• Название:

    откуда берётся ум. ильенков

  • Размер: 0.08 Мб
  • Формат: DOC
  • или



Откуда берется ум? Случается, к счастью, редко, но все же случается, что в руки педагога-воспитателя попадает существо, по всем биологическим показателям принадлежащее к виду homo sapiens (человек разумный), но не обнаруживающее никаких признаков не только разума, но и какой бы то ни было человеческой психики.
Ни речи, ни сознания, ни самых примитивных проявлений целенаправленных действии, целесообразного повеления.

Более того, отсутствует психика вообще, даже в тех ее элементарных формах, которые свойственны чуть ли не от рождения любому высшему животному.
Существо это, как правило, неподвижно и напоминает скорее растение — какой-нибудь кактус или фикус, который живет лишь до тех пор, пока сохраняет непосредственный - не требующий перемещения — контакт с пищей и водой, и погибает, не издав ни звука, если его забыли напоить-накормить и уберечь от холода.
Оно не сделает никакой попытки добраться до пищи, даже если эта пища находится полуметре от его рта.
Не подаст даже писком сигнала о том, что оно голодно, не спрячется под теплое одеяло от сквозняка, не отреагирует на ласковый голос матери на ее улыбку.
Это в полном смысле человекообразное растение, начисто лишенное психики.
Оно будет расти — увеличиваться в размерах, но психика и нем так и не возникнет.
Даже самая элементарная.

Непосредственная причина этого трагического состояния — слепоглухота.
Одновременное отсутствие зрения и слуха.
Врожденное или обретенное в раннем детстве (в результате болезни или несчастного случая) — это дела не меняет, ибо в случае рано наступившей слепоглухоты очень быстро деградируют и полностью исчезают все те намеки на человеческую психику, которые успели возникнуть до наступившей белы.

И это — при вполне нормальном (с биологической, с медицинской точки зрения) мозге.

Мозг продолжает расти, усложнять свои морфологические структуры, т. е. развиваться по программам, закодированным в генах, в цепочках молекул дезоксирибонуклеиновых кислот, но ни одной, даже самой примитивной, связи между нейронами, обеспечивающей его психическое функционирование, так и не возникнет.
Мозг так и останется навсегда лишь органом управления процессами, протекающими внутри тела этого обездоленного существа. — процессами кровообращения, пищеварения и выделения, газообмена и терморегуляции, т. е. процессами, которые и у каждого нормального человека протекают без участия психики и в ее помощи не нуждаются.

Науки биологического цикла — физиология высшей нервной деятельности, медицина и нейрофизиология — в этой ситуации совершенно бессильны, ибо дело тут не в отсутствии биологических предпосылок и условий возникновения психики, а в том, что слепоглухота начисто перерезает все обычные каналы общения мозга с миром человеческой культуры.
Мозг оказывается в состоянии трагического одиночества, наедине с чужим и непостижимым для него внешним миром вообще.

Помочь в данном случае может совсем другая наука — психология.
Наука, которая исследует не мозг как таковой, как материальный орган психической деятельности, а сам состав психической деятельности, никак от природы в этот мозг не встроенной, а возникающей лишь прижизненно, в ходе приобщения человека — обладателя этого мозга — к жизни в условиях исторически развитой культуры.

Ибо только в ходе этого процесса (а не в результате биологического развития мозга) впервые возникают, а затем развиваются вплоть до самых высших уровней все без исключения специфически человеческие психические функции — сознание, воля, интеллект, воображение, способность понимать речь и говорить, способность самосознания и все остальное...

Можно ли приобщить к человеческой жизни ребенка, лишенного и зрения и слуха сразу? Возможно ли в данном случае сформировать у него полноценную человеческую психику? А если можно, то как?

И советская наука доказала, что это возможно, и показала — как.
Она выяснила, что и в таком случае можно открыть ребенку доступ ко всем сокровищам человеческой культуры.
И тем самым воспитать из него всесторонне развитого, по-настоящему талантливого человека.

Причем, я бы добавил, более талантливого, чем нашим школам и нашим вузам удается пока сделать из большинства зрячеслышащих.
В этом сразу же убеждается каждый, кому довелось познакомиться с четырьмя удивительными людьми — Сергеем Сироткиным, Наташей Корнеевой, Сашей Суворовым и Юрием Лернером.
Ныне они, будучи слепоглухонемыми, успешно завершают курс высшего образования на факультете психологии Московского государственного университета.
По единодушным отзывам профессоров и преподавателей, они уже сейчас не только высокообразованные специалисты-психологи, но и, бесспорно, талантливые мастера своего дела.

