Обложка книги «Антон Чехов   Том 10   1963»
  • Название:

    Антон Чехов Том 10 1963


  • Размер: 12.94 Мб
  • Формат: DJVU
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Краткий отрывок из начала книги (машинное распознавание)
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
А.П. ЧЕХОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
в двенадцати
томах
Под общей редакцией
В. В. ЕРМИЛОВА, К. Д. МУРАТОВОЙ,
3. С. ПАПЕРНОГО, А. И. РЕВЯКИНА
Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1963
А.П. ЧЕХОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
Том десятый
ИЗ СИБИРИ
ОСТРОВ САХАЛИН
ФЕЛЬЕТОНЫ, СТАТЬИ
ЗАПИСНЫЕ КНИЖКИ
ДНЕВНИКИ
1882—1904
Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1963
Примечания
М. Л. Семановой. («Из Сибири», «Остров Сахалин»)
И Е. Н. Коншиной (Фельетоны, статьи, записные книжки, дневники)
Оформление художника
Н. шишловского
А. П. ЧЕХОВ
1891
ИЗ СИБИРИ
ОСТРОВ САХАЛИН
ИЗ СИБИРИ
I
— Отчего у вас в Сибири так холодно?
— Богу так угодно!1—отвечает возница.
Да, уже май, в России зеленеют леса и залива¬
ются соловьи, на юге давно уже цветут акации и си¬
рень, а здесь, по дороге от Тюмени до Томска, земля
бурая, леса голые, на озерах матовый лед, на бере¬
гах и в оврагах лежит еще снег...
Зато никогда в жизни не видал я такого множе¬
ства дичи. Я вижу, как дикие утки ходят по полю,
как плавают они в лужах и придорожных канавах,
как вспархивают почти у самого возка и лениво ле¬
тят в березняк. Среди тишины вдруг раздается зна¬
комый мелодический звук, глядишь вверх и видишь
невысоко над головой пару журавлей, и почему-то
становится грустно. Вот пролетели дикие гуси, про¬
неслась вереница белых, как снег, красивых лебе¬
дей... Стонут всюду кулики, плачут чайки...
Обгоняем две кибитки и толпу мужиков и баб.
Это переселенцы.
— Из какой губернии?
— Из Курской.
Позади всех плетется мужик, не похожий на дру¬
гих. У него бритый подбородок, седые усы и какой-то
непонятный клапан позади на сермяге; под мышками
7
две скрипки, завернутые в платки. Не нужно спра¬
шивать, кто он и откуда у него эти скрипки. Непуте¬
вый, не степенный, хворый, чувствительный к холоду,
неравнодушный к водочке, робкий, всю свою жизнь
прожил он лишним, ненужным человеком сначала у
отца, потом у брата. Его не отделяли, не женили...
Нестоящий человек! На работе он зябнул, хмелел от
двух рюмок, болтал зря и умел только играть на
скрипке да возиться с ребятами на печке. Играл он и
в кабаке, и на свадьбах, и в поле, и, ах, как играл! Но
вот брат продал избу, скот и все хозяйство и идет с се¬
мьей в далекую Сибирь. И бобыль тоже идет — девать¬
ся некуда. Берет он с собой и обе скрипки... А когда
придет на место, станет он зябнуть от сибирского холо¬
да, зачахнет и умрет тихо, молча, так, что никто не за¬
метит, а его скрипки, заставлявшие когда-то родную
деревню и веселиться и грустить, пойдут за двугривен¬
ный чужаку-писарю или ссыльному; ребята чужака
оборвут струны, сломают кобылки, нальют в нутро
воды... Вернись, дядя!
Переселенцев я видел еще, когда плыл на паро¬
ходе по Каме. Помнится мне мужик лет сорока с ру¬
сой бородой; он сидит на скамье на пароходе; у ног его
мешки с домашним скарбом, на мешках лежат дети
в лапотках и жмутся от холодного, резкого ветра,
дующего с пустынного берега Камы. Лицо его вы¬
ражает: «Я уже смирился». В глазах ирония, но эта
ирония устремлена вовнутрь, на свою душу, на
всю прошедшую жизнь, которая так жестоко обма¬
нула.
