджиев; 1877—1949) на его лекциях в Европе и Америке и опубликованной, в частности, его последователем П.Д. Успенским в середине прошлого века (см.: Успенский 1999: 384, 393). По сведениям Г.И. Гюрджиева, схема эннеаграммы применялась в древнем мире для записи тайных знаний. К сожалению, более определенно о ее истоках он не высказывался. Однако на основании нижеприводимого комплекса исследований можно предположить, что эта схема в некоей своей первоначальной форме, отдельные стороны которой проступают в арифмосемиотике, была создана в Китае в западночжоускую эпоху. Можно также предположить, что со временем эннеаграмма проникла на Запад, где чудом сохранилась в одном из эзотерических учений, из которого и была заимствована Г.И. Гюрджиевым.
В самых общих чертах эннеаграмма представляет собой круг, на котором размещен ряд натуральных чисел от 1 до 9 (рис. 2.2.5). Эти числа играют в данной схеме роль специфической символики явлений, происходящих в определенных целостных образованиях, и подразделяются на два набора. Числа 1, 2, 4, 5, 7, 8 связаны друг с другом внутри круга линиями (которые и составляют гексанему) в следующем порядке: 1, 4, 2, 8, 5, 7... Остальные три числа — 3, 6, 9 — образуют треугольник. Набор из шести чисел в двух указанных порядках символизирует некие циркуляции “энергий” внутри взятых для символизирования целостностей, а троичный набор обозначает силы, приводящие в действие эти самые “энергии”.

Рис. 2.2.5
Гексанема является наиболее характерной деталью эннеаграммы. Она задается циклической дробью 1/7 = 0,[142857]. Следует отметить, что аналогичная циклическая последовательность образуется при делении на 7 любого целого числа (если, конечно, оно не кратно числу 7). При другом числителе начало периода просто сместится (например, 3/7 = 0,[428571]). Однако для получения данного периода необходимо, чтобы деление производилось в десятеричном счислении, и неизвестно, использовалось ли оно при создании эннеаграммы. С другой стороны, составляющую этот период последовательность чисел можно получить при делении на 7 круга, который при этом делится еще на десять частей, каждая из которых также делится на десять частей, делимых, в свою очередь, на десять частей и т.д. (рис. 2.2.6). Такое построение кажется более правдоподобным, учитывая общий уровень знаний в древности, но в этом случае “эннеаграмму” вернее было бы называть “декаграммой” (от гр. deka — 10).

Рис. 2.2.6
Следует отметить, что гексанему можно получить посредством деления круга на 7 не только в системе счисления с основанием 10. Основанием системы счисления, в которой образуется гексанема, является любое число n = (13 +7i)/2, если i = 1, 3, 5, 7..., или n = (10 + 7i)/2, если i = 2, 4, 6, 8... Например, если i = 2, то n = 12.
Деление круга на двенадцать частей используется в календаре и поэтому является особо интересным. При построении гексанемы на двенадцатеричном основании круг сначала делится на 12 частей, они также делятся на 12 частей и так до бесконечности. При последующем делении круга на 7 частей их величины можно будет выразить с любой точностью с помощью образовавшейся двенадцатеричной шкалы. Далее следует соединить линиями цифры, входящие в периодическую дробь 12/7 = 1,[8|6|10|3|5|1] и обозначающие либо границы соответствующих частей, получаемых при делении круга на 12, либо сами эти части (рис. 2.2.7). Образовавшуюся схему следует назвать “додекаграммой” (от гр. d` odeka — 12). Конкретным ее выражением в китайской арифмосемиотике может быть схема года, которая подразделялась китайцами как на 12 месяцев по 29 или 30 дней, так и на 28 периодов по числу лунных стоянок сю (см. табл. 1.5.3; рис. 1.5.1), которые можно разбить на 7 групп с 4-мя сю в каждой.

Рис. 2.2.7
Если не брать во внимание различия в символике, ракурс схемы и некоторые не отмеченные здесь несущественные подробности, то следует признать, что гексанема в гюрджиевской эннеаграмме, в реконструированных декаграмме и додекаграмме и гексанема, образуемая на круге “младших” триграмм, достаточно схожи по строению и функциям.
Триграммы можно представить в виде чисел от 0 до 7, и тогда сходство эннеаграммы и триграммных схем будет еще большим. Для этого надо поставить в соответствие янским знакам в позициях триграмм X, Y, Z числа 4, 2, 1, суммы которых в каждой триграмме определят соответствующее ей число (табл. 2.2.4).
Таблица 2.2.4


111
110
101
100
011
010
001
000

X
Y
Z
4
2
1
4
2
0
4
0
1
4
0
0
0
2
1
0
2
0
0
0
1
0
0
0

S
7
6
5
4
3
2
1
0

Несмотря на то, что шестеричная базис-схема с триграммами призвана иллюстрировать преобразования порядков шести “младших триграмм”, в ней латентно заложено представление о семеричности. “Старшие” триграммы, начинающие и заканчивающие эти порядки, можно рассматривать как смыкающиеся, и тогда все триграммы обозначат семь частей, на которые делится круг базис-схемы (рис. 2.2.8). Смычка Кунь/Цянь, не участвующая в преобразованиях, будет соответствовать тому лучу семилучевой звезды, с которого начинается деление. “Младшие” триграммы в соответствии со своими численными выражениями будут коррелировать с остальными лучами. Эти оставшиеся лучи попадают в зоны, на которые подразделяется круг при его шестеричном делении. Поэтому условно можно считать, что гексанема связывает именно эти шесть зон, а не пункты разбивки круга на семь частей.

Рис. 2.2.8
“Младшие” триграммы, выстраивающиеся по гексанеме на рассмотренных базис-схемах, образуют следующий замкнутый порядок: 100—110—010—011—001—101 (см. рис. 2.2.4, 2.2.8, ср. рис. 2.1.4). Его характерной особенностью является то, что он последовательно связывает триграммы, имеющие только одну позицию с различающимися знаками. В современной информатике связи двоичных кодов по принципу изменения знака только в одной позиции считаются наиболее энергетически выгодными, а сама операция по преобразованию кода подобным образом называется “шагом Хемминга”. Надо отметить, что для шести “младших” триграмм возможна только одна подобная связь, зафиксированная как раз в гексанеме. Образующийся на основе этой связи порядок триграмм далее будет называться “ротационным” или “ротатором” (R), исходя из того, что одной из его функций является участие в циклических сдвигах при преобразованиях других порядков триграмм.
Порядки триграмм В-серии также преобразуются друг в друга посредством сдвигов “ротатора” по гексанеме, но только этот сдвиг осуществляется в противоположном направлении (рис. 2.2.9).

Рис. 2.2.9
Перекодировка триграмм В-серии в числа должна иметь обратную корреляцию чисел 1, 2, 4 с позициями триграмм (табл. 2.2.5).
Таблица 2.2.5


111
011
101
001
110
010
100
000

X
Y
Z
1
2
4
0
2
4
1
0
4
0
0
4
1
2
0
0
2
0
0
0
1
0
0
0

S
7
6
5
4
3
2
1
0

В-серия, в которой находится порядок Фуси (В1), не включает в себя известные порядки стихий, представленные в корреляции с “младшими” триграммами (см. табл. 2.2.1). Эта серия проявляет себя в закономерностях взаимодействий шести пневм-ци, коррелирующих с триграммами (см. следующую главу). Напротив, в А-серии имеется два важнейших порядка стихий — “взаимопорождение” (А3) и “взаимопреодоление” (А1). Для удобства далее соответствующие порядки триграмм будут именоваться аналогично.
То, что при корреляции стихий с шестью “младшими” триграммами образуются также шестеричные порядки стихий, вовсе не мешает соотнести последние с пятеричными. Стихии коррелируют с триграммами так, что две “младшие” триграммы (001 и 110) оказываются связанными с деревом. Однако в рассматриваемых порядках триграмм они стоят рядом и при этом взаимодействуют одновременно по принципам “взаимопорождения” и “взаимопреодоления”, которые нейтрализуют друг друга, приводя к уменьшению различий между взаимодействующими триграммами. Поэтому эти триграммы и могут быть связаны с одной стихией, а шестеричный порядок стихий может быть преобразован в пятеричный. При таком преобразовании получится классическая пентаграмма, в которой по кругу стихии располагаются в порядке “взаимопорождения”, а по звезде — в порядке “взаимопреодоления” (рис. 2.2.10; ср. рис. 1.3.4).

Рис. 2.2.10
Таким образом, в учении о стихиях зафиксированы частные закономерности взаимодействия триграмм. По всей видимости, пятеричный набор стихий в порядке “взаимопорождения” может отражать тот же самый процесс развития неких реалий, что и триграммный порядок А3, но только с учетом запаздывания. Если началом процесса полагать стихию “дерево”, а полные периоды развития пятеричного и шестеричного наборов стихий принять одинаковыми по времени, то получится, что каждая другая стихия доходит до кульминации своего развития в пятеричном порядке несколько позже, чем в шестеричном. С другой стороны, если считать фазы развития отдельных стихий в шестеричном и пятеричном наборах одинаковыми, пятеричный цикл будет заканчиваться раньше, чем шестеричный, и новый пятеричный цикл также будет начинаться раньше предыдущего со сдвигом на одну стихию, как это происходит в китайском календаре (ср. табл. 1.5.4—6).
Такое свойство шестеричного порядка обусловлено, видимо, тем, что он, выделенный из целостной системы триграмм, мыслится сам по себе, без соотнесения с другими порядками, которые через множество взаимосвязей могут препятствовать или способствовать как его развитию в целом, так и смыканию триграмм 001 и 110, коррелирующих с одной и той же стихией. Кроме того, рассматривая шестеричный порядок в контексте восьмеричного набора триграмм, следует учитывать, что триграмма Цянь обозначает некий источник энергии, который осуществляет подпитку процесса, символизируемого “младшими” триграммами. Пятеричный же набор стихий, согласно традиционной теории, не имеет дополнительного источника энергии, поэтому символизируемый им процесс затухает быстрее.
Аналогичные рассуждения справедливы и для порядков В1 и В3, которые имеют структурные отношения, подобные отношениям порядков А3 и А1.
Фазы развития
Известно, что четверка стихий “дерево”, “огонь”, “металл”, “вода”, представляющая собой фрагмент порядка “взаимопорождения”, обозначает четыре фазы развития растений в годовом цикле: рождение, рост, созревание, увядание (см. рис. 1.3.1). Стихия “почва”, помещаемая между огнем и металлом, обозначает приостановку роста и переход к процессу созревания (см. рис. 1.3.3). Коррелирующие с этими стихиями триграммы символизируют те же самые фазы развития, но рассматриваемые с позиции небесно-земных отношений.
Как ни странно, забытый китайцами триграммный шестеричный порядок “взаимопорождения” является по сравнению с пятеричным порядком стихий не только более удобным для описания временных циклов по правилам, принятым в древнем Китае, но и более согласующимся с этими правилами по структуре. Так, китайцы подразделяли год на две половины — янскую (“весна” — чунь) и иньскую (“осень” — цю) — и на шесть 60- или 59-дневных периодов. Подобную структуру задают верхняя и начальная черты триграмм в порядке А3 (рис. 2.2.11).

Рис. 2.2.11
Следует отметить, что триграммные порядки можно рассматривать как дискретное описание сцепки трех колебательных процессов, в которых периоды колебаний определяются расположением триграмм. Так, в случае полного, восьмитриграммного порядка “взаимопорождения”, который задается верхней позицией, описывающей колебательный процесс с некоторым заданным периодом, нижестоящие позиции будут символизировать колебательные процессы, имеющие периоды в 2 и 4 раза меньшие, а при сокращении этого порядка до шести “младших” триграмм все эти колебательные процессы можно рассматривать находящимися в отношении 1, 1/2 и 1/3 (рис. 2.2.12). При этом в шестеричном порядке “взаимопорождения” средний колебательный процесс приобретет несколько смещенную форму. Если попытаться “выправить” его ритм, то сместится ритм в первой позиции триграмм. Вероятно, имеет смысл говорить о каком-то их обоюдном динамическом урегулировании, значительно усложняющем всю ритмическую триграммную конструкцию и выводящем ее за пределы банальной модели сложения трех синусоидальных колебаний. С другой стороны, надо учитывать, что произведенное здесь сокращение “старших” триграмм является упрощением, и при анализе любого шестеричного цикла, построенного на “младших” триграммах, следует подразумевать, что за ним стоят Цянь и Кунь, которые играют роль его инициаторов, обладающих некими специфическими формами колебаний и энергий.

Рис. 2.2.12
Благодаря незримому присутствию “небесной энергии” “старшей” триграммы Цянь, процесс годового развития, описываемый шестеричным триграммным циклом, начинается с небесного “одаривания” (110) растений живительными силами, потом происходит “процветание” (101) и “сдерживание” (100) этого “процветания” в момент его кульминации. На этом заканчивается первый полупериод развития. Затем наступает пора “благодарения” (011) — созревание растений, сбор урожая и подношения Небу. После этого природа вступает в фазу “упадка” (010), когда важно сохранить урожай. Здесь исчерпывается аналогия в символизации фаз развития посредством стихий и триграмм, но порядок триграмм еще не заканчивается. После фазы упадка вступает в действие триграмма Чжэнь (001), значение которой связано с понятием “возбуждение”. В системе стихий символ этой фазы отсутствует, но в отношении циклов взаимодействия сил ян и инь как таковых китайцы держались мнения, что в конце каждого полуцикла наступает парадоксальная фаза, являющаяся “зародышем” нового полуцикла. Это символизируется черной и светлой точками на противоположных по цвету частях монады Тай цзи (см. рис. 2.2.11). В данном случае такими “зародышами” будут триграммы Гэнь (100) и Чжэнь (001). Поэтому “возбуждение”, связанное с последней “младшей” триграммой, — это то, что приводит к появлению нового рождения, символизируемого следующей по кругу триграммой Сюнь (110) из другого триграммного цикла, который дополнительно подкрепляется связанной с ним триграммой Цянь. С другой стороны, энергия триграммы Чжэнь уходит еще в следующую за ней “старшую” Кунь, так же как и Цянь, незримо управляющую годовым шестеричным циклом.
Процесс развития триграмм в порядке “взаимопорождения” происходит по позициям сверху вниз, поэтому тотальная активность в этом порядке связана с верхней, субъектной позицией (табл. 2.2.6; ср. с табл. 2.1.7). Это главным образом означает, что активность нижней позиции в триграммах Дуй (011) и Чжэнь (001) несколько меньшая по сравнению с той, что могла бы быть при отсутствии тотальной активности — именно к такому случаю относились вышеприведенные (см. гл. 2.1) интерпретации названий триграмм и их свойств. Таким образом, объектное действие имеет меньшую возможность достигнуть верхней позиции. Поэтому янский знак (1) в нижней позиции данных триграмм указывает в большей степени на оформленность (результативность) действия высших сил, чем на противодействие им, будь оно подкреплением или подавлением.
Таблица 2.2.6

Локальная активность









Порядок “взаимопорождения”
111
110
101
100
011
010
001
000

Тотальная активность









При условном исключении “старших” триграмм из порядка “взаимопорождения” он разделится на два полупериода, в которых будут доминировать соответственно действия субъекта и объекта (см. табл. 2.2.6). В случае с порядком Фуси субъектные и объектные действия поменяются местами (см. табл. 2.1.7). Если эти действия рассматривать в динамике, то можно снова прийти к колебательной модели. Таким образом, зеркальные триграммные порядки “взаимопорождения” (А3) и Фуси (В1) будут интерпретироваться как описания любых циклических процессов развития, стимулируемых соответственно “небесной” (субъект) и “земной” (объект) энергиями. При этом основная позиция триграмм в этих порядках — та, с которой начинается дихотомическое деление (для А3 — верхняя, а для В1 — нижняя), — будет символизировать периоды подъема и спада процесса развития (рис. 2.2.13), а остальные позиции — более мелкие фазы, придающие ему специфичность (на рис. 2.2.13 не указаны). Баланс активности субъекта и объекта, вынесенных из самого процесса, будет находиться в обратной зависимости по отношению к этим периодам подъема и спада: при развитии процесса, символизируемого порядком “взаимопорождения”, будет угасать активность субъекта и латентно возрастать активность объекта, а при спаде — наоборот; полностью зеркальной будет ситуация с порядком Фуси; в обоих случаях имеется субъект-объектная уравновешенность в центрах фаз с триграммами Ли (101) и Кань (010).

Рис. 2.2.13
Для каждого из этих порядков триграммы Ли (101) и Кань (010) обозначают наиболее характерные фазы полупериодов — соответственно “процветание” и “упадок”; триграммы Сюнь (110) и Дуй (011) символизируют начала полупериодов — “одаривание” и “подношение”; триграммы Чжэнь (001) и Гэнь (100) символизируют окончание полупериодов, их кульминацию — “возбуждение, движение” и “сдерживание, покой”. В порядке В1 последние триграммы находятся соответственно в янском и иньском полупериодах, что согласуется с их свойствами, т.к. движение-дун — это янский принцип, а покой-цзин — иньский. В порядке А3 эти триграммы находятся в противоположных им по знаку полупериодах, что ведет к инверсности их свойств — иньское “движение” является теперь “покоем”, а янский “покой” — “движением”.
Остальные порядки, взятые из набора порядков триграмм, которые получаются путем простого дихотомического деления (см. табл. 2.2.1), занимают в каждой серии подчиненное положение по отношению к порядкам А3 и В1, определяемое по позиции триграмм, с которой начинается деление. Вместе все эти порядки образуют сложную конструкцию субъект-объектного взаимодействия:
Небо — А3 В3
Человек — А2 В2
Земля — А1 В1
“Космогонический” и “современный” порядки
Два из четырех наиболее известных в китайской традиции порядков стихий — “взаимопорождение” и “взаимопреодоление” — выводятся, как было показано выше, из триграммных порядков А3 и А1. Оставшиеся “космогонический” и “современный” порядки также можно построить на основе их корреляций с триграммами. Для этого надо особым способом, который можно условно обозначить как “симметрично-дихотомическое” деление, преобразовать порядки А3 (“взаимопорождение”) и В1 (Фуси), точнее, только выделенные из них порядки “младших” триграмм. В принципе, все порядки серий А и В могут быть преобразованы этим способом, образуя две производные серии С и D (табл. 2.2.7, ср. табл. 2.2.1), в которых, возможно, найдутся еще какие-нибудь корреляты второстепенных традиционных порядков стихий. Однако для простоты изложения следует ограничиться рассмотрением преобразований А3 и В1 в C3 и D1. Именно последние два порядка задают структуру коррелирующих с ними “космогонического” и “современного” порядков стихий. Эти триграммные порядки далее будут именоваться аналогично.
Таблица 2.2.7

Серия A
Серия B

A3
A2
A1
B3
B2
B1

Серия C
Серия D

C3
C2
C1
D3
D2
D1

110 — Д
011 — М
101 — О
101 — О
110 — Д
011 — М

001 — Д*
100 — П
010 — В
010 — В
001 — Д*
100 — П

101 — О
110 — Д
011 — М
110 — Д
011 — М
101 — О

010 — В
001 — Д*
100 — П
001 — Д*
100 — П
010 — В

100 — П
010 — В
001 — Д*
100 — П
010 — В
001 — Д*

011 — М
101 — О
110 — Д
011 — М
101 — О
110 — Д

Метод “симметрично-дихотомического” деления основывается на том, что полупериоды подъема и спада как порядка А3, так и В1 симметричны подобно половинкам круга или полупериодам косинусоиды (см. рис. 2.2.13). Эти полупериоды делятся на три фазы, символизируемые соответственно тремя триграммами. Но их можно разделить на шесть фаз, связанных со всеми шестью “младшими” триграммами, половина из которых проецируется в каждый полупериод из противоположного полупериода. В дальнейшем данные полупериоды можно рассматривать как самостоятельные циклы, несущие в себе тенденции только подъема или только спада, что определяется направлением порядка триграмм.
Триграммный порядок А3 (“взаимопорождение”) после подобного преобразования трансформируется в “космогонический” порядок (рис. 2.2.14). Классический “космогонический” порядок стихий является пятеричным и начинается с воды: В, О, Д, М, П. Получившийся порядок шестеричен, но триграммы Сюнь и Чжэнь, коррелирующие с деревом, стоят в нем рядом, и поэтому эта стихия не разделяется на два вида. Данный порядок начинается с дерева или металла, в зависимости от направления чтения (обратный “космогонический” — Д, Д*, О, В, П, М или прямой “космогонический” — М, П, В, О, Д*, Д). Подобно порядку “взаимопорождения”, его можно рассматривать замкнутым, кольцевым. При расположении “космогонического” порядка на круге исходный для него порядок “взаимопорождения” образует фигуру гексанемы.

Рис. 2.2.14
“Современный” порядок (М, Д, В, О, П) просматривается в преобразовании порядка Фуси (В1) (рис. 2.2.15). Здесь также дерево не разделяется, а полученный порядок может прочитываться в различных направлениях: обратный “современный” — М, П, О, В, Д*, Д и прямой “современный” — Д, Д*, В, О, П, М. При круговом расположении “современного” порядка исходный для него порядок Фуси образует, как и в предыдущем случае, фигуру гексанемы.

Рис. 2.2.15
Полученные порядки стихий — “космогонический” (С3) и “современный” (В1) — различаются между собой местоположениями огня и воды. Главным же их отличием от “классических” вариантов является не то, что они начинаются с иных элементов — в кольцевой структуре это оказывается несущественным, а то, что в них имеется дополнительная связь с триграммами Цянь и Кунь, благодаря которой они обретают новые функциональные характеристики.
Таким образом, четыре порядка стихий, наиболее известные в китайской традиции, основываются на системе триграмм. Эта система обладает более высокой степенью организованности, чем набор стихий. В учении о триграммах содержится дополнительная информация, придающая ему большую логичность и концептуальную подкрепленность по сравнению с учением о стихиях. Рассмотрение последнего учения сквозь призму знаний о триграммах делает его более понятным. Традиционно триграммам приписывается более раннее происхождение, чем учению о стихиях. Учитывая вышесказанное, можно сделать вывод, что учение о стихиях является упрощением более древнего учения о триграммах.
“Ротатор”
Стержневым порядком триграмм в этом учении является “ротационный” (R): 100—110—010—011—001—101. Он не только необходимым образом присутствует в преобразованиях порядков А-, B-, C- и D-серии, но и может служить источником для получения всех рассматривавшихся здесь порядков. Если расположить его на базис-схеме, а затем с учетом различных осей симметрии выстраивать новые порядки по принципу “симметрично-дихотомического” деления, то на первом этапе получатся все порядки А- и В-серии, а на втором — C- и D-серии.
При всех этих преобразованиях важно правильно выбирать ракурс исходной схемы и совершать развертку новообразованных порядков на базис-схеме. Так, чтобы получить порядок A1 (“взаимопреодоление”), необходимо выбрать такой ракурс базис-схемы с “ротатором”, при котором можно было бы начать развертку с правой ее части и с триграммы 110 (рис. 2.2.16; данная триграмма выделена подчеркиванием).

Рис. 2.2.16
Для получения порядков А3 (“взаимопорождение”) и В1 (Фуси) необходимо выбрать другие ракурсы базис-схемы с “ротатором”, и хотя развертка новообразованного порядка здесь также производится с правой части схемы, но начинается она с той же триграммы 110 только во втором случае, а для первого берется триграмма 011 (рис. 2.2.17). Аналогичным образом варьируются условия получения всех остальных порядков А- и В-серии.

Рис. 2.2.17
Чтобы получить из триграммных порядков А3 и В1 соответственно “космогонический” (C3) и “современный” (D1), необходимо осуществить их развертку уже с левой части базис-схемы, от триграмм 110 и 011 (рис. 2.2.18).