Саша Суворов пишет дипломную работу о развитии способности воображения у слепоглухонемых детей — с широкими и оригинальными выходами в план проблемы природы и условий развития этой способности вообще; сочиняет стихи, и стихи по-настоящему хорошие.
Что касается его общественной активности, то отметим, что его постоянная общественная работа — пропагандист.

Сергей Сироткин увлечен проблемой роли языка и речи в развитии человеческой психики.
Его анализ этой проблемы отличается поражающей специалистов теоретической остротой.
Он - бессменный комсорг группы и активный работник сразу двух всероссийских обществ - и слепых, и глухих.
Влюблен в математику и технику.
Ремонтирует не только пишущие машинки, но и весьма хитроумные электронные приборы.

Наташа Корнеева занята труднейшей темой - воспитанием нравственных качеств личности.
Одновременно она занимается со слепоглухонемыми малышами, проявляя педагогический такт и незаурядный талант.

Юра Лернер работает над расширением ассортимента наглядных пособий для незрячих барельефы, горельефы, рельефно-графические схемы и рисунки.
Когда умер без времени их любимый учитель и друг Александр Иванович Мещеряков.
Юра вылепил его скульптурный портрет.
Теперь портрет отлит в бронзе.

Все четверо свободно (без преувеличения, блестяще) владеют словесным языком.
И не только в дактильной (пальцевой) и печатной форме его выражения, но и в форме достаточно внятной живой устной речи.
Они часто выступают с лекциями и докладами перед огромными аудиториями, перед учеными, студентами, рабочими, и зал всегда внимает им, затаив дыхание.

Не каждый студент удостаивается публикации своих научных работ в центральных журналах.
Тексты их докладов на ученом совете факультета психологии МГУ им.
М. В. Ломоносова, напечатанные в Вопросах философии (№ 6 за 1975 г.).
Президент Академии педагогических наук В. Столетов назвал документами потрясающей силы.
Да, они именно таковы и по серьезности мысли, и по точности ее литературного выражения.

Сейчас эти студенты быстро продвигаются в освоении английского языка, и преподаватели удивляются той легкости, с какой студенты схватывают хитрости строя чужого языка, особенности его грамматики, синтаксиса и стилистики.
Язык вообще давно перестал составлять для них проблему.

А ведь они как были, так и остались физически слепоглухими. и, если бы не наука, были бы обречены на бессознательное существование в мире мрака и безмолвия и физического, и духовного, и в прямом, и в переносном смысле этих страшных слов.
В мире, где есть лишь материя, но нет духа, нет психики, нет сознания и воли, мышления и речи, где есть лишь примитивные органические ощущения своего собственного тела, его физических состояний, но нет никакою образа внешнего мира.
Даже самого смутного, не то что адекватного. Исходное условие — то, что дано природой, биологией.
Ничтожно мало— ощущения одних лишь простейших органических нужд— в пище, в воде да в температурах известного диапазона.
Больше ничего.
Никаких мифических рефлексов вроде рефлекса цели, "свободы", коллекционирования" или поисково-ориентировочного рефлекса, которые многим физиологам до сих пор кажутся безусловными, то бишь врожденными.
Нет даже потребности в известной порции движения.
Если и был какой-то инстинкт, заставлявший младенца ползать, то и он быстро гаснет, получая одни лишь неприятные (отрицательные) подкрепления.

В итоге не возникает даже того низшего этажа психики, который изучает зоопсихология.
Ядро этого этажа — поисково-ориентировочная деятельность.
Любое животное ищет и находит путь к пище, к воде, активно сообразуя траекторию своего передвижения с формами и расположением внешних тел, с геометрией окружающей среды.
Слепоглухорожденный человек и этого не умеет.
И этому его приходится учить (как, впрочем, и зрячеслышащего; только при норме мы делаем все необходимое не задумываясь, а потом начинаем думать, что поисково-ориентировочная деятельность возникла сама).

Отсюда и прорисовывается первый этан решения задачи: сформировать у ребенка не только потребность, но и умение самостоятельно передвигаться в пространстве по направлению к пиши, корректируя это направление сообразно форме и расположению внешних тел — препятствий на пути к пище.
Умение строить траекторию своего активного движения, согласующуюся с геометрией внешнего мира, меняя се каждый раз в согласии с новой, неожиданной и заранее никак не предусмотренной (и потому ни в каких генах не могущей быть записанной) геометрической ситуацией...

Здесь видно предельно ясно: потребность (нужда) в пище врожденна, а потребность (и способность) осуществлять поиск пиши, активно сообразуя действия с условиями нашей среды,— нет.
Это — очень сложная, прижизненно формируемая деятельность, и в ней — вся тайна души, психики вообще.