— Хуже не будет! — говорит он и улыбается од¬
ной только верхней губой.
В ответ ему молчишь и ни о чем не спрашива¬
ешь, но через минуту он повторяет:
— Хуже не будет!
*— Будет хуже!—говорит с другой скамьи какой-
то рыжий мужичонка-непереселенец с острым взгля¬
дом.:— Будет хуже!
Эти, что плетутся теперь по дороге, около своих
кибиток, молчат. Лица серьезные, сосредоточенные...
Я гляжу на них и думаю: порвать навсегда с жизнью,
которая кажется ненормальною, пожертвовать для
этого родным краем и родным гнездом может только
необыкновенный человек, герой...
Затем, немного погодя, мы обгоняем этап. Звеня
кандалами, идут по дороге тридцать — сорок арестан¬
тов, по сторонам их солдаты с ружьями, а позади —
две подводы. Один арестант похож на армянского
священника, другого, высокого, с орлиным носом и с
большим лбом, я как будто видел где-то в аптеке за
прилавком, у третьего — бледное, истощенное и серь¬
езное лицо, как у монаха-постника. Не успеваешь огля¬
деть всех. Арестанты и солдаты выбились из сил: до¬
рога плоха, нет мочи идти... До деревни, где они будут
ночевать, осталось еще десять верст. А когда придут з
деревню, наскоро закусят, напьются кирпичного чаю и
тотчас же повалятся спать, и тотчас же их облепяг
клопы — злейший, непобедимый враг тех, кто изне¬
мог и кому страстно хочется спать.
Вечером земля начинает промерзать, и грязь об¬
ращается в кочки. Возок прыгает, грохочет и визжит
на разные голоса. Холодно! Ни жилья, ни встреч¬
ных... Ничто не шевелится в темном воздухе, не из¬
дает ни звука, и только слышно, как стучит возок о
мерзлую землю, да когда закуриваешь папиросу,
около дороги с шумом вспархивают разбуженные
огнем две-три утки...
Подъезжаем к реке. Надо переправляться на ту
сторону на пароме. На берегу ни души.
— Уплыли на ту сторону, язви их душу! — гово¬
рит возница.— Давай, ваше благородие, реветь.
Кричать от боли, плакать, звать на помощь, вооб¬
ще звать — здесь значит реветь, и потому в Сибири
ревут не только медведи, но и воробьи и мыши. «По¬
палась кошке — и ревет»,— говорят про мышь.
Начинаем реветь. Река широкая, в потемках не вид¬
но того берега... От речной сырости стынут ноги, по¬
том все тело... Ревем мы полчаса, час, а парома все
нет. Надоедают скоро и вода, и звезды, которыми
усыпано небо, и эта тяжелая, гробовая тишина. От
скуки разговариваю я с дедом и узнаю от него, что
женился он шестнадцати лет, что у него было восем-
9
наддать детей, из которых умерло только трое, что
у него живы еще отец и мать; отец и мать—«киржа-
ки», то есть раскольники, не курят и за всю свою
жизнь не видали ни одного города, кроме Ишима, а
он, дед, как молодой человек, позволяет себе побало-
ваться — курить. Узнаю от него, что в этой темной»
суровой реке водятся стерляди, нельмы, налимы»
щуки, но что ловить их некому и нечем.
Но вот наконец слышится мерный плеск, и на
реке показывается что-то неуклюжее, темное. Это па¬
ром. Он имеет вид небольшой баржи; на нем человек
пять гребцов, и их два длинных весла с широкими
лопастями похожи на рачьи клешни.
Пристав к берегу, гребцы первым делом начина¬
ют браниться. Бранятся они со злобой, без всякой
причины, очевидно спросонок. Слушая их отборвую
ругань, можно подумать, что не только у моего воз¬
ницы, у лошадей и у них самих, но и у воды, у паро¬
ма и у весел есть матери. Самая мягкая и безобид¬
ная брань у гребцов, это — «чтоб тебя уязвило» или
«язвина тебе в рот!» Какая здесь желается язва, я не
понял, хотя и расспрашивал. Я в полушубке, больших
сапогах и в шапке; в потемках не видно, что я «ваше
благородие», и один из гребцов кричит мне хриплым
голосом:
— Эй ты, язвина, что стоишь, рот разинул? От¬
прягай пристяжную!
