Обложка книги «Антон Чехов   Том 07   1962»
  • Название:

    Антон Чехов Том 07 1962


  • Размер: 11.91 Мб
  • Формат: DJVU
  • или
  • Сообщить о нарушении / Abuse

Установите безопасный браузер



Предпросмотр документа

Краткий отрывок из начала книги (машинное распознавание)
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
А.П.ЧЕХОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
Под общей редакцией
В. В. ЕРМИЛОВА, К. Д. МУРАТОВОЙ,
3. С. ПАПЕРНОГО, А. И. РЕВЯКИНА
Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
в двенадцати
томах
М О С К В а 1962
А.П.Ч ЕХОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
Том седьмой
ПОВЕСТИ и РАССКАЗЫ
1892—1895
Государственное издательство
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1962
Примечания
К. Д. Муратовой
Оформление художника
н. шишловского
А. П. ЧЕХОВ.
1804.
ЖЕНА
I
Я получил такое письмо:
«Милостивый государь, Павел Андреевич! Недалеко
от вас, а именно в деревне Пестрове, происходят при¬
скорбные факты, о которых считаю долгом сообщить.
Все крестьяне этой деревни продали избы и все свое
имущество и переселились в Томскую губернию, но не
доехали и возвратились назад. Здесь, понятно, у них
ничего уже нет, все теперь чужое; поселились они по
три и четыре семьи в одной избе, так что население
каждой избы не менее 15 человек обоего пола, не счи¬
тая малых детей, и в конце концов есть нечего, голод,
поголовная эпидемия голодного или сыпного тифа; все
буквально больны. Фельдшерица говорит: придешь в
избу и. что видишь? Все больны, все бредят, кто хохо¬
чет, кто на стену лезет; в избах смрад, ни воды по¬
дать, ни принести ее некому, а пищей служит один
мерзлый картофель. Фельдшерица и Соболь (наш зем¬
ский врач) что могут сделать, когда им прежде лекар¬
ства надо хлеба, которого они не имеют? Управа зем¬
ская отказывается тем, что они уже выписаны из этого
земства и числятся в Томской губернии, да и денег
нет. Сообщая об этом вам и зная вашу гуманность,
прошу, не откажите в скорейшей помощи. Ваш добро¬
желатель».
5
Очевидно, писала сама фельдшерица или этот док¬
тор, имеющий звериную фамилию. Земские врачи и
фельдшерицы в продолжение многих лет изо дня в
день убеждаются, что они ничего не могут сделать, и
все-таки получают жалованье с людей, которые пи¬
таются одним мерзлым картофелем, и все-таки по¬
чему-то считают себя вправе судить, гуманен я или
нет.
Обеспокоенный анонимным письмом и тем, что каж¬
дое утро какие-то мужики приходили в людскую кухню
и становились там на колени, и тем, что ночью из ам¬
бара вытащили двадцать кулей ржи, сломав предвари¬
тельно стену, и общим тяжелым настроением, которое
поддерживалось разговорами, газетами и дурною пого¬
дой,— обеспокоенный всем этим, я работал вяло и не¬
успешно. Я писал «Историю железных дорог»; нужно
было прочесть множество русских и иностранных книг,
брошюр, журнальных статей, нужно было щелкать на
счетах, перелистывать логарифмы, думать и писать, по¬
том опять читать, щелкать и думать; но едва я брался
за книгу или начинал думать, как мысли мои путались,
глаза жмурились, я со вздохом вставал из-за стола и
начинал ходить по большим комнатам своего пустын¬
ного деревенского дома. Когда надоедало ходить, я
останавливался в кабинете у окна и, глядя через свой
широкий двор, через пруд и голый молодой березняк,
и через большое поле, покрытое недавно выпавшим,
тающим снегом, я видел на горизонте на холме кучу
бурых изб, от которых по белому полю спускалась вниз
неправильной полосой черная грязная дорога. Это
было Пестрово, то самое, о котором писал мне ано¬
