• Название:

    Кириллова О. А. Танатология «декадентского кин...

  • Размер: 0.13 Мб
  • Формат: DOC
  • или



Ольга Кириллова

Танатология декадентского кинематографа России:
от Евгения Бауэра до наших дней

Опубликовано:

Парадигма.
Философско-культурологический альманах. / отв. ред.
М.С. Уваров. – СПб., 2011. – Вып. 17. – С.5-14.

Тема смерти в кино, вполне закономерная, если учитывать специфику кино как работы со знаком, с иллюзией и со смертью, в отечественной традиции философской танатологии поднималась преимущественно в единичных обращениях к жанру отечественного некрореализма.
Мы же избираем для анализа танатологический дискурс, сформировавшийся в декадентском кино.
Этот феномен декадентского кино, или же кинодекаданса, не имеет чётких хронологических или же субкультурных границ, но представляет собою, на наш взгляд, вполне органичную целостность, в которой слиты визуальная культура модерна рубежа ХІХ-ХХ вв. и декадентское мировоззрение с его радикальным эстетизмом и фундаментальным трагизмом.
Объект (кино), предмет (кинодекаданс) и метод (танатологическое исследование) здесь тесно взаимосвязаны.
Насколько правомерно говорить о методологии в философской танатологии? Более пятнадцати лет назад на эту проблему метода указал К.Г.Исупов:

Самое поразительное то, что танатология — это наука без объекта и без специального языка описания; ее терминологический антураж лишен направленной спецификации: слово о смерти есть слово о жизни […] Смерть не имеет собственного бытийного содержания.
Она живет в истории мысли как квазиобъектный фантом, существенный в бытии, но бытийной сущностью не обладающий.
Танатология молчаливо разделила участь математики или утопии, чьи объекты – суть реальность их описания, а не описываемая реальность.
Уже в наши дни В.В.Варава, указывая на множественность танатологий в поле современной науки (не только гуманитарной) в условиях танатологического ренессанса, отмечает необходимость выработки жесткой методологии, которая не позволила бы смыслам смерти расползтись по территориям периферийных и прикладных для нее наук, справедливо указывая на то, что современная рефлексия на тему смерти инициируется многочисленными нефилософскими собирательно-энциклопедическими стратегиями.
Тем не менее, как отмечает М.С.Уваров, именно танатологический подход дает возможность максимально индивидуализировать философские и, шире, гуманитарные исследования как таковые, размыкая рамки субъект-объектных отношений в науке:

Тема смерти [...] практически запретная в советские времена, в начале 90-х позволяла выстроить глубоко индивидуальные, полифонические, не связанные с каким-то конкретным предпочтениями философские позиции, для которых метафизика смерти была, скорее, отправным пунктом, чем смыслом и целью.
Ссылки преимущественно на петербургских философов здесь неслучайны, так как подобное исследование невозможно не встраивать прежде всего в контекст Петербургского Танатоса – концептуального метапроекта 1990-х, поставившего своей целью исследование темы смерти исследуется в текстах культуры на междисциплинарном уровне.
Истории этого метапроекта, который захватил в свое поле как российских философов универсального масштаба В.А.Подорогу, И.Т.Фролова, В.Л.Рабиновича, так и идейных танатологов, среди которых в первую очередь необходимо назвать инициатора проекта А.В.Демичева, посвящён целый ряд текстов.
Это вписывание в петербургский текст современной русской философии закономерно ещё и потому, что кинематографический декаданс в отечественной киноиндустрии также в значительной мере сформировался в рамках всё того же петербургского текста русской культуры; именно петербургской кинематографической и мировоззренческой традиции принадлежат его ведущие представители А.Герман (младший), А.Балабанов, А.Учитель, О.Тепцов, О.Ковалов и другие.
Что, собственно, мы подразумеваем под определением кинодекаданса или декадентского кинематографа? Здесь имеет смысл говорить не об однородном феномене декадентского кино, но о неких тематических кругах, частично совпадающих: кинокартины, посвящённые проблематике модерна – символизма, воспроизводящие стилистику этой культуры и соответствующий тип мировоззрения и мировосприятия; более широко трактуемый декадентский кинематограф, который понятие декаданса распространяет далеко за рамки указанного хронологического периода, делает его тотальным, а также фильмы, посвящённые отдельным проблемам искусства модерна и литературы Серебряного Века, вне буквального воспроизведения художественного стиля модерн.
Тема модерна, декаданса, Серебряного Века в кино не была ранее интегрирована в культурологических исследованиях: пожалуй, единственной монографией на эту тему остается работа киноведа И.Н.Гращенковой Кино Серебряного Века, опубликованная в Москве в 2005 году.
Но, анализируя российский кинематограф в его первое десятилетие в культурологическом контексте русского модерна, исследовательница всё же не выходит за хронологические рамки серебряных девятьсот десятых - по выражених Н.М.Зоркой, которая в Истории советского кино также подробно анализирует этот период в кино, в частности, творчество Евгения Бауэра.
Однако далеко не весь кинематограф эпохи модерна можно отнести к кинодекадансу (скорей, наоборот, большая часть его остается принципиально вне этой специфической культуры) и, напротив, собственно обращение кинематографистов к культуре модерна происходит в конце 1980-х – в 1990-е гг. (заметное снижение интереса наблюдается в 2000-е).
Итак, в отечественном кинематографе для развития декадентского кинематографа наиболее плодотворны были два периода:

1) десятилетие от зарождения российского кинематографа в 1908 году до первых лет Гражданской войны (1918-19), связанное с творчеством отдельных режиссёров;

2) рубеж ХХ-ХХІ в., связанный с утверждением постмодернистской стилистики в российском кинематографе, зачастую влекущей за собою неодекадентское мироощущение.
Кинематограф этого направления (вне хронологических рамок) формирует особый целостный танатологический дискурс.
В исследовании кинематографических произведений в первую очередь подлежат рассмотрению понятия социокультурных образов смерти и соотношения понятий живое и мертвое в режимах экранного экзистирования.
Статичные образы смерти, которые в эволюции европейского изобразительного искусства от античности к модерну постепенно эстетизировались, воплощаются в гораздо более диалектичных кинематографических образах, которые, пользуясь терминологией Ж.Делёза, уместно назвать образом-грёзой и образом-движением.
В танатологическом исследовании Мёртвое и живое Б.В.Марков обратил особое внимание на то, как разграничиваются пространства живого и мертвого, как упорядочиваются места живых и места мертвых, каковы правила мирного сосуществования между жителями этих миров.
Соотношение пространств мёртвого и живого, тема границы между этими пространствами и в случае смещения этой границы возникновения их амбивалентности живого и мёртвого подлежит анализу в кинематографе.
Культура символизма есть не просто культурологический контекст появления кино в России; символизм и кино несомненно объединяют и бинарная логика (мышление в дуалистических категориях черно-белого), и схематичность образов.
Аксиологическая основа культуры символизма выражена в тяготении к Абсолюту, преимущественно секуляризированному, верней, к целому конгломерату макропонятий (Идеал, Красота, Смерть и пр.), каждый из которых соотносим с Абсолютом (и так символисты парадоксальным образом приходят к плюральности абсолютов).
Вспомним, что для Стефана Малларме Абсолют – абстракция высшего порядка, равновеликая Красоте; эту точку зрения готовы были разделить многие западные и русские символисты.
По отношению к этому Абсолюту (данному во всей множественности его контекстуальных воплощений и во всей его внеконтекстуальной безусловности) жизнь во всех её проявлениях трактуется как нечто несущественное, бренное и несовершенное.
Светопись как визуальный приём раннего немого кино и есть отсылка к белому свету Абсолюта, о чём позднее.
То, что в культуре символизма новоявленное искусство кино воспринималось в первую очередь как форма обращения к потустороннему, блестяще показал британский киновед Роберт Бёрд в статье Русский символизм и развитие киноэстетики:

Возникновение русского символизма в середине 1890-х годов совпало по времени с изобретением кино, и с самого рождения эти два явления были связаны в сознании современников. […] Можно сказать, что символизм и кино сходились в дуалистическом представлении о мире, который состоял для них из условных знаков, отсылающих к отчужденным от них духовным сущностям; категории же телесности и душевности оказывались в этой системе элиминированы.
Бёрд ссылается на Максима Горького (как известно, к культуре модерна чуткого и неравнодушного), который характеризовал новоизобретенные “движущиеся фотографии” как символистское “царство теней”, поскольку “серая, безмолвная, подавленная, несчастная, ограбленная кем-то жизнь” на экране напоминала “о проклятых, о злых волшебниках” — образах, типичных для культуры декаданса.
Также он цитирует американского киноведа русского происхождения Юрия Цивьяна, который приводит стихи Вяч.
Иванова из “Римского дневника 1944 г.”, чтобы показать, что ранние кинопроизведения ассоциировались с сюжетом блужданий мертвеца - заканчиваются эти стихи, как известно, ивановской формулой кино:

Нас ожидает в темной зале загробный кинематогрф.
Кинематограф как встреча с потусторонним и как сновидение наяву, как грёзовидение, отсылает к психоаналитическому концепту второй сцены – сцены в воображаемом, которая альтернативна сцене реальной в театральном искусстве.
Поэтому многократно отмеченная синхронность рождения кино и психоанализа (называют 1895 год – появление киноаппарата братьев Люмьер во Франции и публикация Исследования истерии З.Фройда в Австрии) важна для исследования и хронологически, и методологически.
Отмеченная Р.Бёрдом негативная рецепция кинематографа как вида искусства в культуре русского символизма привела к тому, что в эпоху модерн взаимоотношения символизма как элитарной культуры и кино как массового искусства выстраивались по принципу взаимного отторжения – но и притяжения.
Отторжение привело к тому, что кинематографический мэйнстрим 1910-х (при полном отсутствии чётко выделенного артхауса) почти не отражает визуальной стилистики модерна, выраженной в живописи художников-символистов, не воспроизводит сюжетных коллизий и характеров декаданса, к которым впоследствии обратится постсоветский кинематограф 1990-х.
Однако было и притяжение, которое активно влекло в сферу кинематографа В.Брюсова, Ф.Сологуба, Л.Андреева и других авторов – символистов и декадентов.
Кино русского символизма как целостного культурного явления не существует, но символистское творчество в раннем российском кино все же имело место, всецело связанное с именами Евгения Бауэра и Всеволода Мейерхольда.
Всеволод Мейерхольд пришёл в кино в 1916 году уже сложившимся театральным режиссёром, имея за плечами целый ряд символистских постановок:

Балаганчик А.Блока, Жизнь человека Л.Андреева, Сестра Беатриса М.Метерлинка и проч. (все постановки – 1906-7) – и для каждой из своих немногочисленных киноработ выбирал соответствующий материал, скорей декадентский, нежели символистский:

Портрет Дориана Грея О.Уайльда (1915), Сильный человек С.Пшибышевского (1916), Навьи чары Ф.Сологуба (1918).
Евгений Бауэр пришёл в кино сложившимся художником-оформителем уже в довольно зрелом возрасте, успев за четыре года своей кинокарьеры (с 1913 по 1917 – год смерти) снять в качестве режиссёра более 80 фильмов по подсчётам киноведов.
Этой особенностью его творческого пути объясняется нетипичное внимание к соблюдению стиля модерн в кадре, подчёркнутая эстетизация художественной формы.
Декаданс, эстетизм и некромания – диагноз, поставленный Бауэру советской критикой, позволяет особым образом позиционировать его как некоего в буквальном смысле господина оформителя дореволюционного кино, которое было на тот момент культурологически аморфным.
Исследуя тему смерти в своих наиболее знаковых киноработах, он жертвует жизнью кинематографу (причиной преждевременной смерти Бауэра в 1917 г. стала полученная на съемках травма).
Целью данной статьи будет показать, как именно в кинематографе Бауэра закладывается танатологическая парадигма, которая будет развита в декадентском кинематографе рубежа ХХ-ХХІ вв. – поэтому для анализа взяты выборочно те современные фильмы, которые иллюстрируют эту преемственность.
В декадентском кинематографе Евгения Бауэра выстраивается логика идеализации как верификации красоты смертью: любые единичные проявления красоты должны быть запечатлены в нетленных формах, которые позволят соотнести их с абсолютом вечности, ergo, красота несопоставима и несовместима с жизнью.
Танатография кинематографа Е.Бауэра открывается фильмом Жизнь в смерти, на сегодняшний день утраченным, снятым в первый год его работы в кино (1914).
Сюжет фильма для танатографии Бауэра парадигмален: главный герой, доктор Рене – врач по профессии, эстет по призванию, чтобы сохранить нетленной красоту Ирмы (своей замужней любовницы), убивает её и сам бальзамирует её тело, сохраняя его в открытом саркофаге, чтобы можно было беспрепятственно любоваться её красотой.
Режиссёр-декадент, певец красоты и смерти даёт предварительное определение совершенного эстетического объекта – это объект, который прошёл верификацию смертью, тем самым обретя эстетическую подлинность.
Для истории кино здесь примечательно то, что роль доктора Рене стала первой крупной киноработой актёра Ивана Мозжухина, в экранном имидже которого воплотилась доминанта мистического инфернального соблазна.
Для истории культуры символизма важно, что авторский сценарий к этому фильму написал не кто иной, как Валерий Брюсов (то есть, речь идёт об одном из немногих в российском кино примерах воплощённого экранного символизма).
Таким образом, этот декадентский танатологический проект стал практически кинодебютом для режиссёра, актёра и сценариста (поэта-символиста), и в этом его уникальность, которая не позволяет обойти его молчанием, несмотря на то, что сам кинотекст утрачен.
В дальнейшем эта концепция совершенного объекта, верифицированного смертью, разрабатывается во всех основных декадентских киноработах Бауэра:

