• Название:

    Мой ласковый и нежный мразь

  • Размер: 0.18 Мб
  • Формат: DOC
  • или



Мой ласковый и нежный мразь
От автора: пожалуй, самый слабый рассказ из всех по причине переизбытка соплей и полного отсутствия оригинальности: очередная вариация на тему "охранник и заключенный № 1".Summary: в тюрьму Шпандау, где отбывают срок нацистские преступники, попадает новый американский охранник, ненавидящий фашистов...Рейтинг: NC-17 Warning: насилие, ненормативная лексика.
Бессодержательность.
И СОПЛИ, СОПЛИ ОТВРАТНЫЕ!!! )))

Я, конечно, не писатель - пишу как умею, да и ни один писатель о таком не напишет, а если напишет, то его еще посадят за оскорбление нравственности.
Хотя в наше время-то, может, и не посадят - раз уж в кино такое показывают, что... А мне так никто еще и не поверит - хотя все это, флагом нашим клянусь, чистая правда.
Хорошо еще, нет нужды прятать тетрадку от чужих глаз - артрит у меня, и я даже свою фамилию так пишу, что сам ее не разбираю... Шучу, конечно, не так уж все страшно.
И при желании разобрать мою писанину можно - да где оно, это желание? Супруга моя, может, и заинтересовалась бы, а потом скалкой бы меня убила, но не станет, поскольку сама уже усопла.
Дети со мной не живут, своими семьями они живут, и я им сто раз рассказывал, как воевал с фашистами, да неинтересно им это было.
Внуку - Джо-полудурку - семнадцать, и его ничего не интересует, кроме как патлами бабьими над гитарой трясти, и ладно б музыка была - на мой взгляд, в шуме мусоровоза больше музыки, чем в его игре, как только гитара не треснула еще.
Ну, неудивительно - небось травку курит.
Не гитара, ясное дело, а Джо.
Они все сейчас такие.
Но написать я хочу не про то, как воевал, про это я и просто рассказать могу.
А про ЭТО вот - не могу.
Никому.
Но очень хочется, всю жизнь меня это жгло.
Хоть бумаге расскажу, странно, что мне это раньше в голову не приходило.
Хотя раньше и некогда было - работал я.
А сейчас какой из меня работник, в шестьдесят-то лет и с куриными лапами вместо рук.
Делать особо нечего, не станешь весь день в ящик глядеть...
А рассказать я хочу, как охранял я после войны в Берлине тюрягу для самых-самых шишек.
Да, да, Шпандау... Было мне тогда тридцать лет, и везде, где служил, я был на самом лучшем счету, да.
Все знали, что Джонни Гилмор вояка хоть куда.
Да у меня и вид был что надо - хоть на обложку журнала снимай, с надписью За нашу победу или что вроде.
Я был такой, понимаешь, типичный уосп.
Волосы как пшеница виргинская, глаза голубые, зубы все на месте и сверкают, как надраенный унитаз.
В общем, джонни что надо.
Да меня и звать Джонни.
В 46 я был капитан, до Австрии со своими дошел.
А Шпандау охранять самых лучших из нас отбирали.
Да еще таких, которые фрицев не любят сильней, чем другие.
А я уж очень сильно их не любил.
Стоило прочесть, что они творили в своих концлагерях, да про суд Нюнрбергский в газетах.
Суки, одно слово.
Зверье бешеное, не люди.
Одним словом, я был что надо - наци охранять.
Одна была во мне червоточинка - но про то начальство не знало.
И никогда не узнало.
А то б не позорить мне наш звездно-полосатый... Но про гнильцу свою я в срок расскажу.
В Шпандау я не сразу попал.
В конце 47-го, на место одного парня - у того что-то дома случилось плохое, мать, что ли, померла, сестры остались малолетки.
В общем, комиссовался он и домой.
Ну, проинструктировали меня, как положено.
Но я-то знал, что самые дельные инструкции не от начальства получу, а от ребят, таких же охранников, как я.
Те с этими заключенными, считай, рядом живут - просто по другую сторону двери.
И вот один из них - он у самой последней по коридору камеры стоял - говорит мне полушуткой, когда мы только на смену заявились и в туалете курили:
- Ну, Джонни, экий ты бравый орел, вот и достался тебе первый из всех наших зэков.
Ну, я шутку понял - я уж знал, что наци тут по номерам зовут - первый, второй... И правильно, я думал, нечего зверюгам человечьи имена носить, хоть и немецкие.
А мне не все равно - первый так первый, какая разница.
А этот малый - Фред его звали - оказался та еще зараза:
- Знаешь, я слыхал - твой первый полуамериканец.
Хоть и наци, и имя немецкое.
Мать у него была из Штатов, а папаша - аристократ немецкий какой-то.
А ну как общий язык с ним найдешь...
С фашистом-то, думаю - щазззз! Имя... да хоть немецкое у него, хоть какое, номер первый он, и все.
- А тот, что до меня был - нашел? - спрашиваю.
Фред только хмыкнул.
- Ну, сам его сейчас увидишь.
Обыскивать сейчас камеры будем.
- Как, - говорю, - без начальства обыскивать?..
- А что у них найдешь.
Ничего, как обычно.
Начальство нам доверяет, найдем чего - доложим.
Да только не найдем... Нас, значит, семеро? В камеру в одиночку входить не положено, так что парами ходим.
Мало ли что, психанет кто из них, бросится... К твоему давай вместе пойдем, покажу, как обыскивать...
Ну, говорю, пойдем.
Честно сказать - любопытно мне было на тварюгу поближе поглядеть.
Открывает Фред дверищу эту тяжеленную, значит.
А номер первый на коечке сидит.
При виде нас поднимается - положено так.
Но поднимается, надо отметить, крайне неохотно.
Лениво даже.
Глядит сквозь нас, нос задрал, руки в карманы засунул.
Молодой - тридцать пять, может, тридцать семь.
Высокий.
Худющий.
Выправка видна.
Значит, не только бумажки кропал, а еще и пострелять в нас успел, думаю, скотина.
И ничего американского в нем ну совершенно нет.
Аристократ хренов - вот это заметно, да.
Физиономия, хоть и осунулась на тюремных-то харчах, а все равно видно, что холеная.
Кожа белая, как у девки.
Причесан - волосок к волоску.
И смотрит на нас так, словно мы - две кучи коровьего дерьма, по недоразумению одетые в мундиры... Ох, как он меня взбесил этим своим видом!
Фред меж тем спокойно подходит к его койке.
А этот медленно, величественно, что твой король в изгнании, отступает на пару шагов в стороночку.
Чтобы Фреду не мешать.
А руки все в карманах держит, мразь, веки этак опустил, словно мы, только зайдя, уже до смерти его утомили.
Фред, мельком заглянув под койку, сдергивает с нее покрывало - и на пол, чуть не мне под ноги.
За ним - одеяло, простыню... подушку всю прощупал и тоже на пол.
Матрац жиденький тоже перетряс - и туда же... Я понял, что не просто так он все на пол швыряет.
Мог ведь и на стул аккуратно.
Но тут я, честно сказать, Фреда полностью одобрял.
В общем, остались на койке голые пружины.
И тут наше королевское величество голос подает - да еще по-английски, чисто, как на родном:
- Нельзя ли поаккуратнее? Вы мне белье не стираете... господа.
Это господа у него прозвучало как срань господня, не лучше.
И потом, против правил это.
И английский его, и то, что вообще с охраной заговорил.
А заговорил - по званию надо к нам обращаться... А морда у него побледнела слегка.
Ох, как жаль, что с этими нельзя кулаки в ход пускать - я б ему показал... все звезды с нашего флага.
Фред невозмутимо отзывается по-немецки:
- Молчать, первый.
И почему руки в карманах? Смирно!
Тот нехотя вытягивает кисти из карманов и роняет их по швам.
Руки у него тоже аристократические - белые, узкие, нежные.
Тут Фредди - ох, оценил я этого парня - видать, решил нахала проучить.
- Что-то ведете вы себя вызывающе, первый, - сказал он, - С этаким чувством превосходства.
