• Название:

    Сюжет для романа

  • Размер: 0.08 Мб
  • Формат: DOC
  • или



Сюжет для романа
Ябыл по-настоящему счастлив.
Тот, кто пережил длительную итяжелую болезнь инаконец почувствовал себя вновь здоровым, наверное, поймет мое состояние.
Меня радовало все— ито, что мне недали инвалидности, апредоставили наработе длительный отпуск для окончания диссертации, которую яначал писать задолго доболезни, ито, что впереди отдых всанатории, избавляющий отнеобходимости думать сейчас надэтой диссертацией, икомфорт двухместного купе, ито, что моим попутчиком оказался симпатичный паренек, а не какая-нибудь капризная бабенка.
Кроме того, меня провожала очаровательная женщина, которую ягорячо иискренне любил.
Мне льстило, что она, такая красивая, необращая внимания навосхищенные взгляды пассажиров, держит меня заруку, как девочка, боящаяся потерять втолпе отца.
—Авы далеко едете?— обратилась она кмоему попутчику.
—До Кисловодска.
—Вот как? Значит, вместе досамого конца.— Она пустила вход свою улыбку, перед которой немог устоять ниодин мужчина.— Тогда у меня квам просьба: присмотрите замоим… мужем.— Она впервые завсе время, что мы были сней близки, употребила это слово, именя поразило, как просто иестественно оно у нее прозвучало.— Он еще невполне оправился отболезни,— добавила она.
—Небеспокойтесь!— Мой попутчик тоже улыбнулся.— Яведь почти врач.
—Что значит почти?
—Значит, не Гиппократ ине Авиценна.
—Студент?
—Пожалуй… Вечный студент сдипломом врача.
Он вышел вкоридор иделикатно прикрыл засобой дверь, чтобы немешать нам.
—Вероятно, какой-нибудь аспирант,— шепнула она.
Ялюблю уезжать днем.
Люблю постепенно входить вритм движения, присматриваться кпопутчикам, раскладывать неторопясь вещи, обживать купе.
Все было так, как ялюблю, ктому же, повторяю, ябыл вполне счастлив, но почему-то мною владело какоето странное беспокойство, возбуждение.
Ясам это чувствовал, ноничего немог ссобой поделать.
Ятовскакивал ивыходил вкоридор, то, возвращаясь вкупе, начинал без толку перебирать вещи вчемодане, тобрался читать, ночерез минуту отбрасывал журнал, чтобы опять выйти вкоридор.
Незнаю почему, новдороге многие люди готовы открыть свои сокровенные тайны первому встречному.
Может быть, это атавистическое чувство, сохранившееся еще стех времен, когда любое путешествие таило опасности икаждый попутчик был другом исоратником, аможет, просто дело втом, что у всякого человека существует потребность излить перед кем-то душу, ислучайный знакомый, скоторым тынаверняка никогда невстретишься, больше всего для этого подходит.
Между тем пришло время обедать, имой сосед покупе предложил пойти в вагон-ресторан.
Вот тут-то, заобедом, яначал без удержу болтать; уже мы давно пообедали, официант демонстративно сменил скатерть настолике, аявсе говорил иговорил.
Мой компаньон оказался идеальным слушателем.
Вся его по- мальчишески угловатая фигура, зеленоватые глаза свыгоревшими ресницами идаже руки, удивительно выразительные руки стонкими, длинными пальцами, казались олицетворением напряженного внимания.
Он незадавал никаких вопросов, просто сидел ислушал.
Вобщем, ярассказал ему все, что было результатом долгих раздумий вбессонные ночи.
Отом, что втридцать пять лет япочувствовал отвращение ксвоей профессии ипонял, что мое истинное призвание— быть писателем, рассказал опробах пера иопостигших неудачах, оновых замыслах иотом, что этот отдых всанатории должен многое решить.
Либо янапишу задуманную повесть, либо навсегда оставлю всякие попытки.
Ядаже рассказал ему сюжет этой повести.
Непонятно, отчего меня вдруг так прорвало.
Ведь все это было моей тайной, которую янеповерял даже любимой женщине.
Слишком много сомнений меня одолевало, чтобы посвящать еевсвои планы.
Впрочем, все это нетак.
Сомнение было всего одно: янезнал, естьли у меня талант, истыдился быть вееглазах неудачником.
Разочарование, если оно меня постигнет, ядолжен был пережить один.
Кстати, это все яему тоже высказал.