Грёзы (1915), После смерти (1915), Умирающий лебедь (1916).
В соответствии с феминоцентричностью культуры декаданса происходит феминизация красоты и смерти.
С другой же стороны, смерть трактуется как необходимое условие идеальной любви; объект любви, как и объект эстетический, должен быть отнят смертью у героя-субъекта (актанта эстетической деятельности) и возвращён ею в форме отчуждённого образа-грёзы – тогда он приобретает черты объекта идеального.
Идеал в культуре символизма суть некий синтез макропонятий Красоты и Смерти, выраженный в образе.
Подобный некроэстетизм легко трансформируется в некроэротизм: живая женщина у Бауэра – это всегда женщина ненужная, неполноценная, отвергнутая, требующая окончательной доработки смертью.
В фильме После смерти девушка-самоубийца рекуррентно возвращается призраком к отвергнувшему её светскому пустыннику уже как желанная мистическая возлюбленная; в фильме Грёзы безутешный вдовец способен полюбить только живую копию своей покойной жены, которая стала для него идеальной опять же после смерти, и чем очевиднее расхождение образов живого и мёртвого, тем глубже его разочарование: вернуть любовь возможно только в том случае, если вернуть желанную женщину смерти вторично.
Первый из этих фильмов – вольная экранная интерпретация повести Клара Милич позднего И.С.Тургенева (периода Призраков, особенно ценимого декадентами); второй – экранизация культового символистского романа Брюгге-покойница Жоржа Роденбаха, перенесённая в реалии культуры русского модерна.
Здесь необходимо выделить основные аспекты репрезентации идеала, объективированного смертью.
Во-первых, это сам образ и формы его репрезентации.
Во-вторых, это создание особых пространств смерти как неких сугубо женских заповедных территорий.
Женский образ как центральный образ смерти у Бауэра, во-первых, культурологичен, во-вторых, мифологичен.
В первом случае, его восприятие опосредовано с помощью искусства, создающего адекватное место его репрезентации, сцену, в буквальном смысле этого слова.
Женский идеал как образ смерти у Бауэра – это всегда сценический образ.
Так в опере Роберт Дьявол Д.Мейербера в восстающей из гроба монахине вдовец Сергей Неделин (у Ж.Роденбаха – Гюг Виан) окончательно признаёт женщину, поразившую его на улице сходством с умершей женой, и сценическое действо, воссозданное Бауэром в экранном времени, прогностически разворачивает всю их историю в перспективе: инфернальный персонаж оперного действа возвращает воскресшую в её гробницу, точно так же, как эта женщина, словно возвращённая смертью герою фильма, должна быть возвращена смерти им, в свою очередь.
В конце фильма он убивает её, окончательно признав её несоответствие своему идеалу, которого не искупить сугубо морфологическим тождеством.
Это вечное возвращение объекта любви в сферу смерти демонстрирует фундаментальную цикличность обретения-утраты.
Поскольку обрести объект любви можно только после его утраты.
К тому же, центральный женский образ должен быть не просто эстетизирован, но мифологизирован, то есть, соотнесён с соответствующим культурным архетипом античным или же христианским.
В рекуррентных видениях Андрея Багрова (актёр Витольд Полонский) – героя фильма После смерти Зоя (актриса Вера Каралли), утраченная-обретённая возлюбленная возникает перед ним в образе, который совмещает черты античной Персефоны и шекспировской Офелии – т.е., ключевых образов девичества-смерти в мифологии культуры.
Создание пространства Персефоны прозрачно имплицировано фоновой декорацией их потусторонних встреч: поля ржи, пограничья жизни и смерти, места их сретения – растущие колосья (рожь – жито – жизнь) и срезанные, свитые в снопы – Деметра и Кронос сходятся в буквальном смысле на одном поле в этой недвусмысленной символике.
Пространство Офелии намечено в После смерти уже тем сценическим образом, в котором Зоя предпочитает встретить свою смерть на сцене, приняв яд, а также сюжетной подоплекой, намеком на гамлетизм главного героя, для которого героиня, отвергнутая девственница, совершенно по-шекспировски становится вновь-желанной только после смерти (как мы помним, Ж.Лакан позиционировал желание Гамлета в могиле Офелии, называя её самое объектом-симптомом невозможности желания Гамлета, нехватки в его желании).
Однако же воссоздание пространства Офелии как пространства желания-смерти и является, по утверждению Г.Башляра, основной интенцией литературного первоисточника фильма Грёзы:

Брюгге-покойницу Жоржа Роденбаха можно истолковать в духе офелизации целого города (курсив мой – О.К.) Романист, никогда не видевший, как мертвая девушка плывёт по каналам, буквально захвачен этим шекспировским образом... и т.д.
И впрямь, согласно Роденбаху, поселение Гюга Виана в мертвом городе, можно так сказать, культурологически осознанное, эквивалентно возвращению в лоно умершей жены, подобно тому, как речная вода возвращает Офелию в лоно её природной стихии:

Став одиноким, он снова вспомнил о Брюгге и неожиданно захотел отныне навсегда поселиться там.
Мертвой супруге должен был отныне соответствовать мертвый город.
Его великий траур требовал подобной обстановки… Брюгге был для него его умершей.
А умершая казалась ему Брюгге.
Все сливалось в одинаковую судьбу.
Мертвый Брюгге сам был положен в гробницу из каменных набережных, с похолодевшими артериями его каналов, когда перестало в нем биться великое сердце моря.
Феминное триединство город – женщина – смерть здесь несомненно – оно явлено даже этимологически, поэтому гораздо более адекватным переводом заглавия романа Роденбаха является Брюгге-покойница, нежели Мёртвый Брюгге (как чаще переводят), поскольку в оригинале эта доминанта женского акцентирована автором: Bruge-la-Morte с подчёркнутым женским окончанием в отличие от la mort – смерть).
Однако же существенно то, что в визуальном ряде фильма Бауэра готический антураж средневекового Брюгге, столь важный в образной системе Ж. Роденбаха и западноевропейских символистов в целом (в первую очередь, Ж.-К.Гюисманса!), замещён интернациональным модерном, и его узнаваемые криволинейные очертания безупречно стилизованы, что встречается крайне редко в кинематографе собственно эпохи модерна, т.е., 1910-х гг.
Это немаловажно, так как ультрасовременность визуального ряда призвана подчеркнуть специфику модерного (т.е., современного в эпоху модерн) мировоззрения, в котором категории религиозного сознания не проявлены (тогда как роман Роденбаха есть весь целиком порождение католической культуры), метафизика секулярна и с Абсолютом, по большому счёту, соотносима только Смерть.
Неслучайно центральный образ-фетиш текста Роденбаха и кинотекста Бауэра – коса покойницы Елены (которая и служит орудием удушения другой женщины, вздумавшей насмеяться над этой реликвией) вне контекста католической культуры утрачивает свое изначальное сакральное значение и отсылать может разве что к Крафт-Эбингу, тогда как у Роденбаха это аналог реликвии в раке, одно прикосновение к которой есть богохульство, величайшее кощунство.
Характерно то, что пространство смерти и пространство любви интранзитивно разграничены здесь как пространство грёзы и пространство грёзовидца, пространство женского и пространство мужского.
Пространство грёзовидца как пространство любви статично и бессобытийно, так как оно служит лишь местом пассивного ожидания прихода грёзы, местом утраты-субъекта-в-себе, местом проекции его идеала, фрагментированного во многих визуальных образах: в портретах мертвой жены (Грёзы), в дагерротипах умершей матери (После смерти), в полотнах, на которых герой пытается запечатлеть саму смерть в разрозненных ускользающих образах (Умирающий лебедь).
В фильме Умирающий лебедь (1916 год) центральным эстетическим объектом является даже не сам женский образ (танцовщица), но танец смерти, воспроизводящий агонию в своем судорожном ритмическом рисунке.
И поскольку смерть здесь не воплощена в статичном образе – сверхценном объекте, но неуловима как некая постоянно ускользающая субстантивирующая сущность, она по определению несовместима с любовью, поданной здесь как витальное начало.
Утратив любовь (пережив измену возлюбленного), немая актриса Гизелла становится причастна искусству (танцу) и смерти (трагизму), попадая в поле зрения художника Валериана Глинского как исключительный эстетический объект, когда же любовь (ушедший возлюбленный) возвращается к ней – смерть перестает одухотворять её движения, и художник, утративший в ней свой объект, вынужден вернуть её смерти - попросту, убить, чтобы завершить свою работу:

Гизелла, вы живы! Так нельзя!
Бауэровская тема идеализации эстетического объекта в пространстве смерти получает свое развитие уже во второй волне кинематографических рефлексий Серебряного Века – кинодекаданса 1980-х гг., точкой отсчёта которого можно считать появление фильмов Скорбное бесчувствие Александра Сокурова по мотивам Бернарда Шоу (1986 год) и Господин оформитель Олега Тепцова по мотивам Александра Грина (1988 год) – оба фильма по авторским сценариям Юрия Арабова.
Если в фильме Сокурова зияющим смысловым центром событий является ложно-мертвое тело, диагноз которого (anesthesia psychica dolorosa) вынесен в заглавие фильма (пограничное состояние или, верней, состояние по ту сторону жизни и смерти дает означающее кинотексту), то фильм Тепцова по своим этико-эстетическим построениям целиком отражает проблематику кинодекаданса Бауэра: в нем также представлена история анти-Пигмалиона.
Этот декадентский танатологический конструкт, лежащий в основе сюжета, позволяет найти прямые аналогии в фильмах Умирающий лебедь Е.Бауэра и Господин оформитель О.Тепцова.
Взаимоотношения художника и модели, творца и красоты, танатолога и смерти решены здесь весьма сходным образом: красоту как характеристику живого приносят в жертву абсолютизированному эстетическому идеалу, в котором символистские макропонятия красоты и смерти синтезированы.
В первом случае акцент сделан на совершенстве смерти, во втором – на несовершенстве всего живого, т.е., сотворённого, но неоформленного.
Идеализм декадентского творчества в первом случае явлен в поисках идеи смерти, во втором – в поисках идеи красоты.
Это декадентское творчество есть не что иное, как вариант альтернативной секулярной теургии, как понимал её в начале ХХ века Н.А.Бердяев:

Теургия — искусство, творящее иной мир, иное бытие, иную жизнь, красоту как сущее.
Теургия преодолевает трагедию творчества, направляет творческую энергию на жизнь новую… Собственно, в фильме Тепцова Господин оформитель речь идёт непосредственно о демиургических претензиях главного героя, который, оставляя Богу функцию творца несовершенной материи, отдаёт художнику приоритет оформления её (то есть, собственно, одухотворения в аристотелевском смысле – как оформления материи, приведения её в движение).
Так или иначе, декадентское творчество превращается в исследование феномена смерти, в танатологию, осуществляемую художественными средствами.
Пространственное разграничение здесь решено иначе.
Пространство мастерской декадентского художника представлено как своего рода лаборатория смерти.
От традиционного визуального образа смерти как скелета или фигуры с косой художник движется к её сугубо декадентскому эстетизированному феминному воплощению – в образе Девы Света.
Причём если в лаборатории Валериана Глинского смерть поначалу воплощена в многочисленных скелетах, которые стали традиционным образом смерти преимущественно в христианской культуре (хотя М.М.Шахнович отмечает появление скелетов-символов уже в эпикурейской эллинистической иконографии), то в мастерской господина оформителя Платона Гастмана доминируют прозрачные тканевые драпировки.
Эти драпировки, сочетаясь с дизайнерской мыслью модерна, тем не менее, вполне прозрачны в символическом плане, учитывая ту симметрию жестов, которыми в начале фильма художник укутывает обнажённую модель, объединяющую в себе ипостаси Евы-сотворённой и Саломеи-погубительницы (на что намекают висящие в мастерской – facing – репродукции соответствующих полотен Ф. фон Штука), а в конце фильма сама сотворённая-Ева – бездушная восковая статуя покрывает художника погребальной пеленой – прозрачной чёрной вуалью.
Вуаль как покрывало искусительницы (опять же – танцовщицы, в бауэровском контексте) и как погребальная пелена имеет амбивалентное значение.
Если вспомнить драму-мистерию в первых кадрах Господина оформителя – пантомиму по мотивам блоковского Балаганчика, в ней метафизические категории формы и материи получают буквальное воплощение: здесь драпировки из материи создают видимость формы, чистые, бесплотные формы, лишённые телесного содержания.
Красота как чистая форма служит основой новой антропогонии в создании манекена для витрины ювелира – воплощение идеальной женственности.
Художник у Бауэра заинтересован не формой, но идеей смерти, для которой необходимо найти адекватное воплощение, потому его творческое кредо выражено в субтитрах (реконструированных Ю.Цивьяном в 1989 году):

