Обложка книги «Арендт Х. Люди в темные времена»
  • Название:

    Арендт Х. Люди в темные времена


  • Размер: 2.56 Мб
  • Формат: DJVU
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Краткий отрывок из начала книги (машинное распознавание)
КУЛЬТУРА ПОЛИТИКА ФИЛОСОФИЯ
Московская школа
политических
исследований
Ханна Арендт
С/1
в темные вмш
Перевод с английского и немецкого
Г. Аашевского, Б. Дубина
^1
Московская школа
политических исследований
Москва 2003
ББК 84(4)
А 802
Культура политика философия
Серия основана в 2000 году
Московской школой политических исследований и издается
под общей редакцией Ю.П. Сенокосова
Издание осуществляется при поддержке
Региональной общественной организации «Открытая Россия»
Арендт X.
А802 Люди в темные времена. (Hannah Arendt. Men in Dark
Times. Harcourt, Brace & Co. - New-York, 1968.) — М.: Московская школа политических исследований, 2003. — 312 с.
ISBN 5-93895-042-2
Очерки всемирно известного социального мыслителя, философа и политолога Ханны Арендт (1906-1976) представляют собой
воспоминания о современниках, которых она хорошо знала. В этой
книге их объединило пристальное внимание автора, как к людям,
отстаивавшим идеалы гуманизма и ценность истины, неоднозначно
воспринимавшимися в «темные времена».
ББК 84(4)
© H. Arendt, Harcourt, Brace & Со, 1968
© Дашевский Г., Дубин Б., перевод, 2003
© Московская школа
ISBN 5-93895-042-2 политических исследований, 2003
От редакции
Состав данного издания совпадает с составом книги
Hannah Arendt. Men in Dark Times (New-York/London,
1968). В нее вошли две группы текстов:
(I) очерки, написанные по-английски самой Арендт:
«Rosa Luxemburg. 1871-1919» (рецензия на книгу
J.P. Nettl. Rosa Luxemburg - впервые опубликована в
журнале The New York Review of Books, 1966); «А Christian on St. Peter's Chair from 1958 to 1963» (рецензия на
книгу Pope John XXIII. Journal of a Soul - в журнале The
New York Review of Books, 1965); «Isak Dinesen.
1885-1963» (рецензия на книгу Parmenia Miguel. Titania.
The Biography of Isak Dinesen - в журнале The New Yorker, 1968); «Bertolt Brecht. 1898-1956» (в журнале The
New Yorker, 1966); «Waldemar Gurian. 1903-1954» (в
журнале The Review of Politics, 1955); «Randall Jarrell.
1914-1965» (в книге: Randall Jarrell. 1914-1965, 1967);
(позже некоторые из этих очерков были переведены на
немецкий или самой Арендт — о Брехте, — или с ее участием — о Люксембург и Ронкалли);
(II) авторизованные Арендт переводы на английский
очерков, написанных по-немецки:
-5-
«On Humanity in Dark Times: Thoughts about Lessing» [Gedanken zu Lessing, Muenchen, 1960], «Karl Jaspers:
A Laudatio» [Laudatio auf Karl Jaspers - в: Karl Jaspers,
Muenchen, 1958]; «Karl Jaspers: Citizen of the World?»
[Karl Jaspers: Buerger der Welt - в: Karl Jaspers, Stuttgart,
1957]; «Hermann Broch. 1886-1951» [Предисловие к:
Herrmann Broch. Dichten und Erkennen: Essays - в: Herrmann Broch. Gesammelte Werke, Bde. 6, 7, Zuerich, 1955];
«Walter Benjamin. 1892-1940» [Walter Benjamin - в: Walter Benjamin — Bertolt Brecht: Zwei Essays, Muenchen,
1971].
Соответственно, первая группа очерков в нашем
издании переведена с английского, вторая — с немецкого; авторизованные переводы в той или иной мере учитывались. Исключение составляет очерк о Вальтере Бе-
ньямине — здесь для перевода на русский был выбран
английский вариант как более полный по сравнению с
немецким.