Рис. 2.2.18
В принципе, можно не останавливаться на этом шаге и продолжать преобразования, чередуя начальные условия развертки новообразуемых порядков. Правда, открытий каких-либо дополнительных аналогов древнекитайским порядкам триграмм при этом ожидать не следует. Во всяком случае, сохранившиеся в китайской культуре порядки триграмм с получаемыми таким образом новыми порядками не сопоставимы. Но это и не важно. Значение данной процедуры заключается в другом: на шестом ее шаге образуется исходный порядок.
Если преобразования начинаются с какого-либо порядка (например, А3 или В1), то на шестом шаге произойдет возвращение к нему же, но находящемуся в ином масштабе времени, — ведь при каждом преобразовании происходило деление исходного порядка на две части. Если длительность некоего процесса, описываемого исходной триграммной схемой, принимается за единицу, то после полного шестеричного цикла преобразований получится такая же последовательность триграмм, что и в исходной схеме, но развертка данной последовательности будет осуществляться за время, меньшее в 64 раза по сравнению с исходной последовательностью. Иными словами, исходная последовательность триграмм складывается из 64-х себе подобных последовательностей. Но это только часть общей картины, поскольку исходная последовательность триграмм складывается еще из 2-х, 4-х, 8-ми, 16-ти и 32-х последовательностей триграмм, которые получаются из нее в промежуточных преобразованиях. Таким образом, порядки триграмм по своей сути являются сложноорганизованными структурами с масштабированным самоподобием содержащихся в них временных ритмов.
Такое масштабированное самоподобие в современной науке называется “фрактальным”, а получаемые сходным способом схемы — “фракталами”. Наука о фракталах еще очень молода, и многое в ней пока не обрело окончательной формы. Первоначально в качестве фракталов исследовались разнообразные геометрические фигуры. Однако в дальнейшем стало ясно, что фрактальная методология более универсальна. Например, в качестве фракталов стали пониматься некоторые сложные коммуникативные схемы. С помощью фрактальной методологии ученые также пытаются подойти к исследованию времени, тем самым наводя мосты с древнекитайской арифмосемиотикой.
Арифмосемиотические принципы самоорганизации
Арифмосемиотическую систему триграмм можно проинтерпретировать с точки зрения синергетики. Эта новая, еще только становящаяся наука полагает своей целью выявить принципы самоорганизации открытых диссипативных систем (т.е. образующихся за счет рассеяния энергии). При всем отличии подходов, используемых в разных направлениях синергетики, в ней уже сформировался ряд понятий, которым приписывается междисциплинарная значимость, — диссипация, неравновесность, нелинейность, когерентность, бифуркация, автоколебания и проч. Ничего подобного, разумеется, древние китайцы не знали. И все же китайскую арифмосемиотику можно рассматривать как высокоразвитую синергетическую теорию, поскольку в ней отражены оригинальные принципы самоорганизации, имеющие определенное философско-космологическое обоснование и достаточно четкую формализацию.
Древнекитайская космология носит эволюционный характер, не предполагающий существование Бога-творца. Космос, согласно этой космологии, никем не создавался, а возник путем самоорганизации из некоего первичного начала, о причинах и форме существования которого затруднительно говорить, поскольку оно по своей сути является непроявленным, неопределенным и хаотичным. Рождение такого космоса не обусловлено актом “божественной воли” или каким-либо детерминистическим законом, а происходит спонтанно. Он возникает как некая гигантская флуктуация (т.е. случайное отклонение от равновесия) в глубинах первоначала и остается погруженным в него при всем своем дальнейшем развитии. Будучи “открытой” самоорганизующейся системой, китайский космос постоянно вбирает в себя из первоначала элементы спонтанности, что позволяет ему прогрессивно эволюционировать и не превращаться в заиндевевшую конструкцию, подверженную законам энтропии.
Как описывается во многих древнекитайских источниках, фаза самоорганизации космоса начинается с разделения первоначала на два полюса — Неба и Земли или, в триграммной символике, Цянь и Кунь. В том, что прежде было хаотичным, возникают первые формы космической упорядоченности — поляризация. Следует отметить, что поляризация на элементарные силы ян и инь существовала и в хаотическом исходном состоянии, и разделение на Цянь и Кунь — это лишь перенесение ее на масштаб некой выделенной системы данных сил.
В синергетике И. Пригожина и И. Стенгерс различаются два вида хаоса — “динамический” и “диссипативный”. Первый “лежит у самого основания микроскопической физики, он включает в себя нарушение симметрии во времени”. Второй относится к “макроскопическим явлениям, управляемым вторым началом термодинамики, в число которых входят приближение к равновесию, а также диссипативные структуры”. Динамический хаос служит фундаментом всем диссипативным явлениям, которые “представляют собой макроскопические реализации хаотической динамики” (Пригожин, Стенгерс 1994: 256—257).
В китайской космологии этим двум синергетическим видам хаоса можно поставить в соответствие исходное первоначало и выделенную в нем область для самоорганизации космоса. Терминологически они не различаются и выражаются в словосочетании хунь дунь, которое можно перевести двояко: “смешанная мутность” и “беспорядочный поток”. В первом случае хунь дунь выражает идею изначальной всесодержащей безраздельности, а во втором — расходящиеся энергии начавшейся поляризации.
Следствием данной поляризации является установление двух встречных потоков — от Цянь к Кунь и от Кунь к Цянь. Продукт встречи этих потоков — это уже новая реальность, из которой путем увеличения организованности образуется весь видимый космос. Таким образом, для самоорганизации необходимы три составляющих: Цянь, Кунь и срединная структура. Видимо, сходная мысль выражается в следующем пассаже из “Дао дэ цзина”:
Дао порождает Единое, Единое порождает двоицу, двоица порождает троицу, а троица порождает все множество вещей (Дао дэ цзин, 42).
Троичность образовавшейся структуры приводит к тому, что ее компоненты для более эффективного взаимодействия также подразделяются на три составляющих. Только после этого можно говорить о том, что первый этап самоорганизации сопровождался не просто разделением единого на два полюса, а на Цянь и Кунь — на троичные структуры с противопоставлением на янские и иньские силы в каждой позиции (111—000). Установившиеся между ними сочетания потоков также троятся, что выражается в появлении “младших” триграмм. Эти триграммы образуют систему, для которой Цянь и Кунь являются чем-то внешним, источниками энергии, входом и выходом, внешней средой, всем одновременно. Данная нечеткость в определении “старших” триграмм дает возможность широкому применению образовавшегося конструкта, делает его “междисциплинарным”. От космологической тематики с ним можно перейти к описанию самоорганизации самых разнообразных открытых систем в уже сложившемся космосе. Обоснованием этому может быть утверждение китайской арифмосемиотики, что часть имеет схожую структуру с целым. Космос, изучавшийся китайцами, не являлся абсолютной единичностью, которой ничего не противостоит. Иначе уподобление структур космоса и его частей было бы неправомочным. В “Дао дэ цзине” говорится, что Единое рождается из Дао, в “Си цы чжуани” Великий предел возникает из Перемен, а у Чжоу Дуньи — из Беспредельного. Все это названия непроявленной реалии, в недрах которой и образуются отдельные упорядоченности, системы с проточным равновесием, одной из которых и является наш мир.
Итак, на стыке потоков между Цянь и Кунь возникают “младшие” триграммы. Можно предполагать, что первоначально появляются небольшие области потоков, отличающиеся своими свойствами от окружения. Эти домены группируются, и все пространство между энергетическими полюсами делится на шесть частей — по числу возможных комбинаций янских и иньских сил по три при условии их разнородности (2 ян и 1 инь — 110, 101, 011; 2 инь и 1 ян — 001, 010, 100). Эта же разнородность определяет неустойчивость данных образований, что приводит к их взаимодействию и взаимопереходу. И то, и другое при наиболее экономном режиме, требующем минимальных затрат энергии, будет происходить по циклу “ротатора” (100—110—010—011—001—101), поскольку в этом цикле достаточно изменения только в одной позиции между соседними триграммами.
По этому же правилу могут образовываться и разнообразные циклы, включающие в себя “старшие” триграммы. Их полная классификация не имеет в данном случае значения, что позволяет ограничиться только примерами: четверичный — 000—100—101—001; шестеричный — 000—100—101—111—011—010 восьмеричный — 000—100—101—111—110—010—011—001. В совокупности они могут рассматриваться как образующие микромасштабную структуру хаоса, в которую входит также и “ротационный” цикл. Выделение его из ряда других как основы для самоорганизации связано с противопоставленностью “старших” триграмм “младшим” как устойчивых и неустойчивых комплексов позиционных сил.
В цикле “ротатора” различие между позициями у триграмм выражено очень слабо. Это первая степень упорядоченности. Различаются только фазы позиционных циклов — они сдвинуты на 120 относительно друг друга. В сумме эти циклы, если их представить как синусоидальные колебания, дают нулевую амплитуду, а если рассматривать в дискретном виде, то образуют равномерные чередования янских и иньских сил (рис. 2.2.19).

Рис. 2.2.19
Переход янской доминанты от позиции к позиции в “ротационном” цикле является линейным. Этот вывод опирается на правило, согласно которому для триграмм с одной янской чертой доминанта будет соответствовать позиции нахождения данной черты, а в триграммах с двумя янскими чертами доминанта окажется между ними. При равноправности позиций триграмма Ли (101) может быть графически представлена как переход на следующий виток, в котором она примет (за счет перемещения верхней позиции под нижнюю) следующий трансформированный вид — 011*, что позволяет продолжать линию смещения доминанты за пределы одного цикла.
Равноправность позиций “младших” триграмм еще означает, что взаимодействия с ними “старших” триграмм не имеют смещений. По принципу изменения только одной черты Цянь (111) будет равноправно взаимодействовать с “женскими” триграммами (110, 011, 101), а Кунь (000) — с “мужскими” (100, 010, 010). Но это все только при минимальных энергетических затратах, соответствующих элементарной форме упорядоченности системы. При увеличении энергии, идущей от Цянь и Кунь, равноправие нарушается, и срединная система обретает вторую степень упорядоченности.
Для дальнейшего разговора об арифмосемиотических принципах самоорганизации будет небесполезным обратиться к представленному в “Дао дэ цзине” образу этой системы как пространства (цзянь, букв. “промежуток”) между Небом и Землей:
Разве пространство между Небом и Землей не такое же, как в кузнечных мехах или во флейте? Опустошаешь, а не истощается. Приводишь в движение, и изливается вовне (Дао дэ цзин, 5).
Не ясно, о каких конкретно мехах (то) идет здесь речь — о примитивном устройстве с растягивающимися кожаными складчатыми стенками или о достаточно эффективных поршневых мехах двойного действия, которые китайцы имели уже в IV в. до н.э. (если было бы известно доподлинно, что эти строки из “Дао дэ цзина” написаны ранее указанного времени, то вторая версия, разумеется, сразу бы отпала). Возможно, в данном пассаже имеются в виду не кузнечные мехи, а музыкальный инструмент, состоящий из мехов и короткой флейты (юе). Но все это не столь важно, поскольку во всех указанных случаях производится периодическое нагнетание воздуха за счет некой внешней силы. По аналогии Небо и Земля также периодически должны воздействовать на срединное пространство. Но тогда будут ли происходящие в нем циклические процессы рассматриваться как самоорганизующиеся?
В современной теории самоорганизации помимо свободных затухающих колебаний различаются вынужденные колебания, которые совершаются с частотой и амплитудой, навязывающимися внешним воздействием, и автоколебания — незатухающие колебания в диссипативной системе, которые поддерживаются внешним непериодическим источником энергии. Внешний источник энергии может быть и периодическим, но параметры его колебаний не должны прямым образом отражаться на характере циклических процессов, происходящих в системе. Автоколебания определяются свойствами самой системы, которая преобразует внешние воздействия в колебания за счет специфических взаимодействий своих элементов. При таком условии только и можно говорить о чистой самоорганизации, примеров которой не так уж много по сравнению с примерами совмещения различных видов колебаний.
Пожалуй, китайцы, не производя строгую дефиницию, отразили в своем учении представления обо всех трех видах колебаний. Опустим свободные колебания, которые не характерны для таких устройств как кузнечные мехи и флейта и которые древние ученые изучали на примере вибраций струны. Периодическое сжимание и растягивание мехов приводит к периодическому выходу воздуха их них. Китайская научно-техническая мысль не поднималась до вопроса, что происходит внутри мехов. Поэтому проблема действия мехов целиком принадлежала к области знаний о вынужденных колебаниях. В случае с флейтой периодичность или непериодичность вдувания в нее воздуха не имеет влияния на высоту ее звучания. Здесь уже наличествуют автоколебания, которые относятся к элементарной форме самоорганизации.
Мехи и флейта — это только образы. В действительности же китайцы по преимуществу интересовались периодическими процессами, связанными с календарными циклами, которые понимались как результат взаимодействия между Небом и Землей, определяемого на основе видимого движения Солнца, Луны и звезд вокруг Земли. В сфере их внимания также были и некалендарные периодические процессы. Например, упомянутые музыкальные звуки, смены династий, функциональные циклы в живом организме, имеющем помимо суточного множество других ритмов, о которых знали древние медики.
Разграничивание вынужденных колебаний и автоколебаний для китайских мыслителей было не столь актуально. Они имели тенденцию видеть связь всего со всем, поэтому для них не имело особого значения отделять источник колебаний от колебательной системы. Для описания вынужденных колебаний и автоколебаний в арифмосемиотике использовался один и тот же триграммный аппарат. А в нем вынесение Цянь и Кунь из колебательной системы является достаточно условным. Все восемь триграмм, безусловно, представляют собой систему. Поэтому, если даже “старшие” триграммы являются не только поставщиками энергии, но и задают определенную частоту колебаний для остальных триграмм, то, все равно, в целом систему триграмм можно рассматривать как самоорганизующуюся систему.
Если вернуться к рассмотрению изолированного цикла “ротатора”, то можно констатировать, что в нем также проглядывают свойства самоорганизующейся системы. В этом цикле шесть “младших” триграмм выстраиваются в замкнутую цепочку по принципу наименьшей траты энергии. Энергия “старших” триграмм распределяется в этом цикле равномерно, что определяется стремлением к сбалансированности всех его составляющих, т.е. сбалансированности не только триграмм между собой, но и позиций внутри каждой из них. Это же стремление может задавать частоту цикла “ротатора”.
“Ротационный” цикл лежит в основе других циклов, которые могут возникнуть в системе “младших” триграмм. Появляются эти циклы, как уже говорилось, при увеличении поступающей в систему энергии, и тут снова уместна аналогия с флейтой. Увеличение энергетического воздействия в случае флейты выражается в более интенсивном вдувании в нее воздуха. При этом наступает так называемый эффект “передувания” (Тэйлор 1976: 156), когда звучание флейты может соскочить с первой гармоники на более высокую, например, на вторую. Вот так и колебательная система “младших” триграмм перестраивается с первой гармоники на вторую.
Формальная операция симметризирования, рассмотренная выше (см. рис 2.2.14—18), — это описание установления следующей по счету гармоники, отличающейся от предыдущей удвоенной частотой колебаний. С энергетической точки зрения, этот процесс соответствует перестройке структуры системы “младших” триграмм за счет “передувания”. Из “ротационного” цикла в таком случае может образоваться любой из циклов серий А и В (см. табл. 2.2.1).
Выбор конкретного цикла может определяться внутренними флуктуациями системы. Но в конечном итоге этот выбор окажет влияние и на состояние “старших” триграмм, поскольку позиции в триграммах станут неравнозначными, а это будет означать, что Цянь и Кунь будут связаны по преимуществу с одной из пар дополнительных “младших” триграмм. С парой 110—001 Цянь и Кунь будут коррелировать в циклах А3 и В2, с парой 011—100 — в А2 и В1, с парой 101—010 — в А1 и В3. Если перестройка системы будет определяться “старшими” триграммами за счет выбора изменяемой позиции, что автоматически приведет к налаживанию связи с конкретной парой “младших” триграмм, то установление одного из двух циклов, соответствующих этой паре, будет определяться начальными условиями данной перестройки, а именно, направлением циркуляции по “ротатору”, которое “старшими” триграммами, в принципе, не задается.
Установление в системе триграмм циклов из серий А и В будет соответствовать второй степени упорядоченности. Она требует больших энергетических затрат и связана с функциональным разграничением каждого из циклов. Ведущую роль здесь играют циклы “взамопорождения” (A3) и Фуси (B1) (см. рис. 2.2.17), а остальные циклы в данных сериях могут рассматриваться как зависимые от них. Поэтому арифмосемиотическая теория рассматривает переход к третьей степени упорядоченности, также связанной с повышением энергетических затрат, только по отношению к этим ведущим циклам, выводя их них “космогонический” (C3) и “современный” (D1) циклы (см. рис. 2.2.18) и на этом останавливаясь, поскольку данный аппарат оказывается вполне достаточным для описания тех явлений самоорганизации, которые были в сфере интересов древнекитайских мыслителей.


2.3. Пневмы и меридианы
Триграммы и пневмы
В древнекитайской космологии исходное состояние Вселенной мыслилось как “изначальная пневма” (юань ци) и уподоблялось “хаосу” (хунь дунь), “Великому единому” (тай и), “Великому пределу” (тай цзи) и т.д. В ходе эволюции “изначальная пневма” делится на пневмы инь и ян, из которых затем возникают первичные субстратно-динамические образования, являющиеся фундаментом для формирования вещей-у и подразделяющиеся на “земные” и “небесные”. К первым относятся пять или шесть стихий (син), а ко вторым — пневмы (ци), которых также насчитывается пять или шесть и которые имеют варьирующиеся названия.
Например, в “Шу цзине” приводится следующий пятеричный список: “дождь” (юй), “солнечное сияние” (ян), “жара” (юй ао), “холод” (хань), “ветер” (фэнь). В “Нэй цзине” говорится о пяти таких пневмах: “влажность” (ши), “сухость” (цзао), “тепло” (шу), “холод” (хань), “ветер” (фэн). Иногда к подобным спискам добавляется еще шестая пневма, одноименная стихии “огонь-министр” (сян хо). В названиях всех этих видов пневм отражено представление о них как о метеорологических явлениях. В “Нэй цзине” имеется еще список шести пневм, в названиях которых отражена их классификация на ян и инь: “великий ян” (тай ян), “малый ян” (шао ян), “янский свет” (ян мин) или “конечный ян” (цзюе ян) и “великая инь” (тай инь), “малая инь” (шао инь), “конечная инь” (цзюе инь). В соответствии с этим набором в древнекитайской медицине классифицируются меридианы и виды пульса. Он разными способами связывается с “метеорологическими” пневмами.
В китайской традиции не зафиксирована прямая корреляция пневм с триграммами. Те и другие связываются между собой через посредство стихий, и это дает основания полагать, что представления о такой корреляции существовали на ранних этапах развития арифмосемиотики, но затем были забыты. Поскольку указанное опосредование стихиями многозначно и приводит к противоречивым результатам при попытке выяснить с его помощью корреляции между пневмами и триграммами, то для решения этой задачи необходима специальная реконструкция, учитывающая некоторые дополнительные данные, в частности, связанные с так называемыми “диграммами”.
Четыре диграммы, или “символа” (сян), являются промежуточным продуктом при дифференциации Великого предела на восемь триграмм. По названиям (табл. 2.3.1) они совпадают с четырьмя пневмами из представленного в “Нэй цзине” шестеричного набора, подразделяемого на 3 инь и 3 ян. Поэтому можно считать, что тем самым фиксируются корреляции диграмм и пневм, а преобразование диграмм в триграммы должно сопровождаться переносом этих корреляций на последние. Но из каждой диграммы возникает по две триграммы, а в качестве коррелята с соответствующей пневмой необходимо выбрать только одну. Поэтому дополнительным условием будет то, что выбранная триграмма должна быть связана с той же стихией, что и исходная диграмма (ср. табл. 2.2.1 и 2.3.1).
Таблица 2.3.1

Код
Названия диграмм
Стихии

10
Малый ян (Шао ян)
Д

11
Большой ян (Тай ян)
О

01
Малая инь (Шао инь)
М

00
Большая инь (Тай инь)
В

В диграммах верхняя позиция связывается с Небом, а нижняя — с Землей. Трансформация диграмм в триграммы может быть осуществлена за счет наращивания третьей позиции в любом месте относительно двух имеющихся позиций — сверху, снизу или посередине. При построении порядка Фуси третья позиция добавляется сверху, что предполагает перенесение на нее символа Неба со второй позиции. Чтобы преобразовать диграммы с сохранением символики их позиций, в них надо вставить среднюю позицию, для которой символом является Человек (рис. 2.3.1). К тому же введение именно средней позиции, а не верхней или нижней, позволяет при переходе от диграмм к триграммам поддержать преемственность в их корреляциях со стихиями.

Рис. 2.3.1
На рис. 2.3.1 представлен порядок А1 — “взаимопреодоление” (читается справа налево), но при введении средней черты в диграммы можно также получить зеркальный “взаимопреодолению” порядок В3. В обоих случаях янские и иньские диграммы должны порождать соответственно янские и иньские триграммы. При трансформации диграмм в триграммы их названия сохраняются в следующих случаях: 00 010, 10 110, 01 011 и 11 101. Тем самым определятся корреляции с триграммами четырех пневм, имеющих аналогичные названия — тай инь, шао ян, шао инь, тай ян (табл. 2.3.2). “Старшие” триграммы Цянь и Кунь не должны иметь корреляций с пневмами из исследуемого набора, но и они имеют “пневменное” название — Цин (“чистые”) ян и инь. Оставшиеся две триграммы, 001 и 100, могут быть связаны с пневмами Цзюе инь и Ян мин на основании своего происхождения соответственно из иньской и янской диграмм — 01 и 10.
Таблица 2.3.2

Код
Диграммы
Пневмы
Стихии

001

Цзюе инь
Д*

011
Шао инь (01)
Шао инь
М

010
Тай инь (00)
Тай инь
В

110
Шао ян (10)
Шао ян
Д

100

Ян мин
П

101
Тай ян (11)
Тай ян
О

Годовые подъемы и спады
Реконструированная корреляция шести пневм и триграмм позволяет проанализировать структуру некоторых арифмосемиотических схем, в которые входят данные шесть пневм. Так, в “Хуан-ди нэй цзин су вэнь” говорится о том, что эти шесть пневм, соотносимые с “верхом” и “низом” мироздания, в течение года поочередно занимают различные положения в пространстве, что определяет их поочередное преобладание друг над другом:
Император сказал:
— Прекрасно! Учение говорит, что Небо и Земля — это верх и низ тьмы вещей, а левое и правое — это направление пути инь и ян. Что это значит?
Ци Бо ответил:
— То, что называется верхом и низом, это видимые местоположения инь и ян при их годовых подъемах и спадах. Левое и правое — это вот что. Когда при взгляде вверх видим Цзюе инь, то слева — Шао инь, справа — Тай ян; видим Шао инь, то слева — Тай инь, справа — Цзюе инь; видим Тай инь, то слева — Шао ян, справа — Шао инь; видим Шао ян, то слева — Ян мин, справа — Тай инь; видим Ян мин, то слева — Тай ян, справа — Шао ян; видим Тай ян, то слева — Цзюе инь, справа — Ян мин.
Таковы значения, когда, обратившись лицом к северу и называя эти позиции, говорят об увиденном.
Император спросил:
— А каковы значения при направлении вниз?
Ци Бо ответил:
— Цзюе инь находится вверху, соответственно Шао ян находится внизу, слева Ян мин, справа Тай инь; Шао инь находится вверху, соответственно Ян мин находится внизу, слева Тай ян, справа Шао ян; Тай инь находится вверху, соответственно Тай ян находится внизу, слева Цзюе инь, справа Ян мин; Шао ян находится вверху, соответственно Цзюе инь находится внизу, слева Шао инь, справа Тай ян; Ян мин находится вверху, соответственно Шао инь находится внизу, слева Тай инь, справа Цзюе инь; Тай ян находится вверху, соответственно Тай инь находится внизу, слева Шао ян, справа Шао инь.
Таковы значения, когда, обратившись лицом к югу и называя эти позиции, говорят об увиденном (Нэй цзин 1963: 371).
Смена местоположений пневм описывается с точки зрения земного наблюдателя, становящегося лицом то к северу, то к югу и смотрящего вверх. В первом случае слева от него будет запад, справа — восток. Пневмы поочередно проходят все направления пространства (табл. 2.3.3).
Таблица 2.3.3


Вверху
Слева
Справа

1
Цзюе инь (001)
Шао инь (011)
Тай ян (101)

2
Шао инь (011)
Тай инь (010)
Цзюе инь (001)

3
Тай инь (010)
Шао ян (110)
Шао инь (011)

4
Шао ян (110)
Ян мин (100)
Тай инь (010)

5
Ян мин (100)
Тай ян (101)
Шао ян (110)

6
Тай ян (101)
Цзюе инь (001)
Ян мин (100)

Во втором случае слева от наблюдателя — восток, справа — запад. Говорится еще о положении пневмы сзади него. Поскольку при этом он смотрит на юг и вверх, то пневма сзади будет внизу и на севере (табл. 2.3.4).
Таблица 2.3.4


Вверху
Внизу
Слева
Справа

1
Цзюе инь (001)
Шао ян (110)
Ян мин (100)
Тай инь (010)

2
Шао инь (011)
Ян мин (100)
Тай ян (101)
Шао ян (110)

3
Тай инь (010)
Тай ян (101)
Цзюе инь (001)
Ян мин (100)

4
Шао ян (110)
Цзюе инь (001)
Шао инь (011)
Тай ян (101)

5
Ян мин (100)
Шао инь (011)
Тай инь (010)
Цзюе инь (001)

6
Тай ян (101)
Тай инь (010)
Шао ян (110)
Шао инь (011)

Примечательно, что смена пневм в каждой позиции происходит в последовательности “ротационного” цикла (R), если рассматривать их в перекодировке в триграммы: 001—011—010—110—100—101. Это наводит на мысль сопоставить данные преобразования пневм с порядками триграмм А- и В-серии. Но для этого необходимо определить элементы базис-схемы, которые можно связать с положениями вверху, внизу, слева и справа.
В китайской традиции триграммы имеют несколько пространственных определений, но они все плоскостные. Реконструкция движений шести ци требует выявления объемной корреляции триграмм. В этом может помочь преобразование пространственной корреляции стихий. Четыре стихии соотносятся со странами света следующим образом: дерево — восток, огонь — юг, металл — запад, вода — север. Почва соотносится с центром, который не определен по месту на вертикальной оси. Но ничто не препятствует считать, что почва символизирует не просто центр, а нижнюю часть космической оси, простирающуюся в китайской геоцентрической модели мира от Земли к Небу. Данная пространственная структура может быть применена и к набору младших триграмм. Тогда Сюнь (110) будет символизировать восток, Ли (101) — юг, Дуй (011) — запад, Кань (010) — север, а Гэнь (100) — низ, надир. Триграмму Чжэнь (001) остается соотнести с зенитом. Аналогичное соотнесение приобретет коррелирующая с ней стихия. По Шао Юну, это — дерево. С другой стороны, при соотнесении “младших” триграмм с шестеричными списками стихий или пневм, в которых имеется “огонь-министр”, на место коррелята с триграммой Чжэнь автоматически устанавливается эта стихия или пневма.
Базис-схема для рассмотрения преобразований шести пневм должна содержать триграммы в порядке А3 (“взаимопорождение”) с выявленными пространственными отношениями (рис. 2.3.2). Примечательно, что пространственные оппозиции на схеме предстают как диаметрально противоположные и символизируются противоположными по структуре триграммами (инверсными-дуй и перевернутыми-фань).