Я всю жизнь искал смерть и нашел ее в вашем танце.
Художник у Тепцова видит свою задачу в том, чтобы увековечить и дооформить созданное Творцом (поскольку оригиналу – туберкулёзной девочке жить осталось совсем недолго), сохранить красоту в нетленных формах – это бауэровская идея: живое отвратительно, поскольку недолговечно, и созданную им восковую статую он почитал лучше оригинала… из человека и куклы я выбирал последнее.
Так воплощается задекларированное художником-символистом не только единение небесного и земного в божественном акте творчества, но и преобразование грубой животной материи в создание искусства.
Танатос – вторая ипостась Аполлона, бюст которого, соседствуя в мастерской художника с фотопортретом Блока, прозрачно намекает на известный предсмертный эпизод из биографии поэта-символиста.
Изначально сами поиски эстетического идеала осуществляются в пространствах смерти:

Валериан Глинский ищет красоту в танце смерти, Платон Гастман – сначала в морге, потом присматривается к монахине и к девушке, смертельно больной туберкулёзом – то есть, к женским существам, находящимся на грани ухода из мира земных радостей.
Центральная феминная фигура смерти, сводящая воедино два кинотекста – 1916 и 1989 гг. – дана как символическая фигура, отсылающая к Абсолюту.
Эта Дева Света (призываемая из блоковского стихотворения Шаги Командора, которое звучит в фильме Господин оформитель в чтении Э.Багрицкого) по-разному воплотилась в Вере Каралли – наиболее серафичной актрисе немого кино, профессиональной балерине, которая пластику смерти передает в танце-агонии, и в Анне Демьяненко, которая уже в наши дни воспроизводит расхожий тип актрисы немого кино, более близкий к витальной, земной Вере Холодной.
Во втором случае даже семантика имени Анны Белецкой (Дева Света – донна Анна) отсылает к Абсолюту – и здесь стоит вспомнить, как Е.В.Головин анализирует символику белого цвета у Теофиля Готье: …белый цвет неразложим на спектр.
Это цвет абсолюта, и мы не можем при всем желании познать качества абсолюта.
Каждая вещь, как "вещь в себе", сопричастна абсолюту, а потому непознаваема Следуя далее изложенной логике Готье, женщина-лебедь (балерина в образе лебедя) отсылает к символике смерти дважды, и в образном, и в цветовом плане, вписываясь в общую светопись по киноплёнке (светописью назвала кинематограф Е.Бауэра Н.М.Зоркая).
Белый свет как свет инобытия и черный свет как свет собственно смерти сменяют друг друга, демонстрируя амбивалентность образа, и в фильме О.Тепцова ложная Анна - её восковая копия – Мария-смерть предстаёт в ореоле чёрного сияния, буквально купаясь в потоках света.
Эта дуальность чёрно-белого выражена и в двух литературных доминантах Господина оформителя – блоковской и брюсовской.
Если с Блоком – современником и, как предполагается, приятелем главного героя в фильме связана тема смерти (белая), воплощённая в фигурах смерти – Коломбина-невеста-смерть из Балаганчика, Командор в автомобиле из Шагов Командора, то с Брюсовым связана тема погибели (чёрная), так как, помимо отдельных визуальных намеков – портретов и афиш поэта, явным намёком на Брюсова служит тема морфинизма; и в целом сама глубинная танатология фильма скорей брюсовская, нежели блоковская: творчество, перерождающееся в поиски смерти, несущее, сеющее смерть.
Неслучайно в иллюстративном ряде фильм Пегас Одилона Редона в некоторых репродукциях представлен как Конь блед из произведения Брюсова, поскольку центральный символ коня объединяет в большинстве мифологических традиций темы творчества (творческого дерзания) и смерти.
От поисков образа смерти (художественного, в первую очередь), которые тревожили героя Бауэра, художник О.Тепцова приходит к символу смерти, отменяя буквальность образа, тем самым ещё раз утверждая природу фильма Господин оформитель как сугубо символистского произведения, которое не только отражает эпоху символизма в её культурных знаках, но выстраивается по основным законам символистского творчества.
Этот фильм – символистское произведение, созданное в наши дни.
И именно брюсовская тема служит поводом к наиболее интересным танатологическим рефлексиям в кинематографе уже современном.
Феминоцентризм смерти и абсолютизация деструктивного начала, служащего его источником, а также вопрос некоего обособленного пространства по ту сторону жизни и смерти, раскрывается в одной из двух брюсовских экранизаций 1990 года – в фильме Жажда страсти Андрея Харитонова.
Здесь центральный женский образ раздвоен и поляризирован, одновременно апеллируя и к Идеалу, и к Абсолюту Зла.
Раздвоение задано самим брюсовским зеркальным концептом, т.к. сюжетная основа авторизованного сценария Андрея Харитонова – новелла Брюсова В зеркале, повествующая о раздвоении личности и подмене женского субъекта виртуальным зеркальным образом.
Но именно сценарий привносит в сюжет дополнительное танатологическое измерение, изначально предзаданное культурным, и в ещё большей степени кинематографическим архетипом: зеркало как вход в потусторонний мир (зеркало, конечно, должно быть в черной изогнутой раме характерного для стиля модерн виолончельного рисунка).
Этот архетипический образ использован во многих кинематографических текстах: от Орфея Жана Кокто (1950) – фильма, можно сказать, парадигмального в мировой танатографии кинематографа, до Богини Ренаты Литвиновой (2004), где зеркальная тема Кокто уравновешена брюсовской темой женщины и ее потустороннего двойника.
Возникает мотив смерти, в новелле Брюсова отсутствующий: двойное убийство – вначале мужа Дамы, отсылающее к другому произведению – Страницы из дневника женщины, а затем её самой.
Абсолют представлен здесь как негативная категория всепроникающего зла и соблазна в наиболее глобальном смысле этого слова, как некий поглощающий, условно говоря, бархатный черный задник, но в то же время здесь явлен и Свет Абсолюта, который относится уже не к проективной эстетической идеализации, но к духовному потенциалу самовосполнения субъекта.
Красота, если можно ее так условно обозначить, возникает здесь в модальности самовосприятия и самоосмысления, не требуя означивающего реципиента извне; здесь нет того, кто реконструировал бы эту красоту в вечности, убивая живое, поскольку центральный декадентский женский образ всецело замыкается на себе в своих автодеструктивных и при этом аутоэротических влечениях; это обращённая внутрь нарциссическая красота.
Слиянием света и тьмы представлено эротизированное слияние Дамы с её порочной Душой, оба компонента этого условного тайцзи феминны.
В такой модели танатологической идеализации мужское начало редуцировано либо до простой помехи, которую необходимо устранить для осуществления этого слияния (фраза Души Даме после убийства мужа:

Теперь никто не стоит между нами), либо до функции медиатора, которая сделает это потустороннее слияние возможным – подобную картину мы наблюдаем в упомянутом фильме Р.Литвиновой Богиня.
Зеркальный двойник здесь, также подменяя собою реальную женщину в условной модальности вне жизни и смерти, конкретизированной как путешествие в загробный мир, откуда, тем не менее, можно вернуться, выполняет иную функцию – это подобие древнеегипетской души ка, двойника, цель которого – в служении покойному.
Лаборатория смерти в Богине – это музей зеркал некоего профессора Михаила Константиновича, который выполняет упомянутую функцию медиатора по отношению к Фаине – главной героине фильма.
Наконец, в жанре монтажного кино, ставшем особым видом репрезентации культуры русского декаданса (Остров мертвых Олега Ковалова, 1992, Легенды Серебряного Века Андрея Осипова, 2002) происходит своего рода мумификация прекрасной эпохи (la belle poque) путём её эстетической сепарации и культурной изоляции, репрезентации в виде островной культуры.
Здесь в первую очередь стоит обратиться к образу Острова мертвых, который найден петербургским режиссёром Олегом Коваловым, и обыгран в эстетическом триединстве живописного, музыкального и кинематографического воплощения: в картине Арнольда Бёклина Остров мёртвых (иконе символизма), в симфонической поэме Сергея Рахманинова Остров мёртвых, служащей своей рода музыкальной иллюстрацией к Бёклину и в кинематографическом решении соединения этих образов с фрагментами игровых лент и кинохроник начала столетия путём антимонтажа: знаковые островные фигуры культуры модерна (литераторов, актеров, художников, театральных деятелей и пр.) как будто омываются волнами толп, масс, воссоздающими контекст эпохи.
Ритмическое колебание этих омывающих волн, приливов и отливов, которое создается монотонным повторяющимся крещендо симфонии Рахманинова, экранным лейтмотивом морской пучины, соответственно подобранными кадрами колышущихся масс (от статистов кинофабрики Ханжонкова в неформальной закадровой обстановке до солдат царской армии в Первую Мировую) задаёт хронотоп ленты и представляет кинематографический экскурс в культуру модерна как своего рода танатологическую одиссею.
Сообщая ленте феминоцентричную структуру воссоздаваемой культуры русского модерна, Ковалов собирает весь спектр экранных женских образов кинематографа Бауэра в едином фокусе: именно он соединяет Елену-Тину и Зою-Офелию в единый сюжет, осуществив наложение сцены из оперы Д.Мейербера Роберт Дьявол на аутентичную фонограмму арии начала ХХ века, и синхронизирует возвращение средневековой монахини на сцене в ее гробницу с кадрами Зои в образе Офелии, которая, чередуясь на экране с кадрами родной водной стихии, тем не менее, принимает яд.
Таким образом, женский эстетический идеал представлен как фундаментально уходящий – и в первую очередь это можно отнести к Вере Холодной, которой фильм адресован как своего рода потустороннее объяснение в любви.
Хроникальные кадры отпевания Веры Холодной в Спасо-Преображенском соборе в Одессе в 1918 году в сочетании с монтажными врезками – цитатами из фильмов актрисы образуют кинематографический реквием женскому идеалу, в бытии которого смерть есть центральное событие, и служат своеобразным кинематографическим фоном для репрезентации её образа как возвышенного объекта, при этом создавая симметрию с первыми кадрами фильма – хроникальной съемкой Москвы начала ХХ века, словно воссоздавая кинематографическими средствами цитату из стихотворения Владимира Маяковского:

Со стенки на город разросшийся Бёклин (курсив мой – О.К.) Москвой расставил Остров мёртвых.
Так эпоха модерн в лице Веры Холодной феминизирована, мумифицирована и отпета петербургским кинематографистом.
Декадентский кинематограф Евгения Бауэра как генеалогический исток феминизации образа смерти в отечественном кино – это только одна из магистральных линий развития темы смерти в отечественном кино, на которой мы сосредоточили свое внимание в предложенном тексте.
Формула, предложенная Бауэром, состоит в абсолютизации и отождествлении понятий красоты и смерти, и в воссоздании эстетического идеала как фундаментально мёртвого.
Но это лишь начало разговора о проблематике смерти в малоисследованном декадентском направлении в отечественном кино.
Феминизация смерти как отражение феминоцентричности культуры декаданса воплощается и в альтернативных сценариях кинодекаданса начала ХХІ в.: в фильме С.Соловьева О любви (2004) женский образ смерти соотносится не с образом идеала-жертвы (по Бауэру), но с деструктивным априори образом femme fatale.
Смерть как онтологический модус в эпоху декаданса в фильме А.Германа-младшего Гарпастум осмыслена в эсхатологическом контексте.
Эти и другие сценарии работы смерти в кинематографе будут рассмотрены в дальнейшем – потому не ставим точку.

Исупов К.Г. Русская философская танатология. // Вопросы философии.— 1994.— №3. – С.106-114.
Варава В.В. Современная российская танатология: опыт типологического описания. // Парадигма. – 2008. – Вып.10. – С.63.
Уваров М.С. Петербургский Танатос, или тема смерти в духовном опыте человечества. // Интернет-проект „ Петербургский Танатос” [адреса: www.anthropology.ru/ru/projects/thanathos/index.html]
Гращенкова И. Кино Серебряного Века. – М., Изд-во А.А.Можаева, 2005. – 432 с.
Зоркая Н.М. Серебряные девятьсот десятые. // История советского кино. – СПб, Алетейя, 2006. – С.7-46.
Марков Б.В. Мёртвое и живое. // Фигуры Танатоса:

Искусство умирания. – СПб.:

Издательство СПб ГУ, 1998. – С.136-152.
Бёрд Р. Русский символизм и развитие киноэстетики: наследие Вяч.
Иванова у А. Бакши и Адр.
Пиотровского. // НЛО:

Независимый филологический журнал. - 2006. - № 81.
Там же.
Эти два фильма В.Мейерхольда считаются утраченными.
Работа над фильмом – экранизацией дилогии Ф.К.Сологуба по его авторскому сценарию обсуждалась и, возможно, была начата в 1917 году, но фильм не был снят.
Создавая альтернативный вариант мужского кинематографического образа – тип серафичного героя-призрака, подчёркнуто десексуализированного, андрогинного, бесплотного и бесполого, актёр Витольд Полонский симметрично Ивану Мозжухину вписался в сферу потустороннего в российском кино 1910-х.
Lacan J. Le dsir et son interprtation. – Paris, Seuil, 1998. – С.65.
Башляр Г. Вода и грёзы:

Опыт о воображении материи. – М., изд-во гуманитарной литературы. – С.175.
Роденбах Ж. Мёртвый Брюгге. – Томск, Водолей, 1999. – С.213.
Бердяев Н.А. Смысл творчества.
Опыт оправдания человека. - М.:

Изд-во Г.А.Лемана и С.И.Сахарова, 1916. – С. 78.
Шахнович М. М. Эпикурейское отношение к смерти и античное прикладное искусство. // Сакральное в истории культуры. – СПб., ГМИР. 1997.
В фильме звучат намеки на участие господина оформителя Платона Гастмана в берлинском творческом объединении символистов.
Головин Е. Эмали и камеи. // Газета Завтра. - №17 (858) от 28 апреля 2010 г.
Киноплёнка фильмов Бауэра была особенно насыщена серебром (специфическая техника начала ХХ в., предусматривающая лучшее качество изображения).
Зоркая Н.М. Светопись Евгения Бауэра. // Искусство кино. – 1997. - №10.
Фотоколлаж, на котором они оба изображены рядом, есть один из наиболее известных киноляпов Господина оформителя, так как на нем Блок изображён в сорокалетнем возрасте, а действие фильма происходит в 1908 году.
HYPER13 PAGE HYPER15 1