нимный автор. Если бы не вороны, которые, предве¬
щая дождь или снежную погоду, с криком носились
над прудом и полем, и если бы не стук в плотницком
сарае, то этот мирок, о котором теперь так много шу¬
мят, казался бы похожим на Мертвое озеро,— так все
здесь тихо, неподвижно, безжизненно, скучно!
Работать и сосредоточиться мешало мне беспокой¬
ство; я не знал, что это такое, и хотел думать, что это
разочарование. В самом деле, оставил я службу по
министерству путей сообщения и приехал сюда в де*
6
рёвню, чтобы жить в покое и заниматься литературой
по общественным вопросам. Это была моя давнишняя,
заветная мечта. А теперь нужно было проститься и с
покоем и с литературой, оставить все и заняться одними
только мужиками. И это было неизбежно, потому что,
кроме меня, как я был убежден, в этом уезде положи¬
тельно некому было помочь голодающим. Окружали
меня люди необразованные, неразвитые, равнодушные,
в громадном большинстве нечестные или же честные,
но взбалмошные и несерьезные, как, например, моя
жена. Положиться на таких людей было нельзя, оста¬
вить мужиков на произвол судьбы было тоже нельзя,
значит, оставалось покориться необходимости и са¬
мому заняться приведением мужиков в порядок.
Начал я с того, что решил пожертвовать в пользу
голодающих пять тысяч рублей серебром. И это не
уменьшило, а только усилило мое беспокойство. Когда
я стоял у окна или ходил по комнатам, меня мучил
вопрос, которого раньше не было: как распорядиться
этими деньгами? Приказать купить хлеба, пойти по
избам и раздавать — это не под силу одному человеку,
не говоря уже о том, что второпях рискуешь дать сы¬
тому или кулаку вдвое больше, чем голодному. Адми¬
нистрации я не верил. Все эти земские начальники и
податные инспектора были люди молодые, и к ним
относился я недоверчиво, как ко всей современной мо¬
лодежи, материалистической и не имеющей идеалов.
Земская управа, волостные правления и все вообще
уездные канцелярии тоже не внушали мне ни малей¬
шего желания обратиться к их помощи. Я знал, что
эти учреждения, присосавшиеся к земскому и казенному
пирогу, каждый день держали свои рты наготове, что¬
бы присосаться к какому-нибудь еще третьему
пирогу.
Мне приходило на мысль пригласить к себе соседей-
помещиков и предложить им организовать у меня в
доме что-нибудь вроде комитета или центра, куда бы
стекались все пожертвования и откуда по всему уезду
давались бы пособия и распоряжения; такая органи¬
зация, допускавшая частые совещания и широкий
свободный контроль, вполне отвечала моим взглядам;
7
но я воображал закуски, обеды, ужины и тот шум,
праздность, говорливость и дурной тон, какие неми¬
нуемо внесла бы в мой дом эта пестрая уездная ком¬
пания, и спешил отказаться от своей мысли.
Что касается моих домашних, то ждать от них по¬
мощи или поддержки я мог меньше всего. От моей пер¬
вой, отцовской, когда-то большой и шумной семьи уце¬
лела одна только гувернантка m-lle Marie, или, как ее
звали теперь, Марья Герасимовна, личность совер¬
шенно ничтожная. Эта маленькая, аккуратная старуш¬
ка лет семидесяти, одетая в светло-серое платье и че¬
пец с белыми лентами, похожая на фарфоровую кук¬
лу, всегда сидела в гостиной и читала книгу. Когда я
проходил мимо нее, она, зная причину моего раз¬
думья, всякий раз говорила:
— Что же вы хотите, Паша? Я и раньше говори¬
ла, что это так будет. Вы по нашей прислуге можете
судить.
Моя вторая семья, то есть жена Наталья Гаври¬
ловна, жила в нижнем этаже, в котором занимала все
комнаты. Обедала, спала и гостей своих принимала она
у себя внизу, совсем не интересуясь тем, как обедаю,
как сплю и кого принимаю я. Отношения наши были
просты и не натянуты, но холодны, бессодержательны
и скучны, как у людей, которые давно уже далеки друг
другу, так что даже их жизнь в смежных этажах не
походила на близость. Любви страстной, беспокойной,
то сладкой, то горькой, как полынь, какую прежде воз¬
буждала во мне Наталья Гавриловна, уже не было;
не было уже и прежних вспышек, громких разговоров,
попреков, жалоб и тех взрывов ненависти, которые
оканчивались обыкновенно со стороны жены поездкой
за границу или к родным, а с моей стороны — посыл¬
кой денег понемногу, но почаще, чтобы чаще жалить
самолюбие жены. (Моя гордая, самолюбивая жена и
ее родня живут на мой счет, и жена при всем своем
желании не может отказаться от моих денег —это до¬
ставляло мне удовольствие и было единственным уте¬
шением в моем горе.) Теперь, когда мы случайно встре¬
чались внизу в коридоре или на дворе, я кланялся, она
приветливо улыбалась; говорили мы о погоде, о том-,
8
что, кажется, пора уже вставлять двойные рамы и что
кго-то со звонками по плотине проехал, и в это время
я читал на ее лице: «Я верна вам и не порочу вашего
честного имени, которое вы так любите, вы умны и не
беспокоите меня — мы квиты».
Я уверял себя, что любовь давно уже погасла во мне
и что работа слишком глубоко захватила меня, чтобы
я мог серьёзно думать о своих отношениях к жене. Но,
увы! — я только думал так. Когда жена громко разго¬
варивала внизу, я внимательно прислушивался к ее
голосу, хотя нельзя было разобрать ни одного слова.
Когда она играла внизу на рояле, я вставал и слушал.
Когда ей подавали экипаж или верховую лошадь, я
подходил к окну и ждал, когда она выйдет из дому,
потом смотрел, как она садилась в коляску или на ло¬
шадь и как выезжала со двора. Я чувствовал, что у
меня в душе происходит что-то неладное, и боялся, что
выражение моего взгляда и лица может выдать меня,
Я провожал жену глазами и потом ожидал ее возвра¬
щения, чтобы опять увидеть в окно ее лицо, плечи,
шубку, шляпку; мне было скучно, грустно, бесконечно
жаль чего-то, и хотелось в ее отсутствие пройтись по
ее комнатам,, и хотелось, чтобы вопрос, который я и
жена не сумели решить, потому что не сошлись ха¬
рактерами, поскорее бы решился сам собою, есте¬
ственным порядком, то есть поскорее бы эта красивая
двадцатисемилетняя женщина состарилась и поскорее
бы моя голова стала седой и лысой.
Однажды во время завтрака мой приказчик Вла¬
димир Прохорыч доложил мне, что пестровские му¬
жики стали уже сдирать соломенные крыши, чтобы
кормить скот, Марья Герасимовна смотрела на меня
со страхом и недоумением.
— Что же я могу сделать? — сказал я ей.— Один в
поле не воин, а я еще никогда не испытывал такого
одиночества, как теперь. Я бы дорого дал, чтобы
найти во всем уезде хоть одного человека, на которо¬
го я мог бы положиться.
— А вы пригласите Ивана Иваныча,— сказала
Марья Герасимовна.
9
— В самом деле! — вспомнил я и обрадовался.—
Это идея! C’est raison1,— запел я, идя к себе в каби¬
нет, чтобы написать письмо Ивану Иванычу.— C’est
raison, c’est raison,«,
II
Из всей массы знакомых, которые когда-то, лет
двадцать пять—тридцать пять назад, пили в этом
доме, ели, приезжали ряжеными, влюблялись, жени¬
лись, надоедали разговорами о своих великолепных
сворах и лошадях, остался в живых только Иван Ива¬
ныч Брагин. Когда-то он был очень деятелен, болтлив,
криклив и влюбчив и славился своим крайним направ¬
лением и каким-то особенным выражением лица, ко¬
торое очаровывало не только женщин,