Кто знает, что тут без нас, при французах, было - может, у вас благодаря им что-нибудь появилось, чего раньше не было и что заключенному иметь не положено?
- Ага, - отвечает тот нагло, - сифилис.
Передался бытовым путем.
Так что можете свой триппер оставить при себе - мне пока хватит французского подарка.
У меня челюсть отвисла до воротничка от этого хамства, да этим небрежным, ленивым голосом... а кулаки сами собою сжались.
Но Фред, видать, привычный был к зэковским выкидонам.
- Французский подарок, говорите? - он даже улыбнулся, - Не положено.
Придется и вас обыскивать.
Тварь, опять же делая нам одолжение, медленно и грациозно разворачивается лицом к стене и упирается в нее ладошками: обыскивайте, мол, раз уж неймется.
- Нет, - говорит Фредди. - Полный досмотр.
А то мало ли, чего доброго, сифилис... Крууугом! Раздеться!
Тот разворачивается.
Глаза горят, губешки сжались - все же подцепил его Фред, молодец.
Но - вот характер дерьмовый - нос опять задрал и давай свое тряпье тюремное расстегивать по пуговке в полчаса.
Ну, нам торопиться было некуда.
Это потом я понял, что не только зэку - Фредди тоже захотелось передо мной, новеньким, выпендриться...
Первый, значит, стаскивает рубашку, майку, башмаки сбрасывает, брюки эти стягивает жуткие широченные, а Фредди это все перетряхивает и брезгливо швыряет на пустую койку.
Брезгливо - это он нарочно, одежка у зэка вся чистенькая.
Тут я увидел, что такое настоящий аристократишка - у него не только на морде, у него вся шкура такая же беленькая, гладкая, шелковая.
Ни шрамика, ни прыщика.
Даже волос на груди нет.
Стоит он перед нами в трусах и носках.
Фред на него глядит.
Тот бровь приподнимает: ну что, мол, теперь довольны?
- Чего стоим-то, первый, - мягко интересуется Фред, - Приказ был - раздеться...
Тут наконец у нашего величества нервишки сдали.
Скулы зарозовели, ушки запылали, губы дернулись...
- Что вы дурью-то маетесь? - спрашивает, а у самого голос уже дрожит. - Делать больше нечего? Или я здесь один?
Фу, как мне противно стало.
Я думал, что это зверье и тут стаей держится, а он... идите, мол, моих дружков лучше обыщите...
- Вы не один, - говорит Фред, - Зато первый.
Раздеться!
А сам сигарету закуривает.
Этот стаскивает с себя последнее, что осталось.
Само собой, этого Фред уже не перетряхивает - и так видно, что бомбу в носках и миномет в трусах первый почему-то не носит.
Стоит он, значит, перед нами, в чем мама родила.
А я, чтоб посильней его тряхануть, саркастически поглядел на то, что у него там болтается, и этак презрительно усмехнулся.
Изобразил, конечно - на самом деле хозяйство у первого было что надо.
Не чересчур, а именно что надо.
Фредди подходит к нему вплотную.
- Рот открыть, - говорит.
А сам своей сигареткой горящей как бы невзначай рядом с его плечом помахивает - вот-вот заденет.
- Осторожнее, - говорит первый, а голос уже дрожит по-настоящему.
И сам он подрагивает то и дело, как жеребчик напуганный.
- Я сказал рот открыть для осмотра, а не для болтовни!
Жмурится он и разевает пасть на всю, и Фредди с деланным интересом туда заглядывает.
А мне весело уже - я ж знаю, что он потом будет у этого придурка осматривать... Отвратная процедура.
- Кругом, - командует Фредди, - Нагнуться и так далее...
Этот стоит, уже трясет его, и приказ он не выполняет.
Пасть закрыл, а глаза по-прежнему жмурит.
И тут, ей-Богу, я сам сощурился - подумал, привиделось мне, что у него на щеке блеснуло.
А ни черта.
Слезы у него текут, да, из закрытых глаз сочатся.
А скулы уже огнем горят...
- Ладно, - говорит Фредди презрительно, - Так уж и быть.
Одеться!
Тот сглотнул, глаза мокрые открыл и тут же их опустил.
Шагнул к койке, потянулся за тряпками своими - а руки дрожат... тьфу, тоже, мужик называется!
- Вот так только он и понимает, - сказал Фредди, когда мы вышли.
За то время, что мы провозились с первым, остальные парни закончили обыск всех камер, и Фредди пошел на свой пост, а я остался на своем.
И не удержался - заглянул в камеру.
Это чучело аристократическое уже успело одеться и теперь вяло, медленно приводило камеру в порядок - после нас там было как после бомбежки... Он не замечал, что я смотрю в окошко.
Аккуратненько застелив койку, он присел на нее, пристроив локти на коленки и спрятав лицо в ладошках, и плечи у него стали еле заметно вздрагивать... Он плакал! Без единого звука, но явно.
Видимо, Фреддины действия показались ему очень уж унизительными для его хренова достоинства.
А может, ему обидно было, что не смог выдержать марку.
А может, все вместе.
Но меня это зрелище в любом случае порадовало...
Еще несколько дней первый при обыске натягивался в струнку - видно было, что боится повторения личного досмотра... А вообще вел себя по-прежнему: принц крови, и все тут.
А так все они держались скованно, на нас косились по-волчьи.
Все они, кроме первого и пятого, были уже старпёры.
А вот пятый, не в пример им всем, нам даже понравился.
Нормальный вежливый мужик, все приказы без гримас выполняет, спокойно.
Видно, знает, что за дело посадили, и не рыпается.
Мы его даже не шпыняли, если он говорил с нами по-английски.
А про седьмого даже рассказывать не стоит - что я вам буду рассказывать, зайдите в любую психушку и сами увидите точь-в-точь таких же, как он.
Впрочем, он ведь до сих пор в Шпандау.
И поделом - буйных сумасшедших надо изолировать от общества.
Лучше про пятого расскажу.
Они у нас работали - в саду.
Копали, сажали, пололи и что там еще положено в саду делать.
На первой прогулке, слышу, треплются два старца друг с дружкой... а парни наши вроде внимания не обращают.
Я к Фреду: мол, разве можно им меж собой жужжать? Нарушение ведь.
А Фред - да ладно, они без нас по три месяца молчат, пусть болтают.
Да и послушать иной раз забавно, чего несут... вот эти два старых хрена, к примеру, друг дружке все доказывают, кто из них круче адмирал.
Детский садик.
Ну, думаю, и впрямь, интересно.
Тем более что тут я все имена узнал - друг к другу-то они не по номерам обращались, по фамилиям...
Пятый хорошо работал: и то, мужик здоровый, спортивный, а в тюрьме силу куда девать? Правда, одно ему мешало - они ведь все в те годы, сразу после войны, ходили полуголодные.
На воле тоже жрать было нечего.
Так вот, пятый зубы сожмет - и работать.
А первый, чтоб его, копнет два раза - и делает вид, что переутомился, стоит рядом с лопатой и птичек слушает...
Помню, дошло дело до поливки.
Каждый свои грядки поливает - так должно быть.
На самом деле шланг тяжелый, кишка такая брезентовая вроде пожарной, и пятый, чтоб старики не мучились, таскал ее сам.
Устал, ясное дело.
А первый, как обычно, ворон считает... И тут пятый ему говорит - надо заметить, спокойно и дружелюбно:
- Ширах, помочь мне не хочешь?..
Тот на него даже не глянул, скотина.
И лениво отвечает:
- Предателям не помогаю.
Бедный мужик стал как свекла.
Я сперва не понял, что это за разборки у них, и тут мне Фред шепотом объяснил: первый на пятого взъелся за то, что он с охраной нормально общается.
Мало, сам взъелся - еще и других подзуживает... одно слово, стервеныш.
Пятый стоит, смотрит на первого взглядом крайне тяжелым...
Я бы не возражал, если б он ему морду набил, честное слово.
Я же видел, как ему этого хотелось.
Но за драку наказали бы, и потому пятый на рожон не полез.
Зато уж словами ответить ему никто не мешал...