Рис. 2.3.2
В “Нэй цзине” при описании движения шести пневм по направлениям пространства не учитываются зенит и надир. Наблюдатель становится лицом к северу или к югу и определяет верхние или нижние пневмы не как находящиеся в зените или надире, а как принадлежащие верхнему или нижнему мирам со своими “зенитами” и “надирами”. Поэтому в первом случае, когда наблюдатель стоит лицом к северу и смотрит вверх, верх следует соотнести с севером. О взгляде вниз не говорится, но низ, естественно, будет также связан с севером. Слева от наблюдателя будет запад, справа — восток. Все движения пневм описываются порядками триграмм В-серии, начиная с В3 (рис. 2.3.3). Во всех шести схемах остается неизменной пространственная символизация, зафиксированная в порядке А3, который незримо присутствует в качестве основы базис-схемы.

Рис. 2.3.3
Второй случай описания движения пневм в “Нэй цзине” предполагает соотнесение верха с югом, низа с севером, правой стороны с западом, левой — с востоком. Здесь пневмы соотносятся с порядками А-серии, начиная с порядка, обратного порядку А2 (рис. 2.3.4). Заканчивается описание цикла трансформаций на порядке А3, который совпадает с порядком, выбранным в качестве основы базис-схемы.

Рис. 2.3.4
“Метеорологические” пневмы
Можно рассмотреть еще один аспект учения о пневмах, развиваемого в “Нэй цзине”.
Император Хуан Ди: “У того, кто говорит хорошо в начале, конец (заключение), несомненно, также будет интересным. Тот, кто хорошо знает настоящее, равным образом хорошо знает будущее, освоивший этот высший принцип становится мудрецом. Мне бы очень хотелось, чтобы вы, мой учитель, изложили (развили) его столь упорядоченно, чтобы он стал понятен и недвусмыслен для любого человека, с тем, чтобы принцип этот можно было бы легко вспоминать, и он превратился в вечный закон”.
Гуай Юй-чжи: “Ваша просьбы исполнена мудрости! Как я слышал, первый и шестой исторические годы были управляемы царством земли, второй и седьмой — царством металла, третий и восьмой — царством воды, четвертый и девятый — царством дерева, пятый и десятый — царством огня и так далее”.
Император Хуан Ди: “А как годы соответствуют трем Инь и трем Ян?”
Гуай Юй-чжи: “Первый и седьмой год соответствуют Шао инь, второй и восьмой соответствуют Тай инь, третий и девятый — Шао ян, четвертый и десятый соответствуют Ян мин, а пятый и одиннадцатый — Тай ян, а шестой и двенадцатый — Цзюэ инь. Шао инь отмечает начало исторических времен, Цзюэ инь отмечает конец цикла в шестьдесят лет.
Цзюэ инь соответствует ветру (фэнь), Шао инь — жару, Тай инь — влажности, Шао ян — огню-министру, Ян мин — сухости, Тай ян — холоду. В принципе, все Инь и Ян суть лишь некие эмблемы; ветер, жар, влажность, огонь-министр, сухость, холод суть фундаментальные энергии, дочери той самой первичной, сущностной энергии, о которой я вам уже говорил, вот почему их также называют “шестью сущностями космологии”.
Император Хуан Ди: “Все вами сказанное вполне понятно. Я велю выгравировать все это на яшмовой плите, которая будет спрятана в золотой сундук, на крышке которого я повелю высечь такую надпись: “Учение о космосе”” (Нэй цзин 1994: 183).
В данном случае в шестидесятеричном годовом цикле сочетаются пять стихий и пневмы 3 ян и 3 инь, причем последние сопоставляются с “метеорологическими” пневмами (табл. 2.3.5).
Таблица 2.3.5

Годы
Стихии
3 инь и 3 ян
“Метеорологические” пневмы

1, 7
почва, металл
Шао инь
жар

2, 8
металл, вода
Тай инь
влажность

3, 9
вода, дерево
Шао ян
огонь-министр

4, 10
дерево, огонь
Ян мин
сухость

5, 11
огонь
Тай ян
холод

6, 12
почва
Цзюе инь
ветер

Последовательность пяти стихий здесь задается группами годов 1—5 и 6—10, и эта последовательность, построенная по принципу “взаимопорождения”, ритмически повторяется затем в течение оставшихся лет шестидесятеричного цикла. Направление развития стихий такое же, как и при их связи с “небесными стволами”, только там каждая из них объединяет по два года, а не по одному, и цикл начинается с дерева, а не с почвы.
Группы годов 1—6 и 7—12 задают порядок погодного доминирования пневм 3 инь и 3 ян, который повторяется до конца 60-летнего цикла. Этот же принцип повторения по коррелятивной зависимости переносится на “метеорологические” пневмы. Оставляя в стороне хронологические аспекты данного учения, рассмотрим корреляции двух видов пневм (табл. 2.3.6).
Таблица 2.3.6


Пневмы 3 инь и 3 ян
“Метеорологические” пневмы
Стихии

1
Цзюе инь (001)
ветер
дерево (110)

2
Шао инь (011)
жар
огонь (101)

3
Тай инь (010)
влажность
почва (100)

4
Шао ян (110)
огонь-министр
огонь-министр (001)

5
Ян мин (100)
сухость
металл (011)

6
Тай ян (101)
холод
вода (010)

Выразим пневмы 3 инь и 3 ян через триграммы. “Метеорологические” пневмы имеют традиционное соответствие со стихиями, что также позволяет определить их корреляцию с триграммами. При сравнении данных списков триграмм можно заметить, что в них образуются четыре инверсные пары. Две другие пары могли бы стать инверсными, если в них переставить триграммы. Примечательно, что порядок пневм 3 инь и 3 ян при их перекодировании в триграммы образует “ротационный” порядок. Поэтому целесообразно совершить перестановку в списке “метеорологических” пневм (табл. 2.3.7). Тогда они тоже встанут в “ротационный” порядок, но сдвинутый относительно первого на три шага.
Таблица 2.3.7


Пневмы 3 инь и 3 ян
“Метеорологические” пневмы
Стихии

1
Цзюе инь (001)
ветер
дерево (110)

2
Шао инь (011)
влажность
почва (100)

3
Тай инь (010)
жар
огонь (101)

4
Шао ян (110)
огонь-министр
огонь-министр (001)

5
Ян мин (100)
сухость
металл (011)

6
Тай ян (101)
холод
вода (010)

Не исключено, что в “Нэй цзине” отражен только фрагмент полного учения, в котором предполагается, что посредством движения по “ротационному” циклу пневм 3 инь и 3 ян последние дают шесть вариантов корреляций с “метеорологическими” пневмами или со стихиями, зафиксированными на базис-схеме в порядке “взаимопорождения”. Данную зависимость можно выразить и таблично (табл. 2.3.8). На третьем шаге подобных движений (столб. 4) все три набора рассматриваемых категорий совпадут в своих корреляциях с триграммами.
Таблица 2.3.8


Дерево
(110)
Почва
(100)
Огонь
(101)
О-министр
(001)
Металл
(011)
Вода
(010)

1
Цзюе инь
(001)
Шао инь
(011)
Тай инь
(010)
Шао ян
(110)
Ян мин
(100)
Тай ян
(101)

2
Тай ян
(101)
Цзюе инь
(001)
Шао инь
(011)
Тай инь
(010)
Шао ян
(110)
Ян мин
(100)

3
Ян мин
(100)
Тай ян
(101)
Цзюе инь
(001)
Шао инь
(011)
Тай инь
(010)
Шао ян
(110)

4
Шао ян
(110)
Ян мин
(100)
Тай ян
(101)
Цзюе инь
(001)
Шао инь
(011)
Тай инь
(010)

5
Тай инь
(010)
Шао ян
(110)
Ян мин
(100)
Тай ян
(101)
Цзюе инь
(001)
Шао инь
(011)

6
Шао инь
(011)
Тай инь
(010)
Шао ян
(110)
Ян мин
(100)
Тай ян
(101)
Цзюе инь
(001)

Схожим образом могут быть реконструированы и другие коррелятивные схемы пневм, представленные в “Нэй цзине” и других древнекитайских текстах. Однако при этом остаются неясными выбор конкретных схем из множества им подобных и принципы их соотнесения с конкретными временными ритмами.
Сплетение Неба и Земли
В проведенной в предыдущей главе реконструкции было выяснено, что порядок “взаимопорождения” в триграммном выражении (А3) — это развитие некоего абстрактного процесса сверху вниз, от Неба к Земле. Порядок Фуси (В1) — это развитие подобного процесса снизу вверх, от Земли к Небу. Иначе говоря, один из них — “небесный”, а другой — “земной” (табл. 2.3.9). И тот и другой образуют полные циклы, включающие фазы подъема и спада. Производные от этих порядков “космогонический” (C3) и “современный” (D1) порядки описывают только одну из этих фаз, но более дробно, и их также следует рассматривать как “небесный” и “земной”. При их обратном прочтении, которое является естественно вытекающим из реконструктивных схем и, по сути дела, прямым (просто традиционные “космогонический” и “современный” порядки стихий, названия которых здесь используются, направлены в другую сторону), они описывают подъем, а при противоположном прочтении — спад.
Таблица 2.3.9

Силы
Порядки

Небо
“взаимопорождения”
110-101-100-011-010-001
обратный “космогонический”
110-001-101-010-100-011

Земля
Фуси
011-101-001-110-010-100
обратный “современный”
011-100-101-010-001-110

В китайской традиции имеется схема, которая некоторым образом объединяет эти два порядка, позволяя описывать процессы, происходящие на стыке “небесного” и “земного” действия. Середину между Небом и Землей как космическими силами занимает Человек. Поэтому схема, о которой идет речь, должна описывать его динамическую структуру. Эта схема зафиксирована в китайской медицине как схема циркуляции пневмы-ци по 12-ти “основным” (или “парным”) меридианам. Меридианы же связаны со всеми функциональными системами организма, как физиологическими, так и психическими. Поэтому посредством данной схемы выражается целостная динамическая структура человека.
В китайской медицине чаще говорится о суточной циркуляции пневмы по меридианам. Но такая же схема циркуляции пневмы по меридианам связана и с годовым циклом. В обоих случаях начало циркуляции, определяемое активностью меридиана легких, коррелирует с 3-м циклическим знаком (рис. 2.3.5).

Рис. 2.3.5
В суточном цикле начало циркуляции приходится на зарю (часы с 3 по 5). Суточное время делится на 12 двойных часов-ши, соответствующих 12-ти циклическим знакам. 1-й циклический знак обозначает время суток с 23.00 по 1.00, 2-й — с 1.00 по 3.00 и т. д. В годовом цикле начало циркуляции связывается с началом года, приходящимся в сельскохозяйственном солнечном календаре на 4—5 февраля, что соответствует середине между днями зимнего солнцестояния и весеннего равноденствия, или на подвижный день в зоне от 21 января до 19 февраля по лунно-солнечному календарю. Первый и второй сезоны 24-сезонного солнечного календаря и первый месяц лунно-солнечного календаря коррелируют с 3-м циклическим знаком.
“Основные” меридианы объединяются в пары, которые символизируются соответствующей стихией из обратного “современного” порядка с добавленной между водой и деревом стихией “вторичный огонь”. Это как раз то место, где в реконструированном “современном” порядке находится стихия “дерево”, коррелирующая с триграммой Чжэнь (001). Исходя из этого структурного соответствия, возможно соотнести меридианы, разбитые по парам, с триграммным обратным “современным” порядком.
Меридианы, объединенные в пары, подразделяются на янские и иньские (янские меридианы на приведенной схеме обозначаются светлыми кружками, иньские — темными). Янские меридианы связаны с органами-фу, а иньские — с органами-цзан. Каждая пара меридианов вместе с соответствующими органами, по названиям которых они и именуются, образует некую функциональную систему. Через посредство символики стихий, связанной с этими парами, с ними коррелируют многие другие комплексы понятий, с помощью которых китайцы описывали психофизическую структуру человека. Таким образом, человек в целом может быть рассмотрен как состоящий из шести поляризованных внутри себя функциональных систем. Эти системы не имеют особого названия, и поэтому их остается наименовать по входящим в них парам органов и их меридианов.
Меридианы еще подразделяются на ручные (шоу) и ножные (цзу). Отвлекаясь от физиологической стороны дела, можно сказать, что в этом подразделении заложена полярность ян—инь, которую можно было бы перенести на любые корреляты соответствующих функциональных систем. Другая классификация меридианов подобна тому, как классифицируются шесть пневм: “великий ян” (тай ян), “малый ян” (шао ян), “янский свет” (ян мин) и “великая инь” (тай инь), “малая инь” (шао инь), “конечная инь” (цзюе инь). Каждому варианту инь и ян соответствует по два меридиана (табл. 2.3.10).
Таблица 2.3.10


Орган
Место
Янскость-иньскость

1
легкие (фэй)
руки
тайинь — великая инь

2
толстая кишка (дачан)
руки
янмин — янский свет

3
желудок (вэй)
ноги
янмин — янский свет

4
селезенка (пи)
ноги
тайинь — великая инь

5
сердце (синь)
руки
шаоинь — малая инь

6
тонкая кишка (сяочан)
руки
тайян — великий ян

7
мочевой пузырь (пангуан)
ноги
тайян — великий ян

8
почки (шэнь)
ноги
шаоинь — малая инь

9
перикард (синь бао)
руки
цзюеинь — конечная инь

10
три обогревателя (саньцзяо)
руки
шаоян — малый ян

11
желчный пузырь (дань)
ноги
шаоян — малый ян

12
печень (гань)
ноги
цзюеинь — конечная инь

Шаги реконструкции
Для реконструкции схемы циркуляции пневмы по меридианам следует использовать выявленную выше связь пневм и триграмм. Каждый меридиан при этом получит в соответствие одну из шести “младших” триграмм. Однако чтобы эти соответствия имели некоторую логическую строгость, необходимо сделать одно исправление, а именно каналы легких и селезенки отнести по классификации не к “великой инь” (тай инь), а к “малой инь (шао инь) и, соответственно, каналы почек и сердца отнести не к “малой инь”, а к “великой инь” (табл. 2.3.11). Иначе говоря, при соотнесении триграмм с меридианами на основе их подразделений на три ян и три инь, следует совершить перестановку триграмм 010 и 011.
Таблица 2.3.11

Код
Пневмы
Меридианы

001
Цзюе инь
Цзюе инь

011
Шао инь
Тай инь

010
Тай инь
Шао инь

110
Шао ян
Шао ян

100
Ян мин
Ян мин

101
Тай ян
Тай ян

Это исправление позволяет показать, каким образом может быть построена схема циркуляции пневмы по меридианам. Для этого в качестве исходных используются два порядка триграмм, которые будут задавать “земной” и “небесный” (см. табл. 2.3.9) структурные компоненты пневматического цикла. Первый — порядок Фуси (В1), второй — “взаимопорождения” (А3). Последний порядок сдвинут на полпериода на базис-схеме (рис. 2.3.6) относительно положения в приводившихся выше его записях (см. рис. 2.2.4 и др.).

Рис. 2.3.6
Из порядка “взаимопорождения” методом “симметрично-дихотомического” деления (ср. рис. 2.2.14) получим “космогонический” порядок, точнее, два симметричных (обратный и прямой) “космогонических” порядка (рис. 2.3.7).

Рис. 2.3.7
Схему с порядком Фуси (рис. 2.3.6, B1) совместим с получившейся схемой, в которой янские и иньские меридианы, символизируемые триграммами из “космогонического” порядка, будут обозначаться соответственно белыми и черными кружками (рис. 2.3.8). Попутно отметим, что при этом обнаружится следующая закономерность: каждая триграмма из порядка Фуси охватывает две триграммы из “космогонического” порядка таким образом, что одна из них с нею совпадает (на схеме подчеркнута).

Рис. 2.3.8
Далее следует произвести симметричное преобразование порядка Фуси, подобное тому, что приводилось выше как способ получения “современного” порядка (см. рис. 2.2.15). Отличие заключается в том, что при данном преобразовании будут учитываться связи порядка Фуси с триграммами “космогонического” порядка. Для этого, во-первых, триграммы порядка Фуси надо отнести с шестеричных подразделений круга на двенадцатеричные, а во-вторых, чтобы при преобразовании сохранялись корреляции триграмм из порядков Фуси и “космогонического”, следует выделить диполи из “космогонического” порядка и привязать их к тем из двенадцатеричных подразделений, которые маркируются триграммами порядка Фуси (рис. 2.3.9).

Рис. 2.3.9
Затем производятся указанные выше преобразования, при которых с переносом триграмм на противоположные стороны схемы одновременно переносятся и связанные с ними диполи (рис. 2.3.10). При этом учитывается их расположение относительно хода времени (на схеме символизируется направлением по часовой стрелке): при переносе каждого диполя на противоположную сторону он разворачивается так, чтобы сохранялась его прежняя направленность во времени. В результате получается схема, символика которой и пространственно-временная ориентация совпадают со схемой циркуляции пневмы по меридианам.

Рис. 2.3.10
Отдельные закономерности
“Космогонический” порядок после произведенных выше трансформаций приобрел новые формы выражения. На схеме имеются две цепочки триграмм, находящихся в “космогоническом” порядке (рис. 2.3.11). Первая соответствует обратной последовательности нечетных циклических знаков, начиная с 1-го. Вторая образует фигуру, связывающую по три пары соседних и диаметрально противоположных четных циклических знаков.

Рис. 2.3.11
Используя первую цепочку триграмм, можно представить процесс построения данной схемы в упрощенной форме (рис. 2.3.12). Разделив “космогонический” порядок на три цикла, следует произвести в каждом из них операцию симметрирования.

Рис. 2.3.12
Триграммы из “космогонического” порядка на схеме циркуляции пневмы по меридианам выстраиваются по определенным закономерностям. Каждой триграмме из обратного “современного” порядка, символизирующего шесть функциональных систем организма, соответствуют две триграммы из “космогонического” порядка, одна из которых идентична ей. Выделенные таким образом триграммы из “космогонического” порядка являются дополнительными. То есть триграмме 011 соответствует пара дополнительных триграмм 011—100 и далее: 100 — 100—011, 101 — 010—101, 010 — 101—010, 001 — 001—110, 110 — 110—001.
Все триграммы из “космогонического” порядка образуют три группы, в которых одинаковые триграммы расположены симметрично (рис. 2.3.13). Эти три группы составляют “младшие”, “средние” и “старшие” триграммы в “семейной” символике триграмм, причем “взросление” происходит по ходу времени и начинается с 3-го циклического знака, обозначающего начало года и раннее утро. В каждой группе меридианные пары символизируются дополнительными триграммами из обратного “современного” порядка (011—100, 101—010, 001—110).

Рис. 2.3.13
Указанные три группы триграмм соответствуют трем меридианным подсистемам, выделенным с точки зрения их соединений (рис. 2.3.14). Эти соединения классифицируются на 5 видов в соответствии со своим местоположением: на голове, руках, груди, животе, ногах. Каждая подсистема начинается и заканчивается соединениями на груди и животе, между которыми имеются внутренние связи, позволяющие рассматривать эти подсистемы как относительно независимые образования со своими кругами циркуляции пневмы.

Рис. 2.3.14
Пространственно меридианы различаются подобно паре “ян — инь”: “верхние” (или “ручные”) и “нижние” (или “ножные”); “задние” и “передние”.
Ручные и ножные меридианы группируются на схеме по чередующимся парам (рис. 2.3.15). Эти меридианы символизируются триграммами из обратного “современного” порядка, в которых для ручных меридианов в позиции Z приводится янский знак (1), а для ножных — иньский знак (0).

Рис. 2.3.15
Передние и задние меридианы различаются как инь и ян в шести пневмах (рис. 2.3.16). Их кодировка триграммами из “космогонического” порядка характеризуется тем, что в позиции X иньским меридианам соответствует иньский знак (0), а янским меридианам — янский знак (1).

Рис. 2.3.16
Итак, можно видеть, что триграммная символика достаточно хорошо описывает закономерности схемы циркуляции пневмы по меридианам. Для ее применения было сделано всего два допущения. Первое — была предложена корреляция стихии “вторичный огонь” с триграммой Чжэнь (001). Эта корреляция не упоминается в традиционных китайских текстах. Но ее использование позволило связать схему циркуляции пневмы по меридианам с обратным “современным” порядком триграмм. Второе — была совершена перестановка в названиях двух меридианных пар — тай инь и шао инь. Данное допущение позволило выделить в символике меридианов следы “космогонического” порядка. В целом все это дало возможность вывести схему циркуляции пневмы по меридианам из неких первичных схем и принципов. Последнее означает, что учение о циркуляции пневмы по меридианам является результатом определенного типа теоретизирования, а не стихийных эмпирических наблюдений, как его часто рассматривают историки китайской медицины.