Наконец явыговорился, имы вернулись вкупе.
Тут у меня наступила реакция.
Мне было стыдно своей болтливости, обидно, что совершенно постороннему человеку доверил мысли, совсем неоформившиеся, ипредстал перед ним вроли фанфарона иглупца.
Он заметил мое состояние испросил:
—Вы жалеете, что обо всем этом рассказали?
—Конечно!— горько ответил я.— Разболтался, как мальчишка! Видимо, мне свойственна эта черта.
Непомню, кто сказал, что писателем может быть каждый, если ему немешает недостаток слов или, наоборот, их обилие.
Боюсь, что многословие— мой основной порок.
Сюжеты у меня ерундовые, накороткий рассказ, астоит сесть писать, как янастолько запутываюсь внесущественных деталях, что все превращается втягучую жвачку изслов.
Вот исейчас…
Он вынул изкармана какую-то коробочку.
—Яобещал вашей жене… Словом, примите таблетку.
Как раз то, что вам сейчас нужно.
Этого только нехватало!
Видимо, гримаса, которую яскорчил, была достаточно выразительной.
—Вы правы,— сказал он, пряча обратно коробочку.— Вся эта фармакопея— палка одвух концах.
Особенно транквилизаторы, хотя ясам кним иногда прибегаю.
Вэтом отношении народные средства куда как надежней.
Проверено веками.
Вот мы сейчас их ииспробуем!— Он открыл свой чемоданчик идостал бутылку коньяка.— Армянский, высших кондиций! Погодите, явозьму у проводницы стаканы.
Меньше всего он походил наврача, какими япривык их видеть, особенно когда сторжествующим видом вернулся, неся два стакана.
—Вот!— Он плеснул мне совсем немного, асебе наполнил стакан примерно наодну треть.— Согрейте предварительно владонях.
Специалисты это называют оживить напиток.
Теперь пробуйте!
Яхлебнул, иприятное тепло прошло попищеводу кжелудку.
Давненькоже мне неприходилось пробовать коньяк!
—Странно!— сказал я.— Еслибы вы знали, сколько пришлось выслушать наставлений поэтому поводу.
Ни капли алкоголя,— все водин голос, акогда выписывали избольницы…
—Э, пустяки!— Он небрежно махнул рукой.— Вмедицине множество формальных табу.
Алкоголизм— социальное зло.
Злоупотребление алкоголем дает тяжелые последствия, для некоторых это повод объявить его вообще вне закона.
Аведь виных случаях он незаменим.
Вот вы глотнули, ивсе прошло.
Правда?
При этом у него был такой серьезный вид, что яневольно рассмеялся.
—Правда! Ночто будет потом?
—Аявам больше недам, так что ничего потом инебудет.
Он свидимым удовольствием отхлебнул большой глоток.
—Опятьже для кого как,— продолжал он, разглядывая напиток насвет.— Вот один откофе неспит, адругому он помогает заснуть.
Человеческий мозг— хитрая штука.
Вечное противоборство возбуждения иторможения.
Кора иподкорка.
Вкаждом отдельном случае нужно знать, начто икак воздействовать.
Вот ввашем состоянии алкоголь успокаивает.
Что, нетак?
—Так.
Нооткуда вы это знали наперед?
—Ну иначе ябылбы плохим психиатром.
—Ах, так вы психиатр?
—Отчасти.
Снепривычки у меня немного закружилась голова.
Вагон приятно покачивало, иотвсего этого ячувствовал удивительную успокоенность.
—Что значит отчасти?— лениво спросил я.— Давеча вы сказали, что почти врач,— сейчас— отчасти психиатр.
Аесли точнее?
—Точнее, психофизиолог.
—Что это такое?
—Вдвух словах рассказать это трудно, авдаваться вподробности врядли есть смысл.
Постараюсь ограничиться примитивным примером.
Вот вы сейчас глотнули коньяку, иваше психическое состояние как-то изменилось.
Верно?
—Верно.
—Это искусственно вызванное изменение.
Однако вчеловеческом организме имеются внутренние факторы, воздействующие напсихику, например гормоны.
Гормональной деятельностью управляет вегетативная нервная система.
Существует множество прямых иобратных связей между мозгом ивсем организмом.
Это некое целое, которое следует рассматривать только всовокупности.
Словом, психофизиология— наука, изучающая влияние состояния организма напсихику ипсихики наорганизм.
—Вот, кпримеру, желчный характер,— сказал я,— это, видимо, неслучайное выражение? Вероятно, когда разливается желчь…
—Конечно! Хотя все обстоит гораздо сложнее.