- Ширах, - сказал он, - Это, надо сказать, оскорбление.
За такие слова, помнится, на дуэль вызывали...
Тот, опять же не глядя, брякнул:
- С дворняжками не стреляюсь.
Пятый, наверное, с полминуты пытался смирить свою ярость - и ему это удалось.
Он ровно проговорил:
- Дуэль у нас не состоялась бы не только по этой причине.
Первый наконец соизволил повернуть к нему голову и пренебрежительно приподнял бровь: мол, что-с?..
- Да, я не аристократ, - продолжал пятый уже совсем спокойно, - А ты - не мужчина.
Глаза первого сузились, превратились в щелки, сверкающие сталью, лицо вмиг залилось краской, и он прошипел, как разозленная кошка:
- Иди ты на хуй, Шпеер!
Особенно по-кошачьи удалась фамилия пятого, начинающаяся с ш.
Но тот и бровью не повел, он знал, что выиграл раунд.
И только ухмыльнулся:
- Плоды аристократического воспитания? Замечательно.
Они, конечно, не слышали, как Фред произнес, обращаясь к нам:
- Интересно, что же пятый имел в виду...
Мне казалось, я догадываюсь.
Но мы поручили конопатому Тедди, что стоял у камеры пятого, как-нибудь уж постараться, вызнать у него, что же в самом деле он имел в виду, когда сказал, что первый не мужчина...

И вот настал момент, когда Тедди прибежал в курилку с вытаращенными глазами...
- Что пятый сказал? - спросил Фред.
- Что-что... Ну, завел я с ним насчет первого вообще - мол, не обращайте на него внимания, он бесится оттого, что мы к вам нормально относимся.
Он: я знаю.
Я: что, так и не оставляет он вас в покое? Пятый: да черт с ним, нервный он.
Я: ага, как баба-истеричка.
Вы его поэтому ведь не-мужчиной назвали? Пятый: и поэтому тоже.
А вообще, говорит, достал он меня прошлое наше вспоминать.
Вот и я ему кое-что напомнил, чтоб он унялся.
Я: а что? Пятый помялся чуть-чуть, но все-таки сказал:
- Да так... Его всю жизнь гомосексуалистом называли.
Не знаю, правда или слухи, но мне сейчас и неважно это.

А вот мне, мне это было важно...
Настала пора про червоточинку мою рассказать, которая во мне с пятнадцати лет засела...
Был у меня тогда лучший дружок - Дэнни звали.
Красивый такой парень, черноволосый, гибкий, сильный.
На мексикашку, вообще, похож, но у тех кожа смуглая, а у Дэнни была белая.
Сорвиголова, каких мало, настоящий хулиган, у меня и то смелости не хватало иные штучки вместе с ним вытворять... Но доверял я ему на все сто.
И он мне.
И вот однажды загремел мой Дэнни за угон тачки - покататься хотел.
И отправили его - по возрасту - не в тюрягу, а в какую-то школу исправительную, что ли, в общем, заведение для плохишей.
Я ему туда писал, и он мне.
Благодаря тому, что он мой кореш, я у местных пацанов был в авторитете.
Посадили Дэнни на три месяца, и ждал я его оттуда, как девка какая парня своего из армии.
Мне казалось, он таким крутым вернется... все-таки, почти тюряга...
Он и вернулся вроде крутым...но... что-то было не так.
И заметно это было, когда мы с ним выпьем.
Какой-то в нем появился надломчик, что ли.
Знаете, как у гитары трещина в деке - вроде чушь, тоньше волоса, а инструмент дребезжит... Так и у Дэнни душа дребезжала, когда от выпивки тормоза слетали.
Как-то он смотрел чудн О: и грустно, и глаза бегают, совсем не тот взгляд, что раньше был.
И повадки у него пьяного менялись: сидит-сидит, да вдруг придвинется ко мне, будто он девчонка, которой холодно.
И вот однажды был у него день рождения, шестнадцать лет.
И выхлестали мы с ним в честь этого дела вдвое больше, чем обычно пили.
Совсем закосели.
И тут он как ляпнет (а мы в его гараже сидели):
- Поебаться хошь, Джонни?
Я: а то, а с кем?
Он:
- Давай, еби меня.
Я чуть не протрезвел, честное слово.
Разозлился дико: мне показалось, это какая-то подковырка из тюремных, что он меня подкалывает, на вшивость проверяет.
Как заору: да я те чё, пидор? А в харю?!
Он: а чё, боишься, да?
Я: на хуй иди!
Тут он скривился как-то, сел и смотрит на меня своим грустным бегающим взглядом... а потом взял и ко мне подлез, расстегнул мне портки и давай лизать.
Я так охренел, что не мешал... Это ужас был - Дэнни! Мой! Лучший друг! Парень, на которого я чуть не молился - мне хуй сосет!! Да, ужас.
Но и слаще этого мне ни с одной девкой не было.
Потом я его ебал.
Всю ночь.
До сих пор помню, как он голый подо мною извивался, как яйца мои его по заднице шлепали, как его кожа пахла потом и пивом, словно и пиво сочилось сквозь поры.
Сперва мне неудобно было - узко, неловко все как-то, и он только зубами поскрипывал.
А потом я приладился, и хрен мой загулял в нем туда-сюда, как по маслу - может, мышцы у него там растянулись.
И тогда он начал мычать, потом кричать...
А утром дал мне в морду.
И я ему.
И с тех пор мы старались вместе не пить.
Это и был тот его надломчик.
Видно, в этой тюряжной школе его хором отодрали, а может, и не хором - но факт в том, что ему это понравилось.
И он этого хотел - и не хотел.
Стыдился.
Ведь для мужика ничего хуже нет, чем другому мужику жопу подставлять.
Но что-то в нем, видно, все равно хотело этого унижения.
Все равно хотело...

Так вот, в первом было что-то... такого же свойства.
Ведь во время того обыска он наверняка знал, что, если будет выделываться, Фред уж придумает, как его наказать за это - но все равно выпендривался.
Сам ведь лез на рожон, нет?!
Так что то, что Тедди узнал от пятого, для меня просто дополнило картинку.
Гомосексуалист.
Пидор.
Должно быть, это для них для всех характерно - что-то в них хочет унижения, им словно бес шепчет в ухо: давай, повыделывайся, получишь то, чего хочешь.
Я вспомнил, как разглядывал первого, когда он голышом стоял перед нами, и как горели у него щеки.
Он хотел, чтоб я разглядывал его, и ему было стыдно, что он этого хочет.

Фред присвистнул:
- Ни черта себе! А я, между прочим, догадывался... Что-то в нем есть... ненормальное.
Пидорок... тьфу, говорить противно даже! А я ему прикурить давал!..
- Ну, от этого никуда не денешься, - сказал Тедди, - Раз уж им трубки и табак разрешены, мы им должны прикуривать...
- Я бы, - сказал Фред, - с удовольствием ему его трубку вставил в другое место.
Уже прикуренную.

А я бы теперь... глаза бы мои не видели этого первого.
Потому что он начал меня заводить - причем я не вспоминал Дэнни, видно, мое тело само помнило удовольствие, которое я испытал с парнем.
И Дэнни не был таким стервецом, как первый.
Тот все играл и играл в я тут король, а я был его охранник, но он обращался со мной так, словно я его камердинер, тупой и неотесанный.
Тон у него всегда был высокомерный, презрительный, а порой он и шуточки выдавал - ему отчего-то казалось забавным называть меня сыном койота и еще бог знает кем...
Впрочем, я быстро нашел множество мелких способов его за это наказывать.
К примеру, когда он нахальным своим тоном обращался ко мне с просьбой дать ему прикурить, я отвечал, что курить вредно.
Губы у него сжимались, и он молча откладывал трубку.
А вскоре начинал проявлять заметные признаки беспокойства - как любой заядлый курильщик, которому хочется покурить, а нельзя.
И в конце концов срывался.
- Дадите вы мне прикурить или нет? - истерично спрашивал он, голос его становился выше от злости.
- Забыли волшебное слово, первый? Попросите хорошо, вежливо... тогда посмотрим.