2.4. Пространство и время
Мировой континуум
Традиционные китайские концепции пространства и времени формировались на основе архаических представлений, возникших еще в эпоху неолита и являющихся достаточно схожими с имевшимися в других родовых обществах. Специфика древнекитайских взглядов на пространство и время появляется тогда, когда они сливаются с арифмосемиотическими идеями.
Многие исследователи отмечают, что архаические космологии не содержат в себе представления о пространстве и времени как о чем-то изолированном. Пространство и время образуются из хаоса вместе с вещами, с которыми находятся в отношениях взаимообусловливания. Архаике свойственно соединять природное с духовным и социальным. Поэтому пространство и время одухотворяются, обретают антропо- и социоморфные черты. Пространство и время образуют некий качественно неоднородный континуум, который организуется по подобию общества и внутренней организации человека. Особо значимой для архаики является идея центра, из которого расходятся как время, так и пространство. Вне пространства и времени, сцепленных с вещами мира, ничего нет. Гибель мира приводит к уничтожению пространства и времени (см.: Гуревич 1984: 46, 112; Евсюков 1988: 67—68, 103; Лосев 1977: 31—35; Потемкин, Симанов 1990: 14—15; Топоров 1982: 15; Трубников 1987: 47—48; Элиаде 1994: 52—53).
Символы арифмосемиотики достаточно органично сочетаются с подобными представлениями, определенным образом оформляя их и наделяя важными деталями. Как уже отмечалось (см. гл. 2.2, 2.3), наборы триграмм, стихий и пневм обладают структурой, достаточно удобной для описания циклов времени. Однако арифмосемиотика не ограничиваться чисто описательной функцией и содержит в себе интересный взгляд на природу времени. Что касается пространства, то ниже будет показано, как посредством арифмосемиотических символов выражается его связь со временем, его динамичность и специфическая процессуальная организованность.
Вертикаль
Пространственные модели древних китайцев можно разделить на три вида: вертикальные, плоскостные и трехмерные.
В первом случае пространство членится на три вертикальных уровня, соотносимых с тремя космическими силами — Небо (тянь), Человек (жэнь), Земля (ди). Небо — янский принцип, Земля — иньский. Высший мир доминирует над низшим. Они постоянно взаимодействуют. Мир Человека образуется как соединение двух встречных потоков. Подобная модель была принята многими древнекитайскими мировоззренческими школами. Например, живший в позднеханьскую эпоху даосский философ Юй Цзи (ок. 110—200) в книге “Тайпин цзин” (“Книга Великого спокойствия”) пишет следующее:
Небо — это великая сила ян, Земля — это великая сила инь. Человек находится в центре, как и все сущее. Небо непрерывно обращено книзу, его жизненные начала истекают вниз. Земля непрерывно получает от верха, ее жизненные начала сливаются с верхом. Оба начала соединяются в центре, поэтому Человеку удобно находиться посередине. Оба начала постоянно соединяются и взаимодействуют, сливаясь в центре, они сообща порождают все сущее. Все сущее воспринимает эти два начала, отчего образуются формы, путем их слияния создаются его свойства (Юй Цзи 1990: 337).
Посредническая область космоса наполнена большей динамикой и, по сути, более ценима, чем пределы. Середина выступает как начало космоса и как ориентир для его гармонического устройства. Субстанционально началом служит некая “изначальная пневма” (юань ци), мыслимая как “первозданный хаос” (хунь дунь). “Изначальная пневма” в акте космогенеза начинает расширяться, образуя верх и низ, Небо и Землю. При этом янская пневма поднимается вверх, а иньская пневма опускается вниз. В исходном состоянии они почти неразличимы, а в конце разделения их противоположные качества доходят до предела. Но там, где предел, там и превращение в иное. На Небе янская пневма превращается в иньскую, на Земле иньская пневма превращается в янскую. Снова янская пневма поднимается, а иньская — опускается. На стыке образуется срединный уровень, который и принадлежит Человеку как космической силе. Подобное описание космогенеза можно встретить у Ван Фу (76—157), в его книге “Цяньфу лунь” (“Суждения затворника”):
В древнем-древнем мире во времена великой пустоты [существовало] без формы и признаков изначальное ци, состоящее из слитых воедино субстанций. Его нельзя было обуздать, им невозможно было управлять. Так продолжалось долго, но [потом] оно вдруг начало изменяться, оно разделилось на чистое и мутное, которые превратились в инь и ян. Инь и ян уже обладали формой; упорядочиваясь в мире, они сформировали небо и землю. Когда небесное ци и земное ци соединились, зародилось все сущее. Гармоничное слияние инь и ян породило и человека, чтобы он управлял всем сущим.
Вот почему небо берет начало от ян, земля берет начало от инь, а человек — от их гармонии. Каждое из [этих] трех начал [теперь] имеет свое предназначение, но [прежде], формируясь, они зависели друг от друга. Затем каждое [из этих трех начал] пошло своим путем, и, наконец, все они пришли к гармонии, равновесию.
Путь Неба — созидание, путь Земли — изменения, путь Человека — деяния. Деяния — это то, что направлено на установление связи между инь и ян, чтобы получить наиболее ценное. Человек своими поступками воздействует на Небо и Землю в такой же мере, в какой [он], сидя в колеснице, управляет четверкой лошадей [либо], находясь под навесом лодки, управляет ею, загребая веслом (Ван Фу 1990: 348).
Таким образом, космос имеет три вертикальных уровня, а срединный уровень — две ипостаси: предшествующую развитию космоса и являющуюся его завершением. Древние китайцы определяли их как “предшествующую Небу” (сянь тянь) и “последующую Небу” (хоу тянь). Разумеется, о предшествовании и завершении в данном случае можно говорить только условно, поскольку основная идея китайской космологии — нескончаемая динамика. Они, скорее, являются только определенными фазами циклов становления и разрушения космоса. Фаза, связанная с Человеком, — проявленная, а противоположная — непроявленная. Она антропоморфологизируется китайцами и тогда соотносится с Первопредком (ди) как обожествляемым родоначальником человечества (рис. 2.4.1).

Рис. 2.4.1
В орнаменте расписной керамики баньшань и мачан часто встречается сюжет с антропоморфной фигурой с согнутыми руками и ногами, упирающимися в верхнюю и нижнюю границы росписи (см.: Евсюков 1988: 35). Л.С. Васильев считает, что данный сюжет имеет космологическое значение, подобное тому, что содержится в мифе о Первопредке Паньгу (Васильев 1976: 199) — родившемся в “первозданном хаосе” гиганте, который раздвинул Небо и Землю и затем долго удерживал их в таком положении, боясь, что они вновь сомкнутся.
Миф о Паньгу впервые был записан в III в. н.э. Исследователи считают, что он некитайского происхождения и заимствован от южных соседей — племен группы мяо-яо (см.: Евсюков 1988: 39). Буквально имя “Паньгу” означает “свернутая [в кольцо] древность” (см.: Григорьева 1992: 96; Кравцова 1999: 154). Этот образ символизирует изначальную нерасчлененность, подобную нерасчлененности “первозданного хаоса” (хунь дунь). Близость Паньгу и хунь дуня проявляется не только в том, что они присутствуют при начале возникновения космоса, но и в их срединном положении по отношению к нему. Интересно, что в притче из “Чжуан-цзы” существо Хуньдунь является владыкой середины земли (см.: Чжуан-цзы 2002: 110). Мифическому первопредку-императору Хуан-ди по символическим корреляциям также соответствуют центральные области мироздания (см. табл. 1.3.1), что сближает его образ с Паньгу и Хуньдунем.
Таким образом, идея некоего срединного первоначала, из которого возникает и вокруг которого организуется космос, является достаточно устойчивой китайской мифологемой. Идея срединности как результата соединения небесной и земной энергий присуща китайской натурфилософии. В последней эти два вида срединности являются соответственно “серединой” (чжун) и “гармонией” (хэ), “отсутствием” (у) и “наличием” (ю), “беспредельным” (у цзи) и “великим пределом” (тай цзи), “корнем” (бэнь) и “верхушкой” (мо).
По отношению к структурам космоса преднебесная, непроявленная срединность, представляющая собой изначальную нерасчлененность, видится в качестве безразмерной точки, относительно которой балансируют все изменения. Ее можно назвать “нуль-пунктом” и обозначить знаком “0”. Также в посленебесном, проявленном состоянии космоса можно выделить точку, которая представляет собой кульминацию упорядоченности соединенных пульсаций противоположных космических сил. Ее можно назвать “бинер-пунктом” и обозначить знаком “ ” (см. рис. 2.4.1). Космическая вертикаль делится на две части линией, проходящей через эти две точки. Верхняя часть космоса определяется в арифмосемиотике как “духовная” (шэнь), нижняя — как “телесная” (син).
Плоскость
Главнейшая древнекитайская плоскостная модель пространства строилась на основе учения о пяти стихиях. Дерево, огонь, металл, вода соотносились со странами света — восток, юг, запад, север, а почва ставилась в центр. Пространственное расположение триграмм — это схемы с круговыми порядками Вэнь-вана и Фуси. Первая из этих схем определенным образом согласуется со схемой стихий. Это можно видеть, если поместить стихии на схему Вэнь-вана, учитывая при этом их корреляции с триграммами (рис. 2.4.2). В таком случае огонь и вода встанут на свое исконное место — юг и север. Почва займет два места, расположенных на диагонали, — юго-запад и северо-восток. Дерево и металл, помимо востока и запада, обычно связываемых с ними, займут еще места соответственно на юго-востоке и северо-западе.

Рис. 2.4.2
Триграмма Чжэнь, как показала предыдущая реконструкция, явно или неявно связывается с добавочной, шестой стихией: зерно, вторичное дерево или вторичный огонь. Однако в данном случае она коррелирует с востоком и тем самым занимает место дерева как основной стихии из пятеричного набора. С другой стороны, первичное дерево и его коррелят триграмма Сюнь сместились на юго-восток. Одного этого уже достаточно, чтобы данную схему, несмотря на ее традиционную авторитетность, рассматривать как производную, как результат попытки урегулировать нумерологическим образом многоуровневую систему “символов и чисел”. Нижеследующая реконструкция покажет, что соотнесение стихий и триграмм со структурой пространства является более осмысленным не в плоскостной, а в трехмерной модели, что указывает на ее более раннее включение в арифмосемиотику. Бо’льшая сложность данной модели, видимо, привела к тому, что память о ней исчезла, и ее место было занято плоскостным толкованием взаимоотношений триграмм и стихий. Это и неудивительно, поскольку плоскостная пятеричная модель, существовавшая в китайском обществе еще до возникновения учения о стихиях, была более укорененной в культуре и задевала более глубинные уровни подсознания.
Трехмерность
Трехмерные модели пространства, как они предстают в традиционной китайской культуре, не несут в себе должной информации о соотнесении стихий и триграмм со структурой пространства. Это могут быть модели, в которых три уровня мироздания, связанные с Небом, Человеком и Землей, рассматриваются как плоскости, имеющие, соответственно, плоскостную символику из триграмм и стихий. Или это могут быть трехмерные модели, из которых изъяты всяческие представления о связи их с триграммами и стихиями. Такова, например, модель лю хэ — “шесть согласованностей”, “шесть направлений в пространстве”, под которыми понимались верх (зенит), низ (надир) и четыре страны света.
Что в этой модели примечательно, так это упоминание числа 6. В китайской традиции шесть “младших” триграмм соотнесены с пятью стихиями, из которых одна участвует в корреляции с двумя “младшими” триграммами (см. рис. 2.4.2). Таким образом, чтобы модель лю хэ связать с символами триграмм и стихий, надо прежде всего плоскостную модель пяти стихий дополнить еще одним измерением, которое будет связано с “аномальной” триграммой и с ее стихией, а именно с триграммой Чжэнь и с вторичным деревом. Получится переходная модель, в которой почва и триграмма Гэнь коррелируют с центром и которая соответствует астрономической концепции “куполообразного неба” (рис. 2.4.3).

Рис. 2.4.3
Если почву и триграмму Гэнь отнести к низу, то все стихии и “младшие” триграммы будут полностью соответствовать элементам модели лю хэ, которую можно представить в виде сферы (рис. 2.4.4).

Рис. 2.4.4
Очевидно, что эта модель является более гармонизованной, чем предыдущая полусферическая, и лучше приспособлена для описания пространственных взаимоотношений триграмм, а не стихий. С другой стороны, триграммы подходят для пространственных интерпретаций в большей степени, чем стихии. Стихии в своих сущностных качествах не указывают на принадлежность к тем или иным направлениям пространства. Объяснения такого рода, что дерево находится на востоке, а металл — на западе, поскольку на востоке от древних поселений Китая росли леса, а на западе добывали металл, — малоубедительны. Кроме того, характеристики стихий полны двусмысленностей. Например, согласно “Шу цзину”, вода обладает свойством течь вниз, а огонь — свойством подниматься вверх (Шу цзин 1950: 29). Однако в традиционных пространственных моделях они коррелируют не с низом и верхом, а с севером и югом. Триграммы выгодно отличаются от стихий в вопросе пространственных корреляций по причине своей особой математизированности, проявляющейся в том, что данные корреляции жестко задаются внутренней структурой триграмм. Полностью эта закономерность раскроется в приводимой несколько ниже модели куба. Описанная выше сферическая модель пространства отражает ее хотя и частично, но в достаточной степени показательно. В ней по координатным осям противопоставляются по принципу “ переворачивания” (фань) две пары триграмм (100 — 001, 110 — 011) и по принципу “ инверсии” (дуй) пара, не обладающая свойством “ переворачивания” (101 — 010).
С астрономической концепцией “сферического неба” эта модель может согласоваться только после введения ряда добавочных соображений, поскольку в ней низ должен соприкасаться с “почвой” на Земле как астрономическом теле, а в концепции “сферического неба” с Землей связан центр сферы. Но не будем останавливаться здесь на проблеме данного согласования, поскольку сферическая модель пространства может иметь более широкое значение.
Кванты бытия
Поскольку наборы пневм, стихий и триграмм являются в древнекитайской картине мира ближайшими манифестациями “изначальной пневмы” (юань ци), наиболее полно отражающими ее свойства, то именно в их структуре следует искать следы представлений совершенномудрых о фундаментальных закономерностях бытия. Эта структура, актуализирующаяся на самых ранних этапах возникновения космоса, налагает свой отпечаток на все явления, организуя их по своему подобию. Модель лю хэ, дополненная пространственно сориентированными пневмами, стихиями и триграммами, исчерпывающе репрезентирует закономерности их функционирования. Лю хэ — своего рода описание некой универсальной ячейки организованности или динамического кванта бытия, как он мог видеться древнекитайским мыслителям.
Временные связи явлений мира, различные природные ритмы описывались в древнем Китае как чередование стихий, пневм и триграмм в определенных последовательностях. Эти чередования совершаются по закону дао, представляющему собой своеобразную теорию колебаний (одна из его формул гласит: “То инь, то ян — это называется дао” — Си цы, I, 4). Вышеозначенная пространственная модель вносит дополнительный штрих в этот закон. Если один из ее шести элементов (стихия, пневма или триграмма) обладает в определенный момент максимумом активности, то диаметрально противоположный ему — минимумом. В целом все шесть элементов можно рассматривать как систему трех ортогональных, а точнее, квазиортогональных колебаний. В таком случае они образуют единый колебательный процесс, энергетический максимум которого будет перемещаться в определенной последовательности по всем шести направлениям пространства.
Неполная ортогональность требуется для того, чтобы эти осевые колебания могли взаимодействовать между собой. Говоря о квазиортогональности указанных направлений, мы тем самым вводим тезис о том, что пространство, задаваемое данной шестеричной схемой и являющееся частью специфического пространственно-временного континуума, в динамике своей развертки не трехмерно, а имеет размерность, стремящуюся к трем, возможно, на какой-то фазе данной развертки равную числу пи или близкому к нему “эннеаграммному” числу 22/7 = 3,[142857] (число 7 может быть получено в рассматриваемой сферической модели при добавлении центра к шести направлениям пространства). Кстати, нецелочисленная размерность свойственна фракталам, по принципу которых, как было показано ранее (см. гл. 2.2; 2.3), организуются те или иные порядки пневм, стихий и триграмм.
С математической точки зрения для шести направлений пространства существует только три типа обхода, каждый из которых имеет несколько различных ракурсов.
Первый тип является наиболее простым и представляет собой “равномерный” обход пространственных направлений, т.е. осуществляет связь любого направления пространства с двумя другими, принадлежащими разным осям координат (рис. 2.4.5).

Рис. 2.4.5
При таком типе обхода получается четыре различных порядка триграмм. В ракурсах, представленных на схеме, данный обход объединяет триграммы в порядках “взаимопорождения” и Фуси. В других ракурсах получаются два порядка триграмм (110—101—001—011—010—100 и 110—100—101—011—001—010), которые не встречаются в китайской традиции. Последнее может объясняться тем, что древние китайцы, подразделяя все на ян и инь, выделили в обходах пространственных направлений только ту их часть, которая относится к пространству нашего мира, мира человека. Иначе говоря, арифмосемиотика имеет дело с диссимметричным антропным пространством.
Все четыре порядка триграмм могут быть аппроксимированы к окружностям, находящимся на поверхности воображаемой сферы в соответствующей ориентации. Это дает возможность рассматривать их как описание вращения такой сферы или определенных циркуляций на ее поверхности, при которых происходит периодическое смещение траектории вверх и вниз.
Циркуляции в порядках “взаимопорождения” и Фуси направлены в противоположные стороны. Циркуляция в порядке “взаимопорождения” может быть представлена следующим образом: 110 101 100 011 010 001 . Как уже говорилось выше, в китайской традиции полагается, что свойство огня (101) — подниматься вверх, а свойство воды (010) — течь вниз. Это совпадает с выявленной особенностью пространственного цикла в порядке “взаимопорождения”. Естественно, что триграмма Гэнь, находящаяся внизу рассматриваемой пространственной модели, будет иметь тенденцию к опусканию, а находящаяся вверху триграмма Чжэнь — к поднятию. Что касается триграмм Сюнь (110) и Дуй (011), то выявленная у них аналогичная тенденция может рассматриваться как повод для дальнейших реконструкций (в гл. 2.2 говорилось, что образы Низины и Горы, соответствующие в традиции триграммам Дуй и Гэнь, следовало бы поменять местами).
Циркуляция в порядке Фуси обладает иной последовательностью подъемов и спадов: 011 101 001 110 010 100 . Однако сами подъемы и спады переставлены только у триграмм 101 и 010. Из этого можно сделать вывод, что связанные с этими триграммами стихии получили свои характеристики по порядку “взаимопорождения”.
Два других возможных обхода направлений пространства имеют места, в которых осуществляется связь с направлениями, принадлежащими одной оси координат (рис. 2.4.6). Между собой они различаются лево- и правосторонней закруткой. Каждый из них имеет по шесть вариантов, различающихся ракурсом.

Рис. 2.4.6
Анализ порядков триграмм, получаемых при трех типах обходов, может быть проведен при их сопоставлении между собой. Для поставленных здесь задач достаточно ограничиться сопоставлением с остальными только тех порядков, которые получаются при первом типе обхода (см. рис. 2.4.5). Их можно принять в качестве опорных. Если опорные порядки соотнести с окружностью базис-схемы, то все остальные при их проецировании на эту схему будут выглядеть как те или иные фигуры внутри окружности.
Проекции на базис-схему ровно половины вариантов ракурсов второго и третьего типов обходов окажутся не особо интересными. Образовавшаяся внутренняя фигура может быть представлена в шести вариантах, отличающихся сдвигами по окружности (рис. 2.4.7).

Рис. 2.4.7
Проекции же другой половины обходов на базис-схему образуют гексанему. Причем на каждой из четырех базис-схем реализуются все шесть возможных вариантов гексанемы. Для примера можно рассмотреть проекцию на базис-схему с порядком “взаимопорождения” второго типа обхода в ракурсе, представленном на рис. 2.4.6 (рис. 2.4.8).

Рис. 2.4.8
Модель данного типа обходов шести направлений пространства может служить геометрическим обоснованием гексанемы. Как было показано выше (гл. 2.2; 2.3), значительное число древнекитайских мироописательных схем, строящихся на шести элементах (стихиях, пневмах или триграммах), имеет в своей основе фигуру, аналогичную гексанеме. Значение многих из них не совсем понятно, но тот факт, что в их построении присутствует строгая закономерность, заставляет обратить на эти схемы самое пристальное внимание.
В качестве еще одного примера традиционной китайской схемы, имеющей структуру типа гексанемы, можно указать на “верхний мавандуйский” порядок триграмм: 111—100—010—001—000—011—101—110 (см. рис. 1.2.19). Как уже говорилось, свое название порядок приобрел от местечка Мавандуй, где в 1973 г. была найдена ханьская рукопись “Циклических перемен”, содержащая этот порядок в верхних триграммах полного набора гексаграмм. Без “старших” триграмм он на базис-схеме с порядком “взаимопорождения” образует тот же вариант гексанемы, что и на рис. 2.4.8.
Куб триграмм
Выше отмечалось, что корреляции триграмм с направлениями в пространстве могут быть заданы внутренней структурой самих триграмм. В отличие от сферической модели, построенной на основе связи триграмм и стихий (см. рис. 2.4.4), в такой пространственной модели (кубической) будут учитываться положения не только “младших”, но и “старших” триграмм. Для ее построения каждой позиции триграмм следует поставить в соответствие определенную ось координат. При этом иньская или янская черта в позиции укажет отрицательное или положительное направление по этой оси, а каждая триграмма будет кодировать один октант пространства. С другой стороны, символы триграмм, выраженные с помощью сочетаний “0” и “1”, можно рассматривать в качестве обозначения координат соответствующих точек декартового пространства. Так, например, 000 — это начало системы координат, 001 — точка со значением “1” по одной из осей координат, которой соответствует данная позиция, и т.д. Собственно говоря, эти два варианта кодирования пространства не слишком различаются в рамках поставленной задачи, и поэтому можно ограничиться рассмотрением только второго из них (рис. 2.4.9).

Рис. 2.4.9
Чтобы триграммы заняли в пространстве свое традиционное место, необходимо определенным образом выбрать корреляции позиций с осями координат и с направлениями пространства. Начать следует со смежных направлений.
Ю.К. Щуцкий указывал, что в пространственной символике “Книги перемен” “юго-запад считается областью тьмы, так как там начинается угасание света”, а “северо-восток — область, где зарождается свет, — считается областью света” (Щуцкий 1993: 285). Символами предельного выражения света и тьмы в ицзинистике полагаются триграммы Цянь и Кунь. Таким образом, первая будет располагаться на северо-востоке, а вторая — на юго-западе. Кроме того, Цянь-Небо (111) находится, естественно, вверху, а Кунь-Земля (000) — внизу. Значит, север, восток и верх будут обозначаться янским знаком “1”, а юг, запад и низ — иньским знаком “0”.
Теперь разберемся с позициями. Здесь уже придется обратиться к “младшим” триграммам. Например, триграмма Кань традиционно относится к северу. Ее выражение в двоичном коде — 010. Север должен обозначаться цифрой “1”. Значит, ось “юг—север” (ось Y) должна соответствовать второй позиции. Возьмем другую триграмму, например, Чжэнь — 001. Ее место вверху, а “1” стоит в первой позиции (при счете позиций справа налево, т. е. в порядке 3, 2, 1). Следовательно, ось “низ—верх” (ось Z) будет соответствовать первой позиции, а ось “запад—восток” (ось X) — третьей. Итак, образуются следующие корреляции позиций, осей координат и направлений пространства:
3. X: восток (1) — запад (0);
2. Y: север (1) — юг (0);
1. Z: верх (1) — низ (0).
В результате проделанных операций триграммы, помимо традиционных, приобрели еще и дополнительные пространственные соответствия (например, триграмма Ли — это не только юг, но и восток и верх, а Кань — не только север, но и запад и низ, и т.д.), которые не только не противоречат традиционным представлениям, но даже порой раскрывают латентные связи символики и понятий древнекитайской науки. Например, по приводимой схеме “младшие” триграммы можно разделить на верхние (011, 001, 101) и нижние (010, 110, 100), а по теории древнекитайской медицины меридианы, символизируемые этими триграммами, также подразделяются на “верхние” (или “ручные”) и нижние (или “ножные”) (см. рис. 2.3.15).
Часть дополнительных пространственных соответствий триграмм можно рассматривать как развитие тенденций к движению вверх или вниз, зафиксированных в приводившейся выше сферической модели с порядком “взаимопорождения”: Дуй (011) и Ли (101) свойственно подниматься, а Сюнь (110) и Кань (010) — опускаться.
Необходимо подчеркнуть, что данная комбинация корреляций позиций и осей координат (X, Y, Z) является единственной, при которой получаются подобные совпадения. Подобный метод был впервые предложен в начале прошлого века китайским ученым Ч.Т. Суном. Однако в его выкладках оси координат не связываются с конкретными направлениями в пространстве и не учитываются традиционные пространственные значения триграмм. Конкретно Ч.Т. Сун предлагал для позиций 3, 2, 1 корреляцию Y, Z, X (Sung 1969: 12). Следующие корреляции даны в работах А.М. Карапетьянца и В.С. Спирина: Y, X, Z (Карапетьянц 1985: 63); Z, X, Y (Спирин 1986: 46).
Куб, образованный восьмью триграммами, обладает достаточно организованной структурой. В его противоположных через центр вершинах находятся “дополнительные” триграммы, т.е. триграммы, имеющие разные черты в соответствующих позициях (рис. 2.4.10). “Женские” и “мужские” “младшие” триграммы располагаются в перпендикулярных оси Цянь—Кунь плоскостях. С учетом триграмм Цянь и Кунь по этой оси образуются 4 уровня, по которым происходит нарастание количества “сильных” черт в триграммах: 1) Кунь (000); 2) Гэнь (100), Кань (010), Чжэнь (001); 3) Сюнь (110), Ли (101), Дуй (011); 4) Цянь (111). Причем триграммы, находящиеся на двух средних уровнях, являются также “дополнительными”, но уже не парами, а в триаде.

Рис. 2.4.10
Цянь и Кунь, соотносимые с Небом и Землей, рассматриваются в китайской традиции в качестве полюсов, создающих некое напряжение сил, благодаря которому и происходят мировые перемены. В “Си цы чжуани” говорится об этом следующее:
Небо и Земля устанавливаются по позициям-вэй.
Перемены движутся-син между ними (Си цы, I, 5).
Указанное движение-син разбивается на определенные фазы, для обозначения которых китайцы пользовались тем же иероглифом син, что и для обозначения стихий. В рассматриваемой модели куба на месте стихий стоят триграммы, возможные виды движений которых определяются геометрией куба.
Если совершить обход вершин куба с “младшими” триграммами по соединяющим их ребрам, то при перенесении получившейся последовательности триграмм на базис-схему с порядком “взаимопорождения” образуется гексанема (рис. 2.4.11).