Иногда бывает трудно отделить причину отследствия.
То, что принято считать следствием, часто оказывается причиной, инаоборот.
Тут еще непочатый край работы, иработы очень интересной.
Он опять отпил глоток изадумался.
Яглядел вокно.
Чувствовалось, что мы ехали наюг.
Вместо подлесков с кое-где сохранившимся снегом пошли зеленеющие поля.
Иземля, инебо, исолнце были уже какими-то другими.
—Аведь ямогбы помочь вам,— неожиданно сказал мой попутчик.— У меня есть занятный сюжет для романа.
События, которые можно положить воснову, произошли насамом деле.
Это невыдумка, хотя многое выглядит просто фантастично.
Хотите, расскажу?
—Конечно!— ответил я.— Судовольствием послушаю, хотя, поправде сказать, неуверен, что смогу даже изсамого лучшего сюжета…
—Этоужваше дело,— перебил он.— Ятолько должен предупредить, что есть такое понятие, как врачебная этика.
Поэтому кое очем ядолжен умолчать.
Вчастности, никаких имен.
Вам придется их придумывать самому, авостальном… Впрочем, слушайте.
Вся эта история начинается вклинике известного ученого.
Будем его называть просто профессором.
Вам придется дать ему какую- тохарактеристику.
Только, пожалуйста, неделайте изнего нисусального героя, ниманьяка изфантастического романа.
Это очень сложный ипротиворечивый характер.
Великолепный хирург.
Ученый сшироким кругозором.
Вместе стем человек болезненно честолюбивый иупрямый, ктомуже знающий себе цену.
Внимательный иотзывчивый поотношению кбольным, ночасто неоправданно грубый сподчиненными.
Если хотите, можете посвоему усмотрению наделить его еще какими-то качествами, это уже несущественно.
Можете также написать, что его работы попреодолению барьера биологической несовместимости тканей при трансплантации органов вывели клинику, которой он руководит, нановый иочень перспективный путь.
Дальше вам придется представить себе отделение трансплантации вэтой клинике.
Отвас нетребуется знания техники дела, нонужно почувствовать особую атмосферу, царящую там.
Постоянное напряженное ожидание.
Большой коллектив врачей самых разных специальностей всегда всостоянии полной готовности.
Никто незнает, когда это может случиться.
Может, через час, аможет, через месяц.
Недумайте только, что все они обречены набезделье.
Параллельно идет большая работа влаборатории.
Проводится множество опытов наживотных.
Каждый опыт рождает новые планы, надежды и, конечно, разочарования.
Профессор напролом идет кпоставленной цели— трансплантации мозга.
Уже проделаны десятки опытов накрысах исобаках.
Однако все делается нетак быстро, как может показаться.
Проходят годы.
Наконец— решающий эксперимент.
Мартышка спересаженным мозгом живет издравствует.
Возникает вопрос: чтоже дальше? Наука неможет останавливаться наполпути.
Будетли такая операция проделана начеловеке? Вы, наверное, знаете онастороженном отношении ктрансплантации вообще, атут ведь речь идет обэксперименте, связанном сновыми моральными иэтическими проблемами.
Профессор атакует одну инстанцию задругой, ноникто неговорит ни да ни нет.
Все стараются подвсякими благовидными предлогами уйти отрешения этого вопроса.
Словом, нет ниформального запрещения, ниофициального разрешения.
Между тем время идет, клиника успешно производит пересадки почек, сердца илегких, продолжается работа ивлаборатории надглавной темой, новсе дальнейшее остается неясным.
Это, так сказать, прелюдия.
Ивот однажды скорая помощь почти одновременно доставляет двух человек.
Оба вбессознательном состоянии, оба подобраны наулице.
Первый безо всяких документов.
Неизвестен нивозраст, нифамилия, ниадрес, нипрофессия.
Диагноз: обширный инфаркт легких.
Положение практически безнадежное.
Второй— преподаватель вуза, тридцати трех лет, холост— жертва несчастного случая.
Открытая, травма черепа сранением мозга иглубоким кровоизлиянием.
Тоже нежилец.
Поражены участки, ответственные зажизненно важные функции.
Оба лежат нареанимационных столах, два живых трупа, вкоторых поддерживается некое подобие жизни засчет искусственного кровообращения идыхания.
Однако если второй— безусловный кандидат вморг, топервого можно попытаться спасти.