Делается так: соску отводят от губ ребенка на миллиметр, и если он это минимальное расстояние сумел преодолеть собственным движением, отводят на сантиметр.
Постепенно расстояние увеличивается.
Потом между ртом и соской ставится препятствие, которое ребенок вынужден обходить.
И так — до тех пор, пока в самой сложной лабиринтообразной ситуации он не научится находить, ориентируясь по запаху и осязанию, верный путь, строить траекторию движения, сообразующуюся с формой и расположением внешних тел.
Тут-то, и только тут, возникает у него адекватный образ, субъективная копия форм этих тел — вместе с образом пространства вообще.

Если этого удалось добиться — психика возникла.
Психика вообще.
В тех ее характеристиках, которые общие и психике человека, и психике животного.

Однако абсолютно ничего специфического для человеческой психики пока еще не возникло.
Даже в намеке, даже в зародыше.
И само собой тоже никогда не возникнет.

И вот прорисовывается самый трудный, самый важный и интересный с точки зрения психологии этап решения задачи.
Чтобы на базе уже сформированной психики вообще, элементарной психики, построить сложное здание специфически человеческой психики, сформировать сознание, волю, интеллект, воображение, самосознание и в итоге — человеческую личность, нужно точно знать, чем отличается психика вообще, свойственная всем высшим животным, от специфически человеческой психики.
Где граница между тем и другим?

Ответить на этот вопрос И. Соколянскому и Л. Мещерякову помог марксизм.
Никакая другая концепция ключа тут не давала.
Хуже того, любая другая в этом решающем пункте поиск прямо дезориентировала, направляя его на ложные и потому заведомо бесплодные пути.

Тут обнаруживали свое полное теоретическое банкротство не только откровенно идеалистические представления о душе как об особом нематериальном начале, которое лишь пробуждается к сознательной жизни, вселяясь в тело человека, но и все разновидности натуралистического способа понимания природы психики.
И прежде всего — широко распространенное представление, согласно которому человеческая психика развивается в ходе простой плавной эволюции психических функций, свойственных всем высшим животным.
Психика человека толкуется недиалектически мыслящими учеными как та же зоопсихика, только более разветвленная, усложненная и утонченная, так что никакой принципиальной, качественной грани установить, с их точки зрения, вообще нельзя.

Все, на что могла ориентировать такая концепция, это на дрессировку, очень похожую на ту, которая применяется в цирке по отношению к животным: опираясь на врожденные (безусловные) рефлексы, надстраивай над ними, на их базе, все новые и новые этажи рефлексов условных.
Сначала первую, а за ней и над ней — вторую сигнальную, систему — слово, речь, язык.
И итоге-де и получится человек.

В начале своих поисков — еще в 20-е годы — И. Соколянскнй попробовал приступить к делу именно с таким представлением, опиравшимся на материализм примитивного, механического толка.
Но он очень быстро убедился, что такой путь ведет в тупик.
Дрессированное животное — пусть даже очень ловкое и по-животному смышленое — вот и все, что могла дать педагогика, основанная на таком представлении.
Человеческого поведения, обнаруживающего наличие специфически человеческих психических функций — сознания, воли, интеллекта, самосознания, не возникало, и никакие поощрения и наказания помочь тут не могли.

Упрямо не хотела прививаться и вторая сигнальная система — язык.
Слепоглухонемой ребенок ее органически не принимал, отталкивая все настойчивые старания педагогов внушить ему условную связь между вещью и знаком.
Опыт показал, что для того, чтобы завязалась одна-единственная условная связь знака с означаемой им вещью, требуется восемь тысяч настойчивых предъявлений.

Американские психологи, опиравшиеся на всемирно известный, уникальный факт успешного воспитания Элен Келер — первой в мире слепо-глухонемой девочки, достигшей достаточно высокой степени духовного развития, продолжали настаивать на том, что именно язык, слово, речь явились тем ключом, с помощью которого удалось открыть для нес вход в царство человеческой культуры.
Однако повторить чудо Элен Келер на основе такого понимания не удавалось никому.
Тогда уникальность этого факта, истолкованного как акт пробуждения бессмертной души силон божественного глагола (т. е. силой слова), стали объяснять феноменальной гениальностью девочки, неповторимыми особенностями устройства ее мозга, невоспроизводимой генетической одаренностью ее натуры и тому подобными обстоятельствами, педагогическому искусству.
В науке, однако, доказательную силу имеет лишь такой эксперимент, который можно повторить, воспроизвести.
Чудо же — пока оно представляется чудом — такую возможность принципиально исключает.