Рис. 2.4.11
Составленную таким образом схему легко интерпретировать с помощью структуры самих триграмм: посредством гексанемы соединяются такие триграммы, которые различаются между собой только одной чертой в той или иной позиции. Данный “ротационный” порядок триграмм (R), как было показано ранее (см. рис. 2.2.4; 2.2.9), включен в качестве переходного звена в преобразование порядков “взаимопорождения” (А3) и Фуси (В1) в производные от них порядки А2, А1 и В2, В3.
Пространство как форма взаимодействий
Итак, рассмотренные выше схемы показывают, что пространство арифмосемиотики не является пустым геометризованным вместилищем. Оно представляет собой обретение трехмерной протяженности динамикой обозначенных триграммами переходов от одного состояния мирового целого к другому, установление неотделимой от времени топологической самоорганизации этого целого, некий способ локальной координации его частей.
Важно подчеркнуть, что пространство, образующееся в китайской космологии при разделении Неба и Земли, является формой их взаимодействий. Но это не застывшая форма. Пространство постоянно продолжает разворачиваться из первоисточника и сворачиваться в него, что происходит соответственно в преднебесном и посленебесном периодах космической динамики. Кульминация развертки, с которой начинается обратный процесс, символизируется янским знаком в каждой позиции триграмм (сумма = 111). Эту кульминацию древние китайцы связывали, во-первых, с востоком, где восходит Солнце, несущее живительную энергию, во-вторых, с севером, к которому Солнце находится ближе всего в день летнего солнцестояния — время максимальной солнечной активности, в-третьих, с верхом, с которым, видимо, ассоциировалось не только Небо само по себе, но и верхнее положение какого-то светила, возможно, того же Солнца, находящегося в полдень на пике своего подъема над горизонтом.
Пространство между Небом и Землей — это место ветров, которые, по китайским представлениям, ближе Небу, чем Земле, а значит, также связаны с верхом. Поэтому ветер, рождающийся на северо-востоке, будет определять точку предельной пространственной манифестации вещей, о чем говорит Сыма Цянь в описании системы “восьми ветров” в “Трактате о музыкальных звуках и трубках”:
Ветер Тяо-фэн гнездится на северо-востоке, в его власти появление всего сущего. Слово тяо означает, что приводится в порядок и устраивается вся масса существ и растений, после чего они появляются [на земле], отсюда и название ветра Тяо-фэн (Сыма Цянь 1986: 101).
Приоритет выделенных направлений в пространстве отражен также в устройстве Минтана (букв. “Пресветлый зал”) — ритуального зала для молений Небу и приема правителем подданных с целью оглашения им своих приказов и назначения пожалований. Минтан символически воплощал в себе модель мира древних китайцев (подробнее см.: Henderson 1984: 75—82). Согласно легендам, такой зал сооружался уже во времена Хуан-ди и существовал у правителей Западного Чжоу. В эпоху Хань и несколько позднее неоднократно разрабатывались проекты сооружения Минтана, многие из которых воплощались в жизнь. По сохранившимся сведениям о конкретном устройстве этих и легендарных залов, известно, что в центре Минтана возвышалась специальная платформа, на которой, повернувшись лицом к югу, должен был стоять правитель — “Сын Неба”. Видимо, отголоском данного ритуального аспекта является следующий пассаж из “Шо гуа чжуани”:
Под Ли подразумевается просветление (мин). Тьма вещей становится видимой сама себе [в Ли]. [Это] — триграмма юга. Совершенномудрые становятся лицом к югу, когда слушают Поднебесную, согласуются со светом, когда правят. Это было взято отсюда (Шо гуа, 4).
Места подданных, располагавшихся вокруг правителя, строго регламентировались и, как выявила Е.А. Блинова, отвечали общему принципу — “подданный, занимающий более высокое положение, располагается к востоку от правителя, менее значимый — к западу” (Блинова 1988: 69). Таким образом, устройство Минтана предполагало, что правитель, выполняющий функции небесно-земного медиатора, должен вести дела управления Поднебесной как напрямую, находясь вверху и на севере по отношению к ней, так и опосредовано, опираясь на своих более именитых подданных, находящихся на востоке.
В терминах реконструктивной коммуникативной модели, предложенной в гл. 2.1, данные направления будут соответствовать: восток — “силе” (X); север — “подкреплению” (Y); верх — “оформленности” (Z). В этой модели предполагается, что “оформленность” отражает состояние объекта. В рассматриваемых пространственных схемах это состояние соотносится с верхом и тем самым должно быть присуще субъекту. Разрешить данное противоречие можно, видимо, предположив, что в этих схемах речь идет не о чисто феноменологическом пространстве, которое полностью соответствует “посленебесному” космосу, а о пространстве, одним своим измерением простирающемся в “преднебесье”. Как уже отмечалось в гл. 2.1, в “Шо гуа чжуани” (4) появление первопредков-ди связывается с триграммой Чжэнь (001), а последняя как раз характеризуется выделенной нижней позицией (Z). Появление (чу) первопредков — это их “оформленность” в сфере “преднебесного”, которая имеет свою проекцию в виде “оформленности” вещей-у в сфере “посленебесного”.
Данные соображения заставляют сделать вывод, что для описания общей структуры пространства “преднебесного” и “посленебесного” миров символика триграмм недостаточна, и то, что в древнекитайской арифмосемиотике ими ограничивались, является упрощением. Такая же проблема существует и в некоторых других аспектах арифмосемиотики. Поэтому в дальнейшем в целях большей ясности реконструкции представлений древних китайцев придется по необходимости условно вводить триграммные индексы, требующиеся для решения выбранной задачи. В данном случае введем следующие индексы: “преднебесное”, “имплицитное” — 0; “посленебесное”, “эксплицитное” — 1. Эта процедура позволяет записать формулу, согласно которой, субъектное действие, прежде чем проявить “силу”, должно получить определенную трансцендентную “оформленность”:
Субъект ( )
Z0 — верх “преднебесный” — “оформленность первопредков”;
X1 — восток — “сила”;
Y1 — север — “подкрепление”;
Z1 — верх “посленебесный” — “оформленность вещей”.
Объект ( )
В таком случае пространство арифмосемиотики предстает как четырехмерное. Следуя аналогичным рассуждениям, можно говорить также о пяти- и шестимерном пространстве, полагая, что они будут только развитием первичной трехмерности, расчленяемой по принципу имплицитности и эксплицитности. Трехмерность — это минимум, необходимый для взаимодействия любых двух факторов, наличествующих в пространстве китайского космоса, который возник при разделении Неба и Земли.
Фазы таких взаимодействий, описываемые “младшими” триграммами в представленных выше моделях сферы и куба, связаны с пространственными переходами по одной, двум или трем осям координат (например, в последовательности 110, 101, 100, 011, 010, 001). Но это — в первом приближении. Как было показано в гл. 2.2, используемые в арифмосемиотике цепочки триграмм являются фрактальными, в них элементы воспроизводят структуру целой системы, а значит, каждая фаза триграммных взаимодействий обладает такой динамической пространственной конфигурацией, которая серийно сочетает в себе дополнительные пространственные переходы, находящиеся на разных масштабных уровнях. Иначе говоря, пространство взаимодействий, описываемых триграммами, является регулярно неоднородным. Поскольку любое взаимодействие происходит во времени, то же самое можно сказать и об этой категории.
Циклическое время
В Китае категория времени была неразрывно связана с циклическими представлениями. Последовательности триграмм, стихий или пневм использовались в арифмосемиотике для описания тех или иных процессов, циклически развертывающихся во времени и представляющих собой целостные системы, элементы которых строятся по подобию самих этих систем. Поэтому арифмосемиотическое время следует рассматривать в качестве определенного рода систем. Таким системам присуща многоуровневая квантованность, согласованная со структурой пространственных квантов, модели которых рассматривались выше.
Наборы арифмосемиотических символов более всего приспособлены для описания циклических процессов, происходящих в животном и растительном мирах. Так, порядок “взаимопорождения” символизирует смену этапов зарождения, роста, расцвета, увядания, смерти и перехода к следующему зарождению. Порядок Фуси, по сути, описывает те же этапы и в той же последовательности, но в некоторой иной системе отношений. Что касается остальных традиционных порядков триграмм, пневм и стихий, то, как было показано выше (гл. 2.2; 2.3), они по большей части являются производными от этих двух и имеют такие же свойства, но в трансформированном виде. Эти свойства арифмосемиотических символов справедливо отнести и к древнекитайским представлениям о времени. Таким образом, главными особенностями этих представлений будет то, что время в них не является однородным и равноценным на всем своем протяжении, поскольку в нем чередуются фазы, которые подобны фазам, наблюдаемым в органическом мире, — развитие, угасание и др.
Объединенная теория времени и пространства предполагает некие квазизамкнутые системы отсчета, в которых время и пространство определенным образом структурируются. Известно, что разные феномены обладают разной геометрией и темпоральностью. Например, установлено, что биологическое пространство диссиметрично и имеет определенную закрутку (по принципу “правизна — левизна”). Пространство в организмической модели мира должно обладать свойствами, характерными для биологических объектов. Описанная выше модель древнекитайских пространственных представлений имеет несколько срезов, в которых можно найти аналогии биологическому пространству. Поскольку данная модель не статична и содержит в себе динамические компоненты, то она не может рассматриваться без понятия времени, которое приобретает в ее контексте определенную специфику.
Организм можно представить как сумму различных движений, которые имеют свое время. Следовательно, время организма полимерно. Исходя из того, что он существует в трехмерном пространстве, все виды его внутренних движений можно свести к трехмерной пространственной модели и, следовательно, к трем измерениям времени. Но организм как целостность не расчленяется по координатам пространства и времени. В арифмосемиотике подобная целостность выражается в понятии пути-дао, которое представляет собой смену полярностей в трех измерениях, свертывающихся в одно единое — пространственно-временную траекторию на сфере, которая описывается порядками триграмм, стихий или пневм.
Системное время
Из вышеизложенного видно, что древние китайцы не мыслили абсолютного времени, подобного тому, что утвердилось в европейской классической науке под влиянием Исаака Ньютона, — времени, которое “само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно и иначе называется длительностью” (Ньютон 1989: 30). Такая концепция времени в дальнейшем стала классифицироваться как субстанциальная и противопоставлялась реляционной концепции, наиболее ярким выразителем которой был Готфрид Лейбниц. Этот непримиримый оппонент Ньютона в вопросе о природе времени считал время “чем-то чисто относительным”, а именно “порядком последовательностей” (Лейбниц 1982: 441).
Если сравнивать арифмосемиотическую концепцию времени с лейбницианской, то ее следует считать не просто реляционной, а “дважды реляционной”, реляционной как бы по “вертикали” и “горизонтали”. Арифмосемиотическое время только связано с “порядком последовательностей”, но не является и не ограничено им. По видимому, Лейбниц упустил один важный момент, который лишает его концепцию полноты. Напротив, в древнекитайской арифмосемиотике момент этот учитывается, хотя, естественно, развернутой дефиниции времени, удовлетворительной во всех отношениях, у китайцев не найти.
Приведенное выше определение времени Лейбница является одним из определений, высказанных им в переписке с английским пастором Самюэлем Кларком, защищавшим взгляды Ньютона. Для Лейбница время — это еще “порядок возможностей не определенных, но тем не менее взаимозависимых”, порядок вещей, “которые несовместимы друг с другом, но которые все же мы воспринимаем как существующие, и вследствие этого они являются последовательными” (Лейбниц 1982: 341).
В китайском варианте лейбницианская несовместимость наличного существования вещей в одно и то же время, приводящая к их последовательному появлению, выражается в законе дао как смене противоположностей. Но сама по себе такая смена не является временем и не может быть описана во временных категориях, поскольку любой изолированный от всего процесс не имеет никаких критериев для количественной оценки его длительности во времени, не имеет временной величины.
Возражая Лейбницу, Кларк писал, что “пространство и время являются количествами, чем положение и порядок не являются” (Лейбниц 1982: 447). Для Лейбница, однако, “порядок также имеет свою величину: ведь существуют в нем предыдущий и последующий члены, а следовательно, расстояние, или промежуток” (Лейбниц 1982: 483). Он считает, что “пространство и время, хотя они и состоят из отношений, не исключают наличия у них величины” (Лейбниц 1982: 483—484)
В своем пятом, последнем письме Кларк вновь возвращается к данной теме, указывая, что “пространство и время суть величины, а расположение и порядок нет”. По его мнению, “отношение, или порядок, могут быть совершенно одинаковыми при весьма различной величине времени или пространства, лежащих между ними” (Лейбниц 1982: 511). Возражение Кларка осталось без ответа — смерть Лейбница положила конец переписке. Но оно весьма существенно и могло бы потребовать перестройки концепции великого философа.
Дело в том, что если не прибегать к абсолютному ньютонианскому времени, величину времени следует определять по какому-то эталону. У Лейбница имеется лишь один “порядок последовательностей”, а надо два, один из которых будет являться эталонным. Таким образом, время следует определять не только через отношение в порядке вещей, но и через отношение этого порядка с другим, являющимся эталонным.
По Лейбницу, “время должно сосуществовать только вместе с творениями и постигается лишь порядком и величиной их изменений” (Лейбниц 1982: 484). “Сосуществование” с вещами — это только одна сторона реляционности времени, представленная в порядке их появления. “Величина” Лейбницем должным образом не обосновывается. Но обратим внимание на как будто машинально брошенное им указание на то, что время “постигается”, или на цитировавшееся выше высказывание, что возможности “мы воспринимаем”. Также Лейбниц говорит, что “время может быть только чем-то идеальным” (Лейбниц 1982: 481). Все эти соображения могли бы указывать на постигающего субъекта, который имеет в самом себе эталон для определения величины времени. Но развития подобной мысли Лейбниц не производит.
Системный характер арифмосемиотики предполагает наличие эталона времени. Имеется ввиду то, что любая арифмосемиотическая система представляет собой некий набор циклических процессов, которые могут тем или иным способом сравниваться друг с другом и тем самым система будет получать информацию о своем внутреннем времени. Так, собственно, организуется биологическое время. Это просто регистрация организмом соотношения внутренних ритмов, что является необходимым для гомеостазиса. А для древних китайцев весь мир — это большой организм. В этом мире-организме человек является одним из элементов. Для него такое внутреннее системное время мира-организма — это просто наблюдаемое движение небесных светил, точнее, соотнесение этого движения со своими психическими и физиологическими циклами. Он и сам является системой и поэтому может переживать и осознавать свое внутреннее время, стремясь по необходимости согласовать его со временем мира.
Самым известным примером сочетания двух арифмосемиотических циклов является пентаграмма, включающая в себя порядки “взаимопорождения” и “взаимопреодоления” стихий (см. рис. 1.3.4). В этой схеме на каждый шаг “взаимопреодоления” приходится по два шага “взаимопорождения”. Если цикл “взаимопорождения” в какой-либо системе взять за эталонный, то таким образом можно определить время “взаимопреодоления” в этой же системе.
Как было показано в гл. 2.2, пентаграмма стихий является производной от схемы сочетания двух порядков “младших” триграмм из серии А (см. рис. 2.2.10; табл. 2.2.1) — “взаимопорождения” (А3) и “взаимопреодоления” (А1). Аналогичное по структуре сочетание возможно для порядков серии В. Из всего набора порядков триграмм можно построить несколько семилучевых схем (гептаграмм, см., например, рис. 2.6.10), которые демонстрируют сочетания циклов, различающихся по ритму на три или четыре шага. Сами же порядки триграмм несут в себе закономерности, позволяющие в семишаговом ритме выявить помимо указанных двухшаговый ритм (см. табл. 2.6.4).
Кстати, в пентаграмме, складывающейся из порядков “взаимопорождения” и “взаимопреодоления” стихий, присутствует не только двухшаговый ритм, но и трехшаговый, устанавливающийся при считывании последнего порядка наоборот (П, Д, М, О, В). Такой принцип считывания используется в теории смены династий, разрабатывавшейся в III в. до н.э. Цзоу Янем, лидером школы Иньян-цзя. Как описывается в “Люйши чуньцю” (Люйши чуньцю 2001: 183), за начало отсчета была взята эра правления Хуан-ди (не основал династии), которой соответствовала стихия “почва”. Затем шли династии Ся, Шан-Инь и Чжоу (указываются основатели Юй, Тан и Вэнь-ван) — стихии “дерево”, “металл”, “огонь”. Грядущая династия, согласно теории, должна быть связана с водой. Как известно, основателем этой династии стал Цинь ши хуан-ди.
Периоды существования династий достаточно сильно различаются (см. табл. 1.5.7). Но, исходя из принципа построения пентаграммы (см. рис. 1.3.4), можно сделать вывод, что каждый из них должен разбиваться ровно на три этапа, из которых первый будет соответствовать выделенной Цзоу Янем стихии, а два другие — стихиям, следующим за ней в порядке “взаимопорождения”. Иначе говоря, каждая династия “проживает” три особых единицы времени, не сопоставимых никоим образом с годовыми.
Год (нянь), как известно, китайцы делили на лунные месяцы (юэ) и дни (жи). В этом делении заложено сочетание солнечного и лунного циклов. Кроме того, год подразделялся на четыре сезона — ши, отражающие изменение погодных явлений. Данный иероглиф использовался еще для обозначения двойных часов, соответствующих фазам суточной циркуляции пневмы по 12-ти меридианам в организме человека. Во всех этих случаях можно выделить два ритма, на соотнесении которых и определяется время.
Иероглиф ши обозначает не только сезоны и часы, но и просто понятие времени с различными его коннотациями (“срок”, “период”, “эпоха”, “момент” и пр.). Используя этот иероглиф, авторы “Си цы чжуани” в присущей им манере указывают, что время определенным образом связано с соединением или соотнесением двух трансформационных последовательностей:
Изменения (бянь) и цикличность (тун) — это то, что понуждает (цу) время (ши) (Си цы, II, 1).
Примечательно, что в “Си цы чжуани” иероглиф ши встречается всего шесть раз (Си цы, I, 5; I, 8; I, 11; II, 1; II, 4; II, 7). При этом дважды говорится о “четырех сезонах” (сы ши) как о разновидности изменений-бянь (Си цы, I, 5; I, 8). Но сезоны — это части года, который может рассматриваться в качестве разновидности цикличности-тун. Поэтому, хотя термины бянь и тун и упоминаются в “Си цы чжуани” иногда по отдельности, можно полагать, что в этом сочинении приводится учение о времени как о сложносоставном образовании, а то, что сама категория времени употребляется там редко, просто указывает на смещение акцента в сторону описания составных частей времени как не существующего самого по себе феномена, который постигается посредством наблюдения спаренных порядков каких-либо трансформаций, могущих предстать и в том, что наполняет время, например, в “делах” (ши):
Цикличность (тун) и изменения (бянь) называются делом (ши) (Си цы, I, 5)
Слоистая структура времени
Представление о времени как сочетании двух порядков триграмм или каких-либо трансформаций дополняется в арифмосемиотике учением о многослойности времени, определяемой позициями самих триграмм. Описанная выше двухфакторность времени в таком случае оказывается лишь частным случаем. Полная система времени складывается из четырех циклических составляющих, о чем можно судить из следующей фразы из “Си цы чжуани”:
Исполнение перемен-и — причина изменений-бянь.
Изменения-бянь — причина цикличности-тун.
Цикличность-тун — причина дления-цзю (Си цы, II, 2).
Видимо, речь идет о разномасштабной структуре времени некоего абстрактного объекта, явления или события. Время его существования — это дление-цзю. Первое подразделение данного целостного временного кванта — это цикл-тун, который разбивается на более мелкие фазы — изменения-бянь, а те — на еще более мелкие — перемены-и.
Дление-цзю можно уподобить Великому пределу, который объединяет в себе восемь триграмм. Но если обычно триграммы строятся из Великого предела как его развертка, т.е. он понимается в качестве причины их появления, то здесь оказывается, что дление-цзю является следствием существования более мелких временных периодов. Как указывалось выше, посредством дихотомического деления Великого предела возможно построить шесть порядков триграмм (см. табл. 2.2.1). Теперь, на основании процитированной фразы из “Си цы чжуани”, можно определить форму изменчивости, которая присуща в этих порядках каждой позиции триграмм (табл. 2.4.1).
Таблица 2.4.1


Серия A
Серия B

Поз.
A3
A2
A1
B3
B2
B1

X
Y
Z
тун
бянь
и
и
тун
бянь
бянь
и
тун
тун
и
бянь
бянь
тун
и
и
бянь
тун

Чтобы не нарушалась цельность триграмм, позиция Великого предела должна подстраиваться к ним сверху или снизу. Однако при этом только в двух случаях будет сохранена последовательность и—бянь—тун—цзю. Речь идет о порядках А3 (“взаимопорождение”) и В1 (Фуси). По структуре они симметричны, и поэтому можно ограничиться рассмотрением схемы только первого из них (рис. 2.4.12; ср. рис. 2.2.12).