Пересадка легких отвторого.
Такое решение принимает профессор.
Все готово коперации, ноначать еенельзя.
Вы непредставляете, какими ограничениями связан вэтих случаях врач.
Во-первых, натакую операцию нужно согласие больного либо его родственников иужво всяком случае согласие родственников донора.
Во-вторых, пересаживаемые органы можно взять только у мертвого, ипока втеле донора теплится хоть какое-то подобие жизни, врач обязан принимать все меры кееподдержанию.
Заэто время другой может умереть.
В-третьих… Впрочем, что там в-третьих! Можно без конца перечислять всяческие проблемы, скоторыми сталкивается вэто время хирург, носамая гнусная изних— это напряженное ожидание смерти больного.
Остановка сердца, клиническая смерть, высокочастотные разряды вобласть миокарда, снова чуть заметные пульсации, опять остановка, наэтот раз разряды непомогают.
Остается последнее средство: вскрытие грудной клетки имассаж сердца.
Эта последняя мера дает результаты, хотя совершенно ясно, что ненадолго.
Однако тут выясняется одна подробность, которая все сводит нанет.
У второго туберкулезные каверны влегких.
Есть много людей, больных туберкулезом инеподозревающих обэтом.
Их организм выработал какие-то средства поддержания болезни вравновесии, так что она непрогрессирует.
Нониодин врач нерешится пересадить пораженный туберкулезом орган другому человеку.
Вобщем, можно было снимать перчатки иотправлять вморг два трупа.
Янезря обратил ваше внимание наособенности характера этого… профессора.
Без них непонять того, что произошло дальше.
Мгновенно было принято другое решение: пересадка мозга тому, второму.
При этом, заметьте, без соблюдения всяких формальностей.
Звонить в Москву идобиваться разрешения уже было некогда.
Поправде сказать, даже нет уверенности, что тут были соблюдены тенормы, окоторых яупоминал.
—Начтоже он рассчитывал?— спросил я.
—Трудно сказать.
Прежде всего, конечно, науспех.
Люди такого склада, когда их обуревает какая-то идея, просто нежелают считаться свозможностью неудачи.
Втаком деле всегда кто-то должен быть первым ивзять весь риск насебя.
Кроме того, он, видимо, справедливо полагал, что лучше один труп, чем два.
Авообще он, думается мне, действовал скорее импульсивно, чем рассудочно.
Ужбольно мало времени оставалось для всяких рассуждений.
Вы можете воздержаться отописания самой операции.
Дело это докрайности тонкое, растягивается нанесколько этапов идля непосвященного читателя врядли может представлять интерес.
Даивы наверняка навралибы стри короба.
Для писателя гораздо важнее психологические коллизии, аих тут хоть отбавляй!
Итак, операция сделана.
Наследующее утро жена донора разыскала следы через справочную Скорой помощи иопознала его вморге.
Ей сказали, что он умер отинфаркта легких, что, конечно, соответствовало действительности.
Востальные подробности еенепосвятили.
Это былобы для нее слишком сильным ударом.
Он оказался журналистом двадцати пяти лет отроду.
Прожили они вместе всего год иочень любили друг друга.
Поверьте, что самое трудное внелегкой профессии врача— разговаривать сблизкими умершего пациента.
Даже если он сделал все, что вего силах, все равно остается чувство, что ты в чем-то виноват.
Поэтому простим профессору, что он нестал сней говорить сам, апослал своего ассистента.
Исамые смелые люди иногда проявляют малодушие.
Кроме того, ненужно забывать, что оставался еще тот, второй, закоторого профессор нес ответственность нетолько перед обществом, ноиперед своей совестью.
Тут поводов для беспокойства было более чем достаточно.
Что, собственно говоря, было известно изпредыдущих опытов? Что у животных спересаженным мозгом сравнительно быстро восстанавливаются двигательные функции, чувство равновесия, что большинство условных рефлексов, выработанных у донора, исчезают после пересадки, новосстанавливаются быстрее, чем вырабатываются у экземпляров контрольной группы, что особи спересаженным мозгом вполне жизнеспособны.
Вот, пожалуй, ивсе.
Врядли этого достаточно, чтобы прогнозировать поведение человека после такой операции.
Тут есть очень много факторов, которые наживотных непроверишь.
Что остается впамяти, ачто полностью стирается? Что надолго, аможет быть, навсегда вытесняется вподсознание? Наконец, даже речь.
Ведь она тоже результат обучения.
Характер.