Его брови мучительно сходились, нагоняя на гладком лбу страдальческую складку, губы подергивались, словно их спазмом сводило в предвкушении вежливых слов.
Он терпел без курева еще полчаса, много - час, и в конце концов тихо просил:
- Дайте прикурить... пожалуйста...
Ну, про обыск как способ его уделать я уже писал.
А еще был лично мною изобретенный способ...
Мы следили за ними, когда они убирались в камерах и коридоре.
Способ годился только для камеры - в коридоре такое проделывать было рискованно.
Если я был недоволен его поведением, я ждал, когда он, ползая на коленках, вымоет в камере пол, а потом опрокидывал сапогом ведро с грязной водой.
Камера вмиг снова превращалась в хлев, а я громко, чтоб другие слышали, заявлял:
- Ну что ж вы такой неуклюжий, первый! Придется мыть заново...
У него руки тряслись после этого, но он покорно принимался снова вылизывать камеру - ибо никогда никому не доказал бы, что ведро опрокинул я, и знал это.
Однажды он так достал меня вечером своей оскорбительной трескотней в мой адрес, что утречком я решил устроить ему физзарядку повышенной сложности.
Я опрокинул ведро ДВА раза.
Перспектива в третий раз мыть камеру оказалась для него критической.
Он притащил свежее ведро воды, взялся было за тряпку, присев, чтоб было удобнее мыть... и вдруг тряпка влажно шлепнула об пол, а он, обмякнув, уселся прямо в лужу грязной воды - и отчаянно разревелся, словно разобиженный ребенок, закрывая лапками физиономию и размазывая по ней слезы, сопли и грязь.
Честно говоря, я немного растерялся и стоял как идиот.
Он, сжавшись, сидел на полу у моих ног и горько рыдал, не заботясь даже о том, чтоб приглушить звук: видно, ему совсем поплохело... И тут в камеру заглянул пятый, который тащил по коридору свое ведро...
Он сориентировался быстро - вошел к нам и прикрыл дверь.
- Что случилось, капитан? - спросил он у меня тихо.
Я пожал плечами.
- Ширах, - пятый склонился над ним, положив здоровенную клешню на его стриженый затылок, - ты чего?
Но тот, уловив сочувствие в его голосе, завыл еще жалобнее.
Шпеер тяжко вздохнул и силой поднял его с пола за шкирку, усадил на койку, сел рядом и обнял трясущееся, рыдающее и икающее чудо в перьях.
Тот, как-то мигом забыв о том, что находится в объятиях предателя, тесно прижался к нему, пряча в складках его рубашки зареванную рожицу.
Шпеер поднял на меня извиняющийся взгляд и тихо спросил:
- Вы его не обижали?
Я отрицательно мотнул головой.
Шпеер гладил вздрагивающее плечо первого, не отрывая от меня глаз.
- Ну все, все, Ширах.
Не реви, все хорошо.
Все хорошо, слышишь?
Наверное, что-то в моем лице подсказало Шпееру - он был очень наблюдательный мужик с цепким взглядом - что я сказал ему неправду.
- Слушайте, капитан, - сказал он мягко и ровно, - Конечно, с нервами у нас у всех тут не в порядке, но я хотел вам сказать... вы у нас новый человек... так вот, Шираха обижать нельзя.
Я возвел глаза к потолку - да кто, мол, его обижает, надо мне очень...
- Понимаете, он у нас очень нервный, - продолжал Шпеер свои мягкие увещевания, - И если вы будете его обижать, он будет плакать... и могут быть неприятности.
- Вы что, мне угрожаете, что ли? Не трогал я его! - тут занервничал уже я, а не следовало бы.
- И не трогайте, - сказал Шпеер, - К слову, если вы его хоть пальцем тронете, он имеет полное право пожаловаться на вас начальству.
Тут я решил сыграть ва-банк.
- Я - его - не трогал.
А ревет он потому, что не может толком убрать свою камеру.
А если не из-за этого, то я не знаю, из-за чего.
- Ширах-Ширах, - Шпеер оттянул его голову от своей груди и посмотрел в заплаканные глаза, - Все? Все в порядке, да? Я уберу твою камеру, не плачь больше.
Губы у первого кривились и дрожали, он стрельнул в меня злобным взглядом.
Вот-вот ляпнет про это чертово ведро... однако нет, смолчал.
Понятия не имею, почему.
Весь подобравшись, он свернулся на койке - этакий ежик с невидимыми, но вполне существующими колючками.
В камеру заглянул Фред.
- Что у вас тут за собрание?..
- Все в порядке, - сказал Шпеер так спокойно, что Фред пожал плечами и удалился.
Шпеер меж тем принялся за уборку.
Нет, я положительно испытывал к этому мужику уважение.
После того, как пол в камере первого заблестел, Шпеер пошел выливать воду из ведра, я последовал за ним.
И в уборной, где в этот момент никого не было, спросил:
- Послушайте, пятый, а что вы с ним так возитесь? Он же вас постоянно изводит... вам же это обидно, я знаю.
Шпеер аккуратно выливал воду.
Вылив и поставив ведро на место в кладовку, обернулся ко мне.
- Мне не так уж обидно - это ведь Ширах.
Он не злой, просто глупый.
Дурачок несчастный с раздерганными нервами.
Ему тут тоскливо, вот он и развлекается за мой счет.
Он действительно не со зла... Пожалуйста, не обижайте его, капитан, я серьезно.
Я же знаю, охранники его не любят, и знаю, за что.
И еще знаю, что они его частенько втихую мучают, а это нехорошо.
Как мальчишки, которые издеваются над бессловесным зверенышем.
- Он же не бессловесный.
- В этом случае он именно в таком положении.
Он очень гордый, не будет жаловаться, если его унижают - ему стыдно об этом рассказывать.
- Но вы откуда-то что-то знаете - значит, все же рассказывал?
- Только однажды.
Ваш предшественник однажды довел его до такой же истерики.
Я повел его вот сюда - умыться - и тут он не выдержал, рассказал мне.
Понимаете, тот лейтенант его бил.
- Хм, - сказал я, - это слишком.
Ведь остаются следы...
- Подзатыльники и оплеухи следов не оставляют.
Но они унизительны.
- Можно даже и понять этого лейтенанта, - сказал я, - Первый ведет себя просто отвратительно.
Он и святого выведет из себя своим гребаным высокомерием... и наглостью.
Шпеер усмехнулся.
- Боже, - сказал он, - да что вам неясно-то всем: он боится вас! А лучший способ защиты - это нападение.
Как сказал Клаузевиц.
А может, и не он.
- Вы давно его знаете, Шпеер? - я даже не заметил, что у меня выскочила его фамилия вместо номера, - И как же он ведет себя, когда с ним все в порядке?..
- Я полагаю, нормально, - сказал Шпеер, - Когда я его узнал, он уже многого боялся, и высокомерным был уже тогда.
Да там у нас и были чистые джунгли - кто кого сожрет.
Но я подозреваю, что если с ним обращаться по-доброму, он будет вести себя совсем по-другому...
Я только улыбнулся.
Мне первый казался не тем зверенышем, какого можно приручить.
Сломать, подчинить - пожалуй.
Но приручить - нет.
Но из чистого любопытства мне захотелось попробовать это сделать.
Хуже ведь не будет.

И я начал приручать этого звереныша так же, как приручают их всех - с помощью еды.
Я уже писал, что кормили их очень плохо - все, кроме нас.
Тут и качество еды было нормальное, и порции приличные.
В наш месяц они прибавляли в весе, но словно всё никак не могли заглушить, заесть тлевший в них три месяца голод.
Особенно плохо было как раз пятому и первому - они были молодые.
У стариков-то и аппетит уже не тот... А пятый и первый в наш месяц чуть тарелки свои не вылизывали.
Мне как раз прислали здоровую посылку из дома, в которой среди прочего обнаружилась коробка шоколада.
Я сразу как-то почувствовал: это - то, что надо.
Мне казалось, что первый, учитывая некоторые его чисто детские по дури выходки, должен бы по-детски же любить сладкое.
Я сунул пару шоколадок в карман и пошел на ночное дежурство.