Рис. 2.4.12
Однопозиционные полосы на этой схеме, символизирующие инь и ян, указывают на масштаб временных циклов в одном целостном отрезке времени — дление-цзю. Цикличность-тун — это один цикл из инь и ян, изменения-бянь — два, а перемены-и — четыре. Разнесенность позиций триграмм по разным ритмам можно связать со степенью их устойчивости. Быстрые ритмы связаны с меньшей устойчивостью, а медленные — с большей. Поэтому в порядке “взаимопорождения” триграмм с добавленной позицией Великого предела верхние позиции будут более устойчивыми, чем нижние.
По справедливому положению, выдвинутому еще Иммануилом Кантом, только постоянное может изменяться, изменчивое же подвергается не изменению, а смене. Это определяется тем, что изменения являются чередой способов существования одного и того же предмета, и “поэтому то, что изменяется, есть сохраняющееся, и сменяются только его состояния”, т.к. “смена касается только определений, которые могут исчезать или возникать” (Кант 1994: 151—152).
Применяя данное положение к рассматриваемой триграммной структуре, можно сказать следующее. Позиция Великого предела отражает предмет как некую единичность, устойчивую при всяких изменениях и сменах так же, как и соотносимые с верхней позицией триграмм качества, благодаря которым данный предмет можно однозначно идентифицировать в течение первого периода его существования. Поскольку качественная определенность предмета латентно содержит в себе свою противоположность, не имеющую возможности сосуществовать с его определением, то эта противоположность проявится во второй части указанного периода. Нижняя позиция триграмм соответствует смене состояний рассматриваемого предмета, а средняя — его изменениям как синтезу постоянного (сохраняемого, устойчивого) и сменяемого. Таким образом, время, символизируемое триграммами в порядке “взаимопорождения”, должно иметь структуру, связанную со следующими характеристиками позиций:
X0 — бессменное постоянство;
X1 — циклическое постоянство;
Y1 — изменчивость;
Z1 — сменяемость.
Сменяемость неких единиц времени определяет временную последовательность (Z1), изменчивость представляет собой содержание временных процессов (Y1), а циклическое постоянство — цикл перехода друг в друга качественных противоположностей (X1), явно и скрыто присущих предмету в течение всего времени его существования — длительности (X0).
Иероглифы перемены-и, изменения-бянь, циклы-тун и дление-цзю имеют сильно различающуюся частоту употребления в “Си цы чжуани”. Она обратно пропорциональна устойчивости триграммных позиций, с которыми данные иероглифы связаны. Иероглиф и, например, встречается 59 раз, а цзю — всего два раза. Помимо трех указанных случаев сочетания категорий бянь и тун имеется еще три. В них изменения-бянь и циклы-тун представлены как процессы перехода противоположностей друг в друга:
То закрытие (хэ), то открытие (пи) — это называется изменениями (бянь). Уходы (ван) и приходы (лай) без конца называются цикличностью (тун) (Си цы, I, 10);
Превращения (хуа) и сокращения (цай) называются изменениями (бянь). Подталкивание (туй) и движение (син) называется цикличностью (тун) (Си цы, I, 12);
Превращающее (хуа) и сокращающее (цай) содержится в изменениях (бянь). Подталкивающее (туй) и движущееся (син) содержится в циклах (тун) (Си цы, I, 12).
В последних двух пассажах обращает на себя внимание употребление категории превращений-хуа. Видно, что она означает здесь полупериод изменений-бянь. Возможно даже, это положительный полупериод (что, собственно, не очень важно). Но, по рассматривавшейся выше схеме (см. рис. 2.4.12), любому полупериоду изменений-бянь соответствует целый цикл перемен-и. Это может указывать на то, что в данной схеме превращения-хуа являются в некотором смысле заместителем категории перемен-и. В “Си цы чжуани” довольно-таки часто (7 раз) употребляется словосочетание “изменения-бянь и превращения-хуа”, которое в таком случае должно было бы означать сочетание изменчивости и сменяемости, присущих средней и нижней позициям триграмм.
Итак, подытожим. Когда постоянство, изменчивость и сменяемость рассматриваются как система аспектов некоего предмета, символизируемого триграммами, то ни одна из их позиций не может быть соотнесена с феноменом времени в полном понимании этого слова. Только все три и вместе с позицией, отражающей дление-цзю данного предмета. Парные сочетания типа “изменения-бянь и цикличность-тун”, “изменения-бянь и превращения-хуа (перемены-и)” — это только выделенные стороны целостной структуры времени, которые имеют чисто утилитарное значение и дают приблизительное представление о времени. В силу фрактальности триграммных комплексов, каждая позиция в отдельности также может быть подразделена на подобные составляющие и, таким образом, будет иметь свое время, соответствующее иному масштабу действительности, нежели исходные триграммы.
Разномаштабность времени
Мировое целое древние китайцы описывали с помощью схемы Великого предела, подобной рассматривавшейся выше (см. рис. 2.4.12), но построенной на основании порядка Фуси (см. рис. 1.2.12, рис. 2.2.1). Если эту схему расширить по фрактальному принципу, то мир в ней будет представлен в виде иерархии уровней, которым будут соответствовать различные временные масштабы. Мировая континуальность приобретет при этом ряд локальных квантованностей достаточно широкого спектра, но не уходящего в бесконечность. Арифмосемиотические схемы предполагают вместо мига как точки на временной оси и вечности как беспредельного времени только самый меньший и самый большой временные кванты соответствующих масштабных уровней.
Самым длительным временем существования в китайской картине мира обладает весь космос, который не вечен, если считать, что, возникнув из хаоса, в хаос же он должен и уйти. В эпоху “Сражающихся царств” за космосом закрепилось название “юй-чжоу”. Иероглиф юй имеет значения “навес крыши”, “свод”, “покров”, “небо”, а чжоу — “вечность”, “большая длительность”. Таким образом, космос связывается в данном биноме с идеей куполообразного неба, которое имеет долго длящееся вращение, определяющее череду более мелких времен.
В “Чжуан-цзы” космосу была приписана бесконечная временная длительность, также как его формам — безразмерность:
То, что обладает реальностью, но не имеет вместилища, — небесный свод (юй).
То, что обладает длительностью, но не имеет корня и верхушки, — вечность (чжоу) (Чжуан-цзы, 23).
Даосам вообще была свойственна любовь к разного рода необъятностям, к сталкиванию разномасштабных явлений. Страницы “Чжуан-цзы” наполнены притчами, в которых перед читателем предстают в головокружительном калейдоскопе несовместимые фантастические образы, показывающие относительность обыденных представлений о времени и пространстве. Вот что можно прочитать, например, в начале первой главы этого сочинения:
Мушки-однодневки не ведают про смену дня и ночи. Цикада, живущая одно лето, не знает, что такое смена времен года. Вот вам “короткий век”. Далеко в южных горах растет дерево минлин. Для него пятьсот лет — все равно что одна весна, а другие пятьсот лет — все равно что одна осень. В глубокой древности росло на земле дерево чунь, и для него восемь тысяч лет были все равно что одна весна, а другие восемь тысяч лет были все равно что одна осень. Вот вам и “долгий век” (Чжуан-цзы 2002: 56).
“Книга перемен” не оперирует такими большими периодами времени и ничего не говорит о бесконечности во времени. Правда в основной части этой книги несколько раз часто употребляется словосочетание “вечная несгибаемость” (юн чжэнь) — один раз в приписке к гексаграмме № 2, один раз в “изречении” при гексаграмме № 8 и шесть раз в “изречениях” при чертах разных гексаграмм (22/3; 42/2; 45/5; 52/1; 62/4 — здесь и далее указываются дробью номера гексаграммы в порядке Вэнь-вана и черты). Но иероглиф юн в данных случаях следует переводить как “вечность” в смысле очень долгого, но не бесконечного времени, поскольку, по логике “Книги перемен”, одна житейская ситуация, символизируемая соответствующей гексаграммой, рано или поздно сменится другой, и все, что было когда-то актуальным, может превратиться в свою противоположность. Иначе говоря, “не вечно (юн) то, что свершается” (6/1).
Стихия времени в гексаграммах
Нет точных сведений, на какой конкретно период времени должно простираться действие гексаграмм. Существуют различные и противоречивые традиционные указания о связи гексаграмм с календарем и с временем суток. В гадательной практике им чаще приписывалось время, наступающее сразу после акта гадания. Возможно, срок действия гексаграммы оговаривался перед гаданием или должен был определяться на основе сопоставления образов полученной гексаграммы с приметами действительности. В любом случае время событий, соотносимых с гексаграммой, структурируется на ее основе. По шести позициям это время разделяется на шесть фаз. Череда янских и иньских черт в каждой гексаграмме образует определенную конфигурацию, которой вторит время, синхронно меняя свои характеристики.
Время, фиксируемое в гексаграммах, является многоплановым. Помимо периода времени, задаваемого разверткой черт самой гексаграммы, в ней имеются отсылки к событиям глубокой древности, как бы актуализирующимся в настоящем моменте, а также прогнозы на близкое и далекое будущее. Само настоящее дробится на разномасштабные временные отрезки, напластования которых друг на друга делает структуру потока времени достаточно сложной. Время в гексаграммах пульсирует, расширяется и сжимается, артикулируется очертаниями конкретных событий и делается невнятным, расплывчатым. Оно выстраивается между “сначала” (сянь) и “потом” (хоу) — 2, 13/5, 38/6, “уходом-прошлым” (ван) и “приходом-будущим” (лай) — 11, 12, 31/4, 39/1, 39/3, 39/4, 39/6, 48, требует что-то делать “загодя” (су) — 40, избегая “поспешности” (пинь) — 24/3, “скорее” (чуань) — 41/1, постепенно (сюй) — 47/5 и т.д. и т.п.
Самый большой временной период, которым оперируют гексаграммы, — 10 лет (нянь) — 3/2, 24/6, 27/3. Правда, часто (5/2, 5/6, 6/1, 6/3, 8/1,10/4, 22/5, 24/6, 29/4, 37/3, 37/6, 43/6, 50/3, 53/5, 56/5, 63) используется иероглиф чжун, одно из значений которого — период в 12 лет. Но из контекста видно, что здесь он имеет смысл “в конце концов”, “в конечном итоге” и пр.
Срок в три года-нянь связывается с историческим или мифическим событием (63/3) и с возможностью повторить что-то подобное (64/4). Для обозначения годов употребляется также иероглиф суй — в контексте описания трехгодичных неблагоприятных событий (13/3, 29/6, 47/1, 53/5, 55/6).
Из сроков, выраженных в месяцах (юе), упоминается только восьмимесячный (19). Три раза временной меткой выступает время, когда Луна “почти в полнолунии” (9/6, 54/5, 61/4).
Дважды предлагается ориентироваться во времени по знаку из календарного набора десяти “небесных стволов”, отсчитывая от соответствующего ему дня по три дня до и после. Это первый знак цзя (18) и седьмой — гэн (57/5).
Наибольшим периодом времени, выраженным в днях, в основной части “Книги перемен” является декада, десятидневка (сюнь). Три раза говорится о периоде в 7 дней (жи) — 24, 51/2, 63/2 — и всего один раз — в 3 дня (36/1).
В двух связанных местах (49, 49/2) с иероглифом день-жи в различных изданиях “Книги перемен” употребляются три различных по смыслу, но внешне схожих иероглифа. В издании, которое используется в настоящем исследовании (Чжоу и 1966: 30), на указанных местах стоит иероглиф сы, обозначающий шестой знак цикла “земных ветвей”. Другие варианты — цзи (“сам”, “собственный”, шестой знак цикла “небесных стволов”) или и (“остановить”, “прекратить”, “закончить”). Таким образом, фраза в целом может переводиться как “на шестой день”, “в свой день”, “в конце дня”.
Из суточного времени в каноне упоминаются: день (жи) — 35; полдень (жи чжун) — 55, 55/2, 55/3, 55/4; время после полудня (жи цзэ) — 30/3; конец утра или аудиенции (чжун чжао) — 6/6; конец дня (чжун жи) — 1/3, 16/2, 63/4; вечер (си) — 1/3; ночь (е) — 43/2.
К сожалению, современное состояние изучения “Книги перемен” не позволяет определить принцип связи между структурой гексаграмм и отмеченными в них временными периодами, но совершенно очевидно, что ее создатели довольно-таки изощренно подходили к проблеме времени, разработав, по сути, практическое руководство жить в согласии с ним. Последнее считалось необходимым условием успешности всякой деятельности, о чем говорится в комментарии “Вэнь янь чжуань”, наставляющем “благородного мужа” (цзюнь-цзы) действовать только “в должное время” (инь ци ши), “своевременно” (цзи ши), “в соответствии со временем” (юй ши).
Случайность во времени
Древнекитайская календарно-хронологическая система может до некоторой степени напоминать гигантский часовой механизм со сцепленными между собой шестеренками-циклами, из которых самый большой приводит в движение меньшие, а те — еще меньшие. Но это ошибочное впечатление.
Во-первых, китайцы не мыслили создателя мира, а значит, время также не является созданным и представляет собой результат самоорганизации движений мира.
Во-вторых, система времени, описываемая в арифмосемиотическом учении, складывается из ритмов жизни. Поэтому ее следует связывать не с механизмом, а с организмом.
В-третьих, арифмосемиотическое время не подразумевает совершенной точности, которая требуется от механических часов. Как указывалось ранее (гл. 1.5), самой мелкой единицей времени в эпоху Чуньцю была “минута” (хуби), измеряемая достаточно приблизительно с помощью клепсидры. Китайские медицинские схемы базируются на периоде ши, представляющем собой одну двенадцатую суток, т.е. наших 2 часа (см. табл. 1.6.3). Два таких периода объединяются под одной стихией или триграммой и могут дробиться по шестеричному принципу, образуя набор единиц арифмосемиотического времени. Эти единицы можно рассматривать как кванты, некие целостности, длительность которых определяется не строго математически (типа: 4 часа 40 мин @ 6,66 мин @ 1,11 мин и т.д.), а временем завершения связанных с ними событий, принадлежащих соответствующему масштабному уровню бытия. На этом уровне внутренние для данных квантов изменения не учитываются, а значит, последние обладают определенной степенью свободы. Также и детерминация всего живого календарно-хронологическими ритмами действует до определенных пределов. По причине своей нераздельности с организмом космоса, живые существа должны синхронизировать свои внутренние циклы с внешними, но в зоне “люфта” им предоставляется свобода, которая может быть творчески использована для выработки индивидуального пути во времени.
В-четвертых, возникновение тех или иных временных циклов в китайской картине мира не всегда обусловлено течением времени всего универсума. Из триграммной модели времени видно, что время развертывается из триграммы Цянь (см., например, рис. 2.4.12). В ней как бы заложен темпоральный “заряд”, который может быть создан некими силами достаточно автономно от всего и приведен ими в действие в любой подходящий момент. При этом триграммы будут выступать в качестве “конструктора” времени, инструмента для объединения трех его компонентов — постоянного, изменчивого и сменяемого.
Наконец, в-пятых, поскольку в арифмосемиотике сама категория времени является производной от категорий всего ряда трансформаций (и, бянь, хуа и пр.), то тем самым присущий им элемент случайности привносится во время, что обусловливает его нелинейный характер в синергетическом смысле этого слова.
Все формы трансформаций, о которых говорится в “Книге перемен”, могут выстраиваться в циклы, зная начальные условия возникновения которых, в принципе, можно рассчитать все этапы их развития, но только до определенной степени точности. Ведь, с одной стороны, изменчивое должно нести в себе постоянство, т.е. то, что является закономерным, а с другой — в нем есть и аспекты, для которых не существует никаких причинно-следственных законов.
По мнению авторов “Си цы чжуани”, создателями изменчивого являются некие существа, пребывающие вне феноменального мира:
Странствующие души-хунь создают изменения (бянь) (Си цы, I, 4);
Тот, кто знает путь-дао изменений (бянь) и превращений (хуа), может знать, что сделано духами шэнь (Си цы, I, 9).
Сферой обитания этих существ — душ-хунь и духов-шэнь — является та часть космоса древних китайцев, которая выше (см. рис. 2.4.1) была обозначена как “предшествующая Небу” (сянь тянь). Она непосредственно возникает из первозданного хаоса, и поэтому указанных существ можно рассматривать в качестве проводников импульсов, поступающих из этого хаотического начала в феноменальный мир. Души-хунь и духи-шэнь являются нарушителями причинностных законов последнего, внося в его монотонные ритмы элемент новизны и непредсказуемости. Тем самым осуществляется развитие многообразных нелинейных форм времени, в которых каждое явление становится уникальным событием, а их череда образует необратимый эволюционный процесс.
Души-хунь и духи-шэнь — это то, с чем определенным образом связаны собственные душевно-духовные потенции человека, относящиеся к сфере сверхсознательного (об этом будет сказано подробно в гл. 2.10) и определенным образом также участвующие в производстве изменчивости. Поэтому человек в китайской картине мира способен к творчеству как созданию чего-то по-настоящему нового, т.е. того, что не обусловлено предшествующим моментом.
Мантическая техника, применяемая в “Книге перемен”, связана с регистрацией внедрения случайности в поток времени. Как указывалось выше (гл. 1.2), вся процедура раскладывания стеблей тысячелистника разделяется на 18 этапов, которые называются изменениями-бянь. Каждый этап начинается с произвольного рассекания рукой кучки стеблей. По мнению древнекитайских гадателей, за этой произвольностью стоят духи-шэнь, от которых, собственно, и добиваются получения мантического ответа (см.: Си цы, I, 8). Зная все о “сокровенном (мяо) тьмы вещей (у)” (Шо гуа, 5), они, как бы “водя рукой” предсказателя, “вырисовывают” знаки грядущего в комбинациях стеблей. Но сами духи-шэнь не детерминированы ничем, им свойственна “безмерность инь и ян” (Си цы, I, 5), сродни первозданному хаосу. Поэтому мантическая процедура призвана репрезентировать то, что отчасти предустановленно человеку в сфере “сокровенного” и отчасти созидается там в процессе самой процедуры на основе флуктуаций хаоса. Видимо, по причине наличия в мантике этого феномена “перемены” (и) определяются как “порождение порождений” (Си цы, I, 5).
Статика и динамика
Современные исследователи классифицируют представления о времени как принадлежащие не только к субстанциальной или реляционной, но и к статической или динамической концепциям времени. Как указывает Ю.Б. Молчанов, в статической концепции прошлые, настоящие и будущие события мыслятся одинаково реальными. Различие между ними не объективно, а обусловлено “свойствами нашего сознания, которое, двигаясь вдоль своей “мировой линии” или жизненного пути, сталкивается с теми или иными событиями, переживает эти встречи как возникновение, исчезновение предметов и явлений”. В динамической концепции считается, что реально существуют только события настоящего времени. Что касается прошлых и будущих событий, то первые “уже реально не существуют, в настоящем остались лишь следы их существования, свидетельствующие об их прошлом бытии, а также воспоминания в человеческой памяти”, а вторые “не существуют вообще, есть только их предпосылки, зафиксированные в материальных связях и взаимодействиях настоящего и выражающие лишь возможность бытия будущих событий” (Молчанов 1980: 7).
Некоторые философы полают, что развитие статической и динамической концепций может привести к их синтезу (см., например: Подольный 1989: 21). Для этого в них должны быть урегулированы или сняты антагонистические черты. Эта проблема определенным образом решается в арифмосемиотике посредством подразделения потока времени на несколько слоев. В такой модели слои, выражающие постоянство, можно связать со статическим аспектом времени, а проявляющие соответственно изменчивость и сменяемость — с динамическим.
Сразу следует уточнить, что, поскольку арифмосемиотическая модель времени является реляционной, о статичности можно говорить только применительно к диапазону дления-цзю того или иного события, масштабы которого, правда, в силу регулятивности арифмосемиотических символов, могут варьироваться в широких пределах, вплоть до масштаба вселенной. Кроме того, время в арифмосемиотике, как указывалось выше, определяется только в совокупности всех своих слоев, но для упрощения рассуждений придется рассматривать их по отдельности.
Как известно, время связывается с изменениями. Нет изменений — нет и течения времени. Но событие как некая определенная единичность за весь период своего существования не изменяется. Изменяются только его отдельные черты. Не нарушают единства события и проходящие внутри него смены. Значит, оно в целом пребывает только в настоящем для себя времени. Этот аспект слоистого времени можно обозначить как “статическое настоящее”. В триграммной модели с порядком “взаимопорождения” ему будет соответствовать позиция Великого предела. Изменения и смены в событии можно рассматривать в качестве череды квантов, внутри которых наблюдается относительное постоянство. При этом, например, квант смены также существует только в своем настоящем времени. Однако это время имеет подвижное положение по отношению ко всей системе времени длящегося события. Поэтому его можно определить как “динамическое настоящее” (рис. 2.4.13, ср. рис. 2.4.12).

Рис. 2.4.13
Дление-цзю не может само по себе рассматриваться в качестве внутренней шкалы времени события по причине того, что оно постоянно и в нем нет собственных временных градаций. Можно говорить только об условных градациях, которые образуются при изменениях отношения верхней позиции к нижней, где находится квант смены. В построенной на условных градациях шкале времени конкретное положение кванта смены будет фиксировать момент настоящего, разграничивающий прошлое и будущее.
Во все эти времена постоянное в событии реально существует. По отношению к кванту смены оно как бы “выдвинуто” в прошлое и в будущее и зафиксировано в них, в чем и проявляется статический аспект модели слоистого времени. В отсутствии шкалы времени на основе дления-цзю для кванта смены нет ни прошлого, ни будущего, а есть только одно настоящее, что отражает динамический аспект данной модели.
Кванту смены присуще такое настоящее, которое имплицитно содержит в себе формы особого бытия прошлого и будущего — оттиски ушедшего состояния и ростки приходящего. Вместе они образуют механизм, благодаря которому настоящее постоянно возобновляется, меняя при этом свои конкретные черты.
В “Си цы чжуани” движение во времени объясняется с помощью образа “гусеницы-землемера” (чихо), свертывающейся и выпрямляющейся:
Уход-прошлое (ван) — это свертывание (цюй). Приход-будущее (лай) — это выпрямление (шэнь). Свертывание и выпрямление взаимовозбуждаются, и полезность образуется. Гусеница-землемер свертывается, чтобы после выпрямиться (Си цы, II, 3).
Приведенная в данном пассаже модель времени может относиться к динамическим. В ней объект не входит в уже существующее будущее, а “выкладывает” перед собой новое настоящее. То же самое можно воспроизвести в модели гусеничного привода, которая содержит в себе циклическую составляющую и тем самым сближается с моделью слоистого времени, построенной на цикле триграмм. В такой модели квант динамического настоящего можно рассмотреть в виде цикла, одна часть которого репрезентируется в настоящем, а другая — нет, но зато она собирает в себе прошлое и является источником будущего, которое “выкатывается” дискретными порциями на мнимую ось времени, делая ее реальной в пределах возобновленного кванта настоящего. Для полноты картины следует учесть, что цикличность в арифмосемиотике не является жесткой по причине подверженности влияниям разных внешних случайных изменений (рис. 2.4.14).

Рис. 2.4.14
В целом статико-динамическая модель времени демонстрирует возможность познать прошлое и будущее из настоящего. В первом приближении для этого всего лишь необходимо определить постоянную составляющую в событии. Правда, подобное познание прошлого и будущего — без знания конкретных сменяющихся аспектов события — будет представлять собой лишь его голый слепок. Но и такое проникновение за пределы настоящего кое-что значит. Для примера можно познакомиться с рассуждениями на тему познания будущего весьма далекого от арифмосемиотики, но наделенного житейской мудростью древнекитайского философа Мо-цзы (479—400):
Ученик Пэн Цин сказал: “Прошлое можно познать, но будущее нельзя узнать”. Учитель Мо-цзы ответил: “Предположим, что твои близкие живут за сто ли отсюда и сейчас испытывают большую беду. Исход дела решает один день. Если ты прибудешь в тот день, то они будут жить, нет — они погибнут. Перед нами находится крепкая повозка с хорошими лошадьми и другая, четырехколесная арба с разбитыми колесами, запряженная клячей. Тебе предоставляется сделать выбор, на чем ехать. На чем же ты поедешь?” Ответил: “Поеду на крепкой коляске с хорошей лошадью, так смогу быстрей доехать”. Учитель Мо-цзы тогда сказал: “Как же можно говорить, что нельзя узнать будущее?” (Мо-цзы 1994: 200).
Увы, и крепкая коляска может сломаться, и хорошая лошадь — подвести. По сути дела, такое познание будущего является лишь предположительным, основанным на знании общих свойств вещей. Более содержательный прогноз можно сделать в отношении событий, развивающихся по принципам порядков триграмм. Определив конкретный порядок и триграмму, соответствующую настоящему состоянию исследуемого события, можно без труда рассчитать, в какую фазу оно войдет через тот или иной промежуток времени. Этот расчет, разумеется, будет также приблизительным, поскольку не учитывает действие случайных изменений. Для последнего в арифмосемиотике предназначаются мантические методы “Книги перемен”.


2.5. “Магический квадрат” Ло шу
Ло шу и Хэ ту
Согласно древнекитайской легенде, Фуси увидел Ло шу (“Писание [из реки] Ло”) на панцире огромной черепахи, появившейся из реки Ло, а Хэ ту (“Чертеж [из Желтой] реки”) — на боку “дракона-лошади” (лун ма), появившегося из реки Хуанхэ. Первые литературные упоминания о Ло шу и Хэ ту относятся к эпохе “Борющихся царств”. Изображения этих схем, относящиеся к данному времени, до нас не дошли. Конкретных описаний также не имеется. Например, в “Лунь юе” (IX, 8) Конфуций только сетует, что в его время уже и “Феникс не прилетает, и чертеж (ту) не выходит из реки (хэ)”. В “Си цы чжуани” (I, 11) данным схемам посвящены следующие слова: “Из Хэ вышел чертеж, из Ло вышли письмена. Совершенномудрые берут их за образец (цзэ)”. В “Чжуан-цзы” (IV—III вв. до н.э.) Ло шу рассматривается как некая девятеричная схема, благодаря которой “осуществляются жизненные свойства вещи” (Чжуан-цзы 2002: 155). Во времена “Пять династий” (Удай) и в эпоху Сун в Китае появилось несколько схем, которые отождествлялись с древними Ло шу и Хэ ту. Этими схемами занимались Чэнь Туань, Шао Юн, Лю Му, Чжу Чжэнь и другие. Ло шу и Хэ ту в том виде, как они известны в настоящее время, были опубликованы в трактате сунского ученого Чжу Си (1130—1200) “Чжоу и бэнь и” (“Основной смысл “Чжоу и””). Их можно интерпретировать соответственно как “магический крест” и “магический квадрат” (подробнее см.: Henderson 1984: 82—87; КФЭС 1994: 399—401).
“Магический крест” Хэ ту не представляет собой ничего интересного с точки зрения рассматриваемых в настоящей книге идей, и поэтому здесь можно ограничиться только его описанием. Это схема, в которую входят десять чисел, обозначаемых светлыми (нечетные) и темными (четные) кружками (рис. 2.5.1). Располагаются они таким образом, что в центре и по четырем направлениям пространства разность двух чисел равна пяти.

Рис. 2.5.1
Ло шу — это более содержательная схема числового баланса. Она связывает числа 1—9 по принципу “магического квадрата”, представляющего собой матрицу с тремя столбцами и тремя строками (рис. 2.5.2). Сумма чисел в каждом столбце, каждой строке и по диагоналям такой матрицы равна 15-ти.

Рис. 2.5.2
К этому можно добавить, что результат деления числа 15 на количество строк или столбцов (3) равен 5-ти. Число 5 стоит в центре схемы, являя собой принцип равновесной середины. Остальные числа организуются вокруг него. Через центральную клетку проходят столбец, строка и две диагонали, в которых крайние числа больше или меньше центрального числа 5 на одинаковые значения. Большие числа можно рассматривать как янские, меньшие — как иньские, а число 5 — как нейтральное.
9 - 5 = 5 - 1 = 4;
8 - 5 = 5 - 2 = 3;
7 - 5 = 5 - 3 = 2;
6 - 5 = 5 - 4 = 1.
Преобразования Ло шу
Данная закономерность примет достаточно изящную форму, если воспользоваться методом Д.Р. Ионеску. Этот исследователь нашел, что между диаграммами Ло шу и Тай цзи существует некоторое специфическое отношение. Если из каждого числа Ло шу вычесть число 5, то получившиеся отрицательные и положительные числа образуют зоны, которые можно сравнить с графикой Тай цзи (рис. 2.5.3; см.: Ionescu 1972: 174—175).