И. Соколянский и А. Мещеряков, тщательно проанализировав историю развития Элен Келер, сумели дать ей вполне рациональное объяснение, исходившее из совершенно иных теоретических принципов, позволяющих не только повторить успех воспитателей Элен Келер. но и далеко превзойти его.

Их педагогическая стратегия и тактика базировались на следующем.
Животное активно приспосабливается к окружающей его естественно-природной среде, ориентируясь в ней в процессе удовлетворения биологически врожденных потребностей.
Его психика как раз и возникает, и развивается как функция такого способа жизнедеятельности.
Тут и ее потолок.

Человек же начинает активно приспосабливать природу к себе, к своим нуждам, к своим потребностям, к своим требованиям.
Он вступает на стезю труда.
Труд и превращает его в человека.
На первых порах потребности, которые побуждают его трудиться, действительно мало чем отличаются от потребностей его ближайших животных предков.
Но, и чем дальше, тем больше, и сами эти потребности становятся иными.
Специфически человеческими.
И такими их делает все тот же труд, преобразующий не только внешнюю природу, но и органическую природу самого человека.

Эти новые принципиально неведомые животному потребности от века к веку.
Становятся все сложнее, богаче и разнообразнее! Они становятся исторически развивающимися потребностями.
И возникают они не в организме индивида, а в организме рода человеческого, так сказать в организме общественного производства человеческой (специфически человеческой!) жизни, в лоне совокупности общественных отношений, завязывающихся между людьми в процессе этого производства, в ходе совместно-разделенной деятельности индивидов, создающих материальное тело человеческой культуры.
Они и возникают, и развиваются только в истории культуры — сначала лишь материальной, а затем и возникшей на ее базе духовной культуры.
Само собой понятно, что ни специфически человеческие потребности, ни тем более специфически человеческие способы их удовлетворения в генах индивида никак не записываются и через гены не наследуются.
Индивид усваивает их в ходе своего человеческого становления, т. с. через процесс воспитания, понимаемый в самом широком смысле слова.
Специфически человеческая психика со всеми ее уникальными особенностями и возникает (а не пробуждается) только как функция специфически человеческой жизнедеятельности, т. е. деятельности, созидающей мир культуры, мир вещей, созданных и созидаемых человеком для человека.

В этих аксиомах материалистического понимания истории И. Соколянскнй и Л. Мещеряков и обрели прочную теоретическую базу своей педагогики.
Как писал К. Маркс, сущность человека заключается в совокупности всех общественных отношений, завязывающихся между людьми в ходе производства специфически человеческой жизни, и вся хитрость м том, чтобы приобщить каждого входящего в жизнь индивида к этой сущности.

Ключевым понятием педагогики И. Соколянского Л. Мещерякова и стало поэтому понятие совместно-разделенной деятельности, деятельности, осуществляемой ребенком совместно с воспитателем и, естественно, разделенной между ними таким образом, чтобы ребенок постепенно перенимал все те специфически человеческие способы деятельности, которые предметно зафиксированы в формах вещей, созданных человеком для человека.
Осваиваясь в мире этих вещей, т. е. активно осваивая их, ребенок осваивает и опредмеченный в них общественно-человеческий разум с его логикой, т. е. превращается в разумное существо, в полномочного представителя рода человеческого, тогда как до этого (и вне этого) он был и оставался бы лишь представителем биологического вида. т. с. не обрел бы ни сознания, ни воли, ни интеллекта (разума).

Ибо разум (дух) предметно зафиксирован не в генах, не в биологически заданной морфологии тела и мозга индивида, а только в продуктах его труда и потому индивидуально воспроизводится лишь через процесс активного присвоения вешен, созданных человеком для человека, или. что то же самое, через усвоение способности этими вещами по-человечески пользоваться и распоряжаться.

Вот этот-то вполне реальный разум (а не мистический безличный и бестелесный разум идеализма), общественно-человеческий разум, возникший и исторически развившийся в процессе общественного труда люден, и присваивается ребенком, делается и его разумом.
Этот материалистически понимаемый разум вначале существует вне ребенка, до и независимо от него.
Он воплощен — овеществлен, опредмечен в таких вполне прозаических вещах, как соска и ночной горшок, ложка и одеяло, умывальник и пуговицы,— в тысячах предметов быта.
И в действиях взрослого, умеющего пользоваться этими вещами по-человечески, т. е. разумно (целесообразно), в согласии с их ролью и функцией в системе человеческой культуры.
В той мере, в какой ребенок научается (у взрослого, разумеется) самостоятельно обращаться с вещами так, как требуют условия окружающей его с колыбели культуры, он и становится субъектом высших психических функций, свойственных лишь человеку.
И это происходит раньше, чем маленький человек усваивает язык, слово, речь.
Более того, сформировавшийся уже интеллект составляет необходимую предпосылку усвоения речи.
Раз он сформирован — слово усваивается легко.
В обратном же порядке нельзя сформировать ни того, ни другого.