Предисловие
Писавшийся на протяжении двенадцати лет, когда
предоставлялись повод или возможность, этот сборник
очерков и статей — прежде всего о людях: о том, как они
проживали свою жизнь, как двигались в мире и как на них
отразилась историческая эпоха. Более непохожих друг на
друга людей трудно себе представить, и будь у них возможность высказаться, они, конечно, ни за что не согласились бы собраться в одном месте. Ибо их не объединяют
ни таланты, ни убеждения, ни профессия, ни среда; за одним исключением, они вряд ли и слышали друг о друге.
Однако они были современниками — не считая, разумеется, Лессинга, о котором, тем не менее, во вступительном
очерке говорится словно о современнике. Так что их объединяет эпоха, на которую пришлось время их жизни, —
мир первой половины двадцатого века, с его политическими катаклизмами, моральными катастрофами и поразительным развитием искусств и наук. И хотя одних персонажей книги эта эпоха убила, а жизнь и творчество других
решительным образом определила, среди них есть несколько человек, ею почти не затронутых, и нет ни одного,
кто был бы ее продуктом. Те, кто ищет представителей
эпохи, рупоров Zeitgeist'а*, выразителей Истории с большой буквы, здесь их не найдет.
* Духа времени (нем.). Здесь и далее со звездочкой - прим. пер.
- 7-
Тем не менее, историческое время — «темные времена» из заглавия — заметно, мне кажется, в этой книге повсюду. Выражение я взяла из знаменитого стихотворения
Брехта «К потомкам», которое говорит о хаосе и голоде,
резне и палачах, о возмущении несправедливостью и об отчаянии, «когда несправедливость есть, а возмущения нет»,
о праведной, но все равно уродующей человека ненависти,
о законной ярости, от которой хрипнет голос. Все это было
достаточно реально, поскольку происходило публично; никакого секрета или тайны здесь не было. И, тем не менее,
видно это было отнюдь не всем, и не так уж легко было это
заметить; ибо до той самой минуты, когда катастрофа охватила всё и всех, ее скрывала не реальность, но убедительные и двусмысленные речи почти всех официальных лиц,
благополучно развеивавшие — неустанно и во множестве
остроумных вариаций — неприятные факты и законные
тревоги. Размышляя о «темных временах» и о людях, которые в эти времена живут и движутся, мы обязаны учитывать и этот камуфляж, производимый и распространяемый
«истеблишментом» — или «системой», как тогда говорили.
Если функция публичной сферы — в том, чтобы проливать
свет на человеческие дела, обеспечивая пространство яви, в
котором люди — делом или словом, к лучшему или к худшему — могут показать, кто они такие и что могут сделать,
то, значит, наступает тьма, если этот свет гасят «кризис доверия» и «закулисное правительство», речь, не раскрывающая, а заметающая под ковер то, что есть, и призывы, моральные и прочие, под предлогом защиты старых истин
всякую истину низводящие до бессмысленного трюизма.
Все это не ново. Это та ситуация, которую тридцать
лет назад Сартр описал в «Тошноте» (остающейся, по-моему, его лучшей книгой) в категориях нечистой совести и
l'esprit de serieux*, — мир, в котором все, у кого есть общественное признание, принадлежат к числу salauds**, а всё,
* Дух серьезности (фр.).
** Мерзавцы (фр.).
-8-
что есть, существует в непрозрачной, бессмысленной фактичности, распространяющей помрачение и вызывающей
тошноту. И это та же ситуация, которую сорок лет назад
(хотя и с совершенно иными целями) описывал со сверхъестественной точностью Хайдеггер в тех разделах «Бытия
и времени», где говорится о «толпе», о «болтовне» и вообще обо всем, что, не скрытое и не защищенное приватностью «я», появляется в публичной сфере. В человеческом
существовании, как он его описывает, все реальное или
подлинное падает жертвой подавляющей власти «болтовни», которая неодолимо возникает из публичной сферы,
определяя все аспекты повседневного существования, упреждая и уничтожая смысл или бессмыслицу всего, что
могло бы принести будущее. Согласно Хайдеггеру, из «непостижимой пошлости» общего повседневного мира нет
иного выхода, кроме ухода в то уединение, которое философы, начиная с Парменида и Платона, противопоставляли
политической сфере. Нас здесь интересует не философская
существенность рассуждений Хайдеггера (на мой взгляд,
неоспоримая) и не стоящая за ними традиция философского мышления, но исключительно лежащий в их основе
опыт той эпохи и его понятийное описание. В данном контексте для нас важнее всего, что саркастическое, внешне
противоречивое утверждение «Das Licht der Öffentlichkeit
verdunkelt alles» («Свет публичности всё помрачает») било
в самую суть проблемы и фактически служило всего лишь
наикратчайшим резюме наличной ситуации.