Он попросил у меня прикурить - на этот раз по-хорошему, и я подумал, что это добрый знак.
Дело в том, что я его уже очень сильно хотел.
Он ведь был, если не обращать внимания на его злобные гримаски, очень хорош собой.
Глаза у него были большие, темно-голубые...
Чиркнув спичкой, я смотрел на его лицо, озаренное ее недолговечным пламенем.
Спичка погасла, в трубке его расцвел махровый огонек, потянулся сладковатый дымок (семья присылала ему очень дорогой табак).
И вот тут-то я прошептал:
- Хотите шоколадку?..
Ей-Богу, у него от потрясения открылся рот, он едва успел поймать рукой трубку, пока не брякнулась на пол.
- Что вы сказали? - переспросил он подозрительно.
- Я спросил - шоколадку хотите?..
Было еще не очень темно, я хорошо видел его лицо.
Брови у него подпрыгнули.
- Глупая шутка, - сказал он, надувшись.
- Да не шучу я.
- А чего это ради? Где-то все слоны сдохли?.. А также кенгуру и муравьеды?..
- А просто так.
- Не верю.
Что я должен буду за это сделать?
- Да что вы для меня можете сделать, не смешите.
Я вынул шоколадки.
Обе.
Он настороженно блестящими глазами уставился на них.
- А они настоящие?..
- А что, бывают искусственные?
- Ну мало ли.
А ну как вы туда какой-нибудь дряни напихали, - буркнул он, - Соли, например.
Или горчицы.
А я потом всю ночь отплевываться буду.
- Не надо так плохо думать о людях, Ширах.
Я впервые произнес его фамилию, и она получилась у меня неплохо - не хуже, чем у Шпеера.
О, это было неописуемое зрелище - как он чуть не обнюхал несчастную шоколадку на предмет крысиного яда.
Потом развернул.
Шоколадом запахло... нормальный горьковатый аромат...
Он осторожно отгрыз от нее маленький кусочек.
Разжевал.
Убедился, что шоколадка вполне шоколадная, и вскинул на меня совершенно дикие глазищи:
- С-спасибо...
Он сжевал их обе, млея, жмурясь и подергивая носом.
Улыбка у него была прямо-таки пьяная - у трезвых я никогда не видел на лицах такого блаженства ... Он вытянулся на койке и сонно заявил:
- Спасибо, правда... Теперь есть совсем не хочется...
Ах вот в чем дело.
Помимо прочего, шоколадки, по обычному свойству сладкого, перебили аппетит...
Между прочим, он кое-чем воздал мне за эти шоколадки - в ту же ночь.
Правда, сам он об этом не знал.
Он спал...
Ночь была настоящая летняя - не Калифорния, конечно, но и в Берлине бывает жарко.
К ночи, понятно, жара спала, стало прохладно, и в камерах стало не так душно.
Шираху было жарко под одеялом, и он, не просыпаясь, сбросил его на пол.
Летом заключенные спали без маек, в одних трусах.
Я заглядывал в его камеру чаще, чем нужно было по правилам, потому что это была удобная возможность полюбоваться его телом.
Разве что трусы слегка мешали... А темнота не мешала вовсе - глаза ведь привыкают к темноте, все, что мне нужно, я видел.
И потом, у него была такая белая кожа, что, мне казалось, она чуточку светится во мраке.
Спал он обычно или на животе, или на спине.
Меня устраивало и то, и другое.
В этот раз он лежал на спине, положив правую руку себе на грудь, а левую свесив с койки.
Его позы во сне всегда были очень красивы - полностью расслабленное тело проявляло все изящество своих линий.
К тому же, он никогда не храпел во сне, дыханье его в любой позе было легким, как у ребенка.
Я заметил, что он мотнул головой и вроде как прошептал что-то - не просыпаясь.
А потом... потом его рука, та, что лежала на груди, пришла в медленное, сонное по виду, но по сути чувственное движение.
Подозреваю, что ему снилось, и рад за него.
Рука сползла на живот, нежно поглаживая... затем еще ниже...
О, как у него встало - видно, движенье руки было в полном соответствии со сном, который он смотрел.
Его полураскрытые губы коротко и часто что-то шептали.
По-моему, одно и то же слово.
Имя?..
Он заерзал задницей по простыне и что-то невнятно простонал.
Боже, какой бугор вспух у него под трусами, любо-дорого глянуть!
Я сам-то затрясся, когда его рот широко раскрылся в немом крике, зад отчаянно заелозил, а бугорок начал медленно опадать...
А он так и не проснулся.
После этого вдруг совершенно не по-своему свернувшись калачиком, он засопел блаженно и безмятежно продрых так до самого утра.

Утром он долго не хотел просыпаться, я стучал в его дверь, но это было бесполезно.
Пришлось войти в камеру и потрясти его за плечо.
- Подъем, первый... подъем!
Он не открывал глаз, но капризно сморщился.
Пробурчал отстаньте!
- Подъем!!!
Я шлепнул его по заднице, и он подскочил, тараща дурные со сна глазищи.
- Не имеете права, - заявил он, очевидно, по поводу моего шлепка, но все же встать ему пришлось.
Он сонно потянулся за штанами.
Я молча смотрел на него.
- Чего вы на меня пялитесь? - раздраженно поинтересовался он.
С утра он вечно был сущий демон, явно не привык вставать в такую чертову рань.
- Любуюсь... первый.
- Идите на Шпеера полюбуйтесь.
Умывался он, как обычно, долго и тщательно.
Он вообще был чистюля.
В умывалке появился Шпеер.
- Доброе утро, Ширах, - сказал он.
Шпеер выглядел бодрым, и это явно раздражало Шираха.
На приветствие он не ответил, будто не слышал, но Шпеера это не смутило.
- Не выспался ты, что ли? - дружелюбно спросил он.
- Отстань. - Ширах смочил расческу и принялся тщательно причесывать свои пепельные волосы.
- Ну что ты психуешь? Да еще таким славным утром?
- Да отстань ты от меня!!! Славное утро, - Ширах скорчил ужасающую гримасу, - Если ты находишь утро в этой сраной тюряге славным, я тебе ничем помочь не могу!
Да, он явно встал не с той ноги в тот день.
Но я никоим образом не мог предвидеть, к чему это приведет.
А мог бы - поблагодарил бы черта за плохое настроение Шираха.
А настроение у него ухудшалось с каждой минутой... По камерам разнесли завтрак, но Ширах только брезгливо посмотрел на еду и не притронулся к ней.
- Ешьте, - сказал я, - До обеда не доживете.
- Меня тошнит от этой дряни!
Ничего не дрянь, нормальная была еда, но Шираху вожжа под хвост попала... Началась уборка камер.
Он с таким остервенением драил пол, что управился со своей камерой раньше всех.
Впрочем, Шпеер от него почти не отстал - домывал участок пола у своего порога.
На пороге же стояло его ведро.
Ширах отправился выливать грязную воду.
И вот тут-то бес снова подтолкнул его, когда он проходил мимо Шпеера.
У всех нас на глазах - да-да, и у надзирателя нашего - он проделал то, что иногда втихаря делал я - наподдал ногой ведро на пороге, и плоды Шпееровых трудов оказались уничтоженными.
Шпеер вскочил.
- Да что ж ты творишь, негодяй, - сказал он не зло, а, скорей, удивленно.
Почти беспомощно.
Надзиратель наш нехорошо усмехнулся.
Ширах с вызовом в горящих глазищах обернулся к нему, даже не глядя на Шпеера.
- Первый, - сказал надзиратель, - Ай-яй-яй, как нехорошо.
Зачем же вы так поступаете со своим товарищем?
- Русский кобель ему товарищ, - огрызнулся Ширах, и Шпеер возмущенно охнул.
И тихо, но очень отчетливо произнес:
- Ширах, мне совсем не будет тебя жаль, если тебя сегодня накажут.
- Засунь свою жалость в задницу, - прошипел тот.
Надзиратель раздумывал, и Ширах знал, над чем он думает.
Ищет способ наказания.
В тюрьме их не так много.
Можно оставить провинившегося без газет, книг или сигарет.