Это важнейшее обстоятельство как раз и ускользнуло от теоретического внимания американских толкователей феномена Элей Келер.
Комментируя этот феномен, они не считают нужным даже упомянуть тот факт., что, до того как девочка смогла усвоить первое слово (им случайно оказалось water (вода)) - она уже прошла серьезнейший курс первоначального очеловечения под руководством своей маленькой подружки, служанки-негритянки, практически обучившей ее всем нехитрым делам, связанным с жизнью и бытом отцовской фермы... Вот это-то решающее обстоятельство и позволило талантливой учительнице -- Лине Салливан - обучить Элен языку.
Но будучи сама человеком религиозным, она приписала заслугу маленькой негритянки самому господу богу, ибо никак не могла понять, откуда же взялась в девочке душа, которую ей оставалось только разбудить силой слова... Отсюда и пошла гулять по свету религиозно-идеалистическая интерпретация этого феномена.

Практически стадия, первоначального очеловечения глухонемого ребенка выглядит так: взрослый вкладывает в ручонку ребенка ложку, берет эту ручонку в свою умелую руку и начинает совершать ею все необходимые движения, и руководит до тех пор, пока ручонка ребенка, вначале пассивная, как плеть, или даже оказывающая сопротивление неестественному, биологически совершенно нелепому способу утоления голода, не начинает обнаруживать робкие и неуклюжие попытки самостоятельно совершать те же движения, как бы помогая руке взрослого.
Это — труд, требующий от воспитателя но только адского терпения, настойчивости, но и — что бесконечно важнее — острейшей внимательности к малейшему проявлению самостоятельности, к едва заметному намеку на нее со стороны малыша.
Как только такой намек появился, сразу же ослабляй. педагог, руководящее усилие! И продолжай его ослаблять ровно в той мере, в какой усиливается активность руки малыша! В этом — первая заповедь педагогики первоначального очеловечения, имеющая принципиальное значение и — что нетрудно понять — не только для воспитания слепоглухонемого.

Ведь именно тут совершается первый шаг ребенка в царство человеческой культуры — он старается перешагнуть ту границу, которая отделяет психический мир животного от психического мира человека.
Возникает не что иное, как специфически человеческая форма активности, деятельности, ни в каких генах не записанная.
Если ты, не заметив ее, будешь продолжать руководить ребенком с прежней силой и настойчивостью — активность ручонки его ослабнет и угаснет, и тогда уже никакими понуканиями ее не разбудишь вновь.
Детская рука снова станет пассивно-послушной, но уже не станет умной, подлинно человеческой рукой, органом разумно целенаправленной предметной деятельности.
Значит, и мозг не станет органом управления этой специфически человеческой деятельностью, а стало быть, и органом психики, ибо психика только и возникает как функция предметно-человеческой деятельности.

Однажды сформированная способность действовать самостоятельно и разумно делается неодолимом потребностью и будет обнаруживать себя во всем — ив учебе, и в труде, и в отношениях с другими людьми, и в научном мышлении.
Это та самая способность-потребность, которая составляет ядро всей специфически человеческой психики и издавна именуется талантом.
Человеческая психика начинается с малого, с незаметного, с привычного.
С умения обращаться по-человечески с предметами быта, с умения жить по-человечески в мире созданных человеком для человека вещей.
И чем шире раскрывается для ребенка этот мир, чем больше таких вещей вовлекается в сферу его деятельности, тем более и более разумным существом он становится.
Когда этот — практический — разум сформирован, обучение языку и речи перестает составлять сколько-нибудь трудную проблему и становится главным образом делом техники.
Когда у человека есть что сказать и есть потребность что-то сказать — слово и способность умело им пользоваться усваиваются легко.
Сначала это — язык жестов, а затем и заменяющий его язык слов, открывающий ребенку двери в новые — прежде недоступные для него этажи культуры — в мир Пушкина и Толстого, Спинозы и Ленина, Дарвина и Эйнштейна, и общение с этими людьми производит новые сдвиги в его психике, поднимает на новые уровни не только культуру его речи, но и культуру его мышления, нравственности и эстетически развитого воображения.