«Темные времена» — в том более широком смысле,
который я здесь в них вкладываю, — не тождественны чудовищностям нашего века, которые отмечены ужасающей
новизной. Темные времена, напротив, не только не новы,
они в истории отнюдь не редкость, — хотя, видимо, и неизвестны в истории Америки, в остальном имеющей, в
прошлом и настоящем, вполне сопоставимую долю преступлений и катастроф. Вера в то, что даже в самые темные времена мы вправе ждать какого-то освещения и что
это освещение приходит не столько от теорий и понятий,
-9-
сколько от неверного, мерцающего и часто слабого света,
который некоторые люди, в своей жизни и в своих трудах,
зажигают почти при любых обстоятельствах и которым
освещают отведенный им на земле срок, — вера эта служит безмолвным фоном для предлагаемого ряда портретов. Глаза, подобно нашим привыкшие к темноте, не сумеют, наверное, различить, был ли этот свет светом свечи
или ослепительного солнца. Но объективная оценка кажется мне делом второстепенной важности, которое можно спокойно предоставить потомству.
январь 1968
О человечности в темные времена:
мысли о Лессинге*
I
Отличие, присужденное вольным городом, и премия, носящая имя Лессинга — большая честь. Признаюсь,
мне неизвестно, как я ее получила, и мне было не так уж
легко с ней смириться. Говоря об этом, я могу полностью
отстраниться от щекотливого вопроса заслуги. Как раз в
этом отношении всякая почесть дает нам хороший урок
скромности, поскольку подразумевает, что судить собственные заслуги подобно тому, как мы судим чужие заслуги и достижения, — не наше дело. В наградах говорит сам
мир, и принять награду и выразить нашу благодарность
мы можем, лишь отстранившись от себя и действуя исключительно в рамках нашего отношения к миру — к миру и публичности, предоставившим нам то пространство,
в которое мы говорим и в котором нас слышат.
Но почесть не только настоятельно напоминает нам
о благодарности, которую мы должны миру; она также —
в очень высокой степени — нас к ней обязывает. Поскольку мы всегда можем отказаться от почести, то, принимая
ее, мы не только укрепляемся в нашем положении в мире,
но и берем на себя по отношению к миру своего рода обязательство. То, что человек вообще появляется в публичной сфере и что публичная сфера его принимает и ут¬
* Речь при получении Премии Лессинга вольного города Гамбурга.
-11-
верждает, отнюдь не само собой разумеется. Только гения
сам его дар вовлекает в публичную сферу и избавляет от
подобных решений. Только в его случае почести всего
лишь продолжают его согласие с миром и во всеуслышание дают прозвучать уже существующей гармонии, которая возникла независимо от любых соображений или решений, независимо также от любых обязательств, как некий
природный феномен, вторгшийся в человеческое общество.
И в таком случае действительно применимы слова, сказанные однажды Лессингом о гениальном человеке в одном из его лучших двустиший:
Was ihn bewegt, bewegt. Was ihm gefällt, gefällt.
Sein glücklicher Geschmack ist der Geschmack der Welt.
(Интересное ему — интересно.
Хорошее для него — хорошо.
Его счастливый вкус — это вкус мира*.)
Мне кажется, что в наше время нет ничего более сомнительного, чем наше отношение к миру, ничего менее
самоочевидного, чем это созвучие с публичной сферой, к
которому почесть нас обязывает и существование которого утверждает. В нашем веке даже гениальность могла
развиваться лишь в конфликте с миром и с публичной
сферой, хотя она естественно находит, как и всегда находила, собственное созвучие со своей аудиторией. Но мир
и населяющие его люди — не одно и то же. Мир расположен между людьми, и это «между» — в гораздо большей
мере, чем люди или даже человек как таковой, — сегодня
предмет самой сильной тревоги и самого очевидного кризиса почти во всех странах планеты. Даже там, где мир
еще оста