Яужговорил, что деятельность мозга невозможно рассматривать вотрыве оторганизма вцелом.
Неисчислимое количество путей взаимодействия, большинство которых остается еще загадкой.
Словом, человека спересаженным мозгом нельзя считать неким симбиозом чьей-то индивидуальности сдругим телом.
Это совершенно новый индивид.
Как видите, сомнений больше, чем уверенности.
Однако операция сделана.
Впостели— человек.
Он дышит, реагирует насвет, глотает жидкую пищу, у него работают кишечник, почки, и… ничего больше.
Идут недели, месяцы, его учат ходить.
Он даже выучивает несколько слов.
Чтоже дальше? Дальше одна надежда, что поможет время.
Время идет.
Он делает кое-какие успехи.
Струдом, норазговаривает.
Учится читать.
Прошлое свое непомнит.
Проходит год.
Он свободно разговаривает, читает, пишет.
У него появляется интерес кокружающей обстановке.
Восстанавливается все, кроме памяти опрошлом.
Все попытки еепробудить остаются безрезультатными.
Ему объясняют, что он перенес тяжелую травму мозга, вызвавшую полную амнезию.
Он это понимает.
Проходит еще какое-то время, ибольничная обстановка начинает его тяготить.
Возникает вопрос: что сним делать? Подокументам он преподаватель вуза, носами понимаете, что ниокакой профессиональной пригодности вэтой области неможет быть иречи.
Отжурналиста внем тоже ничего неосталось.
Учиться заново? Обэтом еще рано говорить.
Перевести наинвалидность— сами понимаете, что это значит для него.
Кроме того, пришлосьбы оборвать уникальный эксперимент всамой решающей фазе.
Нужно дать ему возможность встречаться слюдьми, ходить втеатр, кино, держа его все время поднеослабным наблюдением специалистов.
Язабыл упомянуть, что у этого преподавателя была возлюбленная.
Узнав онесчастном случае иобоперации, она всё время просила, чтобы ей разрешили его навещать.
Обращалась даже вгорздрав, нопрофессор категорически запретил всякие посещения.
Втовремя, кроме вреда, это ничегобы непринесло.
Однако теперь ситуация была иной.
Ей разрешили свидание.
Узнать ееон немог, нопоявление нового человека изнедоступного ему мира очень его обрадовало.
Кроме того, она ему определенно понравилась.
Это была красивая, обаятельная женщина.
Ей разрешили приходить каждый день.
Они подолгу разговаривали.
Она рассказывала ему оего прошлой жизни, ибедняге даже казалось, что он начал кое-что вспоминать.
Вконце концов она попросила разрешения взять его ксебе.
Профессор согласился наэто.
Все складывалось неплохо.
У нее небыло никаких сомнений относительно того, что она берет ксебе близкого человека, попавшего вбеду.
Материальных затруднений непредвиделось: у этого преподавателя были сбережения, аклиника имела возможность держать его набольничном листе неопределенно долгое время.
Переменаже обстановки была просто необходима ему.
Чтоже касается морального аспекта всей этой истории, то, как говорится, снявши голову, поволосам неплачут.
Тем более что оба они были, несомненно, счастливы.
Оставалось только ждать, что будет дальше.
Ксожалению, дальше все шло неочень ладно.
Толи у него действительно начала пробуждаться память, толи что-то изпрошлой жизни журналиста было попросту вытеснено вподсознание, нотак или иначе он стал уходить издома ичасами простаивал налестнице возле квартиры, где этот журналист раньше жил.
Его возлюбленная, естественно, встревожилась.
Она даже обращалась засоветом кпрофессору, ночто он мог ей сказать? Видимо, надвигалось что-то неизбежное, иврядли можно было вэтой ситуации что-либо изменить.
Наконец случилось неизбежное.
Он встретил жену.
Жену журналиста.
Яуже говорил, что они очень любили друг друга.
Любовь! Сколько томов оней написано, ивсеже как мало она изучена! О, черт!— Он прервал свой рассказ ипотянулся кбутылке.— Небудем ханжами! Право, вам еще один глоток неповредит.
Ведь вы, так сказать, поднаблюдением врача.
—Откуда вам известна вся эта история?— спросил я.
—Я…— Он запнулся.— Меня несколько раз приглашали наконсультацию кэтому больному.
Так что, продолжать?
—Пожалуйста!
—Значит, так.
Они встретились.
Нанего это произвело ошеломляющее впечатление.