Без возможности написать письмо домой.
Без свидания с родными.
Можно, в конце концов, запереть заключенного в карцер.
Но карцер - это обычная камера; карцером она становится, если, скажем, вынести из нее стол, стул и кровать.
Тогда заключенному только и останется, что сидеть на холодном полу и умирать от скуки.
Ширах был бледен, в его глазах заблестели слезы, Шпеер заметил это и горько усмехнулся.
- Герр надзиратель.
- Да, пятый.
- Не наказывайте его.
У него нервы сдали.
- Поменьше заступайтесь за этого паршивца, пятый.
Он вам скоро на шею сядет...
И вот тут на меня снизошло... не побоюсь сказать, озарение.
Я ведь давно мечтал как-нибудь оказаться с первым наедине, но пока возможности не было.
- Сегодня день стирки, - напомнил я надзирателю, и тот поглядел на меня непонятливо:
- И что?
- Думаю, может, стоит сегодня освободить пятого от стирки? Может, первый один поработает - в честь своих выдающихся успехов в поведении?
- Еще чего!! - взвыл Ширах, но надзиратель его не слушал.
- А это идея, - усмехнулся он, - Отдыхайте, пятый.
Джонни, присмотришь за первым?
- ОК.

Стиральной машинки в Шпандау тогда еще не было, и двум нашим молодым заключенным приходилось работать вручную.
Ширах с ужасом поглядел на груду грязного белья на полу.
- Ну вот что вы сделали? - спросил он у меня, - Я же один тут до вечера возиться буду!
- Лично мне торопиться некуда.
Приступайте.
Он обреченно вздохнул и принялся стягивать рубашку.
Фартуков никаких тогда тоже в Шпандау еще не было, и перед стиркой Шпеер с Ширахом обычно просто раздевались до трусов, чтоб не мочить одежду и чтоб она не пропахла потом.
Стирка - нелегкое дело... Я некоторое время любовался, как он таскает воду в огромный чан.
Потом чан следовало нагреть, но донести его в одиночку ему было не под силу.
- Помогите, ну пожалуйста, - попросил он.
Я помог, конечно.
- Но не рассчитывайте, стирать за вас я не буду.
- Я и не просил.
Пока чан грелся, Ширах отдыхал, а я пялился на него.
При дневном свете, что ни говори, все видно куда лучше.
Я подумал, что ему пошла бы серебряная цепочка на шею.
Клянусь, он что-то почувствовал, потому что с удивлением обернулся ко мне.
Его брови встревоженно сдвинулись.
- Вы цепочку никогда не носили? - спросил я.
Он подивился странному вопросу, но ответил:
- Нет.
Я только кольцо носил.
Иногда два.
Да, таким рукам идут кольца...
- Почему вы все время на меня... смотрите? - вдруг тихо, и, клянусь, испуганно спросил он.
- Вам это неприятно?
- Конечно, неприятно.
Вы меня просто... разглядываете.
Не нагляделись еще, да?
- Вода нагрелась, первый.
Из чана валил пар.
В помещении для стирки стало жарче, стены запотели.
Ширах принялся за стирку.
Оттого, что ему пришлось возиться у чана, лицо его покраснело от пара, плечи вскоре заблестели от пота.
Мне нравилось смотреть на любые совершаемые им усилия, потому что смотреть на него в движении было приятно.
Он оставался очень изящным созданием, даже выполняя такую грубую работу.
А уж когда ему приходилось нагибаться, я просто с ума сходил - от того, как черная ткань трусов обтягивает его округлые, ладненькие ягодички.
Я знал, что сейчас сюда никто не войдет.
Во время стирки помещеньице превращалось в душный, полный пара ад - кому надо сюда соваться?..
Я встал со своей скамеечки и подошел к нему сзади.
Он замер.
- Что случилось?..
- Ничего, - сказал я и положил ладонь на его задницу.
Я так давно мечтал об этом.
И ощущение оказалось именно таким, каким я себе его воображал - упругие мышцы дрогнули под моей ладонью...
- Что вы делаете?..
- Неясно?
- Вы... вы ненормальный... - пробормотал он, - уйдите от меня... Вы с ума сошли...
Я, не отвечая, гладил и гладил его ягодицы, он весь дрожал, но стоял на месте.
Глаза его широко-широко раскрылись, брови приподнялись - это было выражение самого натурального испуга.
- Ты что, боишься? - спросил я тихо.
- Конечно, боюсь.
- Меня?
- Д-да.
В-ввы н-нненормальный... Что вы делаете, ну что? - спрашивал он меня дрожащим голосом.
- Тебе не нравится?
- Н-нет... Не трогайте меня!
Я выразительно посмотрел вниз.
Он покраснел.
Может, ему и впрямь что-то не нравилось, но его хозяйство имело на этот счет другое мнение - трусы спереди топорщились самым недвусмысленным образом.
- Что скажешь? - спросил я. - Вот про это? Не нравится? Не хочешь? Ах ты врушка, мразь...
- Н-ну и что... - он покусывал губы, - Это...это ничего не значит... не трогайте вы меня!! Ну пожалуйста!!
- Да чего ты боишься?! Можно подумать, это для тебя внове?
- Нет, нет, конечно нет, но я... я... я не хочу... Не хочу с вами это делать...
- Почему это? Вот интересно?
- П-потому... - он чуть не плакал, - П-потому что это вы... Я вам не игрушка... Вам только это от меня и надо, да?
- А чего ты хотел? Любви-с?..
По его щекам потекли слезы.
Он замолчал, явно отчаявшись объяснить мне хоть что-то, и обреченно, горько вздохнул, повесив свой острый носик.
- Сам их снимешь или мне помочь? - спросил я.
- Не все ли равно...
Он стянул трусы.
Я в это время расстегнул ширинку.
- Пососи у меня.
- Не буду.
- Будешь.
- Не буду! Не хочу! Попробуйте, заставьте! - завелся он и ахнул, схлопотав от меня оплеуху.
- Без истерик, мразь!
Он приложил ладошку к вспыхнувшей от удара щеке.
- Не бейте меня.
Слышите?..
- Я тебя ударил потому, что твои истерики мне не нужны.
Хочешь плакать - плачь, но не верещи.
Он с такой болью смотрел на меня, что мне даже стало его жаль, и я постарался говорить помягче:
- Я понимаю, как ты себя чувствуешь...
- Вряд ли...
- Понимаю.
И все равно сделаю то, что собирался.
Если тебе совсем плохо, можешь реветь.
Ты часто плачешь, я знаю.
Если тебе от этого легче, плачь, не смущайся.
Давай, иди сюда.
Я за локоть подтащил его к куче грязного белья на полу.
- Не хочу я трахаться на грязных трусах Шпеера!.. - он заартачился, и пришлось дать ему еще одну оплеуху.
- Я сказал, без истерик.
Ты с первого раза не понимаешь?
Я нажал ему на загривок, он понял, что стоит за этим жестом, и покорно склонился над кучей белья, опускаясь на четвереньки.
И тихо, чтоб у меня не появилось соблазна ударить его еще раз, сказал:
- Послушайте меня... пожалуйста...
- Слушаю.
Слушать мне, честно говоря, не хотелось - я глаз не мог оторвать от его напрягшегося задика.
- Я... у меня... давно этого не было... - выдавил он.
- И что?
- Ну... это... я вас очень прошу - поосторожнее, ладно? Ладно? Смазки ведь нету?
- Я тебе предлагал у меня отсосать.
Он был бы влажный.
Ты сам не хотел, так что теперь терпи.
...Я бы в жизни не поверил, что он вообще когда-либо занимался чем-то подобным.
Мне было легче даже с Дэнни.
Я даже не мог сперва всунуть ему хотя бы наполовину - таким все было узким и тесным, он шумно задышал сквозь стиснутые зубы, я понял, что зубы он сжимает, чтоб не крикнуть.
Я отдернулся и вытер пот со лба.
- Видите? - прошептал он, - Видите?..
Он был так напряжен, что дрожал.
- Расслабься!
- Я... не могу... я не нарочно... - захныкал он, - Мне больно очень...