Рис. 2.5.3
Надо отметить, что отрицательные числа впервые упоминаются в книге “Искусство счета в девяти разделах” (“Цзю чжан суань шу”), написанной в эпоху Западной Хань. О более раннем их использовании в Китае ничего не известно. К тому же диаграмма Тай цзи оказывается в ходу у китайцев достаточно поздно, а именно в сунское время. Поэтому говорить о подобной структуре схемы Ло шу можно пока только в плане выявления ее чисто математических закономерностей.
С другой стороны, можно с полной определенностью утверждать, что, по крайней мере, с сунского периода китайцы производили различные преобразования Ло шу, причем некоторые из них можно интерпретировать на основе операций не вычитания, а прибавления чисел.
Так, в 1986 г. А.И. Кобзев обнаружил во входящем в “Дао цзан” (№ 1166 по К.М. Шипперу) сочинении “Фа хай и чжу” (“Жемчуг, оставленный морем законов-дхарм”) преобразованный “полумагический квадрат” 3 3 (рис. 2.5.4), не описанный ранее в западной синологии (Кобзев 1986: 33, 43, сх. 6; 1993: 113, 374, сх. 6а) и представляющий собой числовую матрицу, в которой суммы чисел в правом столбце и нижней строке равны 9-ти, а по всем остальным направлениям — 18-ти (“полумагический квадрат” отличается от “магического” тем, что правило константной суммы действует не по всем направлениям).

Рис. 2.5.4
Примечательно, что несколько ранее этот квадрат был реконструирован С.В. Зининым в рукописи “Человек и мир в китайской медицине” на основе анализа медицинских трактатов врачей Ван Вэйи и Ляо Шэнкуна, живших соответственно в сунскую и цинскую эпохи. Как отметил А.И. Кобзев, вычисление данного квадрата прежде его реального обнаружения является еще одним подтверждением того, что “в китайской традиции философские и научные тексты часто отличаются невыявленностью и даже намеренной зашифрованностью общетеоретических и общеметодологических оснований, выявление которых требует проведения специальных реконструктивных процедур” (Кобзев 1993: 113).
По А.И. Кобзеву, данный квадрат образуется из Ло шу посредством перемещения чисел по отмеченной на рис. 2.5.4 траектории. К этому можно добавить, что имеется иной способ преобразования, принципы которого можно использовать для получения подобных числовых квадратов, определенным образом связанных с некоторыми другими схемами китайской арифмосемиотики. Этот способ заключается, во-первых, в прибавлении ко всем числам Ло шу числа, равного 1 + 3n, где n = 0; 1; 2..., а во-вторых, в суммировании разрядов в получившихся числах. Для иллюстрации сказанного достаточно рассмотреть три первые числовые матрицы, полученные при прибавлении к Ло шу чисел 1, 4 и 7, поскольку они задают ритм повторения схожих числовых комбинаций (рис. 2.5.5).

Рис. 2.5.5
Само собой разумеется, что в случае прибавления одного и того же числа к числам “магического квадрата” его свойства давать одинаковые суммы по всем направлениям будут сохранены, только эти суммы будут иными. Причем для прибавления можно использовать любое число. В ходе построения данных числовых матриц было использовано такое ограничение, согласно которому по одной из их диагоналей в конечном преобразовании размещаются в разном порядке числа, кратные 3-м — 3, 6 и 9. Таким образом, вместо числа 15 в первом случае получится 15 + 3 1 = 18, во втором — 15 + 3 4 = 27, в третьем — 15 + 3 7 = 36. При сложении разрядов во всех трех случаях суммы будут сокращены до 18-ти и до 9-ти. Причем последняя сумма получается каждый раз в одном столбце и в одной строке, на пересечении которых находится число 1, которое было образовано при сложении разрядов в числе 10. Если это сложение не делать, то в окончательно преобразованных квадратах суммы в соответствующих столбцах и строках также будут равны 18-ти.
Квадрат, представленный А.И. Кобзевым, будет соответствовать второму случаю — к Ло шу прибавляется число 4. Третий случай, возможно, еще ждет своего обнаружения в “Дао цзане” или каком-либо другом китайском тексте. Что касается первого случая, то выведение подобного квадрата совершенно иным способом, а именно за счет преобразования Хэ ту, было произведено М. Гранэ (Granet 1934: 198—200). В своей реконструкции последний опирался на оппозицию “земное-небесное”, которая воплощается в китайской традиции в числах 5 и 6, являющихся центральными для Хэ ту и Ло шу и получившейся числовой матрицы. При таком преобразовании расположенные в верхней и боковых частях Хэ ту числа 7 и 2, 3 и 8, 9 и 4 следует развернуть по схеме свастики, затем, поместив в центр число 6, а в нижнюю часть — числа 5 и 10, развернуть также последние (рис. 2.5.6). Образовавшийся квадрат будет отличаться по пространственной ориентации от того, который был получен выше за счет прибавления к Ло шу числа 1.

Рис. 2.5.6
Можно указать на еще один способ преобразования Хэ ту в Ло шу. В первой схеме надо поменять местами пары 2—7 и 4—9 и при этом переставить входящие в них числа. Затем также произвести разворот схемы по типу свастики. При этом получится обычный квадрат Ло шу, находящийся в традиционной пространственной ориентации (рис. 2.5.7).

Рис. 2.5.7
Что касается пространственной ориентации Ло шу, то следует усомниться в том, что она была неизменной в китайской традиции. Вполне возможно, эта схема по своему расположению была вариативной, что требовалось для описаний тех или иных арифмосемиотических закономерностей. Кроме того, хотя и не известно, каким образом был составлен исходный Ло шу, но один из способов образования “магического квадрата” 3 3 предполагает операцию его разворота на один шаг.
Этот способ заключается в преобразовании простой числовой матрицы, в которой числа с 1 по 9 расположены по порядку слева направо и сверху вниз. Для начала следует поменять местами числа, находящиеся в противоположных углах. Если после этого развернуть матрицу на один шаг по часовой стрелке, то получится Ло шу в традиционном китайском ракурсе (рис. 2.5.8).

Рис. 2.5.8
Если же не разворачивать данную схему, то для того, чтобы в ней выполнялись “магические” правила, необходимо преобразовать ее в квадрат, вершинами которого окажутся числа, находившиеся ранее посередине сторон (рис. 2.5.9).

Рис. 2.5.9
Такую же ориентацию можно придать и тем трем “полумагическим квадратам”, которые были получены за счет сложения с числами Ло шу чисел 1, 4 и 7 (рис. 2.5.10). На это подталкивают хотя бы законы симметрии. Как уже говорилось, во всех этих матрицах по одной из диагоналей располагаются в разном порядке числа 3, 6 и 9. При развороте матриц на один шаг против часовой стрелки эти числа выстроятся по вертикали, выполняя функцию как бы некоей внутренне подвижной организационной оси, относительно которой происходят преобразования остальных чисел по треугольным траекториям.

Рис. 2.5.10
Представленные в таком виде “полумагические квадраты” могут рассматриваться в качестве инструментов по преобразованию порядка “взаимопорождения” “младших” триграмм в “современный”. Если на базис-схему с порядком “взаимопорождения”, ориентированным в соответствии с реконструированными традиционными китайскими представлениями, наложить эти квадраты, то между их числами и триграммами установятся достаточно определенные связи (рис. 2.5.11). Говоря сразу о трех квадратах (+1, +4 и +7), числа которых приведены на схеме в соответствующих ячейках в последовательности слева направо, можно констатировать, что числа 1, 4 и 7 будут находиться вблизи триграммы 101, числа 5, 8 и 2 — 110, числа 4, 7 и 1 — 001, числа 2, 5 и 8 — 010, числа 7, 1 и 4 — 011, числа 8, 2 и 5 — 100.

Рис. 2.5.11
Для полноты картины две из трех групп чисел, находящихся в вертикальной диагонали “полумагических” квадратов, следует связать с двумя “старшими” триграммами. Однако структура порядка “взаимопорождения” допускает вставку Кунь (000) только рядом с коррелирующей с ней триграммой Чжэнь (001). Это означает, что ее можно связать с нижней группой чисел (9; 3; 6). Триграмму Цянь (111) можно поместить только в соседстве с коррелирующей с ней Сюнь (110). Верхняя группа чисел никак не связывается с Цянь в таком положении, и поэтому данную триграмму логичнее будет сопоставить со средней группой (6; 9; 3). Таким образом, верхняя группа чисел (3; 6; 9) остается не связанной со “старшими” триграммами и будет обозначать точку баланса [0] всей схемы, если последнюю рассматривать на уровне символики 12-ти циклических знаков (см. рис. 2.2.3). Последние делятся пополам (1—6, 7—12) вертикальной диагональю “магических” квадратов, причем начала половин связываются с кульминационными периодами годичного и суточного циклов — полуночное и полуденное время суток, дни зимнего и летнего солнцестояния, а в пространственной символике эти начала соответствуют югу и северу.
Отталкиваясь от указанной корреляции триграмм и чисел, последние можно перенести на базис-схему с обратным “современным” порядком триграмм, имеющим традиционную ориентацию во времени и пространстве (рис. 2.5.12). При этом числа каждого из “полумагических квадратов” выстроятся в порядке перечисления с 1 по 9. Числа 3, 6 и 9, не имеющие корреляций с “младшими” триграммами, надо просто поместить в подходящее для них промежуточное место. На приведенной схеме получившиеся таким образом числовые ряды трех рассматриваемых квадратов (+1, +4 и +7) изображены в последовательности от внешнего круга ко внутреннему.

Рис. 2.5.12
Можно было бы поступить и иначе, а именно на круговую схему с числами с 1 по 9 поместить триграммы на основе их корреляций в схеме с “полумагическими квадратами” и порядком “взаимопорождения”. При этом по направлению перечня чисел получится обратный “современный” порядок “младших” триграмм, в который в определенных позициях вставлены “старшие” триграммы. При трехшаговых сдвигах числовых рядов, задаваемых правилом построения рассматриваемых квадратов, ракурс “современного” порядка будет оставаться неизменным. Эти сдвиги позволяют объединить числа 3, 6 и 9 в одних и тех же позициях, две из которых окажутся коррелирующими со “старшими” триграммами 111 и 000. Что касается самой круговой схемы с расположенными на ней девятью числами, то она является графическим выражением принципа сложения разрядов двузначных чисел, на основе которого были получены рассматриваемые “полумагические квадраты”. При продолжении счета после числа 9 двузначные числа становятся на позиции тех чисел, в которые они преобразуются при сложении разрядов. Иначе говоря, при этом производится их перевод в девятеричное счисление, при котором второй разряд не учитывается.
Подобные отношения между числами присущи гюрджиевской эннеаграмме, о которой говорилось выше (см. гл. 2.2, рис. 2.2.5). В ходе реконструкции, проводившейся в настоящей книге и других книгах автора (Еремеев 1993, 1996), были найдены многочисленные аналогии между структурой взаимоотношений триграмм и гексанемой, являющейся одним из компонентов эннеаграммы, связывающим в определенной последовательности шесть чисел (1, 4, 2, 8, 5, 7). Три остальных числа эннеаграммы — 3, 6 и 9 — объединены по треугольной связи, которую и демонстрирует получившаяся схема с числами и с обратным “современным” порядком триграмм. В эннеаграмме числа 3, 6 и 9 должны описывать “три толчка”, которые приводят в действие циркуляции, символизируемые остальными числами. У Г.И. Гюрджиева говорилось, главным образом, о символике циркуляций “энергий” между музыкальными нотами и между органами человеческого тела (см.: Успенский 1999: 505—506). “Младшие” триграммы также символизируют музыкальный звукоряд и органы, причем по очень схожим принципам. Двух “старших” триграмм оказывается маловато для сопоставления с гюрджиевскими “тремя толчками”, и ничего, что их могло бы дополнить, при исследованиях китайской арифмосемиотики не было найдено. Скорее можно предположить, что третьим компонентом является не некая сила, так или иначе влияющая на развитие описываемых триграммами циркуляций, а точка равновесия этих циркуляций, некий “нуль-пункт”, вокруг которого организуется та или иная схема триграмм.
Рассматриваемые здесь преобразования подтверждают данное предположение. Точка баланса годового или суточного ритмов в схеме “взаимопорождения” (см. рис. 2.5.11), являющаяся одним из выражений “нуль-пункта”, в схеме с обратным “современным” порядком займет место одной из вершин эннеаграммы (см. рис. 2.5.12). Как будет показано ниже, это местоположение “нуль-пункта” в производной схеме будет символизировать точку некоего психокосмологического баланса (см. рис. 2.9.8). Триграммы Цянь и Кунь, связанные с двумя другими вершинами эннеаграммного треугольника, примут при преобразовании традиционную корреляцию, присущую им в “современном” порядке, а именно: 111 — 011, 000 — 100.
По принципу построения базис-схемы, каждая из “старших” триграмм должна быть соотнесена с одной из соседствующих с ней “младших” триграмм, выбор которой обусловливается некими дополнительными соображениями. Например, если рассматривать получившуюся схему в медицинском аспекте, то Цянь будет обозначать “небесную пищу” — пневму-ци, поступающую в легкие, которые символизируются металлом и триграммой Дуй, а Кунь — “земную пищу” — обычную еду, поступающую в желудок, который вместе с селезенкой символизируется стихией “почва” и триграммой Гэнь. Таким образом, Цянь и Кунь, находящиеся в рассматриваемых позициях базис-схемы, действительно исполняют роль неких внешних “толчков”, приводящих в действие циркуляции внутренних энергий.
Ло шу и триграммы
Особенностью китайского “магического квадрата” Ло шу является то, что он имеет определенную ориентацию в пространстве. Это позволяет соотнести его со схемами триграмм в круговых порядках Вэнь-вана и Фуси, которые в китайской традиции также фиксируются в пространственных координатах (рис. 2.5.13; ср. 1.2.14, 1.2.15).

Рис. 2.5.13
Сравнивая размещение триграмм в схеме Вэнь-вана с их размещением в реконструированных выше “полумагических квадратах”, сориентированных сходным образом в обобщенной схеме (рис. 2.5.14), можно заметить, что ровно в половине случаев триграммы не совпадают. Но в этой схеме внутренняя организация системы триграмм является более гармоничной, и можно предположить, что схема Вэнь-вана представляет собой деформацию более раннего учения, в котором триграммы располагались по типу, определенному в реконструкции.

Рис. 2.5.14
В обоих случаях триграммы не вполне точно коррелируют с направлениями пространства, если взять за основу их связь со стихиями. Но в реконструированной схеме эта неточность закономерна, а в схеме Вэнь-вана — нет. Так, например, триграммы 110 и 011 по корреляции со стихиями должны находиться соответственно на востоке и западе, и в реконструированной схеме, имеющей сдвиг по направлению часовой стрелки, они смещены на юго-восток и северо-восток, а в схеме Вэнь-вана только первая имеет такое смещение.
Стихии в обоих случаях выстраиваются по направлению движения часовой стрелки в порядок “взаимопорождения”, который имеет вставки разного рода. В схеме Вэнь-вана между огнем и металлом, как и положено, стоит стихия “почва”, но основывается она на корреляции не с Гэнь, которая “сползла” на северо-восток, а со “старшей” триграммой Кунь. То есть на уровне “младших” триграмм порядок “взаимопорождения” явно нарушен, чего не скажешь о реконструированной схеме, в которой к тому же четко соблюдается вставочная функция “старших” триграмм.
Так или иначе, при соотнесении схемы Вэнь-вана с Ло шу числовые закономерности последнего должны автоматически переноситься на систему триграмм. То же самое можно сказать и о схеме Фуси. В схеме Вэнь-вана круговой триграммный порядок, начинающийся с триграммы Чжэнь (001), предстанет в последовательности чисел 3—4—9—2 — 7—6—1—8, а в схеме Фуси триграммный порядок, начинающийся с Цянь (111), — в последовательности 9—4—3—8 — 2—7—6—1. В первом случае каждое число первой четверки и соответствующее число второй четверки в сумме составляют 10. Эта закономерность содержится в самой структуре “магического квадрата” и никоим образом не соотносится с закономерностями взаимоотношений триграмм, основывающихся на их внутренней структуре. Во втором случае число 10 получается при суммировании симметричных чисел, поскольку данный числовой ряд образован при считывании чисел с матрицы Ло шу с изменением направления считывания в середине ряда. Коррелирующие с симметричными числами триграммы являются дополнительными. Иначе говоря, дополнительность триграмм означает, что их числовые корреляты в сумме равны 10-ти (рис. 2.5.15).

Рис. 2.5.15
Натуральный ряд чисел от 1 до 9 (с исключением числа 5) образует новые триграммные порядки в схемах совмещения Ло шу с порядками Вэнь-вана и Фуси. На этот раз в круговом порядке, полученном из схемы Вэнь-вана, близлежащие “младшие” триграммы группируются по принципу дополнительности: (2-000) — 3-001 + 4-110 — (6-111) — 7-011 + 8-100 — 9-101 + 1-010. Этот порядок “младших” триграмм есть не что иное, как обратный “современный” порядок (рис. 2.5.16). Новый способ его образования приводит к изменению положения “старших” триграмм относительно “младших”. Если пренебречь этим, то можно утверждать, что Ло шу с круговым порядком Вэнь-вана задает числовую структуру “современного” порядка триграмм и стихий. Подобным образом осуществляется установка обратного “современного” порядка триграмм на основе манипуляций с реконструированными выше “полумагическими квадратами”, но только числа там устанавливаются более четко, а именно по правилам эннеаграммы.

Рис. 2.5.16
Аналогичный порядок триграмм образуется, если в Ло шу поменять числа на диаметрально противоположные, иначе говоря, произвести их вычитание из 10 (соответствующим образом изменятся числа и на базис-схеме). Смещая по контуру Ло шу на разное количество шагов либо числа, либо триграммы и проделывая то же самое для зеркально перевернутого расположения тех или других, в общей сложности можно получить 16 вариантов корреляций между ними (при смещении чисел в половине случаев образуются “полумагические квадраты”). Следовательно, можно получить и новые порядки триграмм, задаваемые числовым рядом 1—9. Не исключено, что все они как-то использовались в древнекитайской науке. Наиболее примечательными из них являются те, которые позволяют связать “младшие” триграммы по принципу гексанемы на базис-схеме с обратным “современным” и прямым “взаимопорождающим” порядками (рис. 2.5.17). В первом случае порядок Вэнь-вана только смещен, а во втором — смещен и развернут в противоположную сторону.

Рис. 2.5.17
Последняя схема является “гексанемным” выражением одного аспекта учения “внутренней алхимии” (нэй дань), описанного Шао Юном. По данным В.А. Сазонова (Сазонов 1987: 129), триграммы (и соответствующие им числа) в данном случае символизируют некие управляющие зоны на каналах ду мо и жэнь мо (заднесрединный и переднесрединный), по которым при их объединении в замкнутый круг происходит циркуляция пневмы-ци. По алхимическим представлениям, Цянь и Кунь символизируют зоны головы и живота — “котла” (дин) и “печи” (лу). “Младшие” триграммы связываются со следующими зонами: сверху вниз по каналу жэнь мо — Ли — зона сердца, Гэнь — селезенки, Кань — почек; снизу вверх по каналу ду мо — Сюнь — зона копчика (вэй люй), Чжэнь — печени, Дуй — легких.
Схема Ло шу с круговым расположением триграмм в порядке Фуси тоже дает интересные результаты. Так, при сдвиге этого порядка на три шага относительно его обычного положения образуется такое сочетание триграмм и чисел, при котором “младшие” триграммы выстраиваются в порядке “взаимопорождения” (рис. 2.5.18).

Рис. 2.5.18
Зеркальная перестановка триграмм на схеме Ло шу, совмещенной с порядком Фуси, относительно оси, проходящей через местоположения “старших” триграмм, также приводит к построению порядка “взаимопорождения”.
Поворот чисел
Выше были рассмотрены случаи, когда на схеме с “современным” порядком триграмм числа 1—9 располагаются по направлению движения часовой стрелки (см. рис. 2.5.12; 2.5.16). Тем самым они могут символизировать циркуляцию пневмы по меридианам, которые привязываются к данной схеме. Однако космологические представления древних китайцев предполагали существование двунаправленных потоков энергии, которые охватывают и человеческое существо. Численная символика недостающего в традиционной медицине встречного движения также может быть получена из одной из модификаций Ло шу.
Этой модификацией будет являться “полумагический квадрат”, образуемый из “магического квадрата” Ло шу путем сдвига на противоположную сторону одного столбца и одной строки. Таких схем может быть четыре. Рассмотрим одну из них, для построения которой следует в Ло шу переместить левый столбец направо и опустить верхнюю строку вниз (рис. 2.5.19). При этом получится числовая матрица, в которой суммы чисел в столбцах и строках, естественно, не изменятся по сравнению с исходной схемой и будут равны 15-ти. Поскольку также не изменились числа в диагонали, проходящей слева направо и сверху вниз, то и их сумма осталась прежней (15). В другой диагонали сумма чисел получилась равной 18-ти.

Рис. 2.5.19
Эта матрица может порождать другие “полумагические квадраты” при прибавлении к ней чисел, кратных 3-м. При прибавлении к числам данной матрицы чисел 3 и 6 после сложения разрядов получатся еще две разновидности “полумагического квадрата” (рис. 2.5.20), у которых суммы чисел по столбцам и строкам равны 15-ти, а по диагоналям для первой схемы равны 18-ти и 24-м, а для второй — 18-ти и 6-ти. Если прибавить к числам исходной матрицы число 9, то после сложения разрядов она превратится сама в себя.

Рис. 2.5.20
Данные “полумагические квадраты” можно рассматривать в качестве числовых “инструментов” по преобразованию порядка “взаимопорождения” в “современный” по типу, рассмотренному выше (см. рис. 2.5.11—12). При этом следует подчеркнуть, что эти матрицы были получены из Ло шу в традиционной пространственной ориентации, а круговая схема с порядком “взаимопорождения” также пространственно фиксирована в соответствии с традиционными представлениями. Для установления связи между всеми этими схемами их надо просто совместить (рис. 2.5.21). При этом “управляющие” числа 3, 6 и 9 расположатся на линии, подразделяющей порядок “взаимопорождения” на две равные части, сопоставляемые обычно с характерными природными ритмами (утро—день и вечер—ночь, весна—лето и осень—зима). Остальные числа всех трех “полумагических квадратов” окажутся в позициях, которые маркируются близлежащими триграммами и стихиями: 1, 4 и 7 — 110-Д; 5, 8 и 2 — 101-О; 7, 1 и 4 — 100-П; 8, 2 и 5 — 011-М; 4, 7 и 1 — 010-В; 2, 5 и 8 — 001-Д*.

Рис. 2.5.21
При перенесении на схему с “современным” порядком чисел данных трех “полумагических квадратов” по их получившимся выше корреляциям с триграммами и стихиями они выстроятся в противоположный ходу времени натуральный ряд (рис. 2.5.22) при условии, что “управляющие” числа будут помещены на свои позиции в этом ряду. Перечень чисел справа налево в матрице на рис. 2.5.21 соответствует в данной схеме их размещению на круге от периферии к центру. “Старшие” триграммы привязаны к “управляющим” числам на основе их приближенности к традиционной корреляции со стихиями (000-П, 111-М).

Рис. 2.5.22
Этими закономерностями связи “магического квадрата” Ло шу и триграмм не ограничиваются. Здесь были показаны только самые главные. Остальные закономерности по большей части касаются порядков триграмм, являющихся производными от порядков “взаимопорождения”, Фуси и “современного”. В совокупности они образуют некую систему “символов и чисел”, о которой, по причине слабой документированности, нельзя определенно сказать, что она в целом входила в исследуемое здесь одноименное учение — “учение о символах и числах” (сян шу чжи сюэ), однако по духу они достаточно близки, а некоторые выявленные символьно-числовые закономерности явно относятся к ранним шагам арифмосемиотики, поскольку без них были бы невозможны ее сохранившиеся в традиции формы.


2.6. Триграммы и теория люй
Названия
Закономерности, лежащие в основании системы триграмм, позволяют достаточно эффективно использовать последние в качестве символов музыкальных пропорций в контексте древнекитайской теории люй. Вероятно, при первичной разработке этой теории триграммные закономерности и были использованы, но впоследствии о них забыли. На поверхности китайской культуры остались лишь кое-какие намеки о связях триграмм и музыкальных ступеней. Со временем было создано несколько новых схем, объединяющих в себе триграммы и ноты. Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что открывается при реконструкции отношений триграмм и музыкальной прототеории древних китайцев.
Начать реконструкцию триграммной музыкальной прототеории надо с анализа названий ступеней люй и нот пентатоники. Они приводятся в нижеследующей таблице (табл. 2.6.1).
Таблица 2.6.1


Люй
Пентатоника
Созвездия

1
хуан чжун (“желтый колокол”)
гун (“дворец”)
Нюй (“Дева”)

2
да люй (“большая флейта”)

Доу (“Ковш”)

3
тай цу (“великий наконечник”)
шан (“торг”)
Цзи (“Корзина”)

4
цзя чжун (“дополнительный колокол”)

Фан (“Дом”)

5
гу сянь (“старая купальня”)
цзюе (“рог”)
Цзюе (“Рог”)

6
чжун люй (“средняя флейта”)

И (“Крыло”)

7
жуй бинь (“пышная растительность”)

Лю (“Изгиб”)

8
линь чжун (“лесной колокол”)
чжи (“зов”)
Цзин (“Колодец”)

9
и цзэ (“уравнивающее правило”)

Шэнь (“Заслуги”)

10
нань люй (“южная флейта”)
юй (“перья”)
Мао (“Гнездо”)

11
у и (“незавершенность”)

Куй (“Скипетр”)

12
ин чжун (“откликающийся колокол”)

Ши (“Дом”)

Видно, что между названиями 12-ти ступеней звукоряда люй и 5-ти нот пентатоники нет ничего схожего. Собственно говоря, этого и не следовало ожидать, учитывая, что пентатоника является подвижной конструкцией по отношению к системе люй, и положение, когда тоника гун сопоставляется с хуан чжуном, являющимся первой ступенью люй, просто выбрано как исходное. Однако именно в этом положении обнаруживается некоторое соответствие пентатоники с названиями созвездий из набора 28-ми сю, имеющих традиционную корреляцию с системой люй. Третья нота пентатоники цзюе (“рог”) совпадает по названию с соответствующим ей по данной корреляции созвездием. Название пятой ноты юй (“перья”) ассоциативно близко коррелирующему с ней созвездию Мао (“Гнездо”). Из оставшихся нот только гун (“дворец”) имеет ясное значение. Перевод названий двух других нот — шан (“торг”) и чжи (“зов”) — достаточно условен. Надо учитывать, что названия созвездий имели варианты. Поэтому могли быть и другие совпадения названий нот пентатоники и созвездий. Однако и этих достаточно, чтобы сделать вывод, что ноты пентатоники получили свои названия в то время, когда уже было создано учение о 28-ми сю.
Между названиями 12-ти люй и связанными с ними созвездиями не обнаруживается ничего общего. Каждому циклическому знаку, а значит, и его люй, соответствуют два или три сю, но традиция указывает в качестве коррелята люй только на одно из них (табл. 2.6.2; корреляты выделены подчеркиванием).
Таблица 2.6.2


Люй
Знаки
Сю

1
хуан чжун (c)
1 — цзы
3: Вэй, Сюй, Нюй

2
да люй (cis)
2 — чоу
2: Ню, Доу

3
тай цу (d)
3 — инь
2: Цзи, Вэй

4
цзя чжун (dis)
4 — мао
3: Синь, Фан, Ди

5
гу сянь (e)
5 — чэнь
2: Ган, Цзюе

6
чжун люй (f)
6 — сы
2: Чжэнь, И

7
жуй бинь (fis)
7 — у
3: Чжан, Син, Лю

8
линь чжун (g)
8 — вэй
2: Гуй, Цзин

9
и цзэ (gis)
9 — шэнь
2: Шэнь, Цзуй

10
нань люй (a)
10 — ю
3: Би, Мао, Вэй

11
у и (b)
11 — сюй
2: Лоу, Куй

12
ин чжун (h)
12 — хай
2: Би, Ши

Принцип, по которому был произведен этот выбор, не вполне ясен. Можно только указать, во-первых, на диаметральность выделенных созвездий, к которым привязаны ступени (рис. 2.6.1, ср. табл. 2.6.1—2), и, во-вторых, на их трансляционную симметрию в первой (1—14) и второй (15—28) половине набора всех созвездий (череда чисел 1, 4, 7, 8, 10, 13 по интервалам между ними симметрична последовательности чисел 15, 18, 21, 22, 24, 27).

Рис. 2.6.1
Годовой люй
Первая ступень звукоряда люй, хуан чжун, размещена в северной (нижней) части вышеприведенной схемы (см. рис. 2.6.1). Такое размещение является обычным на китайских схемах, и определяется оно связью люй с циклическими знаками — хуан чжун коррелирует с первым циклическим знаком. Однако можно получить более организованную систему соответствий при перестановке этой ступени на южную сторону ближе к юго-западу. Если говорить о категориях времени, то такая реконструкция предполагает сориентировать звукоряд так, чтобы первая ступень была связана не с зимой, а с летом, точнее, с его концом, с восьмым циклическим знаком и шестым месяцем года (ср. рис. 2.6.1, табл. 2.6.2 и табл. 1.5.5).
Как указывают У Цзинь и Ван Юншэн, первый знак “земных ветвей” — цзы — в эпоху Шан-Инь обозначал шестой месяц года (У Цзинь, Ван Юншэн 2001: 216). После многочисленных календарных реформ китайцы в эпоху Хань этим знаком стали обозначать одиннадцатый месяц. По Сыма Цяню, при династии Чжоу начало года также приходилось на этот месяц (Сыма Цянь 1986: 108). Возможно, уже тогда он обозначался знаком цзы. В традиции этот знак связан с хуан чжуном, корреляция которого с годовым циклом должна была изменяться, но не изменялась в ходе всевозможных реформирований календаря, часто совершаемых по чисто политическим мотивам. Печальным итогом было то, что эти реформы привели к потере понимания структуры звукоряда люй.
С годовым циклом стихии могут коррелировать в порядке “взаимопорождения”. Но пятеричный набор стихий, сохранившийся в традиции, мало пригоден для сопоставления с двенадцатеричной системой люй. Поэтому будем рассматривать шестеричный набор, стоящийся на основании корреляции с “младшими” триграммами.
Традиционно считается, что ступень хуан чжун в музыкально-мелодическом отношении является серединой. Название этой ступени — “желтый колокол” — по цветовой символике корреспондирует со стихией “почва”, которая рассматривается как средняя среди стихий и связана с серединой и концом лета. Это позволяет скоррелировать систему 12-ти люй с годовым циклом таким образом, чтобы хуан чжун установился на ту часть летнего времени, которая связана с почвой (рис. 2.6.2).

Рис. 2.6.2
При таком расположении хуан чжуна обнаружится некоторое смысловое соответствие стихиям названий нескольких других ступеней люй, причем тех, на которых можно построить пентатонику и гептатонику без предпоследней ступени.
Наиболее очевидные соответствия имеются у “лесного колокола” (линь чжун), который совпал со стихией “дерево”, и у “южной флейты” (нань люй), которая совпала с огнем, имеющим корреляцию с югом.
С водой неплохо сочетается название совпадающей с ней ступени гу сянь, которое можно перевести как “старая купальня” или “временное омовение”.
С металлом коррелирует ступень тай цу, о которой в “Го юй” (“Речи царств”) говорится следующее:
Вторая [мужская] нота называется тай цу, поскольку [в это время] начинают [как бы] раздаваться удары в металлические инструменты, помогающие светлым силам выйти из состояния спячки (Го юй 1987: 74).
Название этой ступени можно перевести как “великий наконечник [стрелы]”, и если предполагать, что речь идет о металлическом наконечнике, то связь со стихией “металл” здесь налицо. Правда, значение второго иероглифа в сочетании тай цу достаточно туманно. Дж. Нидэм дает для названия данной ступени перевод “great budding” (“великое развитие, почкование”) (Needham 1962: 171). Немецкие синологи Ф. Корнфельд (Kornfeld 1955: 18) и Г. Оеш (Oesch 1984: 17) переводят его соответственно как “grц b ter Spinngestell” (“великая подставка прялки”) и “grob er Rahmen” (“великая рамка, станина”).
К пентатонике можно пристроить квинтовым ходом две ступени, из которых последняя (жуй бинь) будет соответствовать вторичному дереву. Данное название ступени некоторым образом связано с идеей растительности, что отражено, например, в переводе Г. Оеша (Oesch 1984: 17) — “Ь ppige Vegetation” (“пышная растительность”) — или Дж. Нидэма (Needham 1962: 171) — “luxuriant” (“буйный, цветистый”). По словарю, жуй бинь — “свисать (о цветах, плодах, листьях), висящие кисти, бахрома” и “гость, посетитель, принимать, подчиняться”. Ф. Корнфельд (Kornfeld 1955: 18) сделал акцент на втором иероглифе и дал перевод “gutes Gegenuber” (“хороший визави”), который уже никак нельзя связать со стихией “дерево”.
Помимо связей со стихиями в системе люй можно обнаружить связи с характерными точками годового цикла. Так, нота под названием и цзэ (“уравнивающее правило”) совпадает с месяцем, в котором происходит весеннее равноденствие, т.е. “уравнивание” дня и ночи. Вместе с осенним равноденствием этот временной пункт разбивает год на две половины, и в половине с меньшей продолжительностью светлого времени суток можно найти среднюю точку, соответствующую зимнему солнцестоянию, когда продолжительность суточного светлого времени является наименьшей. Эта точка маркируется в системе люй нотой под названием чжун люй (“средняя флейта”).
Все указанные совпадения позволяют сделать предположение, что именно такой была корреляция люй и пентатоники со стихиями и годовым циклом в период, когда были зафиксированы названия 12 люй (не позднее конца VI в. до н.э.).
Пентатоника традиционно символизируется стихиями в “космогоническом” порядке. В данном случае на нее накладывается порядок “взаимопорождения”. В том и другом вариантах символики нот стихиями совпадут только две стихии — почва и металл (рис. 2.6.3). При переходе к реконструированным шестеричным порядкам стихий совпадение наблюдается и для второго дерева. Но эти совпадения ничего не значат, поскольку порядки “взаимопорождения” и “космогонический” призваны описывать звукоряд в разных системах отношений.

Рис. 2.6.3
Если признать достоверной выявленную корреляцию звукоряда люй и порядка “взаимопорождения” стихий, то традиционную китайскую пентатонику следует рассматривать как музыкально-математический аналог отдельных аспектов теории пяти стихий. И действительно, квинтовый ход, на котором строится пентатоника, аналогичен порядку “взаимопреодоления” стихий, представленному в обратном направлении. Вместе с порядком “взаимопорождения” последний в китайской традиции образует схему пентаграммы в круге, сходную с вышеприведенной схемой, и только к терминологической неувязке следует отнести тот факт, что квинтовый ход в системе 12-ти люй носит название, синонимичное названию порядка “взаимопорождения”, хотя коррелирует с другим — обратным порядком “взаимопреодоления”.
Квинты и триграммы
Корреляция звукоряда люй с порядком “взаимопорождения” триграмм обнаруживает более замечательные закономерности по сравнению с его корреляцией со стихиями в том же порядке. Набор триграмм содержит на два символа больше, чем шестеричный набор стихий, и это расширяет его возможности. Логика организации звукоряда люй, главный прием построения которого — квинтовый ход, в значительной степени совпадает с триграммной. Это видно уже из того, что на базис-схеме с триграммами в порядке “взаимопорождения” и со звукорядом люй возможен только один обход по принципу квинтового хода всех триграмм, “старших” и “младших” (рис. 2.6.4).

Рис. 2.6.4
В случае “младших” триграмм при этом обходе вместе с хуан чжуном охватываются все те ступени, которые не входят в традиционную гептатонику в ее изначальном положении (рис. 2.6.5). Последняя нота гептатоники, жуй бинь, диаметрально противоположна хуан чжуну, и можно сказать, что относительно оси, проходящей через ступени хуан чжун и жуй бинь, выстраиваются две симметричные квинтовые конструкции — традиционная китайская и реконструированная конструкция гептатоники. Таким образом, хуан чжун и в этом случае проявляет свою функцию быть серединой.

Рис. 2.6.5
Местоположение на базис-схеме “старших” триграмм выбиралось как продолжение, с одной стороны, порядка “взаимопорождения” (111—110; 000—001), а с другой — квинтовых ходов от “звезды” квинт, которая соединяет “младшие” триграммы (111—011; 000—100). Все восемь триграмм в порядке “взаимопорождения” при такой корреляции охватывают больший, чем октава, диапазон, а именно октаву с малой секундой (рис. 2.6.6).

Рис. 2.6.6
Такое местоположение “старших” триграмм не противоречит рассматривавшемуся ранее (см. рис. 2.2.4; 2.2.8; 2.2.10), поскольку в том случае учитывались только места соединения “старших” триграмм с “младшими” в порядке “взаимопорождения” — Цянь (111) с Сюнь (110) и Кунь (000) с Чжэнь (001), сами же они выносились за пределы процесса “взаимопорождения”, а в данном случае — включены в него.
Срединная ступень
В качестве тоники (с) вместо ступени хуан чжун можно выбрать ступень жуй бинь, которая символизируется начальной в порядке “взаимопорождения” триграммой Цянь (111). В этом случае хуан чжун действительно станет средней ступенью в октавном звукоряде. По традиционному музыкальному учению, хуан чжун, хотя и определяется как срединный принцип в устройстве звукоряда люй, но соответствует в нем самому низкому звуку. Однако корреляция этого звукоряда с триграммами однозначно указывает на то, что хуан чжун должен иметь срединное звуковысотное положение. Об этом достаточно ясно также говорится в “Люйши чуньцю”:
Упорядоченные звуки есть звуки срединного положения. Что есть срединное положение? Не превосходящее по величине одного цзюня, не перевешивающее одного ши будет как раз посредине между малым и большим, легким и тяжелым. Тон желтого колокола — нота гун — есть корень всем звукам. Он как раз посредине между высокими и низкими. Среднее и зовется упорядоченным (Люйши чуньцю 2001: 113).
Согласно математической теории, на которой базируется построение звукоряда люй, хуан чжун в качестве седьмой ступени от тоники жуй бинь имеет числовое выражение 729/512 @ 1,424. Это число достаточно близко дроби 10/7 @ 1,429, на основе которой строится эннеаграмма (точнее, декаграмма), и числу 2 @ 1,414, являющемуся среднегеометрическим для чисел 1 и 2, определяющих диапазон октавы.
С помощью квинтового хода от тоники жуй бинь выстраивается полный триграммный порядок A2 (см. рис. 2.6.6; ср. табл. 2.2.1). Причем, между ним и полным триграммным порядком “взаимопорождения” (A3) обнаруживается “музыкально-математическая” связь по принципу звезды, подобная представленной в традиционной теории стихий сокращенной связи между порядками “взаимопреодоления” (А1) и “взаимопорождения”.
Связь триграмм в порядке “взаимопорождения” со звукорядом люй позволяет интерпретировать ступени последнего в триграммных характеристиках. Таким образом, музыкальные звуки могут рассматриваться как средство коммуникации между Небом и Землей, любыми субъектом и объектом, находящимися в состоянии “могущества” и “послушности” (см. табл. 2.1.8). Последние понятия связаны на базис-схеме соответственно со ступенями тоники (c-111) и октавы с малой секундой (cis-000). Остальные ступени будут выражать музыкальные “посылы”, определяемые свойствами “младших” триграммам: секунда (d) — “одаривание” (110); терция (e) — “процветание” (101); ув. кварта (fis) — “сдерживание” (100); квинта (g) — “благодарение” (011); секста (a) — “упадок (выдержка)” (010); септима (h) — “возбуждение” (001). Эти “коммуникативные архетипы” могут варьироваться в зависимости от различных взаимоотношений триграмм, о которых пойдет речь в последующих главах. Поскольку “младшие” триграммы охватывают по две рядом стоящие ступени, их характеристики относятся и к тем соответствующим им ступеням, которые не вошли в рассматриваемый перечень.
Если в качестве тоники взять не жуй бинь, а ступень линь чжун (сis), которая определяет начало порядка “взаимопорождения” только для “младших” триграмм, то хуан чжун снова займет срединное положение в октаве. При этом в системе люй обнаружится некоторое сходство с древнегреческим музыкальным строем, который ведет свое начало от Пифагора (580—500). Согласно позднеантичному автору Гауденцию, в музыкальной теории пифагорейцев фундаментальное положение имела четверка чисел 12, 9, 8, 6, соотносимая на монохорде с длиной целой струны (12/12 = 1) и ее частями (9/12 = 3/4; 8/12 = 2/3; 6/12 = 1/2) (см.: Ван-дер-Варден 1959: 133). При длине струны, рассматриваемой в качестве тоники и равной 12 единицам, число 9 выражает интервал кварты, 8 — квинты, 6 — октавы. Между звуками с числами 9 и 8 при этом устанавливается интервал, равный тону. Число 9 обозначало у греков ступень, называвшуюся месой (“средняя”) и выполнявшую функцию центра тяготения для всех других нот октавного звукоряда. Все эти ноты можно получить последовательными квинтовыми ходами от месы, сводя их по мере надобности в пределы октавы.
Такую же функцию выполняет “срединная” ступень хуан чжун в звукоряде, начинающемся с линь чжун. Эта ступень традиционно связывается с числом 9, из которого получаются числа 8 и 6 для ступеней, находящихся выше хуан чжуна на тон и квинту (см. табл. 1.4.4). Если построить кварту вниз от хуан чжуна, то она выразится числом 12. Что касается всего звукоряда люй, то, как многократно указывалось ранее (см., например, табл. 1.4.2), он традиционно выстраивается от хуан чжуна посредством череды квинтовых ходов. “Срединность” хуан чжуна в этом случае можно выразить двояко. Если восходящую октаву обозначать числами 12 и 6, то число 9, связанное с хуан чжуном, определится как их среднеарифметическое [9 = (12 + 6)/2]. Если взять обратные величины от 12 и 6 — 1/12 и 1/6, что будет равносильно смещению внимания от длин к частотам колебательных объектов, то число 1/9 определится как среднегармоническое указанных октавных чисел [1/9 = 2/(1/1/12 + 1/1/6) = 2/(12 + 6)].
Анализ звукоряда с выявлением среднеарифметической и среднегармонической величин был свойствен грекам и не проводился, насколько известно по историческим документам, древними китайцами, однако, не в этом суть. В обоих случаях речь шла о звукоряде, который строится квинтовым ходом, и в этом звукоряде выделялась средняя ступень. На первый момент уже давно обращалось внимание исследователями. Сходство заставляло думать о генетической связи. Э. Шаванн, например, считал, что пифагоров строй был занесен экспедицией Александра Македонского в завоеванные им восточные страны, а из них через Памир проник и в Китай. Дж. Нидэм подверг критике данное мнение, указывая на более раннее происхождение китайской системы люй по сравнению с пифагоровым строем, и выдвинул гипотезу о “вавилонском источнике”, из которого заимствовали музыкально-теоретические знания как греки, так и китайцы (см.: Needham 1962: 176—183). Доводов, по сути, было два: древность шумеро-вавилонской цивилизации и центральность ее положения относительно Греции и Китая. В отношении музыкально-теоретических знаний этого “источника” он ничего не говорит, что и не удивительно, поскольку до сих пор исследователями не обнаружено сколько-нибудь значимое выражение таковых. Еще одна точка зрения по данному вопросу принадлежит А. Гладишу. Согласно М. Уэсту, в серии книг, первая из которых была опубликована в 1841 г., этот автор доказывал, что Пифагор заимствовал свое учение у китайцев, Ксенофан и элеаты — у индийцев, Эмпедокл — у египтян, Анаксагор — у евреев (West 1971: 166). От комментариев ко всему этому списку лучше воздержаться. Однако в отношении учения Пифагора, видимо, следует признать правоту А. Гладиша, разумеется, если учитывать наличие посредников. К такому мнению заставляют склониться не только отмеченные сходства (о дополнительных сходствах см.: Еремеев 1996: 21—28), но и характеристики китайского звукоряда люй. Если при своем формировании звукоряд люй и мог испытывать внешние влияния, пусть даже из Месопотамии, то в сформированном виде он стал неотъемлемой частью арифмосемиотики, о привнесении которой в Китай говорить не приходится, и приобрел такую высокую степень организованности, которая не была достигнута нигде в древнем мире, но бледные следы которой можно увидеть в учении Пифагора.
Триграммный код
Арифмосемиотическая сторона учения о 12-ти люй более всего проступает в контексте теории триграмм. Как уже указывалось (см. рис. 2.6.6), на базис-схеме с триграммами в порядке “взаимопорождения” музыкальный звукоряд в целом образует интервал октавы с малой секундой, что составляет 6,5 тонов. Важно подчеркнуть, что при этом триграммы можно рассматривать не просто символами соответствующих ступеней, а их кодами со структурой, определяющей величину кодируемой ступени.
Для кодирования должны быть использованы интервалы квинты, большой терции и секунды. Квинта является интервалом, на основе которого строится звукоряд из 12-ти люй. Секунда образуется в результате сочетания двух квинт, сведенных в одну октаву. Что касается большой терции, то о знакомстве с ней древних китайцев можно судить по названиям нот системы люй. Если не считать ноты хуан чжун, то остальные три ноты, в названия которых входит иероглиф чжун (“колокол”), находятся друг от друга на интервалах, равных большой терции. То же самое относится и к трем нотам, в названия которых входит иероглиф люй (“флейта”) (см. табл. 2.6.1).
Итак, если позициям X, Y, Z поставить в соответствие интервалы квинты (3,5 тона), большой терции (2 тона) и секунды (1 тон), обозначаемые янскими знаками (1), то для каждой триграммы сумма янских знаков будет соответствовать количеству тонов, на которое ступень, символизируемая этой триграммой, отличается от ступени, символизируемой принятой за точку отсчета триграммой Кунь (000). Подобную кодировку можно применить и для иньских знаков (0), взяв за начало отсчета триграмму Цянь (табл. 2.6.3).
X. Квинта — 3,5 тона;
Y. Б. терция — 2 тона;
Z. Секунда — 1 тона.
Таблица 2.6.3

Код
Янский интервал от 000 (в тонах)
Иньский интервал от 111 (в тонах)
Нота

111
3,5 + 2 + 1 = 6,5
0
c

110
3,5 + 2 = 5,5
1
d

101
3,5 + 1 = 4,5
2
e

100
3,5
2 + 1 = 3
fis

011
2 + 1 = 3
3,5
g

010
2
3,5 + 1 = 4,5
a

001
1
3,5 + 2 = 5,5
h

000
0
3,5 + 2 + 1 = 6,5
cis

Выделенные квинтовым ходом ступени с “младшими” триграммами совпадают с эннеаграммными (точнее, додекаграммными) узловыми точками, на которых строится гексанема с “ротационным” (G) порядком. В додекаграмме, как указывалось выше (см. рис. 2.2.7), она объединяет числа, которые входят в периодическую дробь 12/7 = 1,[8|6|10|3|5|1], выраженную в двенадцатеричном счислении (рис. 2.6.7).

Рис. 2.6.7
Числовой порядок в данной фигуре сдвинут на одну единицу вперед относительно обозначения месяцев в китайском сельскохозяйственном календаре. Однако при выборе 12-ти частей круга для деления на число 7 нумерация этих частей будет совпадать с календарной.
Ранее было показано преобразование по гексанеме триграммных порядков (см. рис. 2.2.4; 2.2.9). В данном случае это преобразование можно конкретизировать привязкой к узловым точкам додекаграммы и ступеням звукоряда люй (рис. 2.6.8).

Рис. 2.6.8
Получившиеся порядки триграмм будут символизировать звукоряды с различными музыкальными интервалами — большими и малыми секундами, секстами, септимами, терциями и чистыми квинтами и квартами. Для наглядности все их можно изобразить на базис-схеме с круговым порядком “взаимопорождения” (А3), который сам является звукорядом с последовательностью шести больших и одной малой секунд (рис. 2.6.9).

Рис. 2.6.9
Семеричный цикл
Триграммы создавались как квазиуниверсальные символы и призваны символизировать различные циклы. Было показано, что на круговой схеме они могут символизировать шестеричный цикл за счет исключения “старших” триграмм и восьмеричный цикл за счет соотнесения со звукорядом, имеющим в случае порядка “взаимопорождения” диапазон в октаву с малой секундой. Триграммы также могут символизировать семеричный цикл, в котором, во-первых, триграмма Кунь (000) обозначает ту же самую фазу цикла, что и Цянь (111), но только на новом витке, и, во-вторых, сам цикл является октавным для порядка “взаимопорождения”. Получение других порядков в таком случае также может производиться с помощью перемещения символов триграмм по гексанеме. Кроме того, возможно еще преобразование порядков по семилучевой звезде, когда триграммы в порядке по звезде последовательно переставляются в порядок по кругу (рис. 2.6.10).

Рис. 2.6.10
Чтобы восемь триграмм укладывались таким образом в октавный круг, необходимо изменить кодировку их позиций следующим образом:
X. Условная квинта @ 1,486 < 3,5 тона;
Y. Условная б. терция @ 1,219 < 2 тона;
Z. Условная секунда @ 1,104 < 1 тона.
В темперированном строе 12 квинт составляют интервал в 7 октав, а в пифагоровом — чуть больший. Чистая квинта равна 3/2 = 1,5, а темперированная — приблизительно 1,498. Условная квинта образуется при делении круга на число 7, и 7 таких квинт составят 4 октавы.
Порядки А1, А2 и А3 можно представить в одной таблице (табл. 2.6.4), которая показывает принцип их преобразований, заключающийся в дихотомическом делении, подобном тому, что применяется при получении триграмм и гексаграмм из Великого предела. Этот принцип позволяет добавить в таблицу неограниченное количество столбцов справа и слева от имеющихся, что делает ее сходство со