Видимо, ееобраз всеже где-то хранился вглубинах памяти, ито, что он считал любовью спервого взгляда, было попросту подсознательной реакцией.
—Аона?
—Что ж она? Для нее это был посторонний человек, видимо, невеевкусе, ктомуже еще неизгладились воспоминания опогибшем муже, так что она нанего просто необратила никакого внимания.
Он начал еепреследовать.
Поджидал у проходной, дома, заговаривал вметро, аесли мужчина очень настойчив, торано или поздно… Словом, все шло поизвечным инепреложным законам.
Несудите еестрого.
Совсем еще молодая женщина, остро переживающая одиночество.
Кроме того, ей казалось, что вэтом назойливом поклоннике есть что-то отчеловека, которого она любила.
Конечно, невнешность.
Характер, манера говорить, десятки мелочей, изкоторых складываются индивидуальные черты.
—Новедь была еще та, которая взяла его изклиники, он что, ушел отнее?— спросил я.
—В том-то идело, что нет.
Ееон тоже любил.
Как женщина она ему даже больше нравилась.
Здесь вописании их отношений отвас потребуется большой такт.
Нужно донять его психологию.
Это невульгарный любовный треугольник.
Это… трудно объяснить… Точно так же, как внем было два человека, так иони обе… Нет, нето! Скорее— одна женщина вдвух ипостасях, духовной ителесной.
Вот именно! Обе они слились для него вединый образ, расчленить который было уже невозможно.
Может быть, специалист уловилбы тут начало психического заболевания, норазве множество литературных героев, строго говоря, психически здоровы? Рогожин, Мышкин, Настасья Филипповна, Раскольников, Карамазовы… Уфф!
Он вытащил свою коробочку иотправил врот таблетку.
Выглядел он скверно, глаза блуждали, лоб покрылся потом.
Кажется, нам сним предстояло поменяться ролями.
Нехватало только, чтобы теперь яего успокаивал.
Однако вся эта история интересовала меня все больше ибольше.
Яначал кое очем догадываться.
—Скажите,— спросил я,— этот второй, преподаватель, он что преподавал?
—Какое это имеет значение? Пусть хоть физиологию.
Яведь вам излагаю сюжет, ане…
—Продолжайте!— сказал я.— Сюжет действительно занятный.
—Хорошо! Значит, эти две женщины.
Нитанидругая стаким положением мириться нежелала.
Обе они были молоды, хороши собой и по-женски самолюбивы.
Каждая считала его своим.
Разыгрывался последний акт трагедии, вкоторой главные участники незнали своей истинной роли.
Янезря упомянул оначале психического заболевания.
У мозга есть защитные реакции.
Когда ситуация становится невыносимой, человек часто уходит ввымышленный мир, реальность подменяется бредом.
У специалистов это носит специальное название, новы можете пользоваться термином умопомешательство.
Особый вид, когда человек представляется себе кем-то другим.
Итак, вфинале вашего романа неисключена психиатрическая лечебница.
—Невеселый финал,— сказал я.— Признаться, яожидал другого, анепожизненного заключения всумасшедшем доме.
—Почему пожизненного?— возразил он.— У медицины есть достаточный арсенал средств лечения таких болезней.
Вылечить всегда можно, нужно только устранить причину, аэто самое трудное.
Можно, конечно, навремя убрать больного изконфликтной обстановки, но, сами понимаете, что вданном случае— это всего лишь временная мера.
Рано или поздно они снова встретятся, ивсе начнется сначала.
Есть более радикальный метод— рассказать больному правду, чтобы он знал причину заболевания, какбы посмотрел насебя со стороны.
Может быть, даже сам поведал потом обэтом кому- нибудь… Однако тут накурено!.. Извините… больше немогу.
Пойду вкоридор.
Яподождал, пока заним закроется дверь, налил полстакана коньяку изалпом выпил, потому что…
Икак ямог невспомнить раньше, что эту мальчишескую фигуру, облаченную вбелый халат, ивнимательные зеленоватые глаза свыгоревшими ресницами явидел надсвоим изголовьем вклинике, когда меня учили говорить, ипотом сквозь пелену бреда…
Многое становилось мне ясным, многое.
Ито, что начатая диссертация казалась китайской грамотой, иобуревавшее стремление писать.
Впрочем, теперь все это уже отходило навторой план.
Важно было, что таженщина поправу назвала меня своим мужем.
Все остальное неимело значения, даже три месяца, которые мне предстояло провести втуберкулезном санатории.