- Потому и больно, что жмешься! А в общем-то, это твои проблемы! В тебя сунуть-то толком нельзя! - рыкнул я.
В испуге он так и вжался в тряпье.
И всхлипнул:
- Не надо... не надо так со мной... я вас боюсь... от этого только хуже... сами же видите...
Он был в общем-то прав.
Но мне от этого было не легче, стояло у меня так, что хоть стену тарань...
- П-подождите... - умолял он, - Д-дайте мне успокоиться...
Пересиливая себя, я присел на тряпье рядом с ним.
Его действительно просто трясло, трахать его в таком состоянии было не только бессмысленно, но и очень жестоко.
Я положил руку на его голую спину, погладил.
Отличная это была спинка, гладенькая, словно у девочки, с нежнейшей бархатной кожей.
- Ну все, все, Ширах, хватит, не дрожи так... Давай продолжим наши игры...
Эта дурацкая ласка немного помогла, он уже не трепетал, как осиновый лист на ветру.
- Ну вот что, - сказал я, - ложись на живот... Давай, давай.
Он подчинился, покорно вытянулся на тряпках.
Теперь он казался совершенно беспомощным.
- Ноги раздвинь.
Шире.
Так.
А теперь задницу.
Да, да.
Руками раздвинь.
Он залился багровой краской, даже под волосами на башке кожа заалела.
Прежде чем выполнить мое требование, он крепко-крепко зажмурился, сморщив мордаху, словно это помогало от унижения.
По-моему, он очень старался не расплакаться.
Более эротичного зрелища, чем его узкие ладошки с длинными пальцами, лежащие на его узких белых ягодицах, я никогда в жизни не видел... Он сделал то, что я приказал - через силу, но сделал, зная, что сейчас мой член будет снова терзать его нежную дырочку, и очень боясь этого... В этот момент я вдруг остро, дико пожалел его, такого несчастного, пытающегося разжалобить мучителя своей покорностью.
Весь его вид говорил - я же делаю все, что ты мне скажешь, я же все делаю... вот сейчас ты опять сделаешь мне больно, а я тебя все равно слушаюсь...
Я плюнул на ладонь и тщательно смазал член слюной, чтоб Шираху было хоть немного полегче.
Он это заслужил.
В этот раз член вошел полностью, это было восхитительно.
Ширах отчаянно засопел подо мной - я ведь лежал на нем всем весом.
Теперь можно было и подвигаться.
Я попытался, и он заскулил: явно стало больнее.
Но что уж тут поделаешь.
Каждое мое движение причиняло ему боль.
- Уууу... больно... больно...
- Терпи... терпи...
- Н-ннне могу... ой! Оооой...
- Ну, поплачь.
Поплачь.
Легче будет...
Он действительно заплакал - тихо и безнадежно, то и дело покусывая губы, чтоб этой маленькой болью хоть отчасти заглушить большую боль.
И плакал еще с минуту после того, как я кончил и слез с него.
- Ну все, успокойся, - сказал я. - Только одного я не пойму: тебя раньше трахали? Да или нет? Отвечай.
- Да...
- И каждый раз тебе было вот так же больно?
- Нет...
- Как же так?
Он приподнял голову с тряпья и поглядел на меня как на идиота, глаза его блестели и покраснели от слез.
- Меня трахали не так, как вы... - сказал он с еле слышным укором, - Меня трахали... нежно... с любовью...
- Небось со смазкой, а не с любовью, - сказал я и тут же пожалел об этом, он даже сморщился после этих слов.
- Да что вы в этом понимаете! - сказал он, задыхаясь, - Зверь вы... садюга... вам только мучить меня приятно... чурбан бездушный, быдло тупое...
- Базар фильтруй!
- Не буду... не хочу... я правду говорю! Что вы мне сделаете? Что? - он смотрел на меня удивительно смело и прямо, - Ну что, а? Пожалуетесь надзирателю, что я вам плохо задницу подставлял, да? Или что? Побьете? Бейте, я этого не боюсь...
Он боялся.
Именно этого.
Но справлялся со своим страхом удивительно хорошо для только что изнасилованного существа.
- Да не буду я тебя бить, - сказал я, - Успокойся ты!
Я понял - он говорил все это не со зла, а от отчаяния.
От стыда, от боли, от всего, что ему пришлось вынести.
Ему хотелось снова почувствовать себя человеком - а для этого надо было задеть меня.
Отыграться.
Любой ценой.
И не стоило его за это винить.
- Слушай, - сказал я, - ты неправ, если хочешь знать.
Я тебя трахнул не потому, что хотел помучить.
А потому, что ты мне понравился...
- Врете вы все!
- Ну, если тебе хочется так думать...
Он мне не верил, но тон сбавил:
- Я... вам понравился?
- Ну да.
- Честно?.. - от этой перспективы он полностью растерялся.
- Честно.
- Почему вы тогда сделали мне так больно?!
- Я не умею по-другому.
Моему другу нравилось, когда я его трахал так.
А у тебя просто узкая дырка.
- А растянуть нельзя было, прежде чем трахать?!
- Да я не умею этого! У меня опыта-то почти нет!
- Эх вы, - сказал он обиженно, - неумеха... а все туда же...
Он ненадолго задумался о чем-то.
А потом тихо-тихо сказал:
- И все равно вы мне врете...
- Да почему ты так решил?!
- Вы... вы только трахали меня.
А когда кто-то нравится, его не только трахают.
А, к примеру, целуют.
- Ты любишь такие телячьи нежности?
- Да, - просто сказал он. - Это ведь приятно... ты разве не знаешь?
Он как-то легко, в один момент перешел на ты, и я его не одернул, мне это показалось абсолютно естественным.
На его красивой мордашке появилось хитроватое выражение, и через секунду после этого он потянулся ко мне...
Губы у него были нежными и имели солоноватый привкус крови после того, как он кусал их, страдая от боли.
Целовались мы очень, очень долго, и я впервые в жизни почувствовал, как это приятно - когда теплое живое существо тает в твоих объятиях.
- Ну что, - спросил он потом, - приятно со мной лизаться, а, Джон?
- Приятно, Ширах.
- Меня зовут Бальдур, если это кого-то интересует.
Я не знал.
Красивое имя.
И редкое.
Очень ему идет.
- А ты все же ужасно глупый, Джонни, - вздохнул он.
- Уж не глупей тебя, - беззлобно огрызнулся я.
- Глупее.
Если до сих пор не догадывался, что любить - это приятно.
В твоем-то возрасте пора знать об этом все.
Сколько тебе?
- Думаю, почти как тебе.
Тридцать мне в июле было.
- Ничего себе почти.
Я тебя на десять лет старше, умник.
- По тебе не скажешь...
- Я красивый? - спросил он вдруг совершенно по-женски.
- Да.
Сам ведь знаешь.
А был бы добрым - тебе б вообще цены не было.
- Был бы добрым - вы б меня тут вообще по кругу пускали.
Со Шпеером во главе.
- Шпеер что, тоже?..
- Дурак! Шуток не понимаешь! Шпеер у нас трахается только с работой, сие факт общеизвестный...
- Кто знает, - сказал я, - Он так тебя защищал.
Может, неравнодушен к тебе, а?
- Ко мне, - царственно заявил он, - все неравнодушны.
Это мой пожизненный крест.
Крест-не крест, но я действительно почти любил его в те минуты - когда он сидел голышом на куче грязного тряпья и кокетливо постреливал в меня синими искорками из-под век.
Он был такой забавный, такой славный, что я со стыдом вспоминал о боли, которую ему причинил.
А целоваться с ним и впрямь было сладко... Я сжал ладонями его виски и потянул к себе снова, он с тихим смехом позволил мне это, а потом вздохнул:
- О, если б ты сделал это до... Все было бы по-другому, Джон...
Я и сам уже понял, что, догадайся я приласкать его перед тем, как трахать, все было бы совсем, совсем иначе...
- Между прочим, - вдруг лукаво поинтересовался он, - а что мне будет за то, что я тебе дал?
- Это что за продажная любовь, а?.. Я тебе еще шоколадку принесу.
- Не хочу шоколадку.
- А чего хочешь? Может, ремня хорошего?..
- Нет, этого совсем не хочу.
Почему-то.
- А чего ж тебе тогда?
Он состроил архиторжественную мину:
- Джон.
- Ну.
- Если ты меня хоть немного любишь, ты выполнишь мою маленькую просьбу.
Ты сможешь.
Ты действительно сможешь.
- Итак?
- Постирай носки Шпеера.
Сделай это... ради меня!

После всего этого мы с ним трахались еще несколько раз - ночами.
В его камере.
Это было очень опасно, но я не мог удержаться.
А он приладился класть на пол подушку и сжимать ее зубами, чтоб не издавать ни звука в то время, когда я пыхтел над ним.
Проблем с ним у меня уже не было - теперь его ягодички были чудесно-мягкими, расслабленными, потому что он доверял мне.
Думаю, у него и задик наутро не болел после наших упражнений...
Все это помогло не только мне, но и ему.
Он стал спокойнее, бледная его рожица порозовела, глаза блестели.
Раньше он часто плакал - порой и без серьезной на то причины, просто потому, что не под силу было выносить тоску, одиночество, презрение охранников.
Теперь он больше улыбался, чем плакал - не из-за чего было плакать, ведь его любили... Я по мере сил старался, чтоб моя к нему привязанность проявлялась не только в чувствах, но и в действиях.
Я тайком носил ему еду, а то и коньяк, хорошие сигареты и другую приятную мелочевку.
Он сладко щурился от удовольствия.
Я старался оберегать его от тюрьмы, как мог - впрочем, поскольку он стал более уравновешенным, охранники его больше не обижали.
Он больше не старался намеренно и провокационно нарушать правила - и его не наказывали.
А если и наказывали за какую-нибудь ерунду, я его всячески поддерживал.
Однажды у него разболелся зуб.
Вот это была трагедия в духе Шекспира - дело было в том, что он до обморока боялся зубных врачей и трясся от ужаса перед необходимостью сесть в зубоврачебное кресло.
Раньше охранники никогда не церемонились и тащили его к стоматологу буквально силой, отчаянно упирающегося и обливающегося слезами.
А врач... стоматологи не очень любят пациентов, которые их боятся.
Лечить Шираху зубы было невозможно - он дергался от любого прикосновения врача, и его приходилось просто-напросто прикручивать ремнями к креслу.
В этот раз врач приехал какой-то новый.
И я воспользовался этим, чтоб хоть немного облегчить участь моего бедолажки... Улучив момент, я поговорил с этим доктором.
Думаю, его удивило такое отношение охранника к заключенному, но меня это не волновало.
- Доктор, в ваших же интересах закатить ему такую дозу обезбооливающего, какую только возможно.
Иначе мне жаль ваших нервов.
- Что, орать будет? - улыбнулся доктор.
- Будет.
На всю тюрьму.
- Неужели так боится?
- Трясется от ужаса.
Его раньше к креслу приходилось привязывать...
- Ну, привязывать - это уж какое-то издевательство... Что, зубы очень плохие?
- Нормальные у него зубы, просто один разболелся.
- Управимся, - сказал доктор, - Ведите ваше чудо.
Я полчаса потратил на уговоры и обещания, что больно не будет, и все равно Ширах дрожал, как проклятый, лицо у него было совсем белое...
- Джон, - шепотом сказал он, вцепившись в мой рукав, - Ты не уходи...
- Не уйду никуда, не бойся, рядом посижу.
- Только не надо привязывать!
- Не будем привязывать, обещаю.
Доктор, лишь увидев эту белую, как бумага, мордаху и полные слез вытаращенные глазищи, сразу же оценил мою предупредительную инициативу.
И ласково улыбнулся Шираху.
И сразу взял нужный тон - говорил с ним, как с перепуганным ребенком...
- Ну, что ж такие глазки испуганные? Ничего у нас тут такого страшного нет... Зато новокаина целая упаковка, специально чтоб никому не было больно...
Ширах с отчаянием посмотрел на меня, я ему подмигнул - видишь, мол, все хорошо, я же тебе говорил... В кресло он сел сам - для него это был истинный подвиг.
Доктор - вот умница - не просто попросил его открыть рот, но и ласково коснулся его щеки.
А крючком, который используется для осмотра, пользовался крайне осторожно, без нужды не касаясь зубов.
Я смотрел на побелевшие пальцы Бальдура на подлокотниках кресла.
Боится.
Все равно боится.
Но по крайней мере не дергается.
Доктор меж тем продолжал болтать с ним, всячески отвлекая его внимание от своей деятельности.
И болтовня эта возымела действие, Ширах почти успокоился - хотя от звука бормашины едва в обморок не упал.
Но главное было то, что мы сдержали обещание: ему не было больно.
А если и была какая-то боль - то уж во всяком случае это был не тот черт с рогами, какого он себе вообразил...
А когда все уже было позади, я полвечера восхищался его смелостью...

Он почти перестал задирать свою вечную жертву - Шпеера и даже научился улыбаться ему.
Шпеер только диву давался.
- Ширах, тебя что, подменили?..
А мне он говорил: вот видите, я был прав.
Если с Ширахом обходиться по-хорошему, он станет хорошим.
Меня это ужасно смешило, я еле сдерживался, чтоб не фыркнуть Шпееру в физиономию.
Потому что с Ширахом мало было просто обходиться по-хорошему.
Для того, чтоб он был хорошим, его надо было почаще ласкать, целовать и хвалить его чудесные синие глазищи.
Он действительно научил меня любить, этот высокомерный, противный, нервный заключенный Шпандау, этот нацистский преступник.
Сейчас уже 1977-й, мне 60 лет, у меня уже нет никакого будущего, и потому я часто провожу вечера с бутылкой.
Хоть это и не очень полезно такому старому хрену, как я - я свою меру знаю.
И только однажды, ровно три года назад, я выхлебал в один вечер столько виски, что ночью едва не отдал концы.
В этот день я прочитал в газете, что моего Шираха больше нету на свете...
Помню, как смотрел на его фотографии в газетах, когда его выпустили наконец из Шпандау... он поседел, бедный мой, но в остальном остался прежним.
Тот же птичий профиль и то же изящество.
И почетный караул из троих его красавцев-сыновей - вот вам и пидор... Я от души пожелал ему успеть еще пожить, почувствовать давно забытый вкус свободы, и мое желание сбылось.
То был 66-й год, и жить ему оставалось еще восемь лет.
Три года назад его не стало.
Я прочитал, что умер он в городе Крев на реке Мозель.
Я прочитал в энциклопедии, что это добрый, красивый край, где растет виноград, из которого делают вино солнечного цвета.
Какое прекрасное место для моего Шираха.
Я так и видел его с бокалом искрящегося вина в тонкой красивой руке... руке с двумя кольцами на пальцах.
Я очень рад, что умер он без мучений - его легко и моментально убил крошечный сгусточек его собственной крови, тромбик, закупоривший сосуд, который подводил кровь к его нежному, чуткому, умному сердцу.
Полночи я сидел возле пустой бутылки и плакал по Шираху.
А потом заснул.
И увидел его во сне.
Он был прежний, такой, как тогда, сорокалетний, худенький, глазастый.
Он улыбался мне своей лукавой улыбкой.
- Ты что, в раю? - спросил я его, - Да, Бальдур?
- Конечно, - ответил он, - И я жду тебя.
- Я... хоть сейчас...
- Не торопись, - засмеялся он, - Я так или иначе тебя дождусь.
Мне торопиться некуда...
Я хотел ему сказать, чтоб он не ждал меня, такого старого урода с куриными руками, и невольно посмотрел на них.
И увидел свои пальцы - не скрюченные от артрита, а те, что были у меня тогда... длинные, сильные... те самые, которые все-таки научились так ласкать ложбинку на нежном задике Шираха, что он, бывало, всхлипывал от счастья...
Нет, я не стану торопиться.
Но все же с нетерпением жду той ночи (думаю, это будет ночь), когда мой ласковый и нежный мразь, мой любимый нацистский преступник снова придет за мной.