Въезжаем на паром. Перевозчики, бранясь, берут¬
ся за весла. Это не местные крестьяне, а ссыльные,
присланные сюда по приговорам обществ за пороч¬
ную жизнь. В деревне, где они приписаны, им не жи¬
вется — скучно, пахать землю не умеют или отвыкли,
да и не мила чужая земля, и пошли они сюда, на
перевоз. Лица у них испитые, истасканные, битые.
А какие выражения на лицах! Видно, что эти люди,
пока плыли сюда на арестантских баржах, скованные
попарно наручниками, и пока шли этапом по тракту,
ночуя в избах, где их тело невыносимо жгли клопы,
одеревенели до мозга костей; а теперь, болтаясь день
и ночь в холодной воде и не видя ничего, кроме го¬
лых берегов, навсегда утратили все тепло, какое име¬
10
ли, и осталось у них в жизни только одно: водка,
девка, девка, водка... На этом свете они уже не лю¬
ди, а звери, а по мнению деда, моего возницы, и на
том свете им будет худо: пойдут за грехи в ад.
II
Из большого села Абатского (375 верст от Тюме¬
ни), в ночь под 6 мая, везет меня старик лет шести¬
десяти; незадолго перед тем, как запрягать, он па¬
рился в бане и ставил себе кровососные банки. Для
чего банки? Говорит, что поясница болит. Он боек не
по летам, ¡подвижен, словоохотлив, но ходит нехоро¬
шо: кажется, у него спинная сухотка.
Я сижу в высоком, некрытом тарантасике, везет
пара. Старик помахивает кнутом и покрикивает, но
уж не кричит по-прежнему, а только кряхтит или
стонет, как египетский голубь.
По сторонам^ дороги и вдали на горизонте змееоб¬
разные огни: это горит прошлогодняя трава, которую
здесь нарочно поджигают. Она сыра и туго поддается
огню, и потому огненные змеи ползут медленно, то
разрываясь на части, то потухая, то опять вспыхи¬
вая. Огни искрятся, и над каждым из них белое об¬
лако дыма. Красиво, когда огонь вдруг охватит вы¬
сокую траву: огненный столб вышиною в сажень под¬
нимается над землей, бросит от себя к небу большой
клуб дыма и тотчас же падает, точно проваливается
сквозь землю. Еще красивее, когда змейки ползают
в березняке; весь лес освещен насквозь, белые ство¬
лы отчетливо видны, тени от березок переливаются
со световыми пятнами. Немножко жутко от такой
иллюминации.
Навстречу, во весь дух, гремя по кочкам, несется
почтовая тройка. Старик спешит свернуть вправо, и
тотчас же мимо нас пролетает громадная, тяжелая
почтовая телега, в которой сидит обратный ямщик.
Но вот слышится, новый гром: несется навстречу дру¬
гая тройка и тоже во весь дух. Мы торопимся свер¬
нуть вправо, но, к великому моему недоумению и
11
страху, тройка сворачивает почему-то не вправо, а
влево и прямо летит на нас. А что, если столкнемся?
Едва я успеваю задать себе этот вопрос, как раздает¬
ся треск, наша пара и почтовая тройка мешаются в
одну темную массу, тарантас становится на дыбы, и
я падаю на землю, а на меня все мои чемоданы и
узлы... Пока я, ошеломленный, лежу на земле, мне
слышно, что несется третья тройка. «Ну, думаю, эта,
наверное, убьет меня». Но, слава богу, я ничего не
сломал себе, ушибся не больно и могу встать с зем¬
ли. Вскакиваю, отбегаю в сторону и кричу не своим
голосом:
— Стой, стой!
Со дна пустой почтовой телеги поднимается фи¬
гура, берется за вожжи, и третья тройка останавли¬
вается почти у самых моих вещей.
Минуты две проходят в молчании. Какое-то тупое
недоумение, точно все мы никак не можем понять
того, что произошло. Оглобли сломаны, сбруи порва¬
ны, дуги с колокольчиками валяются на земле, ло¬
шади тяжело дышат; они тоже ошеломлены и, кажет¬
ся, больно